Риа Уайлд Маленькая птичка Серия: «Дуэт Развратного города» #1 (одни герои)

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчик: (Пролог) Юлия Г., (с 1-ой главы) Юлия Ф.

Редактор: (Пролог-1 глава) Екатерина Л., (со 2-ой главы) Маша Л.

Вычитка: Екатерина Л.

Обложка: Виктория К.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours https://t.me/bookhours_world

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Маленькая птичка — первая книга в серии «Дуэт Развратного Города».

Маленькая птичка — первая книга в серии «Дуэт Развратного Города».

Если вы любите мрачную, развратную и напряженную романтику, эта книга для вас!

Предупреждение!

Это мрачный роман и содержит темы, характерные для подобных романов, включая похищение, насилие, употребление наркотиков и алкоголя, материалы сексуального содержания и ненормативную лексику. Не рекомендуется для чтения лицам моложе 18 лет.

Она поцеловала меня.

Она поцеловала дьявола.

Только человек с такой прекрасной душой, как у нее, может поцеловать проклятого.

~ Дэниел Сэйнт

Пролог

ЛЕКС

— Ложись!

Приказывает Райкер — здоровяк с чудовищным характером. Он падает, словно свинец. Его тело ударяется об пол с громким стуком. Я следую за ним, немного ошеломленный, в ушах звенит и пульсирует, кровь в голове стучит, словно барабан. Взрыв, произошедший несколько минут назад, был, мягко говоря, неожиданным.

Я чувствую, как кровь, теплая и липкая, медленно струится от моему лицу, стекает по коже и просачивается в щетину на челюсти. Запах пепла, крови и смерти наполняет воздух. Из-за пыли ничего не видно, огромные облака белого смога, тревожимые только ветром, врывающимся через разбитые окна в передней части дома, клубятся, словно змеи, когда их освещает свет прожекторов снаружи.

Что, блядь, происходит?!

Опираясь локтями о пол, я ползу по обломкам, проталкиваясь мимо мертвых тел и багровых луж. Смерть не была для меня в новинку, и вид этих людей, людей, которых я знал, смотрящих широко раскрытыми глазами в потолок, с кровавыми ранами, не вызывает у меня ничего. Совершенно ничего. Ни эмоций, ни боли, ни вины, ни грусти.

Смерть, в конце концов, неизбежна. Единственная вещь, в которой можно быть уверенным. Я давно понял, что от нее невозможно убежать, спрятаться, но иногда, в редких случаях, ты можешь контролировать то, как все закончится.

При той жизни, которую я веду, нет ни единого шанса, что мне дадут спокойно уйти. Ты входишь в этот мир насильно. Поэтому считаю вполне уместным, если и покинешь его также. И надеюсь, что так и будет. Мне хотелось кровавых рек, разрушить все, обратить в руины, сровнять с землей здания, чтобы это запомнилось на долгие годы. Но это время еще не пришло, это не конец для меня.

Беру пистолет, достаю его оттуда, где спрятал сегодня вечером, и двигаюсь к разбитым окнам. Взрывное устройство было закинуто через стекло, оно упало и тут же сработало. Ничто не предвещало беды. Всего одно мгновение. Мы проводили небольшое собрание с городскими чиновниками, мероприятие, организованное моим отцом. В следующий момент окно разбивается, и маленький круглый предмет падает на пол из красного дерева, мигая маленьким красным огоньком. Должно быть, прошло всего несколько секунд, а затем — бум! Устройство взорвалось, разбрасывая тела. Некоторых посекло осколками, кого-то отбросило к стенам или другим близлежащим предметам.

— Александр! — Райкер зовет меня, но голос приглушен, словно я слышу его, находясь под водой. — Лекс!

Мужик выполнял свою работу, защищая меня. Окружающим людям он мог казаться зверем, монстром. Я — долбанный дьявол. А дьявол не станет терпеть это дерьмо в лежачем положении. Ни в коем случае подобная хрень не прокатит. Я буду стоять посреди бойни с улыбкой на лице.

Кто бы ни напал на нас, он нарушил единственное правило, отличающее нас, людей, от зверей.

Невозможно отрицать тот факт, что, будучи семьей Сильвер, мы нажили бесчисленное количество врагов, но кто был настолько глуп, чтобы нанести подобный удар?

Все мы грешники на этой земле, но есть неписаные законы, вплетенные в основу того, кем мы являемся. Мы управляем этим городом и делаем это на протяжении многих поколений. Окружающие нас люди подчиняются этим законам, если хотят оставаться в черте города и извлекать выгоду из сотрудничества с нами.

Зажав в руке «Глок», перепачканный кровью, поднимаюсь и осматриваю сад через разбитое окно. Прожекторы заливают белым светом лужайку перед домом в центре города, и я вижу силуэты, движущиеся по территории.

Это, блядь, маленькая армия.

— Кто это, блядь, такие? — требую я.

— Валентайны! — быстро отвечает Райкер.

Гребаные Валентайны.

Я рычу, но не реагирую, наблюдая за приближением небольшой группы вооруженных людей. Конечно, это гребаные Валентайны.

Эти больные ублюдки угрожали нам, с тех пор как их последний груз перехватили. Если бы они следовали долбанным указаниям, мы бы не вмешивались, но, очевидно, они слишком тупы, чтобы понять это.

Сильверы правят Бруксхиллом, и, хотя он достаточно большой, для обеих наших семей в нем нет места, особенно когда старший Валентайн хочет завладеть короной.

— Лекс!

Голос моего отца доносится сквозь хаос, мрак и кровопролитие. Я слышу, как горе разрывает его на части. Мое сердце замирает, нутро разрывается. Я не чувствую физической боли от травм, годы тренировок и подготовки превращают ее в тупую ноющую пульсацию, но это, это то, к чему я не был готов.

Я могу быть безжалостным. Жестоким. Гребаным королем, но никакие предупреждения и приготовления не смогли бы подготовить меня к представшей передо мной картине.

Мой отец. Раненый, грязный, истекающий кровью, с безжизненным телом на руках. Ее волосы свисают, руки и ноги раскачиваются в такт шагам, приближающим его к моему распростертому у окна телу.

— Мистер Сильвер, — панически кричит Райкер, — мистер Сильвер, они собираются открыть огонь, вам нужно пригнуться!

Мужчины целятся в окна. Если посмотреть налево и направо, то можно увидеть их, скрытых в тени, но готовых к действию.

Сильверы — правящая семья этого города. Мы короли. Небожители. Гребаные боги. А эти парни готовятся развязать войну, вторгшись на чужую территорию, они всего лишь марионетки, выполняющие приказы.

Мой отец не прислушивается к предупреждению Райкера, вместо этого машинально передвигает ногами вперед, ко мне.

— Прикрой меня, — требую от Райкера, который тут же встает на мою позицию. Этот ублюдок огромен и занимает все окно, используя свою массу, чтобы прикрыть меня, пока я двигаюсь к отцу.

Как я и опасался, женщина на его руках мертва. Ее глаза открыты, гладкая кожа покрыта кровью, некогда белое платье теперь стало багрово-черным.

Я сдерживаюсь. Эмоции, рвущиеся наружу, застревают во мне, превращаясь в кислоту и яд. Мое горло сжимается, легкие сдавливаются.

— Сынок, — голос отца дрожит.

Хотя речь идет о человеке, который никогда не сомневается в своей нравственности, даже когда прикладывает ствол пистолета к чьей-то голове, никогда не отводит глаз, когда лезвие его ножа перерезает чье-то горло. Который будет стоять перед своими врагами с высоко поднятой головой и безрассудством в глазах, ломается — ломается, блядь, — перед своими людьми.

Мы так не поступаем.

Мы не проявляем слабость.

— Я убью их всех, — заявляю я. — Медленно. Болезненно. Если Валентайны хотят войны, они ее получат.

Глава 1

РЕН

Шесть месяцев спустя

— Еще раз, — приказывает Грифф, тяжело дыша, все еще желая драки, и наблюдая за мной со своего места в середине мата.

Мои ноздри раздуваются, кожа мокрая от пота и, возможно, немного крови. Ублюдок сделал дешевый выпад ранее, и с тех пор из носа течет непрерывный поток крови, который смешивается с моим потом, что делает его достаточно водянистым, чтобы капать с моего подбородка на синий материал под моими босыми ногами.

Я хрюкаю и бегом пересекаю мат, мои ноги уверенно несут меня. Когда приближаюсь, вместо того чтобы врезаться прямо в парня, как он того ожидает, резко отскакиваю в сторону, разворачиваюсь и обхватываю рукой его горло, толкая его тело вниз. Потом быстро отпускаю и приземляюсь на корточки чуть в стороне, когда Грифф громко падает на коврик. Его спина глухо ударяется, голова подпрыгивает, и на мгновение, всего лишь на долю секунды, я волнуюсь, что ударила слишком сильно.

Неожиданно из его груди вырывается грубый смех:

— Хорошо. Это было действительно хорошо.

— Мы закончили? — Я глубоко вдыхаю, пытаясь успокоить хаотический стук своего сердца. Стираю кровь тыльной стороной ладони, без сомнения размазывая ее по щеке, но в этот момент мне все равно. Потому что мне нужно быть в другом месте, чтобы встретиться с людьми, которых я хочу увидеть.

— Да, Рен, мы закончили. — Грифф приподнимается на локтях, изогнув одну темную бровь, смотря в мою сторону. — Ты сегодня отвлекалась.

Мне нравится Грифф, я тренируюсь с ним уже пару лет. Он научил меня всему, что умею. И из-за этого парень знает меня достаточно хорошо и в состоянии понять, когда я не полностью поглощена тренировкой.

— Я занята, — огрызаюсь, хватая полотенце и проводя им по лбу, а затем по лицу, прежде чем поднимаю бутылку с водой и делаю пару больших глотков.

— Слишком занята для своей семьи?

Вот оно. Независимо от того, нравится ли мне Грифф, я знаю, что любая информация, которую тот получит от меня во время этих сеансов, в конце концов, попадет к моему отцу. Он стал посредником, своего рода посыльным.

Я закатываю глаза:

— Скорее, это они слишком заняты для меня.

— Твой отец попросил меня передать тебе просьбу, чтобы ты присутствовала на сегодняшнем ужине.

— Конечно, он это сделал. — Словно у этого человека есть доступ к моему дневнику — если бы он у меня был, конечно, — и намеренно вмешивается, когда думает, что я собираюсь пойти куда-нибудь и повеселиться. Не дай Бог мне делать что-то, что мне действительно нравится.

— Скажи ему «нет».

— Мы все знаем, что слово «нет» отсутствует в лексиконе, который понимает твой отец.

— Ну тогда дай ему заодно словарь, слово можно найти под буквой «Н».

Грифф усмехается:

— Я передам ему, но на твоем месте я бы выключил телефон, потому что к утру ты получишь тысячу голосовых сообщений.

Я киваю. Скорее всего, что-то типа: «Привет, Грифф, захвати аспирин от головной боли».

Он качает головой и поднимается с мата, а я толкаю дверь, ведущую обратно в раздевалку. Этим вечером в спортзале тихо, только несколько человек тренируются на снарядах в главном зале. Равномерный стук кроссовок по беговой дорожке смешивается с тяжелой басовой музыкой, которая раздается с треском из звуковой системы, видавшей лучшие времена.

Всякий раз, во время тренировки мы используем одну из задних комнат, частную зону, которая обычно предназначена для частных уроков, но Грифф сам владеет тренажерным залом и лично следит за моими тренировками. Это обучение, которое требует мой отец. Еще я прохожу обучение по обращению с оружием, с ножом и любыми другими средствами самообороны. Человек параноик, это очевидно.

Полагаю, что я должна благодарить его за легкость, с которой теперь могу защищать себя. В наше время и в моем возрасте быть женщиной, которая может постоять за себя, значит все. Я быстро принимаю душ, а затем переодеваюсь в платье, которое спрятала в сумке, и вытаскиваю косметику и расческу одновременно. Сомнительно краситься сразу после тренировки, но с тем маленьким количеством времени, что у меня есть, выбор небольшой.

Знаю, лучше не думать, что мой отец просто параноик. Ведь сама слышала ночные звонки и лично видела, как парни приходили и уходили в часы, не предназначенные для этого, когда нормальные люди видят сны. Не такие, как он — одетые в сшитые на заказ костюмы и итальянские лоферы, а большие парни в коже и рваных джинсах. Хотя не одежда отличала их от мужчин, с которыми обычно общался мой отец, а безжалостный блеск в глазах. Меня довольно сложно напугать, но эти ублюдки были ужасны.

А теперь скажите мне, это нормально, что человек, занимающий должность генерального директора компании с доходом в несколько миллионов долларов, имеет дело с парнями, которые носят оружие за поясом джинсов и прячут лезвия под штанинами?

Это не поведение человека, живущего в тщательно установленных границах.

Разговоры, которые я подслушала, на самом деле предполагают что-то гораздо более темное, более грязное — наркотики, оружие…

Я не сомневаюсь, что мой отец замешан в чем-то большем, чем компания, которую он оставит мне, когда выйдет на пенсию. В чем-то гораздо более сложном и опасном.

Паранойя — одна из причин, по которой он заставляет меня тренироваться, но именно его образ жизни определил этот факт и сделал его необходимостью.

Я наношу на лицо тонкий слой тонального крема, скрывая румянец на щеках, оставшийся после тренировки, и изо всех сил стараюсь скрыть трещину на губе, затем провожу пальцами по все еще влажным волосам, хотя пряди уже начинают завиваться. К концу ночи они будут торчать во все стороны, а кудри — тугими и непослушными, но сейчас у меня нет времени заниматься ими.

Рори — Аврора, моя лучшая подруга — должна встретиться со мной через двадцать минут в коктейль-баре на той же улице, где я живу, и если опоздаю, она снесет мне голову. Мы заранее все спланировали. Примерно за шесть недель, и последние три она напоминает мне об этом через день. Мой график всегда безумный, благодаря моей семье, но я позаботилась о том, чтобы мой отец знал и понял, что сегодняшний вечер занят. Его просьба присоединиться к нему за ужином — это не его желание поужинать всей семьей, на самом деле это попытка контролировать мою жизнь, как это всегда бывало.

Платье плотно облегает мою фигуру, вырез довольно глубокий, спускается значительно ниже линии декольте, почти до пупка, подол чуть выше колена, завитки тату на бедре едва выглядывают снизу. Сейчас конец лета, поэтому ночи все еще достаточно теплые, чтобы отказаться от жакета, а это значит, что сегодня моя татуировка на руке будет на виду. Смотрю на свое отражение, на медные волосы, которые уже курчавятся и вьются на макушке, и на мои большие зеленые глаза, которые кажутся слишком большими для моего лица.

«Сойдет», — думаю я. Ногами скольжу в черные сандалии на ремешках, которые упаковала вместе с платьем, а затем покидаю раздевалку и выхожу на улицу. Солнце клонится к линии горизонта, небо расчерчено цветами пыльного индиго с вкраплениями розового и оранжевого. Поворотники моей «Ауди» приветливо мигают, когда я нажимаю кнопку на брелоке. Затем забираюсь на водительское сиденье, закидываю свою спортивную сумку на заднее, где она, скорее всего, проваляется до следующей недели. Музыка начинает греметь из стереосистемы, когда я поворачиваю ключ в замке зажигания и нажимаю на газ, выруливая с почти пустой парковки спортзала, и направляюсь к бару. Это то, с чего мы начнем, но не закончим, по словам Авроры. Прошло слишком много времени, с тех пор как я ходила в клуб со своей лучшей подругой в последний раз. Потом стало почти невозможно что-либо планировать, пока я не настояла на этом перед отцом.

Мне двадцать три года, я слишком молода, чтобы каждые выходные проводить взаперти в квартире, которую снимаю в центре города, но от нанятой отцом службы безопасности сбежать невозможно.

Но каким-то образом мне удалось убедить отца отпустить меня. То, что произошло несколько месяцев назад, могло случиться с каждым. Парни, которые загнали меня ночью в западню, были головорезами, преступниками. И хотя я попыталась разобраться с ними сама, все же оказалась в больнице с несколькими сломанными ребрами и лицом, которое выглядело так, будто провела десять раундов на ринге с профессиональным бойцом ​​ММА. Я убила как минимум троих из них, на что мой отец не обращает внимания. С тех пор он нанял телохранителей, чтобы те везде сопровождали меня. Но не сегодня. Сегодня я свободна.

Возбуждение переполняет меня, и я выжимаю педаль газа, направляясь по улице к моему многоквартирному дому, где планирую оставить свою машину. Паркуюсь в подземном гараже, а затем поднимаюсь на лифте, чтобы выйти на улицу, где все еще достаточно людей и напряженный траффик. Так что мне не нужно беспокоиться о неприятностях и брести с опаской по тротуару к светящейся синей вывеске коктейль-бара, в котором я встречаюсь с Рори.

Я нахожу ее за столиком, сидящей на барном стуле. На ней открытое обтягивающее черное платье, светлые волосы абсолютно прямые и свободно свисают вокруг ее лица, как занавес. Аврора не похожа на меня. В том смысле, что я выросла в огромном особняке на окраине города, а она — в трейлерном парке с отцом-алкоголиком и матерью, которая бросила ее, когда ей было всего три.

Не то чтобы вы могли узнать это, глядя на нее сейчас. Она заканчивает колледж и станет учителем в начальной школе Бруксхилла.

Рори с энтузиазмом машет мне рукой, и я пересекаю помещение, цокот моих каблуков громко раздается в тишине. Музыка играет на тихом фоновом уровне, скорее мягкое гудение, нежели взрыв. Группы людей смеются и разговаривают вокруг.

Черт, я и не осознавала, как давно не чувствовала себя нормально.

Стараюсь не обращать внимания на все дерьмо, творящееся с моей семьей, — сомнительные дела, ночные телефонные звонки и странные пятна крови на рукавах моего отца. Но это дерьмо нелегко забыть. Знаю, знаю, что моя семья далека от чистоты. Просто надеюсь, что он не ожидает, что я пойду по его стопам.

Я понятия не имею, чем именно он занимается, и знать не хочу.

— Черт, — усмехается Рори, — ты прекрасно выглядишь.

Я взмахиваю волосами, драматично хлопаю ресницами и со смехом говорю:

— Спасибо.

Своими наманикюренными пальцами она подталкивает бокал мартини какого-то порнозвездного цвета ко мне и делает глоток своего напитка:

— За свободу!

Я хихикаю, запрокидывая голову:

— На свободу!

Первый глоток коктейля слишком плавно выпивается:

— Ну и куда после этого?

Она шевелит бровью:

— Клуб «Сильвер».

Я изгибаю бровь:

— Вау, как ты провернула это?

Клуб «Сильвер» открылся в центре города немногим более четырех месяцев назад и с тех пор пользуется большим спросом. Город живет ночной жизнью, сотни клубов процветают, но с тех пор как открылся этот, каждый хочет попасть именно туда. Доходит до такой степени абсурда, что теперь нужно заранее бронировать и платить премиальную цену за депозит, чтобы получить место.

Она поджимает губы, хмурясь:

— На самом деле, я не совсем уверена, — смеется она. — На днях столкнулась с одним парнем, немного пугающим, но он раздавал личные приглашения в клуб. В общем я просто оказалась в нужном месте в нужное время.

Я пожимаю плечами:

— Мне кажется, это судьба.

Рори хихикает и допивает остатки своего коктейля, затем вскакивает и направляется к бару, чтобы заказать еще. Я остаюсь одна, алкоголь, выпитый мной, согревает мою кровь, оседая в моем пустом желудке. Черт, у меня не было времени нормально поесть после тренировки, и к концу ночи уверена, что еще поплачусь за это. Бросаю взгляд в сторону бара, потом перевожу его на официантов, снующих туда-сюда, чтобы обслужить гомонящую толпу. Смотрю, готовят ли они полноценную еду или же небольшие закуски, просто чтобы набить желудок. Но то, что я обнаруживаю, это что угодно, но только не еда.

Ну, я полагаю, его можно отнести к закускам.

Сшитый на заказ костюм, не слишком обтягивающий, но достаточно, чтобы очертить мышцы, которые он спрятал под ним. Белая рубашка заправлена ​​в черные брюки, пряжка ремня блестит в тусклом свете. Серебряные запонки, без галстука, две верхние пуговицы расстегнуты, обнажая загорелую оливковую кожу. Темная щетина окаймляет острый край его челюсти. У него высокие, резко очерченные скулы и низко посаженные брови, достаточно низко, чтобы отбрасывать тени на его стальные глаза. Копна темных волос падает ему на лоб, слишком длинная, чтобы подходить для белого воротничка. Уж мне ли не знать, ведь я каждый день бываю среди мужчин в строгих костюмах и полупридушенных галстуками, работающих в офисе моего отца, и никто из них не посмеет отрастить волосы такой длины. Всегда короткие, умело прирученные, как хорошие маленькие роботы.

Мужчина смотрит прямо на меня. Я никогда не флиртовала и даже не занималась сексом с первым встречным. Я не девственница, но взгляд, которым он на меня смотрит, можно охарактеризовать только как горячий.

Хотя не совсем так, словно чего-то не хватает, но я никак не могу понять чего.

Конечно, судя по тому, как его взгляд скользит по моему телу, по моим голым ногам, немного задерживается на черных чернилах, выглядывающих из-под края моего платья, но потом быстро переходит на мои бедра, к изгибу моей талии, а затем еще выше, следуя за глубоким V-образным вырезом на моем платье, где мои груди соприкасаются друг с другом — спасибо, скотчу — и затем вниз по моей правой руке, где татуировка охватывает мою кожу. Цветы и мандалы, замысловатые и нежные, женственные, хотя моя семья их ненавидит. Наверное, поэтому я это сделала. Знала, что им не понравится это искусство, как и кольцо в носу, как и пирсинг в моем пупке. Я была молода, когда делала их, немного наивна, и все же нисколько об этом не жалею.

Мужчина хмурит лоб, словно сбит с толку, но это происходит так быстро, что задаюсь вопросом, не вообразила ли я себе это, а затем тот пробегает глазами остаток пути вверх по моему телу, сканируя вырез и шею, прежде чем, наконец, встречается со мной взглядом.

Он подносит к губам низкий хрустальный бокал — небольшое количество янтарной жидкости выливается ему в рот — и не сводит с меня глаз поверх края стакана.

Когда, наконец, позволяю себе сосредоточить свой взгляд на нем и посмотреть по-настоящему, все, что я чувствую, это жар, сильный жар, но он смешивается с безжалостностью, которую мне грустно осознавать. Холодность, жестокость я часто видела в парнях, которые навещают моего отца. Но он тверже, глубже, холоднее, как будто эта его сторона не то, что проявляется время от времени, это то, что делает его тем, кем тот является. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, предупреждающий сигнал и естественный инстинкт выживания, сообщают мне, что я в компании хищника.

Мой отец твердо убедился, что я никогда не стану девицей в беде. Даже во время нападения несколько месяцев назад я стояла на своем. Но сейчас не могу не чувствовать себя здесь ниже и слабее. Он не из тех парней, с которыми мне хотелось бы встретиться в темноте. Хотя можете быть чертовски уверены, что я бы постаралась.

«Монстры повсюду, Рен», — голос моего отца эхом звучит у меня в голове, фантомный шепот гарантирует, что я всегда буду начеку. — «Тебе нужно остерегаться не монстров под твоей кроватью или в шкафу, а тех, которые выглядят, как я и ты. Именно их ты должна бояться. Тех, что кажутся совершенно нормальными, но в их глазах прячется зло. Вот где ты можешь найти это, Рен, в их глазах. Когда ты это увидишь, обязательно беги. Беги так далеко и так быстро, как только сможешь».

Хотя мне не хочется бежать. Я хочу показать миру, что могу справиться сама. Что мне не нужны телохранители и охрана. Мой отец считает нужным тренировать меня в меру моих способностей, он оттачивает мое мастерство, учит меня, как использовать мои размеры и скорость в свою пользу, и все из-за его теневого побочного бизнеса. И, хотя с этим можно не согласиться, я хотела доказать, что могу справиться с собой.

Я расправляю плечи и прищуриваю глаза. Красивого лица и тела, сделанного словно из самого греха, недостаточно, чтобы обмануть меня. Он может верить, что нашел во мне легкую мишень, но я готова доказать, что тот ошибается.

Аврора не спеша возвращается с двумя бокалами, наполненными искрящейся розовой жидкостью с небольшими кусочками нарезанной клубники, и запрыгивает на стул. Она хмурится и прослеживает мой взгляд, пододвигая ко мне мой напиток.

— Ну, привет, высокий, темноволосый и красивый, — Рори прикусывает губу.

С трудом отвожу взгляд и фокусирую внимание на подруге, поворачиваясь к мужчине спиной, что оказывается ошибкой. Никогда не следует поворачиваться спиной к хищнику. Потому что я не добыча, и если он решит ударить, мне нужно быть готовой.

— Что это? — спрашиваю я, придвигая бокал к себе и обхватывая губами соломинку.

Шипучка и сахар. Напиток такой приторно-сладкий, что у меня начинает сводить челюсть. Рори только пожимает плечами:

— Последний, ​​а затем мы направляемся в «Сильвер».

Киваю, делая еще глоток. Алкогольный кайф рассеивается, оставив после себя только осознание. Я настороже, готова, мои чувства обострены. Прислушиваюсь к приближающимся шагам. Если есть что-то, чему я научилась на всех занятиях по самообороне, в которых участвовала, так это тому, что человеческий инстинкт опасности очень редко бывает ошибочным. Но по мере своего развития человечество начало игнорировать этот основной инстинкт, предпочитая слепо доверять и наивно верить, что мы все в безопасности.

Мы выпиваем, и я играю свою роль — смеюсь, разговариваю, шучу, и только когда уже почти допиваю свой напиток, чувствую, что жар пронизывающий мою спину, наконец, спадает. Незаметно оглядываюсь назад и обнаруживаю, что табурет у барной стойки свободен, а место, которое недавно занимал мужчина, совершенно пусто.

Я расслабляюсь. Надеюсь, он нашел другую беспомощную девушку, чтобы терроризировать ее.

Не знаю, кто он такой и что ему могло понадобиться от такой девушки, как я, но я почувствовала опасность. И когда увидела его необычно бледные глаза, которые могли запросто соперничать с луной, могла сказать, что жестокость не была единственной в нем, мне бы было трудно выжить.

Глава 2

ЛЕКС

Я изучил все фотографии. Запомнил все плавные линии пышных изгибов ее бедер. Смотрел видео. Видел ее красоту на них, видел ее своими глазами, и уже тогда знал, что она самая красивая женщина. Но, увидев ее здесь, в платье, едва прикрывающем ее великолепное тело, с рисунками на коже и растрепанными рыжими волосами, я был застигнут врасплох. И оказался не готов к тому, как девушка выглядит на самом деле.

Ноги. Тело. Лицо. Копна медных локонов и невинные глаза.

Невинные глаза. Нет невиновных людей, всегда есть что-то, в чем они виноваты. Мы все здесь грешники, но есть что-то в ее невинности, что почти заставляет меня чувствовать себя виноватым.

Почти.

Смеюсь над собой. Эти эмоции. Я потерял их давным-давно. Чувство вины зарождается в уголке моего разума, пытаясь распространится, но я заглушаю это дерьмо. Так же, как меня всегда учили. Девушка лишь средство для достижения цели. Потребность в мести сильнее и заглушает голос совести. Я не человек морали, и эта женщина просто своим появлением не смогла внезапно пробудить какое-то чувство добра и зла. Нам никогда не удавалось быть там, где мы были, благодаря честности или порядочности.

Она великолепна. Я могу это оценить, так как в своей жизни постоянно встречаю красивых женщин: они держат меня за руку, они в моей постели, глубоко на моем члене и выкрикивают мое имя. В ней нет ничего особенного, кроме цели, для которой она мне нужна.

Я смотрю на свой телефон, разглядывая изображение на экране.

Рен.

Двадцать три года, вчерашняя выпускница.

Умная девушка.

И именно та, кто мне нужен.

План разрабатывался уже шесть месяцев, и мы, наконец, подошли к последнему этапу.

Мой отец изменился с той ночи, когда была убита моя мать, и мне нужно довести все до конца. Назад дороги нет. Настало мое время, и я собираюсь отправить свое сообщение.

Послание без милосердия, без жалости. С этого момента не будет вопроса, кто правит этим городом. Я — король.

И все они, черт возьми, это узнают.

Я отталкиваюсь от табурета, все ещё смотря на ее спину, следя за изгибом ее талии, выпуклостью бедер и задницы, и позволяю себе, всего на мгновение, представить, как выглядели бы ее пухлые губы, обернутые вокруг… вокруг моего члена. Жаль, что такой потенциал в конечном итоге будет похоронен в канаве на глубине двух метров.

Маркус Валентайн был умен, я бы дал ему это, если бы мог дать ему хоть что-то.

Я точно знал, где она окажется сегодня вечером. В конце концов, это был мой план все это время. И я не мог позволить ей ускользнуть из моих рук. Оставив ее в том баре с подругой, иду по улице в клуб «Сильвер»

Музыка доносится из здания, заполняя улицу в обоих направлениях. Я направляюсь прямо к парадным дверям, проскальзывая мимо Мэтью, который кивает мне и продолжает проверять документы у двери.

Тусклое освещение клуба отбрасывает меня в тень, и вместо того чтобы влиться в толпу, которая прыгает и кружится под музыку девяностых, гремящую из динамиков, я сворачиваю налево и прохожу через дверь, которая сливается со стеной и помечена как «Хранилище», но ведет на крутую лестницу, которая приводит меня под клуб. Были только две двери, которые бы вели меня сюда: эта и вторая — снаружи. Бетонные стены слишком толстые, и музыка сверху становится лишь ровным гулом, сотрясающим стены, пока я спускаюсь.

Передо мной открывается другой клуб, неизвестный простым гражданам этого города, которые танцуют наверху. Клуб, где проходят важные сделки, делаются ставки, полураздетые девушки трутся о мужчин в дорогих костюмах с полосками кокаиновой пыли на столах и серебряными блюдцами. Место, где кровь так же распространена, как земля на цветочной клумбе, а коррупция наполняет карманы самых влиятельных людей этого города ещё большим количеством наличных.

Ко мне с важным видом подходит девушка в красном кружевном белье. Ее кожа почти светится в люминесцентном свете, в ухмылке приподнимаются уголки ее идеально накрашенных красных губ, когда она протягивает поднос. Прямо рядом со стаканом скотча расположены две ровные полосы белого дерьма, и я сомневаюсь, правда, сомневаюсь. Из-за того, что мне нужно сосредоточиться на плане, отказываюсь от него на этот вечер.

Я беру стакан, заливая внутрь себя янтарную жидкость, и бросаю его обратно, прежде чем взять второй и оставить наркотики.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она низким знойным голосом, ее глаза прикрыты, длинные ресницы, которые она нарастила, отбрасывают тени на ее щеки. Девица выпячивает грудь, полумесяцы ее сисек вываливаются из чашечек, удерживающих ее остальную часть.

— Может, боссу нужно немного расслабиться?

Я не мог отвлекаться сегодня вечером и рисковать своим планом.

— В другой раз, — говорю ей и наклоняюсь, чтобы прошептать на ухо, — обязательно найди меня, когда я буду здесь в следующий раз.

— Да, сэр, — выдыхает она, и я отступаю назад, разглядывая атлетически подтянутое тело, стройные длинные ноги и узкие бедра.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Джози, — отвечает она.

— Спокойной ночи, Джози, — прощаюсь я, доставая из кармана пачку наличных и засовывая ее за пояс ее узких красных кружевных трусиков.

Румянец заливает ее щеки, даже в этом тусклом свете я вижу это, но оставляю ее неподвижной и направляюсь к лифтам на другой стороне, которые поднимут меня на балкон с видом на отдыхающих в клубе.

Моя ключ-карта открывает дверь, и внутри металлической кабины меня встречает приглушенный шум. Смесь низкой эротической музыки андеграундного клуба и тяжелого баса клуба «Сильвер» наверху. Лифт медленный, но я не возражаю, потому что он поднимает меня обратно.

За то время, которое требуется, чтобы подняться на уровень выше, я вспоминаю лица, которые уже видел: мэр и начальник полиции были здесь сегодня вечером, погруженные в дорожки предложенного им кокаина, с девушками, сидящими у них на коленях. Видео, снятые скрытой камерой, будет достаточно, если они когда-нибудь выйдут за рамки. Также была пара начальников высокопоставленных корпораций, несколько правительственных чиновников.

Конечно, эти люди никогда не войдут через главные двери, они проскользнут сзади, по глухому переулку, который приведет их через черный вход, а затем дальше вниз, в клуб внизу. Клуб «Сильвер» предлагает им анонимность, которую они никогда больше нигде не получат. У всех была тьма, хотя им никогда не давали возможности выйти наружу. Вот где я вступаю в игру. Я даю им то, чего они жаждут, а взамен получаю то, что нужно мне.

Когда создавал клуб, я имел в виду именно это.

Мой отец был безжалостным лидером, но он не все спланировал.

Он шел вперед через жестокость, кровопролитие и страх, которые остановили бы даже самого свирепого из мужчин, но я был другой, был умнее. Поэтому останусь королем, из-за моей репутации. Люди знали, как глубоко укоренившийся инстинкт, что в этом городе они были добычей, а я был хищником. И не боялся, что эти люди пересекутся со мной, и даже если бы они это сделали, у меня было достаточно компромата, чтобы гарантировать, что те останутся в стороне. Фотографии. Сделки. Видео. Всем этим можно было поделиться со всем городом, фактически со всем миром за считанные секунды. Это то знание, которое держит их в моем кармане, а меня на вершине.

Шантаж.

Каждый мужчина в этом городе пользовался властью, и если бы вы пригрозили отобрать ее, вы могли бы гарантировать, что они будут стоять на коленях и просить милостыню. Каждый проклятый раз.

Жизнь становится намного проще, когда копы не дышат тебе в затылок, а мэр соглашается с каждым твоим действием без единого вопроса.

А если это не сработает, есть и другие способы заставить людей молчать и стоять в очереди. Что-то более кровавое. Не было ничего, чего бы я ни сделал, кровь для меня была таким же обычным явлением, как открытие крана с холодной водой. Немного грязнее, но гораздо веселее.

Двери лифта разъезжаются, хотя часы уже пробили одиннадцать, музыка и атмосфера клуба изменились. В плейлисте теперь больше современной музыки, хип-хопа, гранжа, а тела на танцполе продолжают крутиться. Нет необходимости брать напиток, один ждет меня, когда выхожу из лифта, и я поднимаю его с подноса, продолжая свой путь вперед, пока не оказываюсь у стеклянных перил и смотрю вниз на этаж ниже.

Рай подходит ко мне:

— Все готово, босс?

Он начал называть меня боссом примерно через месяц после смерти моей матери и был моим самым близким и давним другом, и к такому обращению нужно было привыкнуть. В закрытых помещениях мы все еще были такими, но здесь, при всех, он был не более чем верным псом. Рай это знал, я это знал.

Я опускаю подбородок в знак признательности и отпиваю виски из бокала. Позади меня несколько парней принимают любовь, которую дарят им пара официанток, и я позволяю это. Пока она не покажется, они могут делать все, что захотят.

Ведь они это заслужили.

Уже немного за полночь, когда подходит охранник.

— Она здесь, мистер Сильвер, — шепчет он мне на ухо, чтобы только я мог услышать.

Я киваю и продолжаю смотреть.

Ее присутствие ощутимо. Богиня среди обыденности. Непослушные медные волосы и плавные изгибы привлекают внимание, но взгляд ее глаз заставляет людей отходить в сторону, чтобы не вставать у нее на пути. Ее подруга следует за бурей, которой является Рен Валентайн.

— Черт, — усмехается Райкер.

Рискну бросить взгляд в его сторону, на секунду оторвав от нее взгляд.

— Что?

— Я имею в виду, Рен — да, — он прижимает пальцы к губам и посылает воздушный поцелуй, — но ее подруга, я бы упал на колени и пообещал ей целый мир, если бы мог.

— Тебе всегда нравились блондинки, — ворчу я, снова обращая внимание на упомянутую девушку.

Она добирается до бара и наклоняется вперед, без сомнения показывая глубокий вырез своего платья, чтобы привлечь внимание. Девушка прекрасна и точно знает, как этим пользоваться. Мне нравятся женщины, которые не боятся использовать свои сильные стороны в своих интересах, но я не настолько глуп, чтобы поверить, что только свое тело она может использовать, чтобы победить врага. Ее сообразительность впечатляющая. И будь я любым другим мужчиной, мог бы даже поздравить ее с ее достижениями. Но я не какой-то другой мужчина, и эта девушка, перегнувшаяся через стойку, чтобы получить желаемое, была именно там, где мне было нужно, потому что я так решил.

Это вопрос лишь нескольких мгновений, прежде чем ее заметят и приготовят напитки. Она отдает какой-то коктейль своей подруге, в ее руке простой напиток, напиток с колой, я полагаю, судя по темному цвету.

С ухмылкой они пробираются сквозь толпу к танцполу.

Мне нужна информация от девушки, и все же мой разум не может не зацепиться за то, как она двигается в такт музыке, как гипнотически качаются ее бедра и изгибается ее тело. Она поднимает руки вверх, пряча ладони под водопадом волос, чувственно покачиваясь в такт. Я бы назвал это магией, если бы не знал ничего лучшего. Она — чертова сирена.

— Блядь, — слышу голос парня позади меня, — я бы, блядь, уничтожил….

Я следую за его взглядом, и понимаю, что он говорит о Рен.

Она чертовски великолепна.

Девушка будет выглядеть еще лучше, когда будет привязана к моей кровати, раздвинув ноги и дико извиваясь, отданная на милость мне, гребанному королю.

Я поворачиваю к нему голову, прищуриваю глаза и сжимаю челюсть:

— Что ты только что сказал?

Его глаза встречаются с моими, и он визуально съеживается:

— Ничего, — заикается он, — ничего, босс?

— Держи свои гребанные глаза при себе, — говорю ему, когда снова поворачиваюсь к Рен.

К ней и ее подруге подошла парочка парней, один проскользнул сзади, его бедра двинулись вперед, чтобы притереться к ее заднице.

Ее брови опускаются, и она поворачивается к нему, сжимая кулаки. Я не слышу, что она говорит, но он отступает, поднимая руки в знак капитуляции.

Рен возобновляет танец, но вскоре другой парень пытается заявить права на то, что принадлежит мне по праву.

Мои ноздри раздуваются.

— Следи за мной, — говорю Райкеру.

Он кивает, зная весь мой план, когда я делаю первый шаг на танцпол. Чувствую, как его взгляд следует за мной, пока не нахожу свою цель среди танцующих тел.

Рен пахнет так же хорошо, как и выглядит: сладко и в то же время смертоносно. Все это атакует мои чувства, когда я подхожу к ней вплотную.

Она поворачивается ко мне, ее маленькие кулачки сжаты очень сильно, ее брови низко опущены, а в глазах сияет насилие.

— Ты, — обвиняет она.

— Я, — отвечаю я, зная, что она уже заметила меня в баре.

Рен прищуривает глаза, но ее руки рассеянно сжимают мои бицепсы, ее ногти впиваются ровно настолько, чтобы позволить укусить мою кожу:

— Как ты нашел меня?

Я смеюсь, хотя в этом нет ничего смешного, наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Это место принадлежит мне. Кажется, это ты нашла меня.

Из ее дыхания вырывается вздох, который дразнит мои волосы и касается ушной раковины.

— Кто ты?

— Ты хочешь знать? — спрашиваю я.

Девушка проводит руками от моих бицепсов к лацканам пиджака. Кажется, она воюет сама с собой, желая узнать больше, но говоря себе, что не должна. Хорошо, значит замысел может быть воплощен в реальность. Рен прищуривает глаза еще больше, когда я обвиваю руками ее талию, прижимая к моему телу. Видеть и чувствовать — две очень разные вещи. Вы можете представить, как что-то может ощущаться, но пока это не окажется в ваших руках, это будет только притворство. Ощущение того, как изгибается ее тело, — это гораздо больше, чем я мог себе представить. Возбуждение, первобытная потребность просто взять ее, иметь ее, владеть ею почти заставляет меня желать перебросить ее через плечо и запереть по совершенно другим причинам.

— Да, я хочу знать.

— Можешь звать меня Александр. Или Лекс.

— Фамилия?

— Сильвер.

Я жду, а потом жду еще немного, пока к ней придет осознание, но оно так и не приходит.

— Я Рен, — продолжает она, кладя руки на мои плечи, — Рен Лоусон.

— Хочешь узнать меня немного больше, Рен Лоусон?

Ухмылка растягивает ее пухлые губы. Губы, которые окрашены в темно-бордовый цвет:

— Я так не думаю.

Мои брови взлетают вверх. Был ли когда-нибудь день, когда мне было отказано?

— Нет?

— Нет.

Скольжу пальцами вниз по изгибу ее талии, пока не нахожу ее бедро, где пальцами сжимаю ее, впиваясь в ее плоть. В ее глазах мелькает что-то темное, соблазнительное, грязное, но она быстро это скрывает.

— Спокойной ночи, мистер Сильвер.

Я позволяю ей пробраться сквозь толпу к бару, наблюдая за ней. Если бы она знала, кто я, то бросилась бы к двери. Овца в логове льва была дохлой гребанной овцой, и все же она здесь.

Подозрение и любопытство воюют друг с другом в моей голове.

Но, в конце концов, это была война, и она была следующим шагом к победе.

Глава 3

ЛЕКС

Черт его знает почему, но пока позволяю ей думать, что здесь для нее безопасно и комфортно, в то время как я слежу за каждым ее шагом со своего места на балконе.

— Девка просто прикидывается дурой, — пожимает плечами Райкер, — возможно, она здесь для того же, что и ты.

Девушка завораживающе покачивается под музыку, ее бедра так соблазнительно двигаются в такт в этом обтягивающем маленьком платье. Конечно, ее отец никогда бы не отправил сюда свою драгоценную маленькую девочку. Нет, он не такой человек, он не совершает глупых поступков, но я уже знаю его слабость.

Она. Рен Валентайн.

И он никогда бы не послал ее ко мне, так она была ему дорога.

Девчонка сказала мне, что ее фамилия Лоусон, но это ложь. Полная чушь, и даже если бы не знал точно, кто она такая, я бы заметил в ней черты Валентайна за километр.

Я сжимаю зубы до скрежета. Что, черт возьми, происходит?

Ее подруга шатается и почти падает, но Рен быстро подхватывает ее. Я отмечаю ее молниеносные рефлексы. Покачав головой и сказав несколько слов своей подруге, та ведет ее к выходу.

Дерьмо.

— Подвинься, — приказываю я, резко встаю и направляюсь обратно к лифту. Мы оказываемся на улице меньше чем через несколько минут, но когда я сворачиваю за угол, девушки нигде не видно.

— Блядь! — сокрушаюсь я.

— Почему ты остановился? — спрашивает Райкер.

Я переношу свой гнев на моего верного пса и прищуриваю глаза.

— Прости?

Райкер бросает взгляд на мужчин позади меня, и он быстро понимает, как только что крупно облажался. Меня никто и никогда не спрашивает. Не здесь, не дома и особенно не перед моими людьми.

Доставить ее в клуб было самым простым способом заманить ее в мою ловушку, но теперь она пропала, а это значит, что осуществить мой план будет значительно сложнее. И кровавее.

Я слежу за ее квартирой: вооруженная охрана дежурит круглосуточно без выходных. Возможно, сегодня вечером в моем клубе присутствует несколько человек ее охраны, но при таком количестве людей внутри даже они ничего бы не поняли. Не то чтобы это имеет значение. Но мне хочется, чтобы Валентайн знал, кто забрал его маленькую принцессу, и что у него нет никаких шансов.

Пытаясь унять свой гнев, я поворачиваюсь к тем двоим, которые последовали за нами.

— Вернитесь внутрь, Райкер за мной, — отрывисто отдаю приказы.

Затем иду в сторону от клуба, прохожу через переулок, сворачивая в конце улицы, и захожу в дверь, которая приводит меня к подземному гаражу. Звук моей «Мозерати» разрывает ночную тишину, эхом отражаясь от бетонных стен. Я иду по бетону, яростно впечатывая шаг моими начищенными до блеска ботинками. Райкер молчит все время, находясь позади меня. Я добираюсь до машины и, распахивая дверцу, сажусь за руль. Вся поездка по городу проходит тихо, напряжение делает воздух в машине разряженным и тягучим, словно все готово вот-вот взорваться. Я так и не ответил на вопрос, который он задал ранее, потому что у меня нет ответа. А сейчас у меня нет времени на подобную хуйню. Я просто не ожидал, что она внезапно встанет и уйдет. Хотя никогда не допускаю ошибок, но все всегда бывает впервые. Ее многоквартирный дом утопает во тьме, абсолютно все окна, кроме одного. Свет внутри горит, подсвечивая окно, как проклятая рождественская елка в темноте.

— Как много?

— Пять, — отвечает Райкер, — возможно, два внутри.

Я киваю, засовывая руку в куртку, чтобы проверить боеприпасы. Райкер делает то же самое.

— Ты уверен, что хочешь это сделать? —спрашивает Райкер. — Мы можем послать парочку парней. Это будет также эффективно.

— Мы оставим одного в живых. Я хочу, чтобы он отправил сообщение.

Райкер кивает.

У нас совсем немного времени, и мы должны быстро действовать, чтобы воспользоваться предоставленным шансом, пока охранник, пытающийся притвориться обычным прохожим, бродящим ночью по улицам, отвернулся. Я молча вылезаю из машины, направляясь к нему.

И сразу же слышу два отчетливых хлопка, не такие громкие, как могли быть, благодаря глушителю на пистолете, когда Райкер убивает двух охранников, стоящих на другой стороне улицы.

Я навожу свой Глок, прицеливаюсь и нажимаю на курок.

Пуля попадает в его затылок, разбрызгивая кровь по стене. Он падает на землю с глухим стуком, вокруг его головы растекается лужица бардового цвета.

Провожу картой по двери и захожу внутрь, останавливаясь, чтобы прислушаться к шагам.

Как раз в тот момент, когда уже думаю, что они не придут, раздается звук топота тяжелых ботинок по лестнице слева от меня. Прижимаюсь к стене, где мое тело скрывает тень, пока не вижу ноги первого охранника. Я простреливаю ему колено, и он кувырком летит по оставшимся ступенькам вниз, гулко ударяясь об пол. Прежде чем тот успевает даже взглянуть мне в лицо, я отправляю пулю ему между глаз и поднимаюсь по лестнице через две ступеньки за раз. Нахожу Райкера в холле, охватывающего рукой шею последнего охранника удушающим захватом. Мужчина бьется в конвульсиях последний раз, но затем свет в его глазах гаснет, как свеча.

Райкер просто отбрасывает его, поднимая руку, чтобы смахнуть струйку крови, стекающую с его лица.

— Ублюдок сделал блядский выстрел. —ворчит он, пиная парня.

Я закатываю глаза и направляюсь к двери. Рен скорее всего еще не спит, поэтому, как только открою эту чертову дверь, она наверняка завопит и попытается убежать, так что мне нужно быть наготове.

Считаю в уме, поднимаю ногу и ударяю прямо в самое уязвимое место двери. Она распахивается и с громким грохотом врезается в стену. Весь декор и картины в рамах падают с полок и разлетаются на полу. Когда захожу в квартиру с взведенным пистолетом, я почти смеюсь над открывающейся передо мной сценой.

Рен стоит по другую сторону своей гостиной. Ее пистолет направлен прямо мне в голову. Райкер встает позади меня, его оружие нацелено на нее. Прекрасно, у нас получилось старое доброе противостояние.

— Я могу убить тебя до того, как он застрелит меня, — угрожает она, дергая подбородком в сторону Райкера. В ее голосе нет ни страха, ни дрожи, ни беспокойства.

Хм, это становится интересным.

— Насколько хорошо ты стреляешь? — спрашиваю я, склонив голову набок. — Потому что, если ты собираешься стрелять в меня, ты должна убедиться, что это наверняка убьет меня.

— О, это убьет тебя. — Она красиво изгибает губы, обнажая белые зубы. — Чего ты хочешь?

То, что она меня еще не застрелила, говорит само за себя — девчонка лает, но не кусает. В отличие от меня — мой лай такой же злобный, как и мой укус.

— Опусти пистолет, — рычит Райкер, — опусти его!

— Отвали нахер! — кричит в ответ Рен.

У девушки есть яйца. Райкер делает стремительный шаг вперед, и она быстро отводит прицел от меня, целясь в Райкера. Никакого страха в ней нет. Девушка просчитывает свои шансы. Ее глаза мечутся между нами двумя, а затем взгляд падает на выбитую дверь позади нас, это происходит так быстро, что уверен, она думает, что я этого не заметил. Но я вижу все.

Я позволяю себе взглянуть на нее впервые, с тех пор как обнаружил направленный на мою голову пистолет. На ней шорты для сна — крошечные, хлопчатобумажные — и майка, из-под которой видна полоска бледной кожи вокруг ее талии. Ее медные волосы собраны в конский хвост, и на ее лице нет ни грамма макияжа. Рен прищуривает глаза и упрямо сжимает челюсть. Я умею ценить красоту, а у этой девушки она в избытке.

— Что сделал мой отец? — вдруг спрашивает она. — Он должен тебе денег или что-то в этом роде?

Я смеюсь.

— О, он мне определенно кое-что должен. И я здесь, чтобы принять оплату.

— Деньги в сейфе, — говорит она мне.

Я облизываю зубы, качая головой.

— Похоже, что мне нужны твои деньги?

Ее брови дергаются, словно она хочет нахмуриться, но ей хорошо удается скрывать большинство своих эмоций.

Мы сейчас в тупике, а время идет. Я не сомневаюсь, что кто-то скоро наткнется на все тела, если уже не наткнулся. Люди Валентайна, вероятно, связываются с центральным пунктом каждые тридцать минут или около того, и когда отчет не придет, будут заданы вопросы, и у нас появится абсолютно новая проблема.

Смерть меня не пугает. Вообще меня мало что пугает, но это обстоятельство усложнило бы дело.

— Рен, опусти пистолет, и мы сделаем то же самое, — пытаюсь убедить ее.

— Как насчет того, чтобы убраться к черту из моей квартиры, пока я тебя не пристрелила?

— Ты не будешь стрелять в меня, — рычу я, — если бы хотела, ты бы уже это сделала.

Внезапно она нажимает на курок, и ваза позади меня разлетается на тысячи осколков.

— А… я думал, что ты хорошо прицелилась, — поддразниваю я.

— Я целилась в вазу, — выплевывает девчонка, — это было твое последнее предупреждение.

Я не сомневаюсь, что этот выстрел разбудил половину здания.

— Ты начинаешь меня бесить, маленькая девочка. Опусти пистолет.

Рен смеется.

— Думаешь, ты меня пугаешь?

— Должен, — дразню ее, бросаясь вправо, чтобы избежать пули, которая предназначена для меня. Раздается громкий хлопок, и мою руку пронзает боль.

Сука подстрелила меня. Она стреляла в меня.

Врезаюсь плечом в ее живот, и мы падаем. И врезаемся в стену позади нее с такой силой, что рамки срываются с крюков и разбиваются об пол. Должно быть, Рен выронила пистолет при ударе, так что теперь она использует любой инструмент, который попадается ей в руки. Твердый предмет ударяется о мою голову сбоку, и я чувствую, как кожа возле линии роста волос трескается, а следом чувствую теплую струйку крови.

Мое терпение лопается. Движением, слишком быстрым, чтобы она смогла среагировать, мои руки обхватывают ее горло, сжимая.

Я прижимаюсь, оседлав ее бедра, пальцами сжимаю ее горло, да так сильно, что могу сломать ей шею. Страх вспыхивает в ее глазах, девушка царапает пальцами мою кожу. Ногтями оставляя тонкие кровавые следы, когда они проходят через мою плоть на руках.

Черт, этой девушке по нраву доводить меня до крови. Я чувствую непрерывный поток теплой жидкости, стекающей по моей руке и лицу, хотя боль притуплена адреналином, который действует на мой организм, как наркотик.

Райкер стоит позади меня, молчит, наблюдает…

Я сильнее надавливаю на горло, ее глаза становятся размером с блюдца, кровеносные сосуды начинают лопаться, когда она безуспешно пытается сделать вдох и набрать кислород в легкие. Чувствую, как сила начинает покидать ее тело.

Я собираюсь убить ее. Я убивал ее.

Ее руки падают с моих запястий в стороны, обмякшие конечности с глухим стуком ударяются о твердый деревянный пол под нами.

— Лекс! — внезапно кричит Райкер, выходя из транса наблюдения за очередной смертью, и бросается вперед, хотя уже слишком поздно. Я успеваю заметить длинное серебряное лезвие и быстро узнаю, что это просто нож для писем, хотя он такой же острый, как и обычный нож. Холодная сталь погружается в мое бедро, прорезая кожу, как масло, и проникая глубоко в мышцы.

— Блядь! — ору я, освобождая ее горло, зажимаю ладонью рану на бедре, пытаясь остановить кровотечение.

Рен задыхается, откашливается, но борьба ослабила ее — она все еще лежит подо мной. Быстрым рывком бью прикладом ей в висок, и, наконец, черт возьми, она закрывает глаза.

Глава 4

РЕН

Боль пронзает мою голову, а в горле саднит так, словно я проглотила тысячу лезвий бритвы. С трудом открываю глаза, ресницы слиплись, и когда поднимаю руку, чтобы потереть их, понимаю, что не могу. Я снова дергаю рукой: скрежет металла о металл царапает мои барабанные перепонки. Какого хрена?

Мои лодыжки примерно в таком же состоянии. Скованны.

Хорошо, главное не паниковать. Это может быть всего лишь сон, возможно, сонный паралич. Мне просто нужно время, чтобы понять. Ощущение металла на моей коже кажется слишком реальным, чтобы быть сном. И хотя мне не хочется, чтобы это случилось, страх от осознания произошедшего, оседает в глубине моего желудка. Я уже знаю, что это не сон.

Все это прокручивается в моей голове, как кадры на пленке.

Александр Сильвер.

Его пистолет, направленный мне в голову, мой — ему.

Противостояние.

Его руки на моем горле, давление его веса на мое тело, когда он пытался украсть воздух из моих легких.

Дерьмо. Во что, черт возьми, я ввязалась и как мне из этого выбраться?

Пытаюсь осмотреть комнату, но здесь нет ни света, ни окон. Холодно, воздух пропитан сыростью и пылью, но есть что-то еще, что-то старое и гнилое, от чего я задыхаюсь. Подавив позыв к рвоте, стараюсь дышать через рот и откидываю голову назад. Боль — непрекращающийся ритм, синхронный с биением моего сердца, отдается как внутри моей головы, так и во всем моем теле. Ублюдок ударил меня.

Не знаю, как долго я пролежала здесь в темноте, но, в конце концов, дверь открылась, и в комнату ворвался свет. Инстинктивно прикрываю глаза, не привыкшие к яркому свету, позволяя им приспособиться. Огромная фигура заполняет дверной проем, такая большая, что почти загораживает свет, одни только плечи почти касаются каждой стороны проема.

— Она проснулась. — Его голос грубый и хриплый, как будто он курит или просто не так часто использует слова.

Затем он делает шаг в сторону, пропуская другого мужчину. Из-за света, бьющего за его спиной, я не могу разглядеть его черты, окутанные тенью. Он тоже большой, вероятно, того же размера, что и первый мужчина, но в этом ощущается насилие, которое окружает его. Аура угрозы, которая звучит как предупреждение любому, кто станет свидетелем его присутствия. Что-то есть в его плечах, в том, как его руки свободно свисают по бокам, так расслабленно в море хаоса и насилия.

Я сразу понимаю, на кого смотрю, несмотря на то, что не вижу его лица.

Когда он подошел ко мне в клубе, у меня моментально зашевелились волосы на затылке. Мои инстинкты очень редко ошибались, и в этот раз они меня точно не подвели.

Этот человек опасен.

Нет, мужчина более чем опасен, он чудовище под твоей кроватью, злодей в твоих рассказах. Он чертов дьявол во плоти.

Я стискиваю зубы. Мужчина здесь, чтобы закончить свою работу? Я бесполезно тяну кандалы, удерживающие меня, чувствуя, как металл впивается в мою кожу, царапая и раня мою плоть.

Понятия не имею, что они вообще хотят от меня, единственная причина, о которой я могу догадываться, это связано с моим отцом. Знаю, что он изворотлив, но это… блядь, что это вообще такое?

— Здравствуй, Рен. — Его мягкий баритон прокатывается по мне, одновременно лаская и клеймя.

— Отпусти меня, придурок!

Он усмехается.

— Мне нравится огонь в тебе.

— Иди сюда, — шиплю я, — позволь мне показать тебе, сколько во мне огня.

— Мы уже танцевали этот танец, Маленькая птичка, — мужчина подходит ближе, в его голосе звенит сталь, — у тебя это не очень хорошо вышло.

Я отвожу глаза, позволяя ухмылке приподнять уголки губ, добавляя снисходительной ехидности в свой голос, когда говорю:

— Как рука? Или это была нога? — Устремляю взгляд туда, где он возвышается надо мной, скользя по его высокому мускулистому телу.

Он рычит. Звук, который не может принадлежать ни человеку, ни зверю.

Звонкий смешок вырывается из моего горла, но дрожь прерывает его, когда боль простреливает мою шею, и я закашливаясь.

— Как только мы закончим здесь… — Он делает шаг вперед, и я замечаю, что тот прихрамывает, бережет и поддерживает левую ногу. Хорошо, надеюсь, это чертовски больно. — В тебе не останется ни крупицы жизни. Ты можешь острить, Рен, но знай, я потушу это пламя быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Не сомневаюсь в этом. Я не уйду отсюда живой. Это само собой подразумевается, учитывая, с кем имею дело.

Это должно меня напугать. Должно потрясти меня до глубины души, но все, что я чувствую — это бушующую во мне ярость, благодаря которой мне хочется вырваться из этих наручников и смотреть, как жизнь утекает из его глаз.

Он делает шаг к кровати, к которой я прикована, и тянется вперед, убирая волосы с моего лица движением слишком мягким для человека, в котором столько злобы.

— Прикоснись ко мне еще раз, — выдыхаю сквозь гнев, — и я откушу тебе палец.

— А ты дикарка, Маленькая птичка, — комментирует он. — Какая жалость, что ты не на той стороне.

Что?

У меня нет времени ответить, когда он поворачивается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь, погружая меня в такую ​​глубокую тьму, что я даже не могу видеть свою руку перед лицом.

***

Следующий посетитель, который приходит в мою комнату не Лекс и не тот другой мужчина, а женщина. Она стройная, высокая, с длинными светлыми волосами, туго собранными в пучок. Одета в узкие черные брюки и обтягивающий топ, который повторяет форму ее тела, как вторая кожа. Я замечаю пистолет, спрятанный позади ее брюк.

Голубые глаза цвета океанской глади встречаются с моими, и она выгибает бровь.

— Не то чтобы ты могла, но я бы даже не думала об этом.

Голос у нее мелодичный, но я быстро понимаю, что он не соответствует владелице. Ее лицо остается бесстрастным, когда она грубо толкает мою голову в сторону и когда прижимает свои красные наманикюренные пальцы к моему виску без всякого сочувствия. Я шиплю сквозь зубы от острой боли.

— У тебя было выступление, а? — Она лезет в коробку, которую я не заметила ранее, и прижимает что-то к моей голове. Боль становится интенсивнее, отдается пульсацией в моих висках.

— Отвали от меня, — рычу я.

— Какой у тебя рот, — комментирует она, веселье пронизывает ее голос и приподнимает уголки губ.

Мои ноздри раздуваются.

Мне нужно свалить отсюда. Понятия не имею, чего хотят эти парни и кто они такие, но я всегда узнаю хищника, когда его вижу. Если не выберусь сейчас, сомневаюсь, что смогу дышать еще долго. Моя смерть не будет быстрой, это будет мучительное событие, растянувшееся на несколько дней. Когда девушка заканчивает, она встает и выходит из комнаты, но через мгновение возвращается с подносом еды и бутылкой воды с соломинкой.

Теперь я выгибаю бровь.

— Ты что, их маленький питомец?

— Ха, — смеется она, — кстати, советую вести себя со мной хорошо, я — причина, по которой ты ешь.

— Я не голодна.

— Хорошо. — Она сует мне бутылку, соломинкой задевая мою нижнюю губу. — Пей.

Я отворачиваюсь.

Она громко фыркает и встает с кровати.

— Очень хорошо.

Но это не прощальные слова, вместо этого она встает и выливает всю бутылку воды мне на лицо.

Я автоматически вдыхаю, а затем задыхаюсь, когда вода попадает мне в горло.

Не говоря больше ни слова, она выходит из комнаты и снова закрывает эту чертову дверь. Я вновь погружаюсь в эту пустоту тьмы.

Тишина и темнота наверняка сведут меня с ума, прежде чем они начнут делать то, что задумали.

Мне нужно выбраться.

Внезапный всплеск решимости заставляет меня метаться по кровати, дергая за оковы. Почти уверена, что это наручники, хотя не могу быть в этом абсолютно уверена, не видя их, и каждый раз, когда открывается эта дверь, я слишком отвлекаюсь, чтобы хорошенько разглядеть кандалы.

Ну давай же. Сфокусируйся Рен.

Я вспоминаю все тренировки, которые провела с Гриффином. Все часы, которые провела, обучаясь самообороне, пытаясь вспомнить, учили ли меня, как освобождаться от различных видов ограничений.

Помню, меня учили взламывать замки или даже красть, но здесь это не сработает, я не могу до них добраться даже пальцами. Резко тяну руки вниз, наручники впиваются в кожу. Боль пронзает мои запястья, когда металл врезается в плоть, оставляя синяки, раны саднит, но видимо, пока не сломаю себе руку, я не выберусь.

Мотаю головой, морщась от боли, которая пронзает мой затылок, и разочарованно выдыхаю. Думаю, я должна быть благодарна за обучение. Интересно, знал ли мой отец, что что-то подобное может произойти. И поэтому форсировал мои занятия все эти годы, чтобы я могла защитить себя в подобных случаях. Заметьте, сейчас от этого мало пользы.

Если это было так, то у меня возникает вопрос, чем он занимается в свободное время. У нас с отцом не было теплых отношений, а мамы давно не стало. Тренировки научили меня сохранять спокойствие, сражаться, но и устраивать беспорядки, если нужно. И мне хочется перевернуть ад вверх дном. Кто сказал, что смерть должна быть мирной?

Кричу. Мое горло сжимается, превращая вопли в хрип слишком быстро, но я не останавливаюсь.

— Привет! — кричу я. — Эй вы, ублюдки!

Я бьюсь руками и ногами, лязгая металлом моих ремней о металлические столбы, так что звук эхом разносится по пустой комнате.

— Эй!

Я кричу и кричу, кажется, часами, и, наконец, дверь с грохотом открывается.

— Что!? — Это тот же грубый хриплый голос, что и раньше.

— Я должна пописать.

— Ты сейчас серьезно?

— Ой, извините, — огрызаюсь я, — не знала, что нормальное функционирование организма просто прекратится, потому что вы, ребята, так сказали.

Парень топает по комнате.

— Почему ты мокрая?

— О, я должна поблагодарить суку, которую вы послали раньше.

Он что-то рычит, я не совсем расслышала, но роется в карманах в поисках ключей. Ладно, хорошо. Амбал освободит меня, и, если смогу выбраться, я смогу бежать.

Мужчина вставляет ключ в левый замок и освобождает мою руку, но прежде чем я успеваю что-либо сделать, он скручивает мое тело и тут же приковывает его наручниками к руке, все еще удерживаемой с другой стороны.

— Это слишком, тебе не кажется? — Добавляю сладости в свой голос. — Я не могу причинить большого вреда.

— Ха, — качает он головой, снимая второй наручник, заставляя меня опустить руки. Я смотрю вниз и вижу блестящее серебро вокруг обоих запястий, соединенных вместе.

— Хорошие наручники, — говорю я, — ты что-то мне не договариваешь? Вы, ребята, тайные представители какого-то странного общества любителей рабства?

Он не отвечает, снимает наручники с моих ног и заставляет встать, дергая за локоть. Я встаю, слегка покачиваясь, когда кровь приливает к моим конечностям, от того что слишком долго находилась в положении лежа.

Я спотыкаюсь, но он быстро ловит меня, удерживая в вертикальном положении, затем вытаскивает меня из маленькой темной комнаты. Мы выходим в узкий коридор с несколькими ступенями, ведущими вверх. Мужчина заставляет меня идти первой, упираясь рукой мне в поясницу.

— Ничего смешного, — говорит он мне.

Я закатываю глаза.

— Иисус Христос.

Дверь наверху внезапно открывается, и в поле зрения появляется цыпочка. Она ухмыляется и позволяет мне пройти, прежде чем встать рядом с парнем, который меня освободил.

Они молчат, и, в конце концов, я дохожу до перекрестка в конце коридора. Понимаю, что нахожусь в доме, большом, кричащем о деньгах и власти. На стенах висят дорогие произведения искусства, полы из красного дерева устланы персидскими коврами, а хрустальные люстры свисают с высоких потолков, цветные призмы танцуют на белых стенах, а ветерок дразнит маленькие бриллианты. Я всю жизнь жила в богатстве, но это совсем другой уровень.

— Налево, — приказывает мужчина.

Я поворачиваю налево, мои босые ноги скрипят по полированному полу.

— Вон та дверь.

Я останавливаюсь перед ней, ожидая, пока ее откроют. Но ни один из них не обращает на меня внимания.

— Что вы ожидаете от меня? Что я открою ее зубами?

— Она мне нравится, — вдруг заявляет девушка, делая шаг вперед и открывая ее для меня. Я захожу внутрь, пяткой захлопываю ее, но она останавливается прежде, чем успевает закрыться со щелчком.

— О, я так не думаю, — говорит девушка, заходя следом за мной.

— Я не могу писать, когда ты здесь.

Она закатывает глаза.

— Заниматься своими делами, это не та роскошь, которую мы дарим большинству гостей.

— О, я полагаю, что быть прикованным к кровати — это тоже не пятизвездочное обращение.

— Ты бы предпочла, чтобы мы подвесили тебя к потолку? Это можно устроить.

— Вы все чертовы сумасшедшие.

— Нет, мы чертовы Сильверы, и тебе пора узнать свое место.

Глава 5

ЛЕКС

— Валентайн, — протягиваю я, забрасывая ноги на стол и взбалтывая виски в стакане, позвякивая льдом.

— Верни ее.

Без приветствия, очень грубо.

— Я вижу, вы получили мое сообщение.

— О, я получил твое сообщение. Ты — больной сукин сын. Рен не имеет к этому никакого отношения.

И здесь он потерпит неудачу. Вот его слабость, словно маяк в бушующем океане. Маленькая Рен Валентайн — его абсолютная слабость, которая его уничтожит. Как я и планировал. Это как добровольно подставить яремную вену хищнику, а в этих играх с хищниками я всегда выхожу победителем.

— О, думаю, что она имеет к этому отношение, хотя я озадачен.

Тяжелое дыхание на другом конце провода доносится до меня, но он больше ничего не говорит, поэтому я продолжаю.

— Отдаю вам должное, вы долгое время держали ее в секрете. На самом деле я впечатлен, мало что ускользает от меня. — Я подношу виски к губам, прежде чем вернуть стакан обратно, болтаться у меня в руке.

— Верни ее.

Я не удивлен тем, как звучит его голос: едва сдерживаемый гнев, но не слышно беспокойства, только ярость, и это еще больше возбуждает мой интерес. Кажется, его не волнует ее благополучие. Он не спрашивает, как она и жива ли вообще, только то, что хочет ее вернуть. Свои выводы пока оставлю при себе, я докопаюсь до сути, так или иначе.

— Только когда маленький поросенок визжал, я понял это. Сначала думал, что она живет с тобой и точно знает, кто ты такой. Но, знаешь ли, я пришел к выводу, что она совершенно и абсолютно невинна.

Хотя невинность — не то слово, которое я бы использовал, чтобы описать ее. Не тогда, когда эта маленькая дьяволица подстрелила меня и продолжала драться со мной на каждом шагу, но ему и не нужно этого знать. Рен может показаться идеальной маленькой куклой: умной, собранной, покладистой, но я вижу, что скрывается за всем этим. Вижу борьбу, огонь, жажду мести. Это адский афродизиак — смотреть, как сильная женщина сражается и не уступает. Видеть всепоглощающую ярость в ее глазах, когда ее взгляд обращен на тебя, просчитывая все варианты причинения тебе боли, если ей удастся вырваться из своих оков. Одна только мысль о том, что она сражается со мной, заставляет мой член твердеть. В этой жизни вы ничего не добьетесь, перевернувшись на спину. Если бы она была на правильной стороне, она была бы чертовски крутым компаньоном.

— Каково это, Валентайн? — Обычно я не играл со своими жертвами, но Маркус Валентайн был другой породы. Этот ублюдок заплатит за все, что сделал семье Сильвер. Я заставлю этого мудака заплатить не только своей кровью.

Валентайн, вероятно, не осознавал, когда пришел в этот город много лет назад, с кем он играл, но вскоре узнает, что плавает с акулами.

— Что ты хочешь?

Переговоры — его первая цель.

— Ничего такого.

— Деньги? Сеть? Мои поставщики?

Я закатываю глаза, хотя он меня не видит.

— Я знаю все твои сделки, Валентайн, но не волнуйся, я разберусь с этим вместе с твоей маленькой принцессой.

— Сильвер! — Он рычит. —Ты шутишь с кем-то большим, чем ты.

Интересно, как далеко он зайдет, чтобы освободить маленькую птичку. Не то чтобы я собирался отпускать девчонку, но игра с ним мне доставляет удовольствие.

— До свидания, Валентайн. Желаю тебе приятной ночи.

Неужели в этой семье мы так справляемся с дерьмом? Нет. Это не так, мой отец был бы в ярости, но теперь я главный, и это мой город, которым правлю так, как считаю нужным.

Будет пролита невинная кровь, это неизбежно. Я уже научился избавляться от этой вины, меня это не касается.

Я делаю то, что должен сделать для успеха своей семьи, для всех мужчин и женщин, работающих на меня.

Вешаю трубку и допиваю остатки виски, наслаждаясь сладким жжением, которое разливается по моему горлу. Этот первый вкус мести Валентайнам вызывает у меня слюноотделение, требующее большего. Встав с кресла в своем кабинете, я растягиваю мышцы и пересекаю комнату, распахивая дверь, но слышу эхо драки, достигающее моих ушей. Хрюканье и глухие удары разносятся по длинным узким коридорам дома и доносятся до меня на пороге кабинета.

Черт возьми, что еще?

Я следую за звуком и резко останавливаюсь, когда вижу Эйнсли, лежащую на спине, с закрытыми глазами, без сознания, и Райкера с Рен, идущих в коридоре возле ванной.

Я оставил их на пять гребаных минут.

Райкеру лучше знать.

— Достаточно! — ору я.

Спина Райкера выпрямляется, и даже Рен останавливается, обращая свое внимание на меня. Она прищуривает глаза, а губы изгибает в почти зверином оскале, и, несомненно, назло мне, быстро поднимает колено и бьет моего помощника в пах. Когда он сгорбился, запрыгивает ему на спину и натягивает цепочку с наручниками вокруг его горла.

Серьезно.

Эта цыпочка сходит с ума.

Райкер нетерпеливо фыркает, но она отдергивает его, перекрывая подачу воздуха. Он смотрит на меня в поисках одобрения, и легкий кивок моего подбородка дает ему все необходимое, чтобы покончить с этим.

Своим громоздким телом он откидывается назад и впечатывает ее в стену. Это пугает ее настолько, что хватка на его горле ослабевает, и пока та пытается приспособиться, Райкер использует момент, чтобы согнуться в талии с достаточной инерцией, чтобы перебросить ее через свои плечи и голову на твердый деревянный пол.

Она приземляется на спину посреди зала, волосы развеваются возле головы.

Задыхаясь, Рен лежит там, болезненно втягивая воздух. Я направляюсь к ней, и в ноге разливается боль там, где она ударила меня ножом.

Я смотрю на нее сверху вниз.

— Полагаю, нам нужно поболтать, Маленькая птичка.

— Как скажешь, — хрипит она. — Вы знаете, что люди будут скучать по мне, а копы, вероятно, уже взялись за дело.

— Знаю, — киваю, — но я уже разобрался с этим, никто не придет тебя искать.

Ее глаза расширяются, но она не сопротивляется, как будто только что поняла, что здесь у нее нет никакой надежды.

Я наклоняюсь и поднимаю ее. Сейчас она слаба, ошеломлена и ранена, что делает это намного проще. Я поднимаю ее, прижимаю к груди. Все это было бы почти интимно, если бы мы были где-то в другом месте, а я бы был другим. Игнорирую боль в руке и ноге, пока несу ее.

— Я устала, — жалуется она.

— Не время спать, Маленькая птичка.

— Перестань называть меня так. — Ее слова невнятны, и я осмеливаюсь посмотреть на нее: лицо бледное, веки закрыты. Она уходит в беспамятство. Удар головой, когда она упала, оказался сильнее, чем я думал.

Ее голова откидывается назад, а ее глаза закрываются.

Я знаю, что Райкер позаботится о Эйнсли, поэтому делаю крюк и отношу ее в комнату для гостей на верхнем этаже.

Почему? Я понятия не имею.

Когда кладу ее на кровать, я просто стою и смотрю. Рассматриваю ее тонкие черты, изгиб верхней губы, пухлую нижнюю и то, как ее ресницы отбрасывают длинные тени на выпуклости ее щек. Ее медные волосы с тех пор растрепались и спадают вокруг ее головы, словно ореол. Длинные подтянутые ноги, кожа молочная и гладкая. Мой взгляд обводит линии татуировки на ее бедре и руке, замысловато выгравированной на ее коже, нежной и женственной, полной противоречий их обладательнице.

Что-то в ней меня притягивает. Разжигает мое любопытство и распаляет жар в глубине, что совершенно неуместно в данных обстоятельствах.

Я зацепляю пальцами ее подбородок и наклоняю ее голову, изучая синяк, расцветший у нее на виске, и рану на месте, где ударил пистолетом, и, наконец, темно-фиолетовый синяк вокруг ее горла.

Блядь.

Я чуть не убил ее.

Почти.

Это было бы нехорошо, не тогда, когда я нуждался в ней, чтобы довести дело до конца.

Все еще без сознания, я приковываю ее к кровати, чтобы она не могла сбежать, когда проснется. Оставляю ее там и спускаюсь обратно.

Райкер ухаживает за Эйнсли, которая уже очнулась и сидела на диване, наклонившись вперед и упершись локтями в колени.

— Ты недооценила ее, — обвиняю я.

— Она такая маленькая! — Эйнсли ворчит, а Рай смеется.

— Я тоже так думал, — кивает он, хмурясь, когда в его кармане звонит телефон. Вытащив его, проверяет экран, а затем выходит из комнаты, отвечая на звонок.

Я наклоняю голову в сторону Эйнсли, одна сторона ее лица краснеет, становится багровой, когда синяк начинает обретать форму.

— Не похоже на тебя, чтобы ты ослабила бдительность. Что случилось?

Она качает головой.

— Больше не повторится.

— Убедись в этом.

Она что-то ворчит, а затем встает, выходя так же, как и Райкер, и тогда я снова остаюсь один.

Какого черта я поселил ее в спальне?

Это не гребаный отель, и она точно не гость. Она средство для достижения цели. Нет, даже не разменная монета.

Она месть.

Холодная жестокая месть.

Мои слова насмехаются надо мной.

Она полностью и совершенно невинна.

Они не ошибаются.

Нетрудно было понять, что он отослал ее, когда она была молода, достаточно молода, чтобы не понимала, кто он такой, и поместил ее с другим парнем из своего ближайшего окружения, чтобы тот мог присматривать за ней и тянуть за ниточки, необходимые для того, чтобы ее жизнь сложилась так, как ему хотелось.

Меня не интересовали мальчишки. Мне нужен был Маркус Валентайн.

Единственная причина, по которой я вообще узнал, что у него есть дочь, заключалась в том, что его люди чертовски слабы и повернулись в тот момент, когда я приставил ствол к их вискам. Никакой лояльности. Без цели. Эта канарейка пела до посинения.

И я нашел слабость Маркуса.

Хотя надо было копнуть глубже. Нажать сильнее. Я бы достаточно быстро сообразил, что она не была с ним близка. Мне показалось странным, что она остановилась в доме Лоусонов: он не был высокопоставленным в команде Валентайна, а это означало, что я не взглянул бы на него дважды, если бы мне не потребовалось. Информация, которую я собрал, не показывала связи с Лоусоном, только с Валентайном. Я не копал достаточно глубоко.

Это была ошибка, которую я больше никогда не повторю.

Мое нетерпение закончить это быстрее перевесило все остальное.

Нужно переместить ее обратно в комнату внизу, она враг, и мне нужно обращаться с ней соответствующим образом.

Я направляюсь к двери.

— Лекс! — Райкер врывается в комнату. — У нас проблема.

— Какая? — огрызаюсь я.

— Склад горит, Валентайн поджег его.

— Блядь!

Рен придется подождать. Я беру ключи и куртку, брошенную на спинку стула, и выхожу. Райкер идет за мной, в то время как набираю номер начальника пожарной охраны.

— Вам лучше взять под контроль это пламя, — рычу я в трубку.

— Сильвер. — Глава Дональд Артур был старым мерзавцем и ворчливым ублюдком, и каждый раз, когда я звонил, он убеждался, что я знаю, что он недоволен моими звонками. Но мне все равно, тот был такой же пешкой, как и любой другой ублюдок в этом городе: удобно сидел в моем кармане и мог быть вызван, когда бы мне это ни понадобилось, в этом вопросе не было выбора.

— Кому ты позвонишь сейчас?

— Кажется, ты меня не слышал, Артур, — бросаюсь я за руль, Райкер садится в «Рейндж Ровер» рядом со мной.

— Мои лучшие парни там внизу, но все выглядит не очень хорошо.

— Тогда тебе лучше сделать так, чтобы это выглядело чертовски хорошо, Артур. Я не уступлю здесь. Если вы хотите сохранить эту работу, я предлагаю вам все исправить.

У меня на этом гребаном складе наркотиков на миллион долларов, черт возьми, и дерьмовая тонна бизнеса буквально испарится, если его не погасить. Поскольку следующая поставка ожидается не раньше следующей недели, я не могу позволить весь этот бардак.

Через двадцать минут я паркую машину на стоянке возле склада. Все здание в огне, небо вокруг него озарилось оранжевым оттенком, а языки пламени лижут ночное небо. Пламя ревет дико и яростно, и нет никакой чертовой надежды, что товар все еще внутри.

Пожарные тушат огонь, но безрезультатно.

Райкер подходит ко мне:

— Пара парней видели, как люди Валентайна вошли со взрывчаткой и бензином. Они убили охранников, а затем подожгли это место.

— Он хочет вернуть свою дочь, — ворчу я.

— Есть еще кое-что, — говорит он.

Я фыркаю:

— Конечно, есть.

Он разблокирует свой телефон и показывает мне фотографию. Это один из моих парней, с простреленной головой, но это не то, что привлекает мое внимание. В центре его груди, с лезвием, воткнутым в его тело, лежит записка.

Три дня, Сильвер.

Верни Рен, или я сожгу весь твой мир дотла.

На моих губах появляется жестокая улыбка, если он хочет вернуть Рен, ему придется прийти за ней самому. К тому времени, когда он отрастит для этого яйца, она уже будет мертва.

Глава 6

РЕН

Возможно, все это был сон, ебанутый, но сон, потому что эта кровать не та, на которой я лежала в прошлый раз, Бог знает сколько времени. Комната освещена лунным светом, льющимся через окно, отбрасывая тени на окрашенные в белый цвет стены и подсвечивая висящие картины. Я ерзаю, чувствуя шелковые простыни под спиной и ногами, и почти стону от такой роскоши, хотя мои руки и ноги снова связаны и уже слегка онемели от долгого нахождения в одном положении.

Интересно, сколько еще раз я получу по голове, прежде чем начну беспокоиться о последствиях, которые они несут.

Вырубить девушку было легко: она сильно недооценила меня. Все, что потребовалось — это быстрый удар локтем, чтобы оглушить ее, а затем колено в висок, и она упала. Однако Грубый — другое дело. Этот ублюдок был огромным.

Хотя я хорошо постаралась, но следующего раза не представится в ближайшее время, я это точно знаю. Это была моя единственная попытка сбежать, они не совершат одну и ту же ошибку дважды.

В горле пересохло, как в пустыне, а желудок урчит от голода.

Как давно я здесь?

Должны быть, дни. Может, три, но я не знаю наверняка, все слилось в один день, и невозможно отличить один от другого.

Я откидываюсь на мягкую подушку под головой и делаю глубокий вдох.

В доме вокруг меня тихо, слишком тихо, что очень нервирует, и я до сих пор понятия не имею, чего они от меня хотят. Где-то внизу дверь открывается и тут же захлопывается, чьи-то ноги топают по лестнице, а потом через холл, громко и сердито, направляясь прямо ко мне.

Большой.

Дверь в комнату распахивается с такой силой, что содрогаются картины, висящие на стенах, и вот он.

В этом человеке есть что-то тревожно-прекрасное. Мужчина смертоносный, опасный и явно сумасшедший, но он столь же жесток, сколь и красив. Все сплошь острые углы и жесткие линии. Запах дыма и пепла наполняет комнату, становясь интенсивнее, чем ближе он подходит к кровати.

— Не думала, что ты куришь, — комментирую я. Это правда, его зубы слишком белые, слишком чистые, но у него явно есть деньги, так что последствия курения можно просто стереть.

— Мы собираемся отправить сообщение, Маленькая птичка, — рычит он мне. О, да мужчина явно в бешенстве.

— Хорошо, круто, почему бы тебе не передать мне мой телефон, и я сразу же займусь этим.

Давить на него сейчас кажется неправильным, но я просто ничего не могу с этим поделать. Никогда не была из тех, кто просто принимает все дерьмо, а потом лежит и плачет. Если будет драка, я буду драться.

Он вытаскивает нож, вертит его в руке. Сталь блестит в лунном свете, когда мужчина перекатывает его, прижимая заостренный край к ладони с такой силой, что разрезает кожу и позволяет малиновым бусинам расцвести на поверхности.

Он ухмыляется мне, жестокий изгиб губ, который вселяет страх в самую глубину моей души.

— Ты забавная.

— Спасибо, — выдавливаю я из своего горла, когда он наклоняется вперед и проводит самым кончиком этого лезвия вниз по центру моей груди. Лезвие ножа цепляет и рвет материал моей одежды и вонзается глубже, царапая мою кожу. Боль почти фантомная, лезвие едва ощущается, но, тем не менее, оно там, причиняет дискомфорт, и хочется отбросить его, хотя бы для того, чтобы облегчить чувство раздражения, вызываемое клинком.

Он следит взглядом за лезвием, проводя им вниз по моему животу, а затем обратно вверх, до тех пор, пока острие не оказывается прямо на точке моего пульса. С каждым ударом моего бешено колотящегося сердца лезвие проталкивается глубже, вызывая кровь, которая бежит струйкой вниз по моему горлу.

Кажется, он загипнотизирован кровавым ручейком: его серебряные глаза следят за ним, пока он стекает по моей коже, прежде чем мужчина переводит взгляд на мой рот.

Мои губы приоткрыты, дыхание неглубокое и быстрое, тепло между бедрами неуместно, но в то же время желанно.

Он отводит нож от моей шеи — серебряное лезвие — теперь перевязанное красными лентами: смесью моей и его крови, и тянется вперед, прижимая самый кончик к моей нижней губе. Я замерла, не в силах пошевелиться, пока он пристально наблюдает за мной, не моргая, не двигаясь, кроме руки, которой держит нож. Медленно он толкает лезвие вниз, острие вонзается в мою нижнюю губу, и у меня нет другого выбора, кроме как открыть рот. На чувствительной плоти, где он порезал меня, ощущается жало, и я чувствую, как кровь медленно стекает по моей губе к подбородку.

Мужчина расправляет плечи и выпрямляет спину, а зрачки, кажется, пожирают его радужную оболочку.

Я готова к тому, что он убьет меня, нанесет мне удар, готова к любой ране, которую он собирается нанести. Потому что вижу это там, предупреждение в его глазах, обещание насилия. Я чувствую, как оно все глубже погружается в мое тело, когда он приближается, быстро убирая лезвие от моего рта. Он снова разрезает мою губу, прежде чем подносит его обратно, к моему горлу. Мне должно быть больно, но угроза смерти ошеломительна, и понимание того, что простой рывок его руки покончит со мной навсегда, удерживает панику и страх вдалеке. Его глаза мечутся между моими глазами, ртом и клинком, вонзившимся в мою плоть. Весь воздух покидает мои легкие, а в желудке сжимается что-то совершенно неуместное в этой ситуации. Инстинктивно я сглатываю, движение заставляет лезвие царапать мою кожу, и как только думаю, что это конец и он собирается вонзить лезвие в мою шею, его рот врезается в мой с яростью, к которой я не была готова.

Я должна драться.

Мне нужно драться, кусать его, бить головой, но я этого не делаю. Конечно, нет, потому что мое тело восстало против меня. И я уже наклоняю голову, чтобы его язык проник глубже.

Одной рукой мужчина все еще держит это проклятое лезвие у моего горла, но другой хватает меня за волосы и болезненно дергает, но вместо того, чтобы дать отпор, как следовало бы, я скулю и мурлычу, как чертова кошка.

Руками натягиваю наручники, ноги подгибаются, пятками упираюсь в матрас, моя спина выгибается к нему. Угроза пораниться от ножа и то, как его язык касается моего, создают смесь более смертоносную, чем любое оружие, которое он мог бы использовать против меня.

Он резко отстраняется от меня, отодвигаясь и убирая лезвие, и смотрит вниз, где я валяюсь на кровати, скованная и сбитая с толку. Металлический привкус крови остался у меня на языке. Его челюсти пульсируют, когда он сжимает зубы, и, не говоря ни слова, убирает нож в ножны, не сводя с меня глаз, достает телефон, делает снимок, прежде чем развернуться на каблуках своих ботинок и выйти из комнаты.

Мои губы покалывают от поцелуя, мое тело напряжено, а внизу живота продолжает пульсировать жар. Я пытаюсь сжать бедра вместе, но чертовы манжеты на щиколотках мешают мне унять эту боль.

Это ненормально. Очевидно, удары, которые я получила по голове в последние несколько дней, уже дают о себе знать.

***

ЛЕКС

Смотрю на фотографию: кровь размазана по ее горлу и подбородку, рот приоткрыт и растерянные глаза смотрят прямо на меня, пока я стою над ней. Нажимаю на кнопку «Отправить».

Если он хочет играть в гребаные игры, мы будем в них играть.

Но что, черт возьми, я только что сделал?

Поцеловал ее.

Дерьмо.

Я до сих пор ощущаю ее вкус на своем языке. Вкус ее крови, чувствую, как мягкий рот уступает моему, когда мой нож прижимается к ее горлу. Мягкое мяуканье и всхлипы побуждали двигаться интенсивнее, надеясь, как больной сукин сын, что она немного поборется и позволит крови и насилию подлить масла в этот чертов огонь, который горит между нами.

Я качаю головой, чтобы отогнать непрошеные мысли, и падаю на диван, поставив стакан на грудь.

Я вдыхаю окружающий меня запах дыма, смесь огня и виски в моем стакане.

Я вошел в ту комнату, готовый сломать ее. Был готов раздавить ее, сломать эти хорошенькие крылышки и потушить любой огонь, который в ней еще мог гореть. Используя все это, чтобы отправить лучшее сообщение, но вместо этого я поцеловал ее. Блядь.

Я заливаю оставшуюся жидкость в стакане себе в горло, а затем швыряю его в стену. Он разбивается, осколки хрусталя падают на меховой коврик перед камином.

Я не жил здесь. К черту все. Этот комплекс, безопасный дом, расположенный далеко от города, без посторонних глаз и любопытных соседей. Он охраняется камерами по всему периметру, оснащен системой безопасности на воротах и ​​датчиками движения, чтобы предупредить меня о любых нежелательных посетителях, пытающихся прорваться внутрь. Это казалось лучшим вариантом, чтобы привезти сюда Рен, но я хочу свой пентхаус.

Я хочу смотреть на город внизу через окна от пола до потолка, которые тянутся по всему люксу. Хочу чувствовать силу в своих венах, видеть свою империю у своих ног.

Но прямо сейчас чувствую слабость. Я чертовски слаб, и это не то чувство, которое хочу чувствовать.

Я надеялся немного помедлить, заставить Маркуса умолять, прежде чем избавлю их двоих от страданий, но сейчас я не уверен, что смогу продержаться дольше.

Я знал, что Валентайн попытается осуществить свою угрозу. Поэтому удвоил численность людей по всему городу в каждом месте, принадлежащем семье Сильвер, а также на улицах.

Маркус Валентайн с самого начала был тараканом, маленькой грязной букашкой, которая думала, что захватит южную часть города. Сначала он был маленьким, и мой отец предпочел вести переговоры, а не решать проблему. Несколько лет все было в порядке, они вели свой бизнес через нас, мы контролировали их связи, поставки, сделки и переговоры, но в какой-то момент Маркус проскользнул через сеть.

Он нашел союзников в наших врагах, расширил свой круг, свои связи. До сих пор понятия не имею, кто из ублюдков поддерживал его и финансировал желание захватить город, но как только разберусь с ним, я найду всех их и прикончу.

Когда мой отец узнал, что Маркус действует за нашей спиной, он нанес ему визит.

Дело в том, что мой отец действительно был безжалостным, даже жестоким, но он хотел некое подобие мира в городе, поэтому сначала попытался пересмотреть условия.

Мужчины умерли.

Началась война.

Шесть месяцев назад Маркус напал на дом моего отца, когда там устраивалась вечеринка.

Мы не привлекали людей, особенно тех, которые поддерживали работу предприятий, а копы смотрели в другую сторону, но это то, что он сделал.

Начальник полиции умер в ту ночь, и перспектива необходимости проводить переговоры с новым парнем, который занял его место, была долгой и мучительной.

Секреты есть у всех, нужно только найти те, которыми стоит воспользоваться.

Угрозы и насилие срабатывали лишь иногда. Не имело значения, ненавидели ли они меня или не поддерживали то, за что я выступал. Не имело значения, ненавидели ли они тот факт, что я обладал истинной властью в этом городе, несмотря на их титулы и мнимый авторитет, пока они оставались в строю.

У всех есть свое место, и я, нося имя Сильвер, с самыми близкими стою на чертовой вершине.

Глава 7

РЕН

Чего только я не отдала бы за приятную прогулку по парку прямо сейчас. Мои ноги болят от долгого вынужденного лежания, а по рукам, связанным над головой, кровь не может нормально циркулировать, поэтому пальцы покалывают каждый раз, при малейшем моем движении.

Я голодна. Мой желудок болезненно сводит, разочарованно выдыхаю. Солнце светит в окно, небо идеально безоблачно-синее. Время от времени мимо окна пролетает птица, но в остальном здесь совершенно тихо и спокойно. Я наклоняю голову и принюхиваюсь.

Иисус. Душ был бы кстати.

Желание выбраться отсюда было все таким же сильным, как и прежде, но я понятия не имела, как решить эту проблему. Большую часть времени я была одна и до сих пор не поняла, почему оказалась здесь.

Скорее всего, это связано с моим отцом, конечно же, но что бы он ни сделал, не похоже, чтобы они хотели вести со мной переговоры или даже выдвинуть требования.

Интересно, борется ли он вообще за меня? Интересно, знает ли он, что я у Александра Сильвера?

Когда дверь в комнату открывается, я не поднимаю головы. Просто лежу и смотрю в потолок, ожидая, когда кто-нибудь появится в поле моего зрения.

Александр стоит у кровати и смотрит на меня сверху вниз. Он одет в безупречный угольно-серый костюм, его непослушные волосы падают на лоб. Его руки в карманах брюк, из-за чего пиджак на нем немного приподнялся, обнажая ручку его Глока. Галстука, завершающего образ, нет, но две верхние пуговицы его белой рубашки расстегнуты, обнажая загорелую кожу. Я скольжу языком по порезу на нижней губе, резкое жжение заставляет меня вздрогнуть, и вдруг вспоминаю, что чувствовала его рот на своем: твердый, неумолимый и всепоглощающий. У меня нет желания вспоминать, как я себя чувствовала тогда, но мысль об этом все равно жжет меня, как это было опасно и как чертовски грязно…

— Похоже, мы зашли в тупик, Маленькая птичка, — тихо произносит он, приседая, пока его глаза не оказываются напротив моих. Лениво поворачиваю голову набок, втягивая воздух, готовясь к его безжалостной красоте.

Это действительно несправедливо, что такой человек, как он, обладает подобной внешностью. Он волк, красивый и в то же время смертоносный, один щелчок зубами, и ты потеряешь руку, или он просто разорвет тебе глотку. Он не тот человек, которого стоит недооценивать. Вся эта тихая буря, которая всегда бушует вокруг него и кажется, что не приносит вреда, но если вы окажетесь в ее эпицентре, она в мгновение ока сметет вас.

Этот человек — дьявол во всей своей красе.

Я чувствовала это в клубе, знала это, когда смотрела в дуло его пистолета, в то время как мой был направлен на него, и определенно знала это, когда его руки сомкнулись вокруг моего горла. Он безоговорочно готов был убить меня там же, голыми руками на полу моей гостиной. Если бы не ударила его ножом, я не сомневаюсь, что меня похоронили бы в безымянной могиле где-нибудь среди хвороста, чтобы падальщики легко смогли выкопать его.

Я быстро сглатываю, но в тоже время отказываюсь бояться его. Я не дам ему такую власть надо мной. Я нахожусь здесь в безвыходном положении, но никогда не покажу ему этого. Он может держать меня сколько угодно, может связать меня, может даже причинить мне боль, если захочет, но я никогда не покажу ему свою слабость.

Проявить бессилие перед этим человеком все равно, что показать хищнику свою яремную вену.

Глупо.

— Ах, да? — Голос у меня хриплый и тихий от долгого вынужденного положения и обезвоживания, и я болезненно сглатываю, глаза слезятся от боли. — Как так?

— Кажется, папа хочет отправить сообщение. — Он проводит рукой по загривку, глазами медленно бегают по моему телу. Я корчусь под его жаром.

Ему потребуется намного больше, чтобы он меня возбудил.

Но тянущая боль в животе и давление между бедрами говорят мне все, что нужно знать о моем отношении к этому мужчине.

Он может быть монстром, но я как развратная маленькая девочка, слишком любопытна, чтобы прислушиваться к предупреждениям, кричащим в моей голове, желающая точно знать, каково это быть трахнутой мужчиной вроде Александра Сильвера.

— Какое сообщение?

Значит, он все же искал меня и, возможно, вел переговоры?

— Ну, он поджег один из моих складов. — Александр мотает головой, крутя шеей.

Я не могу скрыть своего шока от этой новости. Не могу представить, чтобы человек, которого я знала как своего отца, поджег что-нибудь. Он выглядит слишком опрятным, чтобы испачкаться самому, я уверена, что у него есть люди, которые сделали бы это за него.

— Интересно.

Александр изгибает бровь:

— Знаешь, я потерял много денег.

— Я уверена, что у вас есть еще, можете сэкономить несколько тысяч.

— Несколько миллионов скорее.

— Что он хотел сказать? — Я меняю тему.

— У меня есть три дня, — ухмыляется он.

— Сделать что?

— Вернуть тебя.

— Или что?

— Он сожжет весь мой мир дотла.

Между нами воцаряется тишина. Мне нечего ему сказать. Он продолжает смотреть на меня, глядя мне в глаза, и я не хочу его прерывать, не хочу, но этот взгляд пронзает меня до глубины души, мой мозг карабкается, а тело пытается не отставать.

Я опускаю взгляд. Он смеется.

Мудак.

— Я не так легкомысленно отношусь к угрозам, Маленькая птичка.

— Ой, — огрызаюсь я, — кто-то задел твои чувства?

— Вот оно. — Он усмехается так неожиданно, что это застает меня врасплох, но через секунду удивление исчезает.

— Да пошел ты, Александр Сильвер.

— Может быть, если тебе повезет. — Он разворачивает свое тело. — Поскольку ты у меня только на три дня, Маленькая птичка, пора начинать планировать.

— Ты собираешься отпустить меня? — Я чувствую себя идиоткой, вкладывая в свой голос столько надежды, но она есть, нотки в моем тоне, которых не было несколько мгновений назад.

— О нет, Маленькая птичка. Я отправлю свое сообщение. — Я смотрю, как он пересекает комнату и останавливается в дверях, его массивное тело заполняет весь проем. Он наклоняет голову, глядя на меня через плечо. — Кто-то скоро поднимется с едой, а потом я разрешу тебе принять душ. Не откусывай им пальцы.

— Как благородно с твоей стороны.

Затем он уходит, и эхо его мягкого смеха прокатывается по коридору.

И действительно, в комнату входит женщина с тарелкой супа и хлебом. Запах помидоров и базилика ударяет мне в нос, и я практически пускаю слюни при мысли о еде.

— Можете ли вы освободить мои руки, чтобы я могла сесть? — спрашиваю я женщину.

Ей на вид лет сорок, но она не такая холодная, как другие, тем не менее, не отвечает, вместо этого берет ложку и окунает ее в красную жидкость.

— Как я должна есть, если я лежу?

Опять нет ответа. Она прижимает кончик ложки к моей губе и начинает вливать жидкость мне в рот. С пыхтением я открываю рот, и горячий суп попадает мне на язык. Я стону, когда вкус растекается по моим рецепторам, слишком легко скользя вниз по пересохшему горлу.

Суп заканчивается легко и быстро, и когда женщина отламывает кусок хлеба, чтобы накормить меня, я качаю головой, слегка поворачиваясь, чтобы она не могла заставить меня.

— С меня хватит, спасибо.

Она кивает, берет бутылку с водой и соломинку и подносит ко рту.

На этот раз я принимаю это с благодарностью, выпивая половину бутылки, прежде чем она вытаскивает ее и изгибает бровь.

Я пожимаю плечами, насколько могу в текущей позе, а затем она подталкивает обратно к моему рту соломинку, позволяя мне закончить. Она ледяная и освежающая, мгновенно утоляет жажду.

Закончив, она встает и уходит.

— Эй! Александр сказал мне, что я могу принять душ!

— Думаешь, мы позволим принять душ? — Это голос Здоровяка. Я до сих пор не слышала его имени, поэтому для меня он все еще Здоровяк. Ему это идет, он зверь, которого, наверное, где-нибудь далеко в горах вырастили на рубке дров. Его борода ухожена, волосы длинные, но зачесанные назад. Он одет так же, как и Александр, но его костюм черный, а не серый, и я не сомневаюсь, что тот тоже коллекционирует вещи.

— Ну, ты меня не будешь купать. —Здоровяк улыбается мне.

— Не отказывайся, пока не попробуешь.

— Я хотела бы сохранить хоть немного достоинства, придурок.

— Давай. — Он быстро расправляется с наручниками и, вместо того чтобы надеть их передо мной, когда снова сдерживает меня, он надевает их за спину, так туго, что мои плечи стягиваются, мои мышцы протестуют под неестественным углом.

— Знаешь, я все еще могу использовать свои ноги, — самодовольно говорю ему, — и также легко могу сломать тебе шею.

Его теплая грудь прижимается к моей спине:

— Лекс, возможно, медлит, чтобы пустить пулю тебе в голову, но я не буду колебаться, малышка.

Я выхватываю немного информации об этой задержке и хихикаю.

— Но ты не сделаешь этого.

— Почему это?

Я дразнила его, но если все равно собиралась умереть, какое это имело значение?

— Ты слишком напуган, чтобы ослушаться своего хозяина. — Он угрожающе рычит позади меня. — Я ошибаюсь?

Меня сильно толкают, что я теряя равновесие, ударяюсь коленями о твердый деревянный пол, боль пронзает мои ноги и бедра.

— Как кто-то еще не отрезал тебе язык, я не понимаю. — Ворчит Здоровяк, поднимая меня на ноги. Бросив быстрый взгляд на его лицо, я клянусь, что вижу улыбку, но это не может быть правдой.

Ванная, в которой мы останавливаемся, находится на том же этаже, что и комната, в которой меня держат, и она огромна, в центре стоит ванна на ножках с латунными кранами, а слева, у дальней стены, стоит мраморный туалетный столик, зеркало над ним занимает всю стену, золотая рама замысловато переплетается по бокам и краям с виноградными лозами и цветами. С другой стороны есть душ, достаточно большой, чтобы вместить четверых, и туалет. Здесь пахнет цветами, чистотой, и я делаю глубокий вдох. Несмотря на ситуацию, душ обещает быть восхитительным.

— Ты можешь уйти прямо сейчас, — говорю Здоровяку.

— Я так не думаю.

— Я не буду мыться здесь с тобой!

— Ты всегда можешь обойтись без душа.

— Нет!

Здоровяк смеется, скрещивает руки на груди и прислоняется к стойке, наблюдая за мной, бросая мне вызов.

Он серьезно сейчас?

Мне хочется ударить его, но с этими проклятыми наручниками я ни хрена не могу.

Черт возьми, я не собираюсь плакать.

— Не могу дождаться, когда смогу стереть эту чертову улыбку с твоего лица.

— Можешь попробовать, — рычит он.

— Прекратить. — Александр входит в ванную, весело приподнимая уголки своего восхитительного рта. — Продолжай, Райкер, я могу просто позволить ей выстрелить тебе в лоб. В чем проблема на этот раз?

Глава 8

ЛЕКС

Рен смотрит на меня так, словно ничего не принесет ей большего удовольствия, чем разорвать мне глотку голыми руками. Я верю, что она способна это сделать.

Каким мужчиной я буду, если это дерьмо заведет меня?

— Ты будешь вести себя хорошо, Маленькая птичка? — спрашиваю я, ожидая услышать предательский звук хлопнувшей двери позади меня. Райкер на самом деле не собирался стоять здесь с ней, нет. Нет, никто больше не увидит ее такой.

Я пытаюсь вспомнить всех заключенных, которых держал в своей крепости и позволял им утешать себя, но не могу ни кого вспомнить. Люди, которых я привожу сюда, здесь по одной причине. Они умрут.

Они облажались и их за это наказывают, или они просто средство для достижения цели, как Рен. Только я не должен позволять ей мыться, не должен кормить ее и следить за тем, чтобы ей было удобно. И все же мы здесь, и я все это ей позволяю.

Она пристально смотрит на меня, ее ноздри раздуваются, когда она делает рваные вдохи.

— Сейчас я сниму с тебя наручники, — говорю ей. — Будет мудро вести себя прилично.

Я пересекаю пространство между нами и захожу за ее спину, втыкаю ключ в наручники, жду, когда щелкнет запирающий механизм, а затем вытаскиваю их. Красные рубцы отмечают ее безупречную кожу, и она потирает запястья, нажимая пальцами на следы.

Моя грудь сжимается.

Какого хрена?

— Раздевайся.

— Ты серьезно? Ты не позволишь оставить мне крупицу достоинства?

Я изгибаю бровь.

— Нет.

— Отвернись.

— Нет.

Из ее рта вырывается протяжный выдох.

— Почему бы тебе просто не убить меня прямо сейчас, а? — кричит она. — Ты все равно это сделаешь, просто покончим с этим!

— Всему свое время, Маленькая птичка.

Она заметно сглатывает, это первое проявление страха, которое та показывает мне с тех пор, как я забрал ее много дней назад. Мне это не нравится.

Но и это чувство мне больше не нравится. Со мной что-то не так, должно быть. Спазмы, которые сжимаются у меня в животе, давление в груди. Должно быть, я чем-то заболел. Как раз то, что мне нужно.

Я делаю шаг вперед.

— Прикоснись хоть пальцем к моему телу, Сильвер, и я сломаю каждую кость твоей руки.

— Не обманывай себя, Маленькая птичка, — рукой обхватываю ее подбородок, пальцами вдавливаюсь в мягкие ткани ее щек, — если я прижму эти руки к какой-либо части твоего тела, это потому, что ты попросила меня об этом. Умоляла.

Несмотря на руку, которая держит ее лицо, ей все же удается вызывающе поднять подбородок, показывая мне свое красивое лицо.

— К тому времени, как хоть один палец пробежит по твоей киске, ты будешь скользкой и влажной и будешь хотеть того, что я должен был тебе дать.

Ее глаза расширяются, а горло сжимается. Я не скучаю по тому, как дрожат ее бедра, умоляя, чтобы их прижали друг к другу, хотя бы для того, чтобы облегчить боль между ног. Я практически чувствую запах ее возбуждения, и это дерьмо нехорошо.

Мой член дергается, полностью готовый погрузиться по самые яйца глубоко внутрь нее и заставить выкрикивать мое имя.

— Тебе нужно это, Маленькая птичка? — Я дразню сквозь стиснутые зубы, мои пальцы сжимаются сильнее.

— Перестань называть меня так, — выдыхает она, но в ее словах нет протеста. Втайне она любит и одновременно ненавидит это.

Несомненно, ее смущает влечение ко мне. Человек, который чуть не убил ее всего несколько дней назад, тот самый человек, который похитил и привязал к кровати в чужом доме, практически не сообщая, почему.

Совершенно и абсолютно невиновен.

Эти слова насмехаются надо мной.

Я поставил перед собой задачу избавиться от всего этого дерьма. Нет никакого способа сделать это в мире, когда ваша человечность все еще где-то потеряна. Вы берете то, что вам нужно, то, что вы хотите, и вам все равно, кто пострадает в процессе. Вы крадете и убиваете, потому что это дает вам силу. Вы вселяете страх в окружающих вас людей, чтобы поддерживать свой авторитет.

Но это. Эта вина убьет меня задолго до того, как я получу шанс причинить ей вред.

Я стою так близко, что вижу оттенки рыжего в ее волосах, легкую россыпь веснушек на коже. Потом притягиваю ее к себе, опуская голову так, что мои губы трутся о ее кожу.

Ее подбородок все еще вызывающе поднят в моей хватке, ее руки сжаты в кулаки по бокам.

— Можешь сказать, — говорю ей шепотом, проводя языком по ушной раковине, — твоя тайна в безопасности со мной. Ты хочешь меня и ненавидишь себя за это.

Она набрасывается, широко размахивая руками, чтобы ее кулак попал мне прямо в челюсть. Я ловлю его в последнюю минуту, сжимая весь ее кулак в своей руке. И убираю руку от ее лица, слегка толкая ее, чтобы она отшатнулась от меня, но не выпускаю кулак из своей ладони.

Эйнсли была права: она такая маленькая, крошечная хрупкая штучка, которую легко раздавить, и все же она стоит гордо. Громко ревет и держится так, как будто она самый большой человек в мире. Нетрудно понять, почему большинство людей недооценивают ее, и она использует это в своих интересах.

Я сжимаю ее руку, не настолько сильно, чтобы что-то сломать, но весьма ощутимо, потому что костяшки ее пальцев сжимаются вместе, а пальцы прижимаются слишком сильно. В уголках ее глаз появляются морщинки, но кроме этого она не подает виду, что ей больно.

— Ты такая смелая девушка, — говорю ей.

— А ты свинья.

Я втягиваю ее нижнюю губу в рот, царапая ее зубами, прежде чем снова отпустить. Потом резко отпускаю девушку и делаю шаг назад, прежде чем сделать что-нибудь глупое, например, снова поцеловать ее.

— Раздевайся, птичка, принимай душ, — велю ей, — я позволю тебе некоторое подобие нормальности, прежде чем лишу его.

— Знаешь, это жестоко, — говорит она мне, словно отказываясь от борьбы за то, чтобы я вышел из комнаты.

Она стягивает рубашку через голову, обнажая напряженные и подтянутые мышцы живота. Серебряная сережка блестит у нее в пупке, а на боку над ребрами выгравирована еще одна татуировка.

Я сразу понимаю свою ошибку.

Ее изгибы, все они выставлены на всеобщее обозрение прямо сейчас: впадина ее талии, голые бедра. Ее грудь покрыта кружевным укороченным топом, напоминающим бюстгальтер, но не таким поддерживающим. Не знаю, как они это называют, но он ничего не скрывает. Я вижу очертания ее груди, соски, просвечивающие сквозь полупрозрачный материал. Грудная клетка быстро двигается, ее дыхание становится частым.

Затем она переходит к своим маленьким шортам и стаскивает их со своих подтянутых ног, выходя из них, пока не остается только в этом крошечном лифчике и трусиках.

Ебать колотить.

Я думал, что чувствовал боль раньше, но смотреть на такую женщину, как Рен, и не иметь возможности даже прикоснуться к ней не просто чертовски больно. Это сущая пытка.

Я задираю подбородок к потолку, глядя на маленькую птичку передо мной, огненное желание горит в моих венах так горячо и мощно, что мне требуется все, чтобы не сломать и не сорвать остатки одежды с ее тела. Я чувствую, как мои ногти впиваются в ладони, острые края прорезают кожу, позволяя каплям крови утонуть под ногтевым ложем.

Блядь.

Я был свидетелем того, как ногти выдергивали из пальцев, мозги разлетались по стенам, и все же я не могу видеть обнаженную взрослую женщину, не реагируя, как мальчик-подросток!?

Это картинка действительно грубо имеет меня в зад, когда я смотрю на нее и хочу ее, но не прикасаюсь к ней.

Она не отрывает своего зеленого взгляда от моего, ни разу не поворачиваясь спиной к монстру в комнате, и включает душ, давая воде несколько секунд нагреться, прежде чем ее босые ноги скрипят по плитке на полу ванной, и она перемещается, под душ, все еще в нижнем белье.

Стекло тут же запотевает, и только тогда, когда у нее есть хоть какая-то защита в тумане стекла, она снимает остальную одежду, бросая мокрое кружево в угол душевой.

Она стоит под брызгами, вода с силой обрушивается на ее обнаженное тело. Стекло уже запотело, но я все вижу: изгиб ее груди, то, как они выпячиваются, когда она выгибает спину и наклоняет лицо к воде.

Проклятая сирена.

Вода смачивает ее рыжие волосы, выпрямляя кудри, и они липнут к ее спине. Ее задница круглая и тугая, задорная, идеальная для руки, чтобы сжимать, ласкать и шлепать. Она подняла лицо к душу, позволяя воде смачивать кожу и катиться по ней. Капли перекатываются между губами, прилипая к ресницам.

Отвернувшись, я подхожу к туалетному столику и хватаюсь за мраморную стойку.

Я не могу просто оставить ее здесь одну, хрен его знает, какие неприятности она доставит, но если останусь здесь дольше, то думаю, что могу просто присоединиться к ней в этом душе. Был ли я когда-либо так искушен раньше?

Нет, никогда не было необходимости поддаваться искушению, я мог просто получить то, что хотел.

Но она, она дочь заклятого врага. Оппозиция. Ублюдок, угрожающий моей семье и моему городу.

Даже напоминаний недостаточно, чтобы подавить возбуждение.

Она даже не знает, кто она. Почему она здесь.

Я твердо стою у стойки, руками сжимаю мрамор достаточно крепко. Уверен, что смогу его разбить, но даже я знаю, что не суперчеловек, и это дерьмо не сломается под давлением, в отличие от меня, верно. Ну пока что.

Наконец душ выключается и открывается стеклянная дверь.

Я ловлю ее отражение в зеркале над туалетным столиком, и если я думал, что видеть ее раньше было плохо, то видеть ее такой, как сейчас — это агония.

Мокрая кожа, капли воды стекающие по изгибам, следуя всем линиям ее тела, я бы хотел, чтобы мой язык мог их проследить, рыжие волосы прилипшие к спине. Розовая кожа, широко раскрытые глаза.

Так невинно.

Дерьмо.

Дерьмо.

Глава 9

РЕН

Есть что-то вдохновляющее в мужчине, поставленном на колени вашим телом. Я вижу это ясно как день: он хочет меня, и это, блядь, убивает его.

Хорошо.

Надеюсь, увидев меня, он рассыплется на части внутри. Я надеюсь, что это выворачивает его наизнанку и заставляет его сердце бешено колотиться.

К чему я не готова, так это к моему собственному желанию, пылающему как ад в глубинах моего нутра. Это больно, травмирует, и все же, как бы ни старалась контролировать себя, я также сильно хочу его.

Если он чудовище, то кто я тогда?

Этот человек похитил меня, ради всего святого. Я ударила его ножом, и все же, моя киска сжимается, становясь мокрой, от похоти мозги затуманены, а границы между нами стираются.

Можно же попробовать, конечно. Просто прикосновение, легкая ласка.

Нет.

Я не буду этого делать. Он может продолжать хотеть меня, может продолжать войну с самим собой, но я не доставлю ему удовольствия, чтобы после этого тот пустил мне пулю между глаз. Потому что именно так это и закончится. Он не сказал этих слов, но я не дура. Потому что ни за что не уйду отсюда с бьющимся сердцем в груди.

Грустно, что моя жизнь оборвется всего в двадцать три года, но я не боюсь конца.

Я выдергиваю полотенце из сложенной стопки рядом с душем и обматываю его вокруг тела, а затем беру другое и завязываю его вокруг волос, собирая мокрые пряди на макушке тюрбаном. Теперь когда я прикрыта, его глаза становятся пустыми, с легким удивлением во взгляде.

— Ты закончила?

— Да.

— Хорошо.

Резко, коротко и холодно, как лед.

Когда я следую за ним в свою комнату, в моей голове формируется план. Мужчина хочет меня — это очевидно, и если я смогу подобраться к нему достаточно близко, возможно, смогу использовать это в своих интересах. Он носит с собой пистолет, может быть и другое оружие, мне просто нужно его найти.

Я смотрю на его грозное тело, на то, как двигаются мускулы его спины и плеч, как быстро его ноги съедают пространство перед ним. Его порочная красота несправедлива, брутальные линии, составляющие его тело, означают, что эта маленькая война между нами неравна. Монстр не должен выглядеть так хорошо.

Вернувшись в комнату, я смотрю на кровать, простыни чистые, а не мятые, как прежде. Должно быть, его экономка сменила их, пока нас не было.

— Могу ли я верить, что ты не выпрыгнешь из окна, если я не надену наручники?

— Это зависит от.., — пожимаю плечами я, направляясь к окну, чтобы взглянуть вниз. Три этажа и прямой край с абсолютно нулевой возможностью спуска вниз, никаких желобов или шпалер в поле зрения. Если бы я прыгнула, то сломала бы обе ноги, если не больше.

Когда я снова поворачиваюсь к Александру, он ухмыляется, снисходительно и самодовольно изгибая губы. Я закатываю глаза.

— Я не буду убегать в окно, — отвечаю ему.

— Хорошо. — Он больше ничего не говорит, поворачивается и направляется к двери. — В ящиках есть чистая одежда. Наслаждайся.

— Ты знаешь, что это не так, как должно быть, — кричу ему вдогонку, — вся эта доброта заставит меня поверить, что у тебя все-таки есть сердце.

— Не обманывайся, Маленькая птичка, это не доброта, просто я, — он поджимает губы и вертит головой из стороны в сторону, пережевывая слова, которые хочет использовать, — предлагаю тебе небольшое утешение, прежде чем я заберу все.

— Значит, так все и закончится? — говорю я, задерживая его в комнате еще немного. Когда не уточняю, что именно, он засовывает руки в карманы, выгибая бровь и ожидая, что я продолжу.

Я направляюсь к ящикам, открываю верхний и нахожу спрятанные внутри простые майки. Вытаскиваю черную, а затем иду к следующему ящику, хватая пару спортивных штанов, которые будут слишком велики для моего тела. Я невысокого роста, всего пять футов три дюйма и сто тридцать фунтов, что затрудняет покупку одежды, которая мне идеально подходит.

Я добираюсь до кровати и сбрасываю полотенце.

— Блядь! — Александр рычит, его глаза расширяются. Я сдерживаю смешок, медленно просовывая ноги в штаны. Как и ожидалось, они слишком велики, поэтому я завязываю их как можно сильнее, а затем подворачиваю пояс и штанины, чтобы двигаться, не спотыкаясь и не падая на пол. Я надеваю футболку через голову, прикрывая себя.

Я продолжаю наблюдать за ним, вижу, как пульсирует вена на его шеи, словно он едва сдерживает себя.

Я сижу на краю кровати, склонив голову набок, и смотрю на него.

— Мне хотелось бы верить, что ты не тот монстр, каким ты казался, но я также давно поняла, что то, что ты видишь, обычно то, что ты и получаешь.

— Было бы мудро прислушаться к своим инстинктам, Маленькая птичка, моя доброта из-за жалости и нет других причин. Как ты думаешь, я буду чувствовать себя виноватым, когда мне, в конце концов, придется сделать то, что я намеревался сделать?

— Знаешь, — я постукиваю пальцем по губам, — во всем этом: угрозах, разговорах, ты ни разу не произнес слов «я тебя убью». Почему?

Он прищуривает глаза:

— А ты хочешь?

— Да.

Он пересекает комнату и встает передо мной, глядя на то место, где я сижу на кровати. Я была намного меньше его, но в этом положении мои глаза были на уровне его промежности.

Меня пронзает легкий трепет.

Мои гормоны явно не в курсе.

— Ты хочешь, чтобы я это сказал? — рычит мужчина.

— Да.

Внезапно его рука касается моего горла, и он толкает меня на кровать, на спину, прижимаясь ко мне своим весом. Мои бедра убаюкивают его бедра, и я чувствую его твердость, вдавливающуюся в мой клитор сквозь ткань трусов. Возбуждение захлестывает меня, и мои бедра трясутся от ощущений, нуждающихся и распутных, несмотря на то, что я знаю, насколько это опасно.

Черт побери.

Его зрачки расширены, глаза, которые когда-то были серебряными, кажутся черными только с неоновой окантовкой, окружающей зрачки ореолом. Его ноздри раздуваются, а пальцы дергаются, но он не давит сильно на мое горло, я все еще могу дышать совершенно нормально. Боль от синяка все еще вызывает у меня слезы на глазах, но это не умаляет ощущений, разгорающихся внизу, особенно когда я чувствую, как его собственные бедра двигаются, повторяя движения моих.

— Зачем говорить это, когда я могу показать тебе, что именно планирую сделать? — Голос у него животный: рычание, хриплое, грубое, его вибрации переходят из его груди в мою.

Я вызывающе запрокидываю подбородок, и его взгляд падает на мои губы.

— Тогда сделай это, — говорю ему шепотом.

Я прижимаю бедра сильнее, вызывая стон, то ли его, то ли мой, не знаю.

Его губы обрушиваются на мои, его рука все еще сжимает мое горло, и в этот момент я его добровольная пленница, бредовая маленькая девочка, умоляющая о прикосновении.

Побег. Жить.

Слова возникают в уголках моего разума, сквозь туман похоти, бушующий внутри меня, понимая, какая я идиотка. Его язык сражается с моим, тяжелым от бесстыдной потребности и желания, и я подстраиваюсь под его темп, отталкиваясь. Сжимаю пальцами его бок, чувствуя, как под его рубашкой напрягаются мышцы, и следую за ними к его спине. Твердый приклад его пистолета упирается в мою руку, но я не задерживаюсь достаточно долго, чтобы он понял, что я почувствовала. Мне просто нужно получить его. Я вытаскиваю край его рубашки из штанов, впиваясь ногтями. Он прикусывает мою нижнюю губу, и я почти теряю ее. Его зубы вонзаются в пухлую, чувствительную плоть, и из меня вырывается самый настоящий стон.

Черт, я никогда не была так чертовски горяча для парня. Так уж получилось, что парень, из-за которого я внезапно схожу с ума, оказался тем самым парнем, которому суждено прикончить меня.

Быстро, прежде чем я позволю этому зайти дальше, рукой сжимаю пистолет, и я дергаю его, легко находя предохранитель. Потом прижимаю его к боку, нажимая достаточно сильно, чтобы оставить след.

Он целует меня в последний раз, прежде чем усмехнуться, отстраняя от меня лицо.

Его глаза вонзились в меня, и темное пятно на лбу приподнялось.

— Вставай, — приказываю я. — Сейчас же.

Он медленно отстраняется от меня, приспосабливаясь, но я вижу, как его напряженный член сердито прижимается к молнии. Я точно знаю, как ему тяжело сейчас.

«Да, приятель…» — думаю я про себя, отталкиваясь от кровати, — «я также горю для тебя». Из всего сумасшедшего дерьма, которое я совершила в этой жизни, это должно быть лучше всех. Не направленный в его сторону пистолет, нерешительность в том, правильно ли это.

Сумасшедшая сука.

Я отбрасываю мысли в сторону, вставая с кровати с пистолетом, все еще направленным в его сторону, и пытаюсь восстановить дыхание.

— В доме ужасно тихо, — комментирую я.

— Я их отослал, — кивает он.

— Это было глупо, что ты теперь будешь делать без своего верного помощника?

— Райкер — мой секундант, а не мой приятель, — поправляет он, — и если он найдет меня мертвым, в этом мире нет места, где ты могла бы спрятаться, где он не нашел бы тебя.

— О, я верю в это, — киваю я, — но это нормально.

— Ты смелая, — кивает он, — немного глупая, но смелая.

Я прищуриваюсь:

— Я глупая, Александр?

Он усмехается:

— Черт, когда ты так произносишь мое имя, мне становится по-настоящему жарко. — Словно для того, чтобы подтвердить свои слова, он проводит ладонью по члену сквозь ткань штанов.

Я смотрю. Я знаю, что так и есть, но я, блядь, не могу остановиться.

— Ответь на вопрос, — выдавливаю я, — насколько я глупа?

— Ты собираешься стрелять в меня, Маленькая птичка?

— Да.

— И вот в чем твоя глупость, — он проводит рукой по распухшим от поцелуев губам, — потому что, если бы ты действительно подумала об этом, то поняла бы, что я вряд ли держал бы заряженный пистолет в пределах досягаемости твоих жадных ручонок?

Мои глаза расширяются, он блефует.

Мой палец дергается на спусковом крючке, а он лишь шире ухмыляется, больной ублюдок. Он насмехается надо мной, чтобы спасти свою шкуру.

— Давай, — кивает он, — стреляй в меня.

Сделай это, Рен. Пристрели его.

Мышцы моих рук сводит судорогой, почему, черт возьми, я не могу этого сделать!? Черт побери!

— Спусти курок.

Сердце бешено колотится в груди, желудок скручивает.

— Сделай это, Рен, нажми на курок! Стреляй в меня!

Он делает шаг вперед, и я нажимаю на курок.

Глава 10

ЛЕКС

Щелчок громкий, скорее даже оглушительный, второй по силе звук после ее тяжелого дыхания. Ее глаза широко раскрыты, опухшие губы приоткрыты.

Мой член тверже, чем когда-либо прежде, болезненно давит на молнию моих брюк.

Девушка нажала на курок, направляя пистолет мне в голову. Рен была готова сделать это, так какого хрена она для меня горячее ада?

Я спокойно и вымерено подхожу к ней, хотя больше всего на свете желаю бросить ее на кровать и снять с нее одежду, которую она только что надела. Сейчас я не мыслю трезво, да и не хочу. Все, чего хочу, это быть глубоко по самые яйца внутри этой чертовой сумасшедшей женщины.

Она нажимает на курок снова и снова, отчаянно, так сильно, что пистолет даже больше не направлен на меня.

Я был бы глуп, оставив собственный пистолет заряженным. Всегда есть шанс, что подобное может случится, даже если поцелуя не произошло бы. У меня в доме достаточно много оружия, и я не буду долго безоружным. Но прямо сейчас я безоружен. Нужно ли мне оружие, чтобы убить ее? Нет, конечно нет, но это не гарантирует, что я выйду из этого боя целым. Я уверен, что девушка устроит адский бой.

На самом деле, я надеюсь, что она это сделает. Когда это, в конце концов, произойдет, а это произойдет, ей лучше драться. Она заслуживает того, чтобы дать себе отсрочку.

Я хватаю пистолет, прижимая ствол к моей груди, и наклоняюсь вперед, поднимая ее подбородок, чтобы она видела мое лицо. Ее глаза широко раскрыты, в них плещется паника, но не страх. Это был ее план. Соблазнить и убить.

Маленькая сирена.

— Храбрая девушка, — бормочу я, наклоняясь вперед, чтобы прошептать ей в губы. Она позволяет это, ее глаза закрываются. Ее медные волосы, потемневшие теперь, когда они стали мокрыми, обрамляют ее ангельское лицо, падают на спину, а маленькие капельки воды перекатываются по прядям и стекают с кончиков, чтобы впитаться в свежие простыни внизу. — Но ты очень плохо себя вела.

Я вырываю пистолет из ее рук, но она не отпускает так легко. Когда, наконец, это случается, она скулит мне в рот.

— Хочешь чувствовать себя хорошо, Маленькая птичка? — бормочу я, опуская голову к ее горлу.

Она мне не отвечает, но и не отстраняется.

— Мне нужны слова, — говорю ей.

— Д-да.

— Хорошая девочка.

Я просовываю пальцы под край ее майки и поднимаю вверх, чувствуя ее шелковистую гладкую кожу под своими руками. Она раскалена: кожа лихорадочная и мягкая. Я отбрасываю топ назад, оставляя ее верхнюю часть открытой для моих глаз. Она чертовски идеальна. Изгибы во всех нужных местах, подтянутый живот и круглая грудь задорно торчит. Мои пальцы скользят по ее коже, вызывая мурашки. Ее соски превратились в твердые камешки, умоляющие о моем прикосновении. Я слежу за изгибом ее груди, наблюдая и наслаждаясь тем, как она выгибает позвоночник и толкает их вперед для меня.

— Очень красиво, — бормочу я.

Ее дыхание учащается, когда я зажимаю сосок между большим и указательным пальцами, сжимая его достаточно сильно, чтобы преодолеть грань между удовольствием и болью.

Она может еще не осознает этого, но эта девушка любит драться с удовольствием. Я просто знаю это.

Я буду давить, и она также сильно будет давать отпор.

— Не двигайся, — приказываю я, наклоняя голову, чтобы схватить сосок зубами. Когда ее тело дергается, я сильнее кусаю.

— Ауч! — недовольно восклицает она.

— Не двигайся, — снова приказываю я.

Ее ноздри раздуваются, но на этот раз она стоит неподвижно, пока мой язык касается затвердевших сосков.

— Дерьмо, — бормочет она, — дерьмо. Это ошибка. Так чертовски неправильно.

Я ухмыляюсь, уткнувшись в ее кожу, по крайней мере, в этом она права.

Здесь линии размываются, акценты смещаются.

Ее отца нет рядом, он собирается разрушить весь мой мир, и вот я здесь, наслаждаюсь сладким вкусом его дочери.

Как хорошая девочка, я знаю, что она ей может быть. Рен остается неподвижной, единственное, что ее выдает и показывает то, что она желает этого так же сильно, как и я, это то, как тяжело она дышит, а ее глаза прикрыты, зрачки расширены.

Я провожу рукой между впадиной ее груди, впиваясь ногтями в кожу на ключицах, пока не нахожу ее горло, все еще поврежденное после драки, которую она устроила в квартире.

Неожиданный укол вины сжимает мое сердце, и я ловлю себя на мысли, что провожу рукой по нежным областям, почему-то желая, чтобы синяки исчезли, лишь от одного моего прикосновения.

Заменяя руку своим ртом, я прохожу поцелуями по ее груди, царапая зубами ее шею, и она откидывает голову назад, открывая мне доступ к ее горлу. Я кусаю и щипаю ее кожу, сильно вонзаясь в ее плоть.

Мой член упирается в нижнюю часть ее живота, желая стать участником этого действия.

Я толкаю ее обратно на кровать, и она смотрит на меня прищуренными глазами.

Я наклоняю голову, наблюдая за ней, полуобнаженной сверху: грудь вздымается с каждым хаотичным вздохом.

Никогда не видел ничего более прекрасного. Я вижу войну внутри нее, ту, в которой она борется за то, хочет ли убить меня или поцеловать, и я живу ради этого дерьма.

— Сними их, — имея в виду шорты.

— Нет.

— Ты собираешься лишить себя этого? — спрашиваю я.

— Думаешь? — говорит она с насмешкой.

Я ухмыляюсь.

— Сними их, Маленькая птичка.

Ворча, она цепляется пальцами за пояс и тянет их вниз по бедрам, стаскивая их с нулевой грацией.

— Счастлив?

— Очень.

Наблюдая за ее голой киской, блестящей от возбуждения, я чуть не сорвался. Видеть ее обнаженной — это одно, видеть ее обнаженной, нуждающейся и такой готовой для меня — совсем другое.

— Коснись себя.

— Иди на хуй.

Однако она делает, как ей велят, ее тонкие пальцы порхают над ее плоским животом, а затем ныряют между ног, размазывая влагу по складкам, пока она не находит маленький пучок нервов наверху. Ее голова откидывается назад, когда она трет свой клитор, закрывая глаза.

— Посмотри на меня, — говорю я, лаская свой член сквозь ткань брюк.

Ее глаза распахиваются, и она пронзает меня взглядом, который сразил бы более слабого мужчину.

Ее челюсть дергается, а тело напрягается, готовясь к оргазму.

— Остановись, — приказываю ей.

— Что?

— Остановись!

Ее рука перестает двигаться, но она не отрывается от своего центра. Я продвигаюсь вперед, перехватывая ее руку.

— Ты чертов мудак, — ворчит она.

Я прячу свое лицо между ее ног, вылизывая ее от щелочки до самого верха, и она падает на кровать, ее бедра приподнимаются, желая большего. Я провожу языком по ее клитору, скользя рукой вверх, пока она не упирается во вход.

— Твоя киска такая чертовски сладкая, — рычу я в ее плоть, лаская ее, пробуя ее возбуждение на своем языке.

Ввожу второй палец.

— Так туго, Маленькая птичка.

— Заткнись.

Я трахаю ее пальцами, играя с ее клитором, всасывая его в рот и покусывая зубами.

— О, черт! — стонет она.

— Дай мне это, — требую я.

Я сжимаю пальцы внутри, находя шероховатый участок на ее внутренних стенках, и она слетает с катушек.

— Все на язык, птичка, хочу попробовать. — Ее бедра сжимаются вокруг моей головы, ее киска трется о мое лицо, и я продолжаю лизать ее, пробуя на вкус, чувствуя каждый спазм и движение ее бедер.

— Да, о черт, да! — кричит она.

Когда ее киска успокаивается, я раздвигаю ее бедра и поднимаюсь глотнуть воздуха, оставляя ее возбуждение на моем лице. Глаза Рен полуприкрыты, когда я дотрагиваюсь до первой пуговицы на рубашке.

Она напряженно наблюдает, как я расстегиваю каждую пуговицу, а затем стягиваю рубашку с плеч. Рен блуждает глазами по каждому сантиметру моего тела, взгляд цепляется за шрамы, которые усеивают мой живот. Колотая рана под ребрами, рваные раны на животе, пулевое отверстие в плече. Давайте не будем забывать о свежей ране на моей руке, любезно предоставленной этой маленькой сиреной.

Я щелкаю пуговицей на брюках и сбрасываю их с боксерами на пол. Мой член подпрыгивает: твердый и готовый.

Она сглатывает.

Я прохожу рукой вверх по стволу, размазывая предэякулят по головке.

— Ты готова, Маленькая птичка?

Глава 11

РЕН

Это безумие.

Это убьет меня.

И тем не менее, я бессовестно рассматриваю его тело. Все жесткие линии, безжалостные края, острые углы. Он тверд как камень, мускулатура выражена, пики и выпуклости, перекатывающиеся мышцы и впадины. Его подтянутый живот испещрен шрамами, некоторые легко опознаются как пулевые, другие не очень, но это не умаляет привлекательности мужчины. Его талия сужается в букву V, образуя стрелу, ведущую к его твердому, гордому члену, выступающему из бедер. Мускулистые бедра, одно все еще перевязано белой марлей там, где я ударила его ножом.

Я немного улыбаюсь.

Он делает шаг ко мне, его челюсти плотно сжаты.

— Раздвинь ноги.

Я подчиняюсь, но хмуро смотрю на него, убеждаясь, что он знает, что я не рада подчиняться его приказам. Я просто хочу его. Мне нужно, чтобы он успокоил эту боль во мне, которая присутствует с тех пор, как я впервые увидела его. Этот человек одновременно — яд и противоядие.

Как только он перестанет действовать, я смогу снова ненавидеть его и планировать свой побег.

Он становится на колени на кровати, приближается ко мне.

— Это будет не сладко, — предупреждает он. — Я собираюсь трахнуть тебя.

— Тогда сделай это уже, — рявкаю я.

Он изгибает бровь и хватает меня за лодыжку, притягивая меня к себе, а затем усаживается между моих ног.

— У тебя грязный рот, — рычит он, засовывая большой палец между моими губами. Я кусаю его.

Он выдыхает, но не вытаскивает большой палец, вместо этого нажимает на мой язык, что только заставляет мои зубы оторваться от его плоти, чтобы он мог убрать палец.

— Может быть, нам стоит использовать это с пользой, — размышляет он.

— Если ты засунешь свой член мне в рот, я его откушу, — предупреждаю я.

— Не вернешь услугу? — ухмыляется он.

— Не тем, кто этого не заслуживает.

Лекс кивает головой взад-вперед и без предупреждения толкает бедра, насаживая меня на свой член. Он такой большой, и мне хорошо, несмотря на то, что от боли у меня слезятся глаза. Вторжение всепоглощающее, моя киска отчаянно пульсирует, смесь удовольствия и боли, пытаюсь приспособиться к его размерам.

— Дерьмо! — Я стону.

Его рука поднимается, чтобы схватить меня за горло, чуть ниже челюсти, сильно надавливая на точки давления в суставах.

— Может, мне стоит научить тебя некоторым манерам, — предупреждает он рычащим голосом.

— Да пошел ты!

Он двигает бедрами, выходя почти полностью, прежде чем врезаться обратно так глубоко, что я уверена — он касается чего-то глубоко внутри меня, к чему никогда нельзя прикасаться.

Боль испарилась. Ушла.

Он жестко и безжалостно трахает меня, его член вколачивается в меня, наша кожа соприкасается.

Хватка на моем горле становится крепче, когда он приподнимается, чтобы проникать сильнее, утрамбовывая меня глубже в матрас.

— Черт, — стону я.

Он продолжает двигаться, пульсируя членом во мне и вне меня, мое тело реагирует с каждой волной удовольствия, которая проходит сквозь меня. Это не секс. Это гнев. Разочарование. Ярость. Он трахает меня своими эмоциями. Наказывая меня за преступления, которых я не совершала. И я позволяю ему это.

— Такая хорошая девочка, — комментирует он сквозь стиснутые зубы.

— Я тебя ненавижу!

Он рычит, освобождая мое горло, когда поднимается на колени и дергает мои бедра вверх. В этой позе Лекс проникает глубже, трется о то приятное место внутри меня, благодаря которому я вижу звезды.

— Ты собираешься кончить за мной? — спрашивает он сквозь зубы.

— Я кончу за собой.

Он усмехается. Убрав одну руку с моего бедра, прижимает большой палец к моему клитору.

— Да! — Я кричу. Он нажимает сильнее, и я распадаюсь. Мои стенки сжимаются вокруг него, когда оргазм захватывает меня полностью. Все мышцы напрягаются, позвоночник выпрямляется, и я кричу. Я падаю с края без парашюта в темноту внизу. Это происходит. Я беру это. Я хочу это.

Его собственное освобождение наступает через несколько секунд, и я смотрю на него сквозь полуприкрытые веки и наблюдаю, когда это происходит. Его челюсть сжимается, мускулы на его шее становятся невероятно напряженными, как будто они могут сломаться в любой момент, а его бедра неподвижны, его член дико дергается внутри меня, когда он опорожняет себя.

— Блядь! — ревет он.

Истощенный и тяжело дышащий, он падает на меня сверху, опираясь на локти. Мои глаза закрываются, когда почти мгновенно возникает чувство сожаления, от которого у меня скручивается желудок. Нельзя отрицать, как сильно я хотела его, как сильно все еще хочу его, но вина за то, что я это сделала, за то, что у меня есть это, воюет с желанием. Мне стыдно. Глупая.

Я отталкиваю его от себя, прикрываясь руками. Чувствую, как он наблюдает за мной: горит везде, куда он смотрит, но я не могу смотреть ему в лицо.

Впервые, с тех пор как я здесь, я чувствую, как неконтролируемые слезы щиплют мне глаза, эмоции забивают горло и вызывают жжение в носу. Я отворачиваюсь, пытаясь восстановить самообладание, но на этот раз не могу остановиться.

Первая слеза скатывается по моей щеке, и моя попытка спрятаться от него не увенчается успехом.

Он поднимает мое лицо за подбородок и поворачивает к себе, прежде чем грубая подушечка его большого пальца смахивает жирную слезу. От шока мои глаза перескакивают к его лицу, но тот не смотрит на меня, он смотрит на каплю воды на своем большом пальце, как будто никогда раньше не видел слез, никогда не видел печали, сожаления или боли.

Слеза скатывается по его большому пальцу, и, в конце концов, он отводит от него взгляд, чтобы посмотреть мне в лицо. Его серебристые глаза скачут между моими, складка образуется между его бровями, а затем он просто засасывает большой палец в рот, ощущая на языке мое сожаление. Не говоря ни слова, он собирает свои вещи и вышагивает голым из комнаты, на выходе громко захлопывая дверь.

Я ломаюсь.

Впервые, с тех пор как он похитил меня под дулом пистолета, я рассыпаюсь к чертям.

Я всегда хорошо контролировала свои эмоции, выполняла упражнения на глубокое дыхание, йогу, медитацию, но от этого непрекращающегося беспорядка мне хочется кричать.

Я хватаю свою одежду с того места, где она была брошена, и надеваю ее, вздрагивая, когда чувствую, как сперма вытекает на внутреннюю часть моих бедер. Просто чертовски идеально. Он даже не надел презерватив. Иисус Христос.

Конечно, я была на противозачаточных средствах, но я не принимала их несколько дней, с тех пор как меня забрали, я сомневалась, что у него есть какие-либо болезни, но я не была той девушкой, которая так разволновалась, что забыла использовать защиту. Я сомневалась, что один раз вызовет беременность, но это дерьмо случается постоянно.

Кого я обманываю? Я не собираюсь жить достаточно долго, чтобы беспокоиться о том, что я забеременею.

Я подхожу к одной из дверей в комнате и открываю ее, нахожу огромную гардеробную, но она пуста, здесь нет ни одной коробки. Закрываю, потом направляюсь к следующей и вздыхаю с облегчением, находя маленькую ванную комнату. Нет душа или ванны, но есть туалет с раковиной над маленьким белым шкафчиком. Я быстро прихожу в себя, сбрасывая только что надетый спортивный костюм и заменяя его свежими леггинсами, которые я заметила в ящиках раньше. Нет нижнего белья, но нищие не могут выбирать.

У меня щиплет глаза, когда я подхожу к единственному окну в комнате. Солнце уже садится, небо становится огненно-оранжевым, когда солнце опускается, садясь за горизонт. Тени тянутся по нетронутой лужайке. Весь дом окружен десятифутовой стеной, и из этой комнаты я не вижу, куда входят и выходят. За стеной территорию окружают деревья: густые и темные, с пышными и зелеными кронами. Птицы мечутся между ветвями, исчезая в лесу. Мы, должно быть, прилично далеко за чертой города, насколько я помню, там нет густых лесных массивов, пока не доедешь до края города. Если мы вообще в городе.

Я отметаю идею выпрыгнуть из окна. Абсолютно невозможно уйти от такого высокого прыжка без серьезных повреждений, и он это знает, возможно, поэтому я и нахожусь в этой конкретной комнате.

Я направляюсь к двери и дергаю за ручку, но она, конечно же, заперта, почему бы и нет?

Что еще делать, кроме как идти спать? Усталость делает мои конечности вялыми и ленивыми, поэтому я подползаю к кровати, зарываясь в пуховые подушки. Вздремнуть пойдет мне на пользу. Это поможет развеять сексуальный туман, в котором меня оставил Александр, и тогда я смогу разобраться со своим дерьмом.

Мои веки тяжело закрываются, и вскоре когти сна затягивают меня под воду.

Глава 12

ЛЕКС

Я наполняю стакан уже в третий раз, не удосужившись остановиться на паре пальцев, как в первые два раза. В чем смысл? Я собираюсь выпить его слишком быстро, и мне все равно придется повторить этот процесс через несколько минут.

В доме устрашающе тихо, слишком тихо, хоть я и не один.

В доме дежурят двое мужчин, и они знают, что не следует давать о себе знать, особенно когда я в таком особом настроении.

Я смотрю на разбитое зеркало в другом конце комнаты, а затем на свои разбитые костяшки пальцев. В ранах остались осколки стекла: я не смог их все вытащить, так что пусть они гноятся.

Это была глупая ошибка. Трахать ее, чувствовать ее… видеть, как она плачет.

Я до сих пор чувствую ее запах на своей коже, ее вкус на языке. Милая, милая Маленькая птичка.

Я делаю большой глоток виски, чувствуя, как он обжигает мое горло, согревая пустынное место внутри меня.

Но сейчас не так пусто, не так ли? Нет, это было бы просто. Это сделало бы все это легким, но когда моя жизнь была легкой?

Никогда — вот ответ на этот вопрос.

Я был молод, слишком молод, когда мой отец познакомил меня со злом этого мира и этой жизни. В десять я был свидетелем того, как он убил человека. В двенадцать я стоял и смотрел, как его люди пытают и выбивают все дерьмо из человека. В шестнадцать он вложил пистолет мне в руку.

— Если ты хочешь власти, сынок, ты должен взять ее. Эта жизнь жестока и темна, и единственный способ сделать ее такой, как мы — это стать такими же жестокими и такими же темными.

— Что он сделал? — спросил я, глядя на взрослого мужчину, стоящего передо мной на коленях. Его лицо было покрыто грязью и кровью, один глаз был опухшим, нижняя губа разбита, и свежая кровь все еще сочилась на его подбородок. Кровь и слезы смешались вместе, заставляя их течь быстрее и капать с его лица. Он выглядел разбитым. Таким сломанным.

Я знал, кем был мой отец. Я гордился им. И поклялся быть таким же, как он. Я бы взял власть. И держал бы этот город на ладони, контролируя все. Он был прав, в этой жизни ничего не дается легко. Ничего не дается просто так, и если только позволите, все ускользнет, и вы останетесь гнить в канаве, которую сами же и вырыли.

Всегда будут те, кто захочет то, что у вас есть. Те, кто будет использовать силу, чтобы отобрать ваше у вас; враги будут многочисленны и бесчисленны: каждый хуже предыдущего, но вы должны быть больше, лучше.

— Он украл у нас, — сказал отец, — Он пытался взять то, что ему не принадлежит. Ему оказали доверие, и он этим воспользовался. Такое мы не прощаем. Не проявляем милосердия.

— Когда мы проявляем милосердие? — спросил я.

Отец шагнул ко мне, схватил меня за запястье и заставил навести пистолет на голову мужчины.

— Милосердие — это то, что никто не может дать. Несмотря на то, во что многие верят, мы не злые. Мы чувствуем и нам больно, как и всем остальным, мы можем колебаться между правильным и неправильным, но что такое сила без последствий? Когда ты будешь править этим городом, ты поймешь, что милость приходит к тем, кто ее заслуживает.

— А этот человек этого не заслуживает, — заключил я. Потому что он этого не добился. Возможно, он работал на семью несколько лет, ему даже доверяли, но он потерял его, и каждое действие, хорошее или плохое, имеет последствия. Чтобы сохранить власть, вы должны доказать свою ценность. Если я не нажму на курок и пощажу его, люди сочтут меня слабым. Поскольку Сильвер слишком сострадателен, чтобы ничего не делать с вором.

Я до сих пор помню, как под моим пальцем сжался курок, громкий хлопок, эхом разнесшийся по маленькой комнате. У меня звенело в ушах. Кровь брызнула на стену, когда пуля пробила его кожу, а затем и череп.

Меня вырвало после этого. Отец похлопал меня по спине и сказал, что гордится. Всего через несколько недель после этого я делал это снова и снова, пока убийство не стало чем-то вроде рутины. Когда я заканчивал чью-то жизнь сейчас, то уже ничего не чувствовал, потому что люди, умирающие, так или иначе, заслужили это.

Эта жизнь не для слабонервных, вы входите в нее, зная, что ваша жизнь может оборваться в считанные секунды, но мы все равно продолжаем, потому что награда столь же велика.

Сильверы управляли городом Бруксхилл на протяжении поколений, и в грядущих поколениях только имя Сильвер будет править этими улицами.

Убийство Рен Валентайн даст всем один и тот же урок. Попробуй забрать то, что принадлежит мне, и ты почувствуешь мой гнев. И я бы сделал что угодно и использовал бы кого угодно, чтобы убедиться, что они знают об этом.

Когда Рен умрет, когда ее отец почувствует боль, тогда я сделаю то, что нужно. Я убью этого человека. Медленно. Болезненно. Неумолимо.

Это мой город, и я умру раньше, чем он исчезнет.

Я знаю, что должен делать. Знаю это, и все же я здесь, со порезанной рукой, наполовину пьяный, потому что девушка забралась мне в голову.

Это дерьмо не происходит со мной.

Я Александр, черт возьми, Сильвер. Я чертов король!

Валентайн сдержал свое обещание. Прошло три дня, а Рен так и не вернули ему в руки. Он сжег еще две моих локации. К счастью, я все переместил в новые склады и здания, о которых лишь немногие из моих приближенных знают, так что его поджог был бессмысленным.

Он думает, что может причинить мне боль, но явно меня не знает. Я на три шага впереди него.

Я сижу на плюшевом диване на балконе с видом на танцпол. Гуляки извиваются и пульсируют в быстром ритме музыки. Аромат секса и пота пронизывает воздух. Девушка, едва одетая в красное платье, скользит мне на колени. Моя рука ложится на ее бедро, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее.

— Привет, — улыбается она. Пухлые губы, накрашенные красным, оттягиваются, обнажая жемчужно-белые зубы, а глаза вспыхивают желанием. Светлые волосы ниспадают на одно плечо, кончики щекочут грудь, грозящую выпасть из-под атласа платья.

Я наклоняю голову и прищуриваю глаза. Если бы только ее волосы были темнее, рыжее, глаза зеленее, рот розовый...

Дерьмо.

Я сталкиваю девушку с колен и с рычанием наклоняюсь вперед. С язвительным взглядом девушка убегает, чтобы найти другого мужчину, готового сыграть в ее игру. Я избегал заходить в комнату Рен, с тех пор как трахнул ее, неуверенный, смогу ли я контролировать себя теперь, когда я почувствовал ее вкус.

— Почему ты еще не сделал этого? — спрашивает Райкер рядом со мной, будто почувствовав, куда меня завели мои мысли, отпивая свой виски. Его голос низкий, поэтому другие парни вокруг нас не слышат, но я все равно стреляю в него взглядом. Если бы он был кем-то другим, я бы всадил лезвие прямо ему в горло за то, что он меня допрашивал.

— Не время.

Это ложь. Я должен был убить ее несколько дней назад и выбросить ее тело, чтобы папочка нашел его, и все же она все еще находится в моем доме.

Мне нужно было послать ему сообщение о том, что меня нельзя трахать, но как мне это сделать, если я избегаю девчонки, как ебаная киска.

Я мог бы послать для этого кого-то другого, что я и делал пару раз, но потом передумал, сказав себе, что должен быть тем самым. Я должен был быть тем, кто наведет пистолет на ее голову и нажмет на курок, должен был стать свидетелем того, как из нее вытекает жизнь. Она была Валентайн, а они были чертовыми паразитами. Они пришли в мой город и попытались захватить его, но этот хозяин не допустит этого. Нет, это я буду доставать валентинки. Только я.

Он забрал единственную женщину, которая когда-либо была важна для меня, мою мать, и за это я бы забрал единственную женщину, которая важна для него, его дочь.

Это имело смысл.

Так какого хрена она до сих пор не гнила в могиле?

Мои пальцы сжимают стекло в моей руке так сильно, что порезы на костяшках пальцев снова открываются. Я чувствую, как теплая кровь стекает по моим костяшкам, извиваясь вокруг пальцев, как малиновая змея.

Райкер хихикает рядом со мной, и я смотрю на него. У меня всегда был вспыльчивый характер, не кроткий. Нет. Я чувствую, что могу взорваться.

— Что смешного, придурок?

Он качает головой:

— У кого-то есть слабость.

— Иди на хуй.

— Это она сказала?

Я закатываю глаза:

— Подрасти.

Он изгибает бровь:

— Трахни ее и выкинь это из своей системы. Чем быстрее ты покончишь с этим, тем быстрее мы все сможем двигаться вперед. На столе есть предложения, которые ты игнорируешь.

— Какие сделки?

— Санчес был с мексиканцами, они хотят перевезти кока-колу в город, по его словам, очень хорошее дерьмо, но мексиканцы знают, что им нужно прийти к тебе.

— Доусону это не понравится, — комментирую я.

— Доусон наш союзник.

Я качаю головой. Семья Доусон работает с Сильверами почти столько же, сколько у нас есть этот город. Было бы неправильно с моей стороны рассматривать новый способ употребления наркотиков, не обратившись к самому человеку. Он всегда занимался этой стороной бизнеса, поэтому возникает вопрос, почему Санчес не обратился к нему напрямую.

Моя бровь дергается вниз от этого хода мыслей. В последнее время произошло много темного дерьма, о котором у меня не хватило мозгов подумать, но теперь, когда это на столе, все становится известно.

— Дерьмо, — шипит Райкер, вскакивая на ноги и глядя на танцпол внизу.

Я слежу за его взглядом, чтобы увидеть, что привлекло его внимание.

— Это правая рука Валентайна, — говорит Райкер.

— Я вижу его.

— Он храбрый, — рычит Райкер, вытаскивая пистолет из кобуры.

Я хватаю его за руку:

— Правда? В переполненном клубе? Используй свой гребаный мозг.

Он закатывает глаза:

— Как будто копы будут делать из этого дерьма праздник.

Я подмигиваю парочке своих парней и киваю головой парню, сидевшему за барной стойкой. Сэмюэл Джеймсон такая же заноза в заднице, как и его босс, но какого хрена он здесь?

Думаю, я собираюсь узнать.

Глава 13

ЛЕКС

Сэмюэл вырывается из рук моих парней и проводит руками по лацканам пиджака. Его темные волосы усеяны серебром, и он выглядит гораздо старше, чем когда я видел его в последний раз несколько месяцев назад.

— Трудные времена? — Я поднимаю ногу вверх, упираясь лодыжкой в колено, и отпиваю свой виски. — Ты выглядишь как дерьмо.

— Да пошел ты, Сильвер.

Я усмехаюсь:

— Недотрога.

Его глаза бегают по сторонам, а не по моим людям, хотя он должен беспокоиться о них. Нет, он смотрит куда угодно: на камеры, установленные по всему клубу, на танцоров внизу, на бар. Кажется, его вообще не волнует направленное на него оружие. Я не комментирую его поведение, предпочитая держать эту информацию при себе.

Он выглядит чертовски нервным, несдержанным параноиком, и что-то мне подсказывает, что это не потому, что он только что в одиночку вошел в логово льва.

— Тебя прислал Валентайн?

Он кивает.

— Интересно, — говорю, — сам не мог набраться смелости?

— Он знает, что ты всадишь ему пулю в голову быстрее, чем он успеет заговорить, или я ошибаюсь?

— Вы не ошиблись, — отзывается один из людей. С того дня, как он убил мою мать, потому что знает, чем это кончится, и только оттягивает неизбежное.

Райкер сжимает его плечо и с силой опускает на диван напротив меня. У него отобрали оружие в тот момент, когда мои ребята схватили его, но он не пытался бежать, и поэтому я уверен, что мужчина здесь, чтобы передать сообщение.

Храбрый. Ни Валентайн, ни Джеймсон не могли знать, позволю ли я ему уйти отсюда живым.

Я сам до сих пор не знаю. Вытаскиваю пистолет из кобуры и держу его на коленях, небрежно поглаживая пальцами гладкую поверхность, лаская спусковой крючок, как умелый любовник.

Его взгляд скользит вниз по оружию, а затем возвращается ко мне:

— Ты не хочешь услышать, что он хочет сказать?

— Не особенно, но все равно, порадуй меня.

— Он хочет назначить встречу. — Джеймсон сглатывает. — Сделка.

— Торгуется? — Я даже отдаленно не заинтересован. У Валентайна нет ни одной вещи, которую я мог бы хотеть.

— Он покинет город в обмен на свою дочь.

Я смеюсь:

— Ты действительно ожидаешь, что я поверю в это?

— Верь во что хочешь, он всего лишь отец, который хочет вернуть свою девочку.

— Рен не его девочка, — рычу я, — Вообще-то она когда-нибудь была ею? Он отправил ее жить с Бенджамином Лоусоном, притворившись, что он даже не ее отец.

— Это было для ее собственной защиты.

— Нет, если бы это было для ее защиты, он бы отправил ее далеко-далеко. С семьей, даже не связанной с этим городом или этой жизнью, он держал ее близко по одной причине.

— Что это за причина?

— Он хочет, чтобы она, в конце концов, пришла и однажды заняла его место.

Сэмюэл не отвечает, но гримасничает, что говорит мне о том, что он не верит, что это правда. Но для чего еще ему нужна Рен?

— Ты делаешь ошибку, Сильвер.

— Я?

— Да, — рычит Сэмюэл. — Ты понятия не имеешь, с чем играешь.

— О, я думаю, что знаю, — говорю ему. — Это мой город, это ты пытался войти и забрать его, и это ты, блядь, все потеряешь, начиная с девушки.

— Значит, ты убьешь совершенно невинную женщину во имя мести?

— Да.

— Ты совершаешь ошибку, это больше, чем ты. Было бы мудро сдаться.

— Я умру раньше, чем откажусь от своего города.

— Поверь мне, — встает Сэмюэл, — скоро ты присоединишься ко всем тем, кто похоронил себя сам.

Я навожу пистолет на его грудь.

— Ты можешь отправить сообщение Валентайну, что его дочь будет мертва менее чем через двадцать четыре часа. Ему лучше смириться, потому что он следующий.

Сэмюэл качает головой, а затем поворачивается ко мне спиной и направляется к лифтам, чтобы спуститься вниз.

— О, и Джеймсон? — кричу я.

Он останавливается, напрягая спину.

— Если снова увижу тебя в моем клубе, я украшу стены твоими мозгами.

Пара моих парней провожает его вниз, и Райкер занимает свободный стул.

— Как ты думаешь, что он имел в виду под «это дерьмо больше, чем ты»?

Я пожимаю плечами:

— Это блеф. Валентайн знает, что он не может победить, поэтому он будет использовать что угодно.

— Не знаю, — качает головой Райкер, — что-то не так.

— Просто держите ухо востро, доложите, если что-то вызовет у вас подозрения.

— Так это все? — спрашивает Райкер, когда я встаю и допиваю остатки своего напитка. — Ты наконец собираешься попрощаться со своим маленьким гостем?

Киваю один раз и выхожу.

Как бы моему члену не нравилась эта девушка, пора свернуть этой маленькой птичке шею.

Как всегда, нижняя часть клуба переполнена, в людском хаосе плавают знакомые лица, голые девушки трутся на коленях и танцуют на шестах, а я смотрю, как люди, претендующие на власть в этом городе, наклоняются и вынюхивают. Деньги им в нос. Чертова белая пыль почти на каждой поверхности, и в трусиках девушек, которых я здесь нанимаю, снюхивают больше денег, чем смысла.

Я наклоняю голову в сторону начальника полиции, замечая направленную прямо на него камеру слежения, пока он нюхает дорожку кокаина с живота одной из моих девушек.

Это будет хорошим маленьким компроматом, если он мне понадобится.

Снаружи влажный воздух, обещающий надвигающуюся бурю. Сердитые темные тучи катятся по небу, скрывая луну и звезды.

Мой водитель ждет меня у обочины, и я проскальзываю на заднее сиденье, наконец переводя дух.

Пройдет двадцать минут, прежде чем я доберусь до комплекса, поэтому откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза.

Это будет единственный раз, когда я обрету покой здесь, в салоне Мерседеса. Окна сильно тонированы, двигатель работает плавно и тихо, пока он катит по улицам Бруксхилла.

Перегородка между задними и передними сиденьями поднята, и я могу на мгновение притвориться, что всего этого дерьма не происходит.

Я не помню случая в своей жизни, когда что-то давалось легко. Не поймите меня неправильно, мои транзакции были гладкими, мои деловые отношения успешными, но всегда что-то есть. Как тень, ты не можешь избавиться от дерьма, которое приходит с управлением этим городом, оно всегда будет следовать за тобой, даже в темноте, ты никогда не будешь совсем один.

Мы сворачиваем на Коммершл-авеню, когда разбивается заднее стекло.

— Блядь!

Я низко пригибаюсь, вытаскивая пистолет, но огонь сильный и быстрый. Пуля пробивает перегородку впереди меня, прямо там, где должна быть голова моего водителя, и машина кренится в сторону, прежде чем врезаться в уличный фонарь. Мое тело бросает вперед, ударяюсь о сиденья передо мной, моя голова врезается в борт автомобиля. Огонь продолжается, обрушивая на меня осколки стекла. Такое ощущение, что он со всех сторон, но я знаю, что только с левой стороны, поэтому использую это как преимущество и выскальзываю вправо, низко опуская голову и игнорируя то, как мое тело сопротивляется движениям.

Я выглядываю из-за края машины и обнаруживаю два мотоцикла, водители которых наводят на машину пулеметы. В нос ударяет запах бензина. Бля, бак пробили, с минуты на минуту он загорится.

Я быстро понимаю, что эти ребята — ничтожные люди, без сомнения, принадлежащие к одной из небольших банд, постоянно появляющихся в южной части города. Валентайн, вероятно, имеет их в своей платежной ведомости.

Я проверяю патроны в своем пистолете и выясняю, как лучше их достать, не рискуя при этом снести себе голову. Если бы они были моими парнями, они бы расположились по обеим сторонам машины, чтобы гарантировать, что никто не сможет сбежать, но это то, что вы получаете когда нанимаете идиотов. По всему, Валентайн не умный человек.

В конце концов, пули перестают летать, и я выглядываю из-за угла, обнаруживая, что гонщики дергают руль своих мотоциклов влево, прежде чем вывернуть дроссельную заслонку и умчаться прочь.

Блядь.

Вздохнув, я встаю со своего места и смотрю в окно. Мой водитель безжизненно смотрит на меня, лобовое стекло покраснело от его крови.

Опять же, если бы они были частью моей команды, они бы проверили, что цель мертва, прежде чем отправиться в путь.

Единственный способ, которым они могли понять, что я был один, это с чьих то слов. Сэмюэл увидел, как я ухожу, и вызвал их.

Ублюдок. Вот почему он был здесь. Не для того, чтобы передать какое-то бредовое сообщение, а для проверки моего местонахождения, моих перемещений. Я должен был знать.

Я должен был понять это дерьмо! Я не продвинулся так далеко, будучи глупым, и виноват только один человек в том, что я отвлекся.

Рен, чертова, Валентайн.

Глава 14

РЕН

Я слышу, как громко хлопает дверь. Учитывая, насколько тихо в доме последние три дня, могу предположить, что тот, кто только что вошел, сильно разозлился или был медведем.

Встаю с кровати, не знаю, откуда я знаю, но уверена, что кто бы это ни был, он идет за мной. Мои нервы напрягаются, адреналин бурлит по венам, скручивая мышцы. Я могу умереть здесь, но черт возьми, я не уйду без боя. И обязательно нанесу урон, куда смогу.

Я готова, когда замок на двери моей спальни щелкает, и в комнату врывается мамонт человека, которого зовут Александр.

Он весь в крови, на лбу порез, из которого сочится алая кровь и растекается по лицу, синяки уже начали затенять линию подбородка и частично спускаются вниз по шее. Черт, он выглядит так, будто его сбил грузовик.

Я замечаю пистолет, который направлен на меня: не в голову, а в грудь. Он не нажимает на курок, несмотря на убийственный блеск в его стальных глазах.

Я тороплю его, если бы он собирался меня застрелить, он бы уже сделал это, либо это, либо у меня есть последнее желание. Выстрела нет, когда мое плечо врезается ему в живот. Не буду врать, такое ощущение, что я только что врезалась в кирпичную стену, хотя он немного пошатывается от удара. Из его рта вырывается ворчание, но он быстро обхватывает меня руками за талию, отталкиваясь собственным весом, который значительно больше моего. Этот человек — танк: широкоплечая стена из чистых мускулов и насилия, хотя размер — это еще не все в бою. Я гибкая, даже элегантная, двигаюсь быстро и ни на минуту не думаю, что мой рост делает меня слабым противником.

Я выскальзываю из его хватки и обхватываю пальцами его запястье, скручивая его, пока его локоть не угрожает сломаться.

Пистолет с грохотом падает на пол, и я отпинываю его, наблюдая, куда он скользит, чтобы схватить его для дальнейшего использования.

Я использую его слабость прямо сейчас, и тот факт, что он явно потерпел поражение, прежде чем прийти сюда, является моим преимуществом, даже если крошечная частичка меня беспокоится о его травмах. Я имею в виду, насколько это пиздец? Парень похищает меня, трахает и потом уезжает на три дня. Всякий раз, когда я спрашивала, где он, в ответ слышала хрюканье и рычание, похоже, это родной язык ублюдков, которых нанимает Александр.

Он вырывается из моей хватки и толкает меня с такой силой, что я натыкаюсь на кровать. Он приближается, как лев, преследующий газель, глаза следят за каждым движением, каждым вздрагиванием и подергиванием. Я скатываюсь с кровати, пока это единственное, что нас разделяет.

Его плечи вздымаются, а глаза прищурены.

— Нужно было нажать на курок, — поддразниваю я.

Его бровь дергается:

— Ты права, я должен был.

— Почему же ты медлил, а?

— Возможно, я хотел дать тебе фору. Может быть, хотел посмотреть, как ты бежишь. Хотел посмотреть, как далеко ты сможешь зайти, прежде чем я, в конце концов, поймаю тебя.

Я усмехаюсь:

— Конечно, так ты и сделал.

Я не скучаю по жаркому взгляду, который он бросает на меня, не скучаю по тому, как расширяются его зрачки и сжимаются челюсти, когда его глаза блуждают по моему телу. Я снова в шортах для сна, которые уже постирали, и в маленьком спортивном лифчике после того, как здесь было слишком жарко прошлой ночью. Я бы не стала спать голой, но этого было достаточно, чтобы сохранять прохладу.

Он хочет меня. Даже когда хочет меня убить, Александр вожделеет меня, я просто не определилась, чего тот хочет больше.

Это одновременно пугает и восхищает.

Наверное, мне следует проверить голову.

Мои глаза скользят по двери, он оставил ее широко открытой, вероятно, не ожидая такого толчка в ответ. Он ухмыляется, с окровавленным лицом и яростью, сияющей в глазах, он выглядит чертовски маниакально и сексуально.

Просто уходи, говорю я себе, мы можем любоваться им издалека. Желательно далеко-далеко.

На моей стороне скорость, но действительно ли я думаю, что смогу это сделать? Есть только один способ выяснить. Я бегу к выходу, пробираюсь мимо мебели, и она прямо здесь, свобода так близка, что я чувствую ее вкус, но толстые руки обвивают мою талию, и меня тянет назад достаточно сильно, чтобы выбить мои легкие, когда я сталкиваюсь с его грудью. Его дыхание становится тяжелым, когда он тяжело дышит рядом с моим ухом, отчего локоны вокруг моего лица щекочут мою кожу. Теплый запах виски окутывает его, но есть и другие запахи: бензина, дыма; хотя я не могу сосредоточиться на этом, пока он прижимает меня к стене, грудью к моей спине. Я чувствую, как его твердость лежит на моей спине, и воспоминания о последнем разе, когда мы были здесь, вспыхивают в моей голове.

Тепло наполняет меня.

— Что с тобой, хм? — Он рычит, сильнее вдавливая в меня свой член. — Каждый раз это делает меня тверже, чем гребаный камень.

Я не хочу, но я стону, легкий всхлип, который вырывается из моих губ.

— Ты ебаный мудак, вот почему, — выдыхаю я.

— Боюсь, тебе нравятся это сумасшествие Маленькая птичка.

Да...

— Нет.

Лекс поднимает руку, чтобы обхватить мою шею сзади, прижимая меня к стене, в то время как его другая рука ускользает от моего тела, возвращаясь через мгновение. Что-то острое прижимается к моей грудной клетке, достаточно, чтобы впиться в кожу, но не порезать.

Смесь адреналина, страха и желания заставляет меня сжиматься, волна похоти и жара разливается по моему телу. Я не могу ясно мыслить, только чувствовать. И я все чувствую. Каждый вздох, каждое движение его пальцев на моей шее, то, как его твердый стержень вонзается мне в спину.

— Что ты будешь делать? — спрашиваю я.

— То, что я хочу, и то, что мне нужно, две большие разницы.

Он проводит лезвием вниз по моему телу, останавливаясь у пояса моих шорт.

— Так что из них победит?

Я сейчас беспомощна, у него есть преимущество в этой позиции и ножом, но я рада, что мое чутье все еще работает, даже если оно заторможено и ограничено дымкой.

— Не знаю, — признается он, и впервые я ощущаю здесь его нежелание. Что-то или кто-то говорит ему, что он должен прикончить меня, но это не то, чего он хочет.

Я отталкиваюсь от него, и он стонет, кончик лезвия чуть сильнее вдавливается в мою кожу. Он порежет, если я не буду осторожна.

Его губы находят мое горло и прижимаются к нему нежным поцелуем, прежде чем его зубы крепко впиваются в мою плоть. Он сразу же облизывает место, прежде чем делать это снова и снова, с каждым царапаньем его зубов приходит успокаивающая ласка его языка, и это действует как проклятое заклинание. Мои внутренности завязались так туго, что я не уверена, что смогу когда-нибудь развязать их. Это должен быть он. С каждым движением его рта это лезвие вонзается чуть больше.

— Черт, — рычу я, отталкиваясь, — прикоснись ко мне, черт возьми.

Он внезапно разворачивает меня и прижимает к стене, лезвие замерло перед ним. Моя грудь вздымается, когда я смотрю, как он делает шаг вперед, приставляя острый край к моей ноге. Быстрый разрез, и ткань открывается, он делает то же самое с другой стороны, и я скорее чувствую, чем вижу, как тонкий хлопок падает на пол у моих ног. Я совершенно голая перед ним, в одном лишь спортивном лифчике, от которого он моментально избавляется точно так же.

— Ты такая идеальная, Маленькая птичка, — воркует он, блуждая глазами по каждому дюйму обнаженной кожи. — Так красива.

Его горячий взгляд выжигает меня изнутри, и в тишине зарождается сожаление о том, что я дала ему это: эту силу, которая бурлит внутри. Когда он отвлекается, я бросаюсь к лезвию, которое свободно держится в его руке, и выхватываю его.

Я держу его перед собой, прижимая кончик к его животу настолько, что вижу, как на его белой рубашке начинает появляться кровь.

Наконец его взгляд перескакивает с моего обнаженного тела на лезвие, как будто он только сейчас понял, что оно у меня есть.

— Сделай это, Маленькая птичка, — выдыхает он, осмеливаясь поднять руки, чтобы обвести очертания моего тела, его пальцы растопырены, его ладони едва касаются моей кожи. Даже от его фантомного прикосновения у меня по коже бегут мурашки.

— Перестань называть меня так.

Услышав это имя, которым он называл меня уже несколько дней, у меня что-то затрепетало в животе, и я ненавижу это. Я не хочу ничего чувствовать к этому человеку. Я ничего не хочу от него.

Но я хочу все.

— Сделай это, — настаивает он, опираясь на лезвие и опуская руки.

Дерьмо.

Это оно. Я могла бы ударить его ножом и сбежать, если бы я не была голой, как в день своего рождения, но я была бы свободна.

И тем не менее, я не могу этого сделать.

Я не могу этого сделать!

Его ноздри раздуваются, когда его глаза смотрят вровень с моими, в его глазах нет страха смерти, только принятие. Я чертовски ненавижу это. Я ненавижу это все!

Громкий крик покидает меня, когда мои пальцы разжимаются, роняя нож на деревянный пол. Он громко гремит в оглушающей тишине.

А потом он на мне, его язык просовывается между моими губами, его член трется о мою киску, как будто он голоден, и единственное, что его поддерживает, это мое тело. Он поднимает меня, прижимая спиной к стене, а мои ноги обхватывают его бедра. В таком положении выпуклость в штанах прижимается к моему набухшему клитору. Кровь и грязь размазываются по моей коже, песок на нем царапает мою кожу, стираясь с него на меня, но мне все равно. Его поцелуй требует меня, он убивает меня и возвращает обратно на одном дыхании, и я позволяю ему, потому что я слаба. Чертовски слаба.

Удовольствие нарастает во мне, когда его бедра прижимаются к моему центру, а мои ногти царапают его спину, вытягивая из него еще больше крови.

— Я не могу этого сделать, — он тяжело дышит, касаясь моей кожи, — я не могу причинить тебе боль.

— Пожалуйста, — хнычу я, когда он отстраняется.

Руки и пальцы тянут его ремень и пуговицы, а затем он входит в меня одним быстрым движением. Его член наполняет меня до тех пор, пока все, что я могу чувствовать, это он, сильно вдавливающийся в меня, и все остальное, все, кем я была раньше, исчезает.

Глава 15

ЛЕКС

Она моя слабость. Моя.

Несмотря на все дерьмо в этом мире, эта женщина принадлежит мне.

Я напрягаю бедра, жестко трахая ее у стены. Ее крики и мольбы подобны чертовой музыке для моих ушей. Она чувствуется так чертовски хорошо, ее узкая киска, словно тиски вокруг моего члена, забирает у меня все: все, что я должен дать, она берет и отдает. Громкие шлепки нашей кожи эхом разносится по комнате, ее ногти впиваются мне в плечи, а мой язык проникает между ее губами, имитируя движения моего члена.

Ее ноги напрягаются вокруг моих бедер, знак того, что она почти у цели, поэтому я останавливаюсь.

— Что ты делаешь!? — визжит она.

Ничего не могу с собой поделать, я ухмыляюсь, оттаскивая ее от стены, мой член все еще погружен в ее сердцевину, и веду ее к кровати, нелюбезно опуская ее на матрац. Боль от автокатастрофы давно прошла, сменившись жгучей потребностью раствориться в девушке передо мной. Враг не меньше, и все же я зависим. Нуждаюсь в ней так же сильно, как воздух, которым дышу.

Я сбрасываю остальную одежду, получая огромное удовольствие от того, как ее глаза следят за линиями моего тела.

— Тебе больно, — выдыхает она, наблюдая, как я встаю на колени между ее ног и пристраиваюсь рядом с ее входом.

— Тебе не все равно, Маленькая птичка?

Она прищуривает глаза, но затем они расширяются, когда я снова вторгаюсь в нее, сжимая ее бедра, пока ее задница не отрывается от кровати. По моему позвоночнику пробегают мурашки по мере приближения кульминации, и я опускаю ее бедра, наклоняясь вперед, пока не беру ее горло в свои руки.

— Ты кончаешь, птичка? — Я рычу, мои бедра хаотично дергаются. Все ее тело двигается, когда я врезаюсь в нее, и ее спина выгибается над кроватью, ее груди вздымаются. Ее кульминация наступает быстро, ее ядро сжимается и сжимается вокруг моего члена, заставляя мой собственный оргазм пронзать меня.

Я кончаю с ревом, рухнув на ее стройную фигуру, но удерживая большую часть своего веса. Ее дыхание вырывается быстрыми грубыми дуновениями у моего уха, и я не знаю, понимает ли она, что делает это, но ее пальцы легко касаются моей грудной клетки, прикосновение такое нежное и мягкое, что я задаюсь вопросом, действительно ли это так ... Это полная противоположность тому, какие мы есть, толчок и тяга, борьба и насилие, это что-то среднее между всем этим, что-то опасное.

У меня были все возможности, все шансы сделать то, что нужно, но я не могу. Я никогда не колебался, никогда не сомневался в этом, независимо от ситуации, если это необходимо сделать, я делал это, и все же я не могу причинить ей вред. Я не могу ее уничтожить.

— И что теперь? — Она тихо дышит.

— Ты моя. — Я выхожу из нее, вздрагивая от потери тесноты вокруг меня. — То, что я проявляю к тебе милосердие, не означает, что ты свободна.

Ее брови изгибаются.

— Ты не принадлежишь мне.

— Вот тут ты ошибаешься, Маленькая птичка, — я снова натягиваю штаны, морщась от боли в теле теперь, когда адреналин и похоть вытекли из моих вен, —теперь ты принадлежишь мне. Все, кем ты была и все, кто ты есть, принадлежит мне.

***

Я спускаюсь как раз в тот момент, когда Райкер врывается в дом с безумным выражением лица.

— Что, черт возьми, случилось!? — кричит он, без сомнения, имея в виду машину и то дерьмо, которое я оставил. Я вызвал его, конечно, но затем схватил одного из моих парней, чтобы привести меня сюда. Даже не знаю, куда делся этот парень после того, как я пришел сюда, как разъяренный бык, готовый уничтожить все на своем пути.

— Валентайн произвел фурор, — спокойно говорю я.

— Тебе нужно избавиться от девушки, — рычит Райкер. — От этого становится больше хлопот, чем пользы.

— Я принял решение, — мой голос спокоен и ровен, гнев, бурливший в моих венах всего час назад, сейчас ушел. Я отомщу, но в другой форме. — Я оставлю ее.

— Она не домашнее животное, — фыркает Райкер. — Избавь ее от проклятых страданий.

— Я плачу тебе не за то, чтобы у тебя было мнение, — предупреждаю я.

— Я, черт возьми, сделаю это сам.

— Прикоснись к ней, и я убью тебя, блядь, — рычу я.

Он останавливается как вкопанный, его тело напрягается.

— Друг или нет, Райкер, ты отвечаешь передо мной! — кричу я. — И я убью тебя так же быстро, как и поднял. Прикоснись к девушке, и я, не колеблясь, пущу тебе пулю в гребаный череп. Ты меня слышишь?

Он качает головой:

— Четко и ясно.

— Убирайся, — ору я. — Убирайся!

Райкер поворачивается ко мне, его глаза изучают мое лицо, но затем он вздыхает и подходит ко мне. Я сопротивляюсь желанию ударить его по лицу, когда его рука хлопает меня по плечу:

— Дайте мне знать ваш следующий шаг.

На этом он уходит. Райкер сделал бы это, он сделал бы то, на что я не был способен, и если бы это был кто-то другой, если бы не она, я бы позволил ему. Но она, она как наркотик, вызывающая привыкание и чертовски опасная. Вы знаете, что не должны принимать это дерьмо, но все равно делаете, потому что эйфория слишком хороша, чтобы сопротивляться ей.

Я слышу, как она шаркает наверху, ее шаги неуверенные. Я оставил дверь открытой, дал ей полную свободу действий, но она, несомненно, думает, что это уловка. Девушка не дура. Отнюдь нет.

Пока она задерживается наверху, я убеждаюсь, что система безопасности включена и установлена, и обращаюсь к ребятам, которых я разместила вокруг этого места. Не спускать с нее глаз со всех сторон, кроме тех случаев, когда она находится в комнате со мной, она не должна выходить из дома, но может идти куда угодно в пределах этих стен.

Я качаю головой, провожу рукой по своей белой рубашке. Я чертовски грязный. Кровавый. Поврежденный.

Валентайн имел некоторую наглость, посылая этих ублюдков за мной, но то, как это было сделано, только доказывает, насколько я был прав насчет него все это время. Он маленькая рыбка в большом пруду, едва способная ходить по воде, настолько глубокой.

Скрип половицы заставляет мою голову повернуться к лестнице. Рен двигается, как испуганная кошка, нет, кошка — это неправильное слово, она больше похожа на львицу, если сравнивать ее только с кошкой, она немного нервничает, внезапно вырвавшись из клетки.

— Ну, привет, Маленькая птичка, — ухмыляюсь я, наблюдая, как она смотрит на меня с прищуренными глазами и поджатыми губами. Она одета, но не приняла душ, а это значит, что мой запах и моя сущность все еще на ее коже, в ее теле. Я никогда не был собственником, когда дело касалось женщин, они были просто телами, используемыми для удобства, когда мне нужно было выпустить напряжение, но с ней у меня не было никаких сомнений в том, что я должен иметь ее, разум, тело, и душу. Теперь между нами была связь, и как бы сильно она ни тянула, я ни за что не отпустил бы ее.

Она была моей.

Ее взгляд перемещается от меня туда, где находится входная дверь, и я вижу, как в ее голове работает расчет, как уйти, уйти, но прежде чем она успевает даже ступить в этом направлении, один из моих парней, большой ублюдок на самом деле, шагает перед дверью, преграждая путь.

— Ты не можешь убежать от меня, — говорю ей, усаживаясь на диван.

— Ну и что? Ты просто оставишь меня здесь?

Я пожимаю плечами:

— Это зависит ...

— От чего? — спрашивает она.

— В зависимости от того, сможем ли мы прийти к какому-то пониманию. Если я отпущу тебя, твой папа просто доберется до тебя, а я не могу этого допустить.

— Что такого плохого сделал Лоусон, что похищение его дочери было твоим единственным вариантом?

Я смеюсь:

— Лоусон не твой отец.

Ее глаза широко распахиваются.

— Ты лжешь.

— К сожалению, нет, Маленькая птичка.

— Я не имею никакого отношения к тому дерьму, в которое ты ввязался.

— Ты права, но это было раньше, а теперь ты стала моим самым ценным достоянием.

— Я хочу сделать тебе больно, — признается она на одном дыхании.

— Я знаю, но ты не сделаешь этого.

Я хлопаю по дивану, приглашая ее сесть рядом со мной. Я бы развлекся мыслью о том, что она причинит мне боль, не потому, что я думал, что она не может этого сделать, она определенно могла бы, у меня есть пулевое и колотое ранение от нее, все еще заживающие, чтобы доказать это, а потому, что она этого не сделает. Просто не может. Она так же одержима мной, как я ею. Это нездорово, но ведь ничто в моей жизни не может считаться здоровым.

Какую еще нездоровую привычку можно добавить?

— Ты так в этом уверен, — комментирует она, но садится, как хорошая девочка, как можно дальше от меня, заметьте, поджав под себя изящные ноги и сложив руки на коленях. Она делает глубокий вдох, а затем встречается со мной взглядом, вызывающе вздернув подбородок. — Эта ситуация меня не устроит.

Я смеюсь:

— Есть много дерьма, которое мне не подходит, — пожимаю плечами, — Я учусь принимать это.

Она закатывает глаза.

— А такое, заставляет меня хотеть тебя на коленях.

— Попробуй, — рычит она, вставая на колени, — посмотри, как тебе это пойдет.

Черт, мне нравится ее темперамент.

— Однажды, — говорю ей, поправляя свой твердый член, — и тебе это понравится.

— Иди на хуй.

— Может быть, в другой раз. — Я встаю с дивана, расправляя плечи. — У меня есть дела.

— Так что, ты просто собираешься оставить меня здесь? Как насчет того, чтобы дать мне несколько чертовых ответов?!

— В другой раз.

Она смотрит мне вслед, пока я иду к лестнице, останавливаюсь внизу и поворачиваюсь к ней.

— Добро пожаловать в мой извращенный город, Маленькая птичка, вместе мы можем быть грозными.

Глава 16

РЕН

Я не тороплюсь в душе.

Намыливаю волосы дорогим шампунем, пахнущим медом, и разглаживаю пенистые пузыри на коже, тщательно следя за синяками, которые еще не зажили, и за свежими, которые Александр так любезно подарил мне после нашей последней небольшой потасовки.

Когда я тянусь между ног, вспыхивает воспоминание о его теле, сгибающегося поверх моего, и мое нутро пульсирует. Он хорош и по-настоящему пробрался под мою кожу. Как зуд, который я не могу почесать, чертова боль, которая не исчезнет, как бы я ни старалась ее вылечить.

Я втягиваю воздух, когда подушечка моего пальца трется о мой набухший бугорок, глаза закрываются, а мой разум вызывает в воображении образы его крепкого тела в движении, его мышц, напрягающихся, убийственного блеска в его глазах, ярко сияющих в темноте.

Иди ко мне, Маленькая птичка.

Мои зубы впиваются в нижнюю губу, а низкий баритон его голоса гремит по моему телу, как будто он только что шептал мне на ухо. Мои бедра трясутся, когда оргазм настигает меня сильно и неожиданно.

Вот к чему это привело. Спать с моим ебаным похитителем и мастурбировать в душе на него.

У меня болезнь, и я боюсь, что нет никакого лечения.

На данный момент оковы могут быть сняты, но я далеко не свободна. Он убедился в этом, разместив своих головорезов у каждой двери, на каждом углу и в каждой комнате. Я никак не могу пройти мимо них всех, хотя я уверена, что было бы интересно попробовать.

Я вытираюсь одним из толстых пушистых полотенец в ванной и подхожу к зеркалу, вытирая рукой конденсат на стекле.

Девушка, которую я едва узнаю, смотрит на меня.

Я выгляжу так же: мои глаза и губы, мои веснушки и растрепанные медные волосы, но я не чувствую себя собой.

Странно, что я чувствую себя сильной?

Синяк на моем горле теперь всего лишь тень, синяк на виске практически исчез, и моя кожа выглядит здоровой, учитывая обстоятельства. Я не видела себя в зеркале с тех пор, как он забрал меня, и я ожидала резких теней под глазами, впалой кожи, но ничего этого не вижу.

Я переодеваюсь в свежую одежду, разложенную для меня на кровати, и иду на поиски мужчины. Я игнорирую людей, расставленных по всему большому дому, который, как я теперь понимаю, представляет собой особняк, вероятно, достаточно большой, чтобы стать отелем, если они захотят его переоборудовать.

Однако что-то мне подсказывает, что Александр не занимается гостиничным бизнесом.

Нет, мистер Сильвер занимается темным, жестким, жестоким и кровавым бизнесом. Это человек, о котором предупреждает тебя твоя мать, тот, что похож на ангела, но грешит, как дьявол. Он развратит вашу душу, будет искушать и дразнить вас, прежде чем вырвать ваше сердце и скормить его волкам.

Хотя он меня не пугает. Несмотря на то, что должен был, я не чувствовала ни капли страха, когда стояла с ним лицом к лицу. Я чувствовала себя равной, даже если все между нами никогда не было в мою пользу.

Я нахожу его в ванной дальше по коридору, по другую сторону большой главной спальни, но, поскольку дверь открыта, а зеркало внутри тянется от одной стороны к другой, я могу видеть его отражение.

Он без рубашки, его бронзовая кожа покрыта пятнами запекшейся крови цвета ржавчины, а спина, грудь и руки покрыты порезами. Там, где я выстрелила, его рука до сих пор перевязана, и, вероятно, его нога все еще перебинтована, но если ему причинили боль, он умел это скрывать. Даже сейчас, с синяками и порезами, которые выглядят злыми и грубыми, он не морщится и не вздрагивает, просто занимается своими делами, как будто это обычный день.

И это, вероятно, так.

Вероятно, он пережил худшее больше раз, чем может вспомнить, и эти раны — не что иное, как неудобство.

Я ступаю на плюшевый ковер, мои ноги погружаются в волокна, когда я иду через комнату. Воздух в этом пространстве пахнет им: опасным, пряным, опьяняющим, и когда я добираюсь до ванной, я замечаю, что душ работает, пар вырывается из верхней части стеклянной кабинки.

Его глаза вспыхивают серебром, когда они встречаются с моими в зеркале.

— Я удивлена, что у тебя нет личной медсестры, — ворчу я.

Его зубы сверкают, когда он улыбается:

— Не хочешь стать волонтером?

Я пожимаю плечами и направляюсь к стойке, становясь перед ним и осматривая его тело. Штаны низко висят на его узких бедрах, крепкие мышцы живота сужаются в виде буквы V, которая исчезает ниже линии талии. Мелкая прядка волос слетает с его пупка и исчезает под поясом, но в остальном он безволосый. Раны на его теле поверхностные, ссадин больше, но они грязные, покрытые песком и пылью, хотя самая глубокая и чистая рана у него на животе, чуть ниже грудной клетки. Она большая, и кровь, которая стекала из нее, высохла, поэтому я начинаю нее, забирая ватный диск из его пальцев и нанося на него свежий антисептик. Я провожу им по его коже, вытирая кровь, прежде чем добраться до самого пореза.

Я не углубляюсь, ровно настолько, чтобы сделать небольшой надрез чистым, да и кожа уже начала срастаться. Когда рана чистая, я перехожу к другим ссадинам, чищу их, меняю ватный диск и заново наношу антисептик при каждом новом порезе, который нахожу.

Он стоит совершенно неподвижно, и я могу сказать, что он еще жив, только по плавному вздыманию и опусканию его широкой груди. Я двигаюсь вокруг его тела, прибираясь на ходу, и начинаю на его спине. На нем все новые и старые шрамы, некоторые старые и серебристые, другие все еще злобные, сырые и розовые. Эти шрамы рассказывают историю жестокой жизни.

— Я должна это проверить, — говорю ему, имея в виду повязку на его руке.

— Хочешь проверить свою работу?

— Что-то вроде того.

Он протягивает мне руку, и я начинаю распутывать белую марлю. Когда я развязываю ее, осматриваю рану, которую я нанесла. Она не была насквозь, просто зацепила его по краю, хотя и была глубокой. Выглядит достаточно зажившей, и кто-то наложил ему швы, они тоже чистые.

— Ты должен оставить так на некоторое время, — говорю ему.

Он опускает подбородок в кивке, глядя на меня сверху вниз.

Я беру новый ватный диск и запрыгиваю на стойку, наклоняясь вперед, чтобы обработать его лоб и щеку. Когда я изо всех сил пытаюсь дотянуться, он раздвигает мои ноги и встает между ними, его руки опускаются и ложатся поверх моих бедер. Почти рассеянно его большие пальцы впиваются в мягкую плоть моих бедер.

Несколько часов назад он хотел убить меня — снова — и теперь он смотрит на меня так, будто хочет сожрать меня — снова.

Я игнорирую жар в его взгляде, игнорирую безудержное желание спустить с него штаны и позволить ему напасть на меня прямо здесь, на стойке в ванной. Тот последний раз был последним. Это не может повториться.

Линии уже были размыты и пересекались слишком много раз, я не могу позволить этому продолжать разрушать меня.

— Теперь ты в порядке, — шепчу я.

— Я никогда не был в порядке, Рен. — Он вздыхает, выходит из-под моих ног и поворачивается к душу.

Я не отвожу взгляд, когда он сбрасывает с себя одежду и дергает дверь, чтобы войти. Я даже не отвожу взгляд, когда он поворачивается ко мне, его член ясно виден сквозь стекло. Смотреть отличается от делать, верно? Верно. Так что, хотя я не могу позволить себе снова спать с ним, я могу смотреть.

И нет никаких сомнений, что мне это тоже понравится.

Я смотрю, как он превращает мыло в пену, разглаживая пену по мышцам, стирая остатки запекшейся крови с кожи. Теперь синяки образуются от того, что произошло ранее.

— Так ты собираешься рассказать мне о чем-нибудь, или мое присутствие здесь навсегда останется загадкой?

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что у тебя очень острый язык?

— Мой тренер, — пожимаю плечами. — Ответь на вопрос.

— Вы действительно очень требовательны к тому, кто не командует.

— Не испытывай меня, Александр.

Его ухмылка самодовольна и приводит в бешенство.

— К сожалению, Маленькая птичка, ты всего лишь пешка.

— Почему?

— Твой отец связался с не той семьей, пора ему усвоить урок.

— Так зачем тянуть? — рычу я, спрыгивая со стойки и вставая перед ним. Стекло разделяет нас, но я все еще чувствую силу, исходящую от него, то, как он пристально смотрит мне в глаза. Его уверенность имеет первостепенное значение для всего, что я когда-либо чувствовала, обещание боли и возмездия так же ясно, как мое собственное отражение. Он хочет причинить боль моему отцу и использует меня для этого.

— Я же сказал, что не причиню тебе вреда.

— И ты ожидаешь, что я поверю такому человеку, как ты?

Душ отключается, и он выходит, наклоняясь, чтобы взять полотенце. Его мышцы напрягаются при движениях, когда он оборачивает белую хлопковую ткань вокруг бедер. Капли воды скатываются сквозь бугры между его мышцами живота, облизывая его кожу, прилипая к ней, как будто они не могут разлучиться. Вода прилипает к длинным темным ресницам, обрамляющим его серебряные глаза, и мускулы на его челюсти дергаются.

— Я много кто есть, Рен, но не лжец. Что я получу, солгав тебе?

Я думаю об этом. Воздух в ванной горячий и душный, капли пота струятся по затылку, поэтому я поворачиваюсь и направляюсь в туда, что, как я теперь предполагаю, является его спальней. Я сажусь на его кровать, скрещиваю ноги и изо всех сил пытаюсь игнорировать его запах, доносившийся от простыней, когда я села. Матрас плюшевый, мягкий, поддается моему весу и приветствует меня, такой плотный и упругий, что я могу свернуться и уснуть.

— Ну, ты ясно дал понять, что моя семья каким-то образом обидела твою, и теперь ты используешь меня, чтобы отомстить, верно?

Просто говоря это вслух, я чувствую, что только что попала в какой-то триллер или книгу, но что бы там ни было, я всегда знала, что мир — это жестокое темное место, ожидала ли я увидеть это сама, совсем другой вопрос.

— Откуда мне знать, что ты просто не заставишь меня доверять тебе, а потом не выдернешь ковер из-под ног?

Александр неторопливо подходит к своим ящикам, выдвигает верхний и вытаскивает пару спортивных штанов. Хм. Я считала его парнем, который носит только дизайнерские и идеально сшитые костюмы.

Прежде чем он произнесет хоть слово, он роняет полотенце, открываясь. Я отвожу глаза перед тем, как в моем мозгу происходит короткое замыкание, пока он натягивает на себя штаны.

— Будет мудро следовать своим инстинктам, Маленькая птичка, мне нельзя доверять, но прямо сейчас мы оба выигрываем.

— Как же так?

— Ты будешь жить … — Он пожимает плечами, как будто это не имеет большого значения.

— Ну и дела, спасибо, я не знала, что моя жизнь разменная монета.

— В этом мире, Маленькая птичка, твоя жизнь — ничто.

Я глотаю.

— Как я уже говорил, — теперь его голос граничит с нетерпением, — ты будешь жить, и я получаю удовольствие видеть боль, которую причиняет твоему отцу знание того, что ты на моей стороне в этой войне. Эта боль будет преследовать его, пока я не вставлю ему между глаз пулю с его именем и не закопаю его в землю.

— Ты сказал мне, что Лоусон не мой отец, скажи, чтобы я тебе поверила. — Я не была уверена, во что я действительно верю. — Тогда кто это?

Края его ноздрей раздуваются, когда он смотрит на меня.

— Твой отец — Маркус Валентайн.

Глава 17

ЛЕКС

Какая-то часть меня ожидала лжи.

Это то, что люди обычно делают. Мы лжем. Защищаем себя. Наших близких. Иногда, мы даже не хотим этого делать, это просто происходит, потому что в данный момент мы думаем, что так будет лучше.

Где-то внутри, я был уверен, что это ловушка. Ловушка, которую придумали Маркус и Рен, чтобы обеспечить ей безопасность, ее невиновность, но когда смотрю на ее лицо: в большие зеленые глаза, наполненные чистотой, которую я никогда не узнаю ни в ком другом во всем мире, то понимаю, что сделал правильный выбор.

Мой отец всегда говорил мне, что милость дается тем, кто ее заслуживает, и нет никого более достойного, чем Рен, несмотря на ее фамилию.

Она понятия не имеет, кто ее отец на самом деле. Будучи воспитанная Лоусоном, он был единственным мужчиной, которого она знала, и хотя он далеко не невиновен, он не тот, кто мне нужен.

Решив, что ее смерть не наступит от моей руки, я начал думать о другом плане.

Независимо от ситуации и моей неспособности сделать то, что нужно. Я знал, что есть еще один способ навредить Валентайну.

Он держал свою дочь в надежном месте, но никогда слишком далеко. Наблюдал за ней, души не чаял в ней издалека, обеспечивал ее будущее, готовясь принять ее в семью.

Конечно, семья построенная на лжи и воровстве, но я уверен, для него это очень ценно.

Ее готовили, чтобы она сменила его. Я был почти уверен в этом. Но это «почти» вызывало сомнения, а что, если я ошибся? Что, если это вообще не было планом? Если это так, то какого хрена он мог хотеть ее так сильно?

Они научили ее драться, держать себя в руках, это было ясно.

Я не сомневался, что она могла бы победить мужчину в два раза больше ее, черт возьми, она могла бы победить меня, если бы я немного расслабился, ослабил бдительность ровно настолько, чтобы она проскользнула внутрь. У нее не было проблем с защитой себя и с правильными мотивами, и стимулами, ей не потребовалось бы много времени, чтобы войти в курс дела.

Но на самом деле, как это будет выглядеть, если дочь Валентайна начнет сражаться на стороне их врага?

Люди будут сомневаться в его авторитете, его командовании и силе, если, в конце концов, его собственная дочь могла восстать против него, то почему бы и нет?

И как только он начнет чувствовать, что она ускользает, когда поймет, что теряет ее, я позабочусь о том, чтобы он точно знал, благодаря кому потерял все это.

Я сохраню город, сохраню власть, у меня будет его дочь, а кем он будет? Гниющий труп, погребенный на глубине шести футов.

Глядя на ее лицо сейчас, после того как я назвал ей его имя, я не вижу ничего, кроме пустого выражения.

Девушка бесстрашна.

Ей просто плевать, кто я и что могу сделать, она будет стоять передо мной и давать мне отпор, и, не буду отрицать, мне это чертовски нравится. Я живу для этого.

Ее толчок, когда я тяну, ее драка, ее чертовски идеальное все...

Я подхожу к ней и хватаю ее за подбородок, поднимая ее лицо так, чтобы она смотрела мне прямо в глаза. В ее взгляде столько ненависти, которая горит жарко, но не так сильно, как желание, которое вихрится в этой смеси. Она ненавидит то, что хочет меня, ненавидит это, но нельзя отрицать свой основной инстинкт.

Как мотылек, привлеченный пламенем, она хочет прикоснуться, увидеть, почувствовать, несмотря на вполне реальную угрозу боли. Смерти.

Она борется с этим. Зубы и когти, но она научится.

Будет хорошей девочкой, я знаю, что она будет, и до тех пор я буду держать ее здесь. Со мной.

— Вместе, птичка, мы поставим твоего папу на колени.

— Думаю, ты ошибаешься, — выдыхает она.

— О нет, — качаю головой я, наклоняясь, чтобы коснуться ее губ своими. Они мягкие, в отличие от моих последних поцелуев. Это обещание.

Обещание, что теперь, когда она в моих руках, всегда будет принадлежать мне.

Кажется, она ошеломлена такой мягкостью. Не отвечая на поцелуй, ее губы остаются неподвижными, слегка приоткрыты, а глаза открыты, но в них столько эмоций, что мне не терпится их разобрать.

— Я очень редко ошибаюсь, — говорю ей, — ты скоро узнаешь, спи, у нас несколько трудных дней впереди.

Она хмурится:

— Ты думаешь, я прогнусь перед тобой, но этого не будет. Ты не владеешь и никогда не будешь владеть мной.

— Посмотрим.

Она усмехается:

— Мудак.

— Спи, птичка, — киваю головой к подушкам, — завтра новый день.

— Я здесь не сплю.

Она говорит это, когда я осторожно уговариваю ее лечь на кровать, осторожно толкая, пока ее спина не касается матраса.

— Я буду догонять, — обещаю я. — Куда бы ты ни пошла, я буду за твоей спиной.

Усталость цепляется за нее, затягивая ее под воду. Я заставил ее пройти через ад, он уже должен был догнать ее, и обещание мягкого матраса и теплого тела поет для этого глубоко укоренившегося желания комфорта. Ее тело скручивается само по себе, в центре кровати, она поджимает колени к груди и обхватывает их руками, прежде чем ее глаза закрываются, слишком тяжелые, чтобы бороться.

— Я не позволю тебе победить, — бормочет она в полусне.

Наклонившись над ней, я заправляю ей за ухо медный локон:

— О, птичка, я уже выиграл.

Оставив ее спать в моей постели, я спускаюсь в свой кабинет. Я слишком долго уклонялся от бизнеса, пришло время вернуться в нужное русло.

Я пишу Райкеру, чтобы он встретил меня здесь через час, он был на земле, пока я бы занят с Рен, так что он идеальный человек, чтобы рассказать о том, что там происходит.

Я сижу в кресле за письменным столом, крутя янтарную жидкость в стакане, когда входит моя правая рука. Он все еще выглядит злым, но он верен. Я не блефовал, когда сказал ему, что убью его, и он это знает. Мы, возможно, были друзьями с тех пор, как были детьми, но никто не может сомневается во мне. Даже он. И никто, я имею в виду, черт возьми, никто, даже сам дьявол, не будет угрожать тому, что принадлежит мне.

— Босс, — здоровается он, опускаясь в кресло напротив меня.

— Мне нужен отчет, — говорю ему, наклоняясь вперед.

— Сегодня ночью в док попали две партии, наши ребята с ними, перевозят груз на новые склады. Дилеры стали немного болтливыми с тех пор, как последняя партия, которую они должны были получить, пошла прахом, но теперь все уладилось.

— Какие дилеры?

Люди забывают свое место. Отсутствие присутствия в массах явно дает им неверное представление о том, что я не вмешаюсь, если придется.

— Доусон разбирается с этим, — ворчит Райкер.

— Сейчас?

Райкер кивает, его плечи напряжены.

— Что еще?

Он отводит взгляд влево, и это нехороший знак. Он что-то скрывает.

— Что такое? — требую я.

— Сегодня ночью на пристани появились люди Валентайна, угрожали нашим парням. Ничего не произошло, но один из них упомянул кое-что, за чем, я думаю, нам нужно проследить.

— Продолжай.

— Мы все знаем, какой занозой в заднице является Валентайн. Он хочет вернуть свою дочь, и я уверен, что он пойдет на все, чтобы вернуть ее, но на самом деле не думаю, что Валентайн один. Выстрелов больше.

Я наклоняюсь вперед: — Что ты имеешь в виду?

— Парни не были рады быть там, они сочли бессмысленным преследовать девушку, и, хотели они того или нет, они упомянули, что босс не был счастлив, если бы они отклонились от плана.

— Какой босс?

— Они называли их Синдикат.

— Значит, Валентайн объединился с этой организацией?

Райкер пожимает плечами: — Я думаю, было бы разумно вернуть ее. Уладить это на время.

— Хорошая работа. Я не плачу тебе за то, чтобы ты думал. — Рычу. Я никак не мог вернуть ее. Мало того, что это чертовски слабо и идет вразрез со всем, что построила эта семья, девушка остается рядом со мной с этого момента. Об этом не было и речи.

— Ну, ты не собираешься ее убивать, нет причин держать ее.

— Она моя!

— Я чувствую приближение войны, Лекс, и я не уверен, что мы к ней готовы. Вернуть ее — это умный ход.

— Валентайн жалок, ты боишься, что он уничтожит все это? — Я раскидываю руки. — Это империя Райкер, и наша армия больше, лучше и сильнее. У нас есть власть. У него ничего нет.

— Кроме этого Синдиката, мы не знаем, кто они и за какие ниточки могут дергать.

Я закатываю глаза:

— Ну что, давайте устроим небольшую встречу? Получим некоторую информацию.

— Когда?

Я провожу рукой по губам:

— Завтра вечером. Отведи его в клуб.

Райкер кивает и встает.

— Это все?

— Назначь встречу с Доусоном, — говорю ему, — на воскресенье, ему нужно лучше обращаться со своими дилерами.

Еще раз кивнув, Райкер выходит из комнаты. Тишина снова воцаряется вокруг меня, и мои мысли переносятся к девушке, спящей в моей постели.

Мои ноги бесшумно несут меня из комнаты вверх по лестнице, пока я не зависаю над ней. Глядя на нее сейчас, вы бы никогда не подумали, что девушка чертовски дерзкая, легко забыть, когда она так мирно спит.

Не слишком много думая об этом, я проскальзываю в кровать рядом с ней, натягивая одеяло, чтобы укрыть нас обоих. Мягкий вздох срывается с ее губ, когда она поворачивается ко мне, прижимая лицо к моей груди. Я напрягаюсь, когда ее рука обнимает меня за талию, ее ноги перекинуты через мои обе, как плющ, цепляющийся за шест. Ее дыхание обдувает мою обнаженную грудь.

Это была ужасная идея. Я не спал с женщинами. Мы не делим кровати, кроме как для траха, и, конечно, не обнимаемся. Когда я пытаюсь пошевелиться, ее тело прижимается к моему до такой степени, что я искренне верю, что если бы я встал, она бы все еще висела на мне.

— Бля, — ворчу я, когда она прижимается сильнее, словно пытается залезть внутрь меня, и теперь я не могу пошевелиться.

Было бы легко сбросить ее, разбудить и вышвырнуть из постели, но теперь я здесь, и она свернулась на мне так, как будто я ей нужен, я не могу заставить себя сделать это.

Явно схожу с ума.

Это изменится завтра вечером.

***

Когда я проснулся этим утром, Рен уже не было, я искал ее, но она скрылась, и если бы я не знал, то предположил, что она сбежала. Но мои люди были расставлены по всему дому, и я получил подтверждение, что Рен в последний раз видели на кухне чуть более двадцати минут назад.

Я держу ткань в руках, продолжая искать ее. Дом большой, но не настолько, она либо буквально прячется, как шестилетняя девочка, играющая в прятки, либо намеренно избегает меня. Я не самый тихий из людей, мой размер не позволяет мне быть скрытным и молчаливым, а ее позволяет. Скорее всего, она наблюдает и убегает, даже не взглянув, прежде чем я успеваю ее догнать.

Меня это бесит.

Когда я мчусь по одному из залов, мои уши навостряются от ритмичного стука. Он исходит из тренажерного зала, который я переоборудовал несколько месяцев назад, и содержит все необходимое, что вам когда-либо может понадобиться. Дверь приоткрыта, и через нее я вижу ее. Ее медные волосы собраны в конский хвост, они раскачиваются, как маятник, из стороны в сторону, когда она бьет грушу, подвешенную к потолку. Ее маленькое тело движется быстро, сила ее удара удивительна. Пот заставляет ее кожу сиять в лучах света, а ее глаза сосредоточены на своей задаче.

— Если ты не предлагаешь заменить грушу, я не хочу с тобой разговаривать, — хмыкает она, снова ударяя кулаком по коже. Затем я замечаю, что на ней нет ни перчаток, ни бинта, костяшки пальцев разбиты, струйки крови змеятся вокруг пальцев и капают на маты под ее босыми ногами.

— Достаточно, — приказываю я.

Она игнорирует меня, снова ударяя кулаком по груше, на этот раз сильнее. Кровь размазывается по ней.

— Достаточно! — Я рычу. — Не дави на меня.

Ее тело резко останавливается, позвоночник напрягается, но затем она поворачивает голову ко мне:

— Или что? — насмехается она.

— Предупреждаю тебя, Маленькая птичка, тебе не понравится то, что будет дальше.

— Ты и твои пустые угрозы, — закатывает она глаза.

Я огрызаюсь, мой гнев взрывается, и я бросаюсь к ней по коврику. Утренняя игра в кошки-мышки, ее отношение, ее насмешки — с меня сегодня достаточно. Она рычит, когда я хватаю ее за талию и перекидываю через плечо. Ее кожа скользкая от пота, но она чертовски хорошо пахнет. Она ударяет меня кулаками по спине, дико извиваясь и ерзая, пытаясь вырваться. Я сжимаю ее крепче, обхватывая ее ноги, чтобы она не пнула меня. Я игнорирую насмешливые взгляды, которые бросают на меня мои люди, когда поднимаюсь по лестнице по две за раз, ее тело грубо подпрыгивает на моем плече, достаточно сильно, без сомнения, чтобы сбить ее с толку. Дойдя до своей спальни, я бросаю ее на кровать.

— Ты будешь мудрой, если вспомнишь, кто, черт возьми, владеет тобой! — ору я. Она встает на колени и смотрит на меня.

— Ты, блядь, не владеешь мной, Александр Сильвер, — говорит она сквозь стиснутые зубы.

Ее неповиновение не должно возбуждать, но это так. Я набрасываюсь на нее, прижимая ее к своей гораздо большей фигуре, и вдавливаю свой твердый член в ее киску. Ее тепло проникает в ее леггинсы и мои собственные брюки, обвивая мой член, словно это ее нежная маленькая ладошка. Ее губы приоткрываются, глаза закатываются, когда трение давит на ее клитор.

— Отстань от меня! — Она дышит, хотя это сказано без какой-либо убежденности.

— Это мое, — я покусываю мочку ее уха, мои руки скользят вверх по ее тонкой талии, обхватывая груди, — мое.

Мои руки скользят по каждому сантиметру ее тела, шепча по ее лихорадочной коже, запоминая каждый ее изгиб, впадины и края.

— Все мое.

— Лекс, — шепчет мое имя, ее спина выгибается, когда я прижимаюсь к ней сквозь нашу одежду.

— Скажи это, Маленькая птичка.

— Да пошел ты!

Я усмехаюсь:

— Ты научишься, а пока. — Я слезаю с нее, подавляя желание жестко ее трахнуть. Когда уверен, что могу себя контролировать, я бросаю в нее ткань, которую таскал с собой почти час. Он приземляется на кровать рядом с тем местом, где она все еще лежит, ее грудь вздымается от дыхания.

— Надень это.

— Нет.

— Маленькая птичка, ты будешь делать то, что тебе говорят. Здесь не до переговоров.

Ее глаза сужаются, но она берет платье и кладет его себе на колени. По крайней мере, она знает, что для нее хорошо.

— Выезжаем через час.

Я не даю ей времени спорить, вместо этого разворачиваюсь и направляюсь к своей проходной, закрывая за собой двери. Меня загнали в чертов угол. Женщина.

Блядь.

Глава 18

РЕН

Атласный материал моего платья скользит по моей коже, достигая середины бедра, с глубоким разрезом на одной стороне. Понимаю, что это ошибка, ожидающая своего часа: оно слишком узкое, а разрез слишком высокий, чтобы носить нижнее белье, но я недолго задумываюсь, приходя к выводу, что меня это мало волнует. Настоящий вопрос состоит в том, насколько уязвимой я хочу быть рядом с Александром?

Я оставила волосы распущенными, они свободно падают на лицо, шелковистые и мягкие после мытья час назад. Я все еще спорю сама с собой, когда Александр снова входит в мою дверь.

Он торчал в прохожей минут двадцать и, одевшись, оставил меня в комнате одну.

Он в безупречном костюме черного цвета с белой рубашкой, заправленной в штаны. Три верхние пуговицы остались расстегнутыми, обнажая жесткую поверхность бронзовой кожи. Он побрился и зачесал свои темные волосы назад, хотя непослушная прядь все еще падает ему на лоб.

Он глазами пожирает меня, замечая высокий разрез юбки и то, как материал облегает мои изгибы.

— Ты выглядишь прекрасно.

Мои брови взлетают вверх. Я не ожидала комплимента, настолько, что не могу сдержать румянец, заливающий щеки. Ебать.

Ненавижу, что он так влияет на меня, но больше всего я ненавижу то, что не могу контролировать реакцию своего тела на него. Оно хочет его, несмотря на мое здравое суждение, всякий раз теряю контроль.

— Я приказал забрать вещи из твоей квартиры, — говорит он мне мгновение спустя, — они все наверху. Ты можешь выбрать обувь, а потом нам нужно идти.

— Ты вломился в мою квартиру?

— У меня был ключ, — ухмыляется он.

— Ты абсолютный псих, — бурчу я.

— Поторопись, Маленькая птичка, время идет.

Как он и сказал, вся моя одежда и обувь уже здесь, распакована и сложена, туфли стоят в шкафу, туалетные принадлежности в маленькой ванной. Ну, по крайней мере, он не ожидает, что я буду жить в его комнате. Просыпаться с ним было, мягко говоря, страшно, особенно потому, что я свернулась калачиком, как гребаный кот, прямо возле него. Его рука обвивала меня, прижимая к себе. Я быстро отбросила эти мысли. Мне даже в голову не пришло тогда, что я могла бы, прикончить его во сне, моей единственной задачей было то, чтобы не разбудить его и не столкнуться с решением произошедшей хрени.

Я выбираю туфли на низком каблуке и сажусь на кровать, чтобы надеть их. Понятия не имею, что задумал Александр, но уже знаю, что мне это не понравится.

Я встречаю его в фойе, глотая тревогу.

Он небрежно смотрит в мою сторону, засунув руки в карманы. Кивает парню позади меня и берет меня за руку, направляя к входной двери. Жадно втягиваю глоток свежего воздуха, поворачиваясь лицом к легкому ветерку, который дразнит мои локоны. Меня проводят в заднюю часть черного внедорожника, но не остается незамеченным и количество парней, которые следуют за нами, погрузившись в еще четыре машины, идентичные этому. Александр садится рядом со мной, глядя в свой телефон. Водитель ничего не говорит, но он не похож на обычного шофера. Что, вероятно, означает, что он один из многочисленных сотрудников Александра. Он выглядит жестким, неумолимым и безжалостным.

Идеальный.

С раздражением я опускаюсь на сиденье и смотрю в окно, пока мы отъезжаем.

— Давай рассмотрим некоторые правила на этот вечер, хорошо? — Александр отвлекает мое внимание от движущихся декораций.

Я закатываю глаза, что вызывает у меня укоризненный взгляд.

— Во-первых, если ты попытаешься бежать, и я дал указание сначала стрелять, а потом задавать вопросы, — серьезно говорит он мне, — если ты не хочешь дырки от пули в этом тесном маленьком теле, я предлагаю тебе не покидать меня. Во-вторых, ты делаешь все, что я тебе говорю.

— Ты помешан на контроле, ты знаешь это?

— Ты меня поняла?

— Да, сэр, — ворчу я, снова закатывая глаза.

Мы в машине минут двадцать, но я узнаю, где мы, когда подъезжаем к клубу. Его клуб. Моя дверь открывается, и Графф протягивает мне руку, чтобы помочь мне выбраться из машины.

— Ну, привет, Графф, — я фальшиво улыбаюсь ему, — такой джентльмен.

— Графф? — Его брови хмурятся.

— Да, ты знаешь, потому что ты такой большой и ворчливый.

— Что?

— Неважно. — Я снисходительно похлопываю его по щеке, что вызывает рычание, которое вызывает смех, доказывая мою точку зрения.

Александр стреляет в меня кинжалами, стиснув зубы.

— Ну ладно, — огрызаюсь я, — мы здесь только для того, чтобы устроить родительское собрание на улице?

Двое его людей смотрят на меня, смущенно нахмурив брови.

— Какой умный рот, — говорит Александр.

Меня ведут в клуб с Александром с одной стороны и Граффом с другой, рука Лекса лежит на моей пояснице, и я уверена, что любой, кто взглянет со стороны, сочтет это интимным. Однако мы входим не через главный вход, а через боковую дверь, которая сразу же ведет к лестнице, с которой я чуть не падаю. Сильная рука обхватывает мою руку, чтобы остановить падение, но не произносится ни слова. Сначала идет Графф, за ним я, а за мной Александр. Я чувствую его присутствие, словно тень следует за мной, жар его тела поглощает меня, и мне становится трудно дышать.

Мы входим через другую дверь, и я вижу совсем не то, что наверху. Это совсем другой клуб: грязный, эротический, прямо-таки нелегальный. Люди нюхают белый порошок, в то время как другие гладят женщин, сидящих у них на коленях, одетых только в трусики. Из невидимых динамиков играет тихая музыка, а воздух пропитан ароматом сигарного дыма и виски. Через каждые несколько футов стоят охранники, наблюдающие за толпой. Здесь есть очень знакомые лица: начальник полиции, начальник порта, даже чертов мэр.

Иисус Христос.

Пока их жены и дети дома, эти ребята играют с подпольными преступниками, и до меня быстро доходит, что Александр не просто источает власть, он и есть власть. Он управляет этим городом, а не кем-то из этих парней. Ни мэр и ни полиция, они подчиняются ему, он главный.

Девушка, одетая в симпатичный кукольный комплект нижнего белья, направляется к нам, хотя ее глаза смотрят исключительно на Александра. Когда она, наконец, добирается до нас, ее наманикюренные ногти щекочут перед рубашки Александра, пальцы засовываются в отверстия между пуговицами.

Ревность пронзает меня горячо и смертельно, и мне приходится подавлять желание дернуть ее за волосы. Однако я не в силах остановить рычание, из-за которого Александр с удовольствием смотрит на меня сверху вниз.

— Лекс, — ее голос низкий и знойный, пока она бесстыдно трахает его глазами. — Давай я принесу тебе выпить.

Ее карие глаза скользят по мне, и одна из ее ухоженных бровей изгибается, когда она смотрит на меня с презрением, скривив верхнюю губу.

Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу.

— Можешь оставить новенькую с Сашей, я уверена, она сможет обучить коротышку.

Александр наклоняется к ней, и вся эта ревниво взрывается во мне. Ебать. Чувствую себя расстроенной. Я отвожу взгляд, не могу смотреть на это дерьмо и не могу показать ему, как это действует на меня. Несмотря на то, что я пытаюсь, не могу не смотреть на них. Его рука лежит на ее затылке, и она откидывает голову назад, желание, как мерцающее пламя горит в ее темных глазах. Я уверена, что она оседлала бы его прямо здесь и сейчас.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что он больше не сможет меня удивить, его рука сжимает ее шею сзади, и он грубо дергает ее к себе. В его взгляде нет похоти, когда он смотрит на нее: ненависть, нет, это слишком сильно, но не по-дружески.

— Следи за языком, — предупреждает он.

— Ч-что? — заикаясь, произносит она.

— Ты заменима, — говорит он ей, — никто не будет скучать по тебе, я думаю, ты должна извиниться перед Рен.

Ее взгляд падает на меня:

— Я не знала, что она с тобой, — умоляет она.

— Потому что ты недостаточно важна, чтобы что-то знать. — Он резко отпускает ее, и она спотыкается на каблуках.

— Мои извинения, — запинается она, прежде чем резко развернуться и быстро исчезнуть, сливаясь с толпой, чтобы уйти от Александра.

Александр подтягивает меня ближе, пока мы идем по подземному клубу, пока не упираемся в лифт. Внутри только я, Графф и он. Музыка из клуба сотрясает стальные стены, но кроме этого и нашего дыхания в лифте тихо. И напряжённо. Очень напряженно.

Я практически выбегаю, когда двери открываются, увеличивая дистанцию между нами. Мы на балконе, высоко над танцполом внизу. Музыка громкая, бьет по моему телу. Я хватаюсь за перила и смотрю вниз, если бы я могла спуститься, было бы так легко проскользнуть в эту толпу и исчезнуть, но я сомневалась, что угроза Лекса расстрелять меня была пустой.

Я чувствую, как он подходит ко мне сзади, заключая меня в клетку руками по обе стороны от меня, хватаясь руками за перила рядом с моими. Его рот опускается на мою шею, где так нежно, как будто он вовсе этого не делал, он целует меня в шею сбоку.

Мое тело напрягается от жара, который течет по моим венам, и мне приходится сжимать бедра вместе, что вызывает глубокий вибрирующий смешок. Одна рука отпускает перила, чтобы погладить мое бедро, пальцы впиваются в мою плоть.

— Ты можешь бороться с этим, Маленькая птичка, но, в конце концов, ты сдашься.

Он прав. Я уже дважды доказала, что, когда дело доходит до него, весь мой контроль вылетает в окно. Он делает с моим телом то, на что не способен ни один мужчина.

Он одновременно пугает меня и интригует. Я должна ненавидеть его, я должна хотеть убить его, по крайней мере, причинить ему боль, и все же я прислоняюсь спиной к его груди. Я знаю, что этот человек — монстр. Я знаю, что он порочен. Жестокий. Безжалостный. Все в нем кричит, чтобы я отвернулась и побежала так быстро, как только смогу, и все же его тьма соблазняет меня. Это притягивает меня, говорит с теми частями меня, о которых я даже не подозревала. Я не хочу его, действительно не хочу, но иногда мы не получаем того, чего хотим. Я буду драться, потому что такова моя природа, но, в конце концов, мы все знаем, что я сломаюсь, и он завладеет мной. И точно так же, как Маленькая птичка, которой он меня считает, я застряну в его клетке без надежды когда-либо сбежать.

Глава 19

РЕН

Я беру свои слова обратно.

Хочу убить его.

Смотрю на стакан в своей руке и прикидываю шансы разбить и проткнуть его одним из осколков.

— Ну же, Маленькая птичка, садись сюда, хорошенькая задница. — Он хлопает себя по коленям, подзадоривая меня. Я не уверена, что задача состоит в том, чтобы бросить ему вызов или сделать, как он говорит.

— Этот стул очень удобен, — говорю ему, пытаясь звучать мило, но не попадая в цель.

Парочка парней вокруг нас ворчат, не в силах скрыть своего веселья. Лекс бросает на них такой взгляд, что они довольно быстро затыкаются.

— Это не вариант, — говорит он мне, — мне нужно пересесть туда?

Мои глаза мечутся по сторонам, так много людей, перед которыми нужно унизиться, а у него уже так много власти, я не хочу давать ему больше. Я скалю на него зубы, когда встаю, не грациозно топая к нему. Когда подхожу к нему, резко бросаюсь к нему на колени, убедившись, что моя задница приземляется прямо на его член, а мой локоть на его грудину. Он хмыкает и втягивает воздух одновременно. Хорошо. Я надеюсь, что это больно.

— О, извини, — мурлычу я, скользя рукой по его груди, — это было немного грубо?

Его люди не могут сдержаться и хохочут. Лекс не обращает на них внимания, взгляд впивается в меня, кипит.

— Ты продолжаешь, блядь, давить, Маленькая птичка, и я сейчас сломаюсь.

Я небрежно пожимаю плечами и допиваю остатки клюквенной водки. Новый стакан возникает в моей руке незамедлительно.

Его слова и тело воюют друг с другом. Гнев и раздражение сочится из него, но толстый твердый член, упирающийся в мою задницу, говорит мне, что ему это нравится. Ему нравится, когда я с ним пререкаюсь.

Я извиваюсь у него на коленях, и его челюсти сжимаются, когда его рука опускается на мое обнаженное бедро, пальцы впиваются в мою плоть.

— Полегче.

— Боишься, что я заставлю тебя спустить в твои дорогие штаны? — насмехаюсь я.

Толкать. Тянуть. Толкать. Тянуть. Это были наши отношения.

— Думаешь, я не трахну тебя прямо здесь и сейчас? — Он хрипит — И позволю им всем смотреть. Все будут знать, чья ты.

Эта мысль одновременно шокирует, и возбуждает меня.

Я краснею от щек до груди и даже дальше. Чувствую, влагу между ног, когда мое либидо берет дело в свои руки.

Его глаза вспыхивают в темноте, как расплавленное серебро.

— Тебя это заводит, да? Зная, что все эти люди здесь увидят, как я трахаю тебя так сильно, что ты забудешь свое собственное имя. — Его рука нежно ласкает мое бедро, пальцы дразнят подол, но не скользят под платье. — Это делает тебя мокрой, Маленькая птичка? Хочешь, чтобы мой член был в тебе?

Я открываю рот, чтобы возразить, но мои слова заглушаются, когда он прижимается к моему рту в поцелуе, так что обладание им поглощает все. Мои мысли, слова исчезают, когда его рот пожирает мой, язык сражается с моим, слышен лязг зубов. Здесь нет ничего нежного. Никакой сладости, только чистая первобытная потребность.

Его рука, наконец, скользит вверх по моему бедру, следуя по щели, и затем он замирает: и руки, и рот.

— Где твои трусики? — Он хрипит себе под нос.

Я ухмыляюсь ему в губы: — В этом платье нельзя носить нижнее белье.

Хватка на мне становится жесткой, наказывающей, но не болезненной, предупреждением.

— Никогда больше так не делай.

— Ты не можешь контролировать меня.

Одним пальцем он находит мою щель, проводя пальцем по моим складкам. Все кажется неправильным: так много людей, так много глаз, и все же удовольствие, которое заставляет мои бедра дрожать — это кайф, перед которым я не могу устоять. Я чувствую, как мои ноги раздвигаются, позволяя ему зайти дальше, и смотрю, как его язык проводит по его пухлой нижней губе.

Его глаза сужаются, и он открывает рот, чтобы заговорить, но его обрывают.

— У нас гости, — резко объявляет Райкер.

Он убирает руку от моего центра, но продолжает держать меня, его глаза следят за направлением, в котором смотрит Райкер, вниз к бару и танцполу. Трое мужчин в костюмах угрожающе стоят, но один выделяется. Мой отец. Или того, кого я считала своим отцом. Бенджамин Лоусон. Он смотрит прямо на меня, и в этом нет ничего родственного, он в ярости, ненависть так осязаема в этот момент. Его глаза перескакивают с меня на Лекса и обратно.

— Кто они? — Я слышу, как Лекс спрашивает, но не обращаю на него внимания, мой взгляд прикован к человеку, который меня воспитал. Замечаю, как он лезет во внутренний карман куртки.

— Лекс! — кричу я, хватая его и тяну на пол как раз в тот момент, когда раздается выстрел. Стеклянная панель балкона разлетается на тысячи мельчайших осколков. В другом кадре человек позади нас сильно бьет по балкону. Наши позиции внезапно меняются местами, и мое тело защищено его телом.

Крики теперь заглушают музыку, хаос и паника ощутимы. Руки Александра обхватывают мою голову, в то время как его большое тело прикрывает мое, но он перемещается на мне сверху. Мы вне поля зрения Бенджамина, но выстрелы продолжаются.

От громкого хлопка рядом с нами у меня звенит в ушах, затем еще один, на этот раз прямо над головой. Я поворачиваюсь, видя, как Александр протягивает пистолет.

Крики продолжаются, но проходят минуты, а выстрелов больше не слышно.

— Уведи ее отсюда, — рычит Александр, слезая с моего тела и помогая мне подняться на ноги. Его глаза быстро осматривают мое тело, цепляясь за порезы на моих руках, ладонях и ногах от стекла, но я их не чувствую. Я не чувствую ничего, кроме тошноты, когда смотрю вниз на массу перепуганных тел, видя только одно.

Бенджамин лежит лицом вниз на земле, из его головы вытекает лужа крови. Он мертв.

Райкер лишает меня последней связной мысли. Несмотря на все это, он был человеком, который меня воспитал, человеком, которого я называла папой. У нас не было хороших отношений, но что-то было. А теперь он мертв. Убит мужчиной, который держал меня так, как будто я хрупкая.

— Ты убил его! — кричу я.

— Он пытался тебя застрелить!

Он целился в меня? Почему?

— Валентайн бы этого не санкционировал, — говорит Райкер, закрывая меня, когда Лекс отодвигает меня. Он прижимает меня к себе, и я позволяю ему, потому что, если этого не сделаю, то закончу кровавым месивом на полу.

— Нет, он был изгоем. — Александр оглядывается: — Хватай одного из тех парней, с которыми он был, нам нужны ответы. Сейчас.

Райкер что-то кому-то говорит, и меня снова отпускают. Этот незнакомый и холодный, но он провожает меня к лифту, как ему велено, и идет рядом со мной, когда мы возвращаемся через подземную часть. Не похоже, чтобы они слышали шум наверху, тут все еще сидят, играют и засовывают себе в нос дерьмо. На нас не обращают никакого внимания, мы просто выходим наружу. Прохладный воздух успокаивает мою разгоряченную кожу. Крики и сирены эхом разносятся по улицам Бруксхилла. Меня усаживают во внедорожник, и мы уезжаем, оставляя хаос позади.

Тишина оседает, как молот, оглушая. Выстрелы, сделанные сегодня ночью, продолжают звенеть в моей голове, и мой желудок переворачивается.

Я понятия не имею, что думать. Зачем человеку, который меня вырастил, пытаться меня убить? Целился ли он в меня или Лекса? Возможно, было и то, и другое. Я не знаю.

Больше ничего не знаю.

ЛЕКС

Это гребаный беспорядок.

Я могу контролировать этот город, но подобное дерьмо выглядит плохо. Полицейские должны вмешаться. Приходится делать заявления. Это должно выглядеть так, как будто все процессы соблюдаются. Клуб сейчас пуст, свет высвечивает полный беспорядок. По полу разбросаны осколки стекла, кровь брызгами на стульях, стенах.

Сегодня не только Бенджамин получил пулю. Девушка не старше двадцати двух лет сидит на краю сцены, бледная и потная, пока парамедики стабилизируют ее, готовя к транспортировке в больницу. Она получила пулю в руку. Другой мертвый лежит прямо вместе с Бенджамином Лоусоном. Оба тела покрыты простынями, но их кровь все еще окрашивает мой пол. Один невинный и один не очень.

Он целился в Рен, пока она сидела у меня на коленях, целился в нее, и если бы она не сделала то, что сделала, ее тело, вероятно, было бы под одной из этих простыней.

Райкер разговаривает с офицером внизу, рассказывая какую-то историю, пока я пытаюсь разобраться во всем этом дерьме.

У меня есть подтверждение, что мы поймали одного из парней, который сбежал после первых выстрелов, сейчас он без сознания на заднем сиденье машины, которая следует на территорию. Они повесят его в сарае наготове, когда мы с Райкером вернемся.

Это совсем не то, на что я надеялся сегодня вечером.

Я знал, что люди Валентайна покажутся, и знал, что они сообщат, как ужасно уютно Рен выглядит с врагом, и, возможно, все закончилось бы тем, что данная девушка была голой и изнывающей подо мной. Но этого дерьма не произойдет.

Бенджамин Лоусон мертв. У нас есть один парень, а другой, вероятно, вернулся в ряды Валентайна и отчитывается.

Но зачем стрелять в Рен? Что это был за приказ?

Валентайн хочет вернуть свою дочь живой.

Мои мысли возвращаются к этому так называемому Синдикату. Мне не удалось ничего о них выяснить, но сегодня вечером это изменится. У меня были планы допросить одного из людей Валентайна, и у меня есть один, чтобы забрать его обратно в комплекс.

Как только с этим дерьмом разберемся, я уеду. Внешность и все такое дерьмо требуют, чтобы я пока оставался на месте, но мне не терпится вернуться.

Хотя бы для того, чтобы убедиться, что с моей маленькой птичкой все в порядке.

Глава 20

ЛЕКС

— Приведи его в сознание, — рычу я, вытирая кровь с рук тряпкой, которую держу здесь. Человек Валентайна обмяк в кресле, лицо окровавленное, но я еще далеко не закончил.

Пока он держит рот закрытым, но я чувствую приближение раскола, рано или поздно он сломается.

— Куда ты идешь? — спрашивает Райкер, наполняя ведро холодной водой.

— Проверить Рен.

Райкер смеется.

— Мудак.

Он качает головой:

— Ничего, босс. Иди проверь свою девушку.

Я прищуриваю глаза, но в итоге ничего не говорю, толкаю двери сарая и направляюсь к дому. Поднимаю глаза вверх и обнаруживаю, что свет в спальне на чердаке горит, но шторы задернуты. Она вполне могла бы спать, но полчаса назад я видел, как она выглядывала из окна, уставившись на сарай. Мои люди держали ее в доме, чтобы она не подошла слишком близко к тому, что мы делали, но она должна была знать, что происходит.

Внутри я мою руки и иду вверх по лестнице. Дверь в ее спальню приоткрыта, золотой свет льется в темный коридор, и в моих ушах отдается тихое хныканье.

Она плачет.

Делая паузу, я прислушиваюсь. Услышав глубокое прерывистое дыхание, она вдыхает, а затем выдыхает. Всхлип. Прочищаю горло. В конце концов, я захожу внутрь и обнаруживаю, что она сидит на кровати, подтянув ноги к груди. Она все еще в том же платье, в котором была в клубе, и запекшаяся кровь липнет к ее коже. Она даже не привела себя в порядок. Осколки стекла все еще вонзаются в ее кожу: блестят в свете наверху.

— Ты не дала обработать себе раны, — рычу я.

— Уходи.

Она отворачивается от меня, пряча слезы.

С ворчанием я выхожу и спускаюсь к медицинскому шкафу, выуживая свою аптечку, прежде чем вернуться в ее комнату. У меня нет времени на это дерьмо, но очевидно, что она не собирается делать это сама, и, черт возьми, я не позволю другому человеку прикасаться к ней.

— Я сказала, уходи! — Она кричит, когда я снова вхожу.

— Прекрасно слышал тебя, — огрызаюсь я, пересекая комнату.

Хватаю ее за лодыжку и прижимаю ее ногу к полу, чтобы получше рассмотреть ее колени. Стекло только на поверхности, несколько осколков тут и там, кроме нескольких ссадин, беспокоиться не о чем. Выуживая пинцет, я начинаю выщипывать мелкие фрагменты и помещать их в ватный диск. Я делаю так же с другим коленом, а затем ее руки и плечи, пока ее кожа не станет чистой и раны не покраснеют.

Я встречаюсь с ее глазами, красными и слегка опухшими. Кончик ее носа розовый, щеки раскраснелись, и она выглядит… разбитой.

— Ты убил его, — ее голос дрожит.

— Я сделал то, что должен был сделать, — говорю утвердительно. — Тебе нужно принять душ и поспать.

— Ты чудовище.

— Я никогда не претендовал на роль кого-то другого, Маленькая птичка.

Она усмехается и отворачивается:

— Я тебя ненавижу.

— Знаю.

Я поступил правильно. Бенджамин Лоусон убил бы ее, если бы у него был шанс. Если бы я оставил его в живых, не сомневаюсь, что он попытался бы это сделать снова. Мне просто нужно понять, почему.

Вы не можете жить с ребенком и растить его без привязанности, независимо от того, является ли он биологическим или нет. Он растил и заботился о Рен, давал ей все, в чем она могла когда-либо нуждаться, тот же человек, который направил на нее пистолет сегодня вечером.

— Ты убил его, — повторяет она, фыркая.

Понятно. Я сделал это. Независимо от ситуации, он был единственным мужчиной, которого она называла отцом, и я забрал это, оставив ее ни с чем. Семейные узы затмевают его предательство. Тот факт, что он потерпел неудачу, означает, что она смотрит сквозь розовые очки, не в силах полностью понять, что он пытался сделать сегодня вечером.

— Он бы тебя убил.

— Тогда, возможно, тебе стоило позволить ему.

— Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

— Забавно, — огрызается она, — я была в порядке до того, как ты появился. Моя жизнь была нормальной. Сейчас? Теперь это чертов беспорядок, и я внезапно живу в кошмаре, где мой собственный отец хочет моей смерти, а человек, с которым трахаюсь, хотел моей смерти всего несколько дней назад.

Сейчас она слишком возбуждена, слишком эмоциональна, и у меня сейчас не хватает терпения, чтобы справиться с этим.

— Душ. Кровать, — приказываю я.

— Засранец.

— Не дави, Рен.

Она слезает с кровати, слегка вздрагивая, когда кожа на ее ногах растягивается и шевелится, беспокоя ссадины. Она подходит и встает передо мной, наклонив подбородок, чтобы смотреть на меня сверху вниз.

— Я спасла тебе жизнь, — она тыкает пальцем в центр моей груди, — даже если бы он целился в меня, эта пуля попала бы и в тебя, или, может быть, он бы выстрелил в меня, а затем сразу же выстрелил в тебя. Я, черт возьми, спасла тебя, но я должна была позволить тебе умереть. Это имело бы смысл.

— Ты права. — Я хватаю ее за запястье, притягивая к себе. Она тяжело приземляется мне на грудь. — Ты должна была дать меня застрелить, но не сделала этого, и я теперь я в долгу перед тобой.

— Что?

— Ты спасла мне жизнь, я твой должник.

— Тогда отпусти меня.

— Извини, — это искренне, — я не могу этого сделать, даже если бы хотел, чтобы эта война не была сейчас на нашем пороге.

— Из-за тебя.

Киваю, соглашаясь.

Она тяжело вздыхает и начинает прижиматься к моей груди, пытаясь отстраниться от меня. В ней нет борьбы, нет напора, нет жара. Она просто выглядит побежденной, и это при мне.

Чувство вины тяжело сжимается в центре моей груди.

Я был частью этой жизни в течение тридцати одного года, большинство из которых прошли с кровью на моих руках, жизни были разорваны из-за меня, как прямо, так и косвенно, никогда не чувствовал ни капли вины. Никогда не заботился об этом.

И все же эта женщина, эта чертова женщина заползла мне под кожу.

Я чертовски забочусь о ней. И ненавижу это.

— Душ, — приказываю я. — Кровать.

Она смеется без юмора:

— Конечно, босс.

Я смотрю, как она неторопливо выходит из комнаты и направляется в ванную здесь, на верхнем этаже, загипнотизированный движением ее бедер, а затем она хлопает дверью. Я жду, пока не услышу, как включается вода, потом еще немного жду, пока дверь откроется и закроется, и ухожу.

Вернувшись в сарай, Райкер будит парня. Он плачет. Чертова киска.

Я хватаю стул и швыряю его перед ним, внезапный стук заставляет парня подпрыгнуть.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, сажусь перед ним, кладу лодыжку на колено и небрежно сцепляю пальцы за головой.

Это я могу сделать. В этом нет чувства вины.

Мужчина смотрит на меня остекленевшими налитыми кровью глазами:

— Гарри.

— Хорошо, Гарри, мы можем покончить с этим чертовски быстро, просто скажи мне, что ты знаешь.

— Да пошел ты, сволочь.

Я смеюсь.

— Неверный ответ.

Я протягиваю руку Райкеру, который вкладывает мне в ладонь несколько скрепок. Я начинаю их разгибать, расправляя маленькие металлические стержни.

— Что ты делаешь? — Гарри запинается с широко раскрытыми глазами.

— Руки.

— Нет! — Мужчина паникует, когда Райкер хватает его связанные руки и тащит их вперед, заставляя пальцы одной руки растопыриться. — Нет!

— Ты собираешься говорить?

Он не отвечает.

Я помещаю один из стержней под ноготь среднего пальца, слегка нажимая:

— Последний шанс.

— Да пошел ты! — Гарри рычит.

Я дергаюсь вперед, вонзая скрепку так глубоко под ноготь, и уверен, что она касается его фаланги. Он воет, и я перехожу к следующему пальцу, делая то же самое с этим. Кровь и слезы смешиваются. Перехожу к следующему пальцу.

— Подожди! — Гарри плачет, третья скрепка уже на месте. Я немного поворачиваю его, медленно опуская дальше. — Подожди!

— Говори.

— Вы не понимаете, — умоляет он, — они меня убьют.

— Ты все равно покойник, Гарри, однако, как ты уйдешь, полностью зависит от тебя.

Он хмурится.

Я вздыхаю:

— Видишь ли, я просто буду продолжать причинять тебе боль, Гарри, чем дольше твой рот будет молчать, тем дольше это будет продолжаться. Я оставлю тебя в живых, но это будет больно. Хочешь узнать, что я буду делать дальше?

Его глаза широко распахнуты, моля о пощаде. У меня нет жалости к нему.

— Далее я воспользуюсь вот этой штуковиной, — поднимаю с пола овощечистку. Она ржавая и грязная, но лезвие в ней острое. — И я буду сдирать с тебя кожу, начиная с твоих ног, пока не доберусь до твоего лица, если ты не заговоришь. Скажи мне, что мне нужно знать, я сделаю это быстро.

— У меня есть жена, — умоляет он.

— И она все равно останется вдовой. Твой выбор, Гарри.

— Хорошо, — всхлипывает он, — хорошо.

— Хороший парень. — Я киваю, вытаскиваю скрепку, которая все еще ждет, чтобы ее вонзили в его палец, и швыряю ее на пол. — Ну и какого хрена сегодня Бенджамин Лоусон пытался застрелить Рен?

Он сглатывает:

— Эта сука — предательница.

Мой кулак быстро врезается в его челюсть.

— Не заставляй меня причинять тебе еще большую боль, Гарри.

Он сплёвывает кровь на пол и смотрит на меня,

— Она Валентайн, а сейчас с тобой. Это делает ее предательницей.

— Как может девушка быть предателем, если еще несколько дней назад она понятия не имела, что Маркус Валентайн вообще существует.

— Это не имеет значения. В тот момент, когда она узнала, должна была пустить тебе пулю в голову.

— Ну, она этого не сделала, так что, думаю, я выиграл этот бой. А теперь ответь на вопрос, Бенджамин Лоусон вырастил эту девушку и теперь хочет ее смерти, почему Валентайн заказал это убийство? — Я знаю, что он этого не сделал, но я все равно должен спросить.

— Валентайн — чертовски бесполезный кусок дерьма, — снова выплевывает Гарри, — с тех пор как ты забрал его дочь, он отвлекся. Совсем. Чертовски противно и не выполняет свою часть сделки.

— Какая сделка?

Гарри стонет:

— Валентайн работает с другой организацией, у которой есть сила, чтобы убрать тебя.

Я смеюсь:

— Конечно, если у них есть сила, почему они сами не здесь.

— Откуда ты знаешь, что это не так?

— Итак, эта организация, название?

— Синдикат.

— Итак, Синдикат связался с Валентайном и сказал ему начать войну с семьей, у которой больше связей, чем у него когда-либо будет. Почему?

— Они обещали ему город, если он это сделает. Но потом ты пошел и все испортил!

— Забрав его дочь.

— Да.

— Хорошо, значит, это не объясняет нападение на Рен.

Гарри вздрагивает, ерзая на стуле, но не говорит активно. Со скрепками, все еще в моей руке, я хватаю одну и втыкаю ее под его ноготь так сильно и так быстро, что она полностью вгоняется внутрь, оставляя только металлический блеск, виднеющийся сверху.

Мужчина кричит.

— Говори!

— Ладно, ладно! — Гарри всхлипывает. — Нам сообщили, что девушка была у вас в клубе, и Синдикат связался с Лоусоном и сказал ему, что если он избавится от отвлекающих факторов, то будет вознагражден. Если бы он заполучил и тебя, они бы убили Маркуса и поставили его во главе.

Я вздыхаю. Такая сила определенно изменит такого человека, как Лоусон.

Я смотрю на Райкера, который наблюдает за всем этим с прищуренными глазами и стиснутой челюстью.

— Этот Синдикат, — продолжаю я, — Почему мой город?

Затем Гарри маниакально смеется.

— Не только твой город, мудак. Все они. Это самая крупная подпольная организация, которую когда-либо видел мир, и как только вы завладеете ими, потому что они завладеют вами, они уничтожат остальных.

Я встаю со стула и вытаскиваю свой пистолет, наводя его на голову Гарри. Я обещал, что это будет быстро, и я человек слова.

Мой палец без задней мысли нажимает на спусковой крючок. Громкий взрыв рикошетом отскакивает от стен амбара, пуля пронзает мышцы и кости.

Но, несмотря на полученную информацию, я не чувствую себя лучше.

На самом деле, чувствую, что дерьмо еще не попало в вентилятор, но когда это произойдет, потому что это произойдет, я буду готов.

Должен быть.

Глава 21

РЕН

Выстрел пугает меня, когда я лежу в постели. В моей комнате темно, волосы все еще мокрые после душа и намочили подушку под головой, но у меня не было ни сил, ни желания, чтобы высушить их.

Я знала, что они делали что-то плохое в том сарае, и этот выстрел только подтвердил это. Он только что убил человека. Двоих за одну ночь.

Сколько других было? Сколько жизней разрушил этот человек. Десятки? Сотни? Тысячи?

Я глотаю новую волну тошноты и откатываюсь от окна.

В доме снова воцарилась тишина, такая, что я могла слышать, как падает булавка, пока дверь внизу не открывается и не закрывается, и его шаги эхом разносятся по коридорам. Как это заставляет меня надеяться, что он придет в мою комнату? Насколько это развратно?

Я такая же плохая, как он?

Могу ли я хладнокровно убить человека?

Мысли роятся в моей голове, я теряюсь в них, пока скрип открываемой двери не заставляет мои глаза зажмуриться. Чувствую, что это он. Ни у кого другого не хватило бы наглости вломиться в мою комнату не потому, что они боятся меня, а потому, что они боятся его.

— Я знаю, что ты проснулась, Маленькая птичка.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к нему спиной, снова лицом к окну. Дверь захлопывается, и на мгновение мне кажется, что он ушел, но затем мягкий звук его шагов эхом отдается в темноте, и другая сторона кровати опускается, когда он переносит на нее свой вес. Мне не приходится долго гадать, что он делает, пока он откидывает простыни и устраивается позади меня.

— Что ты делаешь? — шепчу я.

— Это то, что ты делаешь, когда кому-то нужно утешение, не так ли?

— Хочешь меня утешить?

— Тсс, Маленькая птичка. — Его руки обвивают меня, притягивая ближе и сильнее. Его подбородок мягко ложится на мою макушку, в то время как его тело принимает форму моего.

Это странно.

Этот человек монстр.

И все же я нахожу именно то, что он сказал. Комфорт.

Безопасность.

Бессмысленно чувствовать себя в безопасности с дьяволом, но это именно то, что обрушивается на меня и тащит в беспамятство.

Когда я просыпаюсь на следующее утро, мои глаза будто засыпаны песком, а голова затуманена. Его тело по-прежнему является твердой опорой позади меня. Мы в том же положении, в котором заснули, и когда я пытаюсь вырваться из его рук, но они только крепче обнимают меня.

— Нет, нет, — сонно ворчит он, и в его тоне звучит мальчишеская невинность, — еще немного.

— Нам нужно поговорить, — шепчу я.

— Господи Иисусе, женщина, — рычит он, — еще даже нет семи.

— Ты бы предпочел, чтобы мы поговорили за утренним кофе и завтраком в постели? — Мой голос источает мед. Мед, который ядовит и заставит ваши внутренности гнить.

— Не говори со мной так, черт возьми.

Я сглатываю, когда чувствую, как его толщина давит на основание моего позвоночника.

— Я хочу знать, что произошло. Все.

— Я не имею права делиться с тобой этими подробностями.

— Тогда чем ты можешь делиться, хм? Ты убил человека прошлой ночью. На самом деле двух, если считать Лоусона.

Когда я говорю это вслух, у меня першит в горле.

— Да.

— Кто был вторым?

— Его звали Гарри.

— Ты чувствуешь себя виноватым?

Молчание отвечает на мой вопрос, но затем он вздыхает и отвечает:

— Нет.

— Ты злой.

— У зла много лиц, Маленькая птичка, то, что мы с тобой классифицируем как зло, очень разное.

— Так что же с ним теперь?

— Его почистят.

— Он исчезнет, — поправляю я.

— Да.

— Как давно ты этим занимаешься?

— Всегда.

— А Лоусон? Он хотел навредить мне?

— Да.

— Ты уверен?

— Если тебе нужно подтверждение, Райкер был свидетелем.

Я усмехаюсь.

— Как будто я поверю, что он скажет мне правду.

— Если бы я попросил его, он бы сделал это.

— Слишком рано для этого, — ворчу я.

— Ты хотела поговорить. — Александр отодвинулся от меня, и тепло его тело исчезло. Он сидит на краю, потирая руками лицо.

— Ну, я извиняюсь за то, что хочу понять, как я вписываюсь во все это.

— Происходит больше, чем я думал, но это все, что тебе нужно знать. — Он встает и потягивается. — Здесь ты в безопасности.

— С тобой, — невозмутимо отвечаю я.

Его стальные глаза заманивают меня в ловушку, но он ничего не говорит, просто смотрит, заставляя меня извиваться на кровати. Чтобы отвлечься, я вылезаю из постели и иду в ванную, закрывая и запирая за собой дверь. Я прислоняюсь к дереву, делая глубокий вдох.

Когда я выхожу через двадцать минут, моя комната пуста. Нужда в кофеине слишком сильна, чтобы его игнорировать, и так не может продолжаться вечно.

Я надеваю одно из своих любимых летних платьев, когда за окном палит солнце. Меня не выпускают на улицу, но я могу сидеть у окна и притворяться. Собрав волосы в хвост, я роюсь в вещах, которые он доставил в дом, и нахожу пакетик с таблетками.

Я пропустила так много, но я должна быть в порядке. Достаю одну и проглатываю насухо, прежде чем спрятать пакетик в косметичку и спуститься вниз.

На кухне раздается болтовня, приглушенные голоса, и на мгновение я думаю о том, чтобы отойти и подслушать, но взгляд, который бросает на меня один из парней Лекса, заставляет меня передумать.

Когда я вхожу в большую кухню, все разговоры прекращаются. Три головы поворачиваются ко мне. Лекс сидит на островке, потягивая кофе, пока Графф, он же Райкер, опирается на стойку, а блондинка, которую, как я теперь знаю, зовут Эйнсли, сидит на стойке, болтая ногами.

Она склоняет голову набок, изучая меня, прежде чем ее взгляд перескакивает на Лекса. Его глаза изучают мое тело, и одна темная бровь заинтересованно изгибается.

— Кофе, — ворчу я, вступая в неловкость. Эйнсли отходит, пока я наклоняюсь, беру чашку и ставлю ее под рожок на кофемашине, но ее глаза не отрываются от меня, как будто она может заглянуть прямо мне в голову и вытащить все мои мысли.

— Эйнс, — суровый голос Лекс заставляет ее голову резко дернуться в его сторону, — ты можешь это сделать или нет?

Она усмехается:

— Конечно, могу, я уже однажды взломала его систему, вернуться будет проще простого.

— За высокомерие тебя убьют, — ворчит Графф.

— Не будь ребёнком, — цедит она, — я вряд ли буду стоять лицом к лицу с расстрельной командой за экраном компьютера, к тому же я могу постоять за себя. — Я снова чувствую, как она смотрит на меня. Она, наверное, до сих пор злится, что я однажды надрала ей задницу.

Я могу сделаю это снова.

Когда мой кофе готов, я добавляю сахар и немного молока, а затем снова выхожу из комнаты, оставляя их наедине. Пока я там, они не станут обсуждать дерьмо, которое на самом деле даст мне какую-либо ценную информацию, так что какой смысл торчать здесь. Я направляюсь к дверям внутреннего дворика. Кажется, вокруг никого нет, и мне интересно, как легко я смогу выскользнуть наружу. Как ни странно, моей первой мыслью было не бежать, я просто хочу немного воздуха и солнца. Я собираюсь потянуться к рукоятке, когда звук заряжаемого пистолета заставляет мою голову повернуться.

— Отойдите от двери, мисс Рен, — говорит один из парней Лекса, и пистолет направлен прямо на меня. Он не нацелен ни на что жизненно важное, но, тем не менее, это будет больно.

— Я просто хочу немного воздуха, — говорю я ему.

— Приказ не выпускать вас наружу.

— Пожалуйста, — умоляю я, — Я сяду прямо здесь. — Я указываю на стулья и стол во внутреннем дворике. — Можешь даже связать меня, если хочешь. Просто немного воздуха.

— Я не могу этого сделать, мисс Рен.

— Все в порядке, — голос Лекса пугает нас обоих. — Опусти пистолет.

— Сэр?

— Сделай это, — рычит Лекс. — Выпусти ее.

Парень кивает и прячет оружие в кобуру, хмуро глядя на меня, прежде чем вернуться на свое место.

— Вперед.

Я тяну ручку вниз и сглатываю, ожидая подвоха.

— Я могу идти?

— Во двор, да. Но я думаю, ты знаешь, что если ты побежишь, я найду тебя.

Я прекрасно это знаю, и эта мысль воодушевляла меня. Может быть, однажды я проверю эту теорию.

Глава 22

ЛЕКС

Она свернулась калачиком в плетеном кресле, а ее летнее платье лениво спадает на согнутые колени, и она потягивает кофе. Ее глаза все еще слегка припухли, хотя выглядят яснее, чем прошлой ночью, и не так затуманены эмоциями.

Я не мог ожидать, что она поймет, и не мог надеяться, что она сможет обработать то, что она увидела, как остальные из нас. Ее приютили, держали в неведении, и тем не менее она была ценным игроком всю свою жизнь. Кажется жестоким держать кого-то вроде нее в тени.

Если бы не я, это был бы кто-то другой. До сих пор на Валентайна никто не обращал особого внимания, он был бесполезен, не то чтобы угроза, скорее досадная неприятность, пока он не решился напасть. Теперь я понимаю, что он устал быть маленьким человеком в этом мире и идет за большими пушками. Но это мой город. Если бы он выбрал другой город, они бы разобрали и его жизнь, нашли его слабые места и использовали их, кто знает, что могло бы случиться тогда с Рен? Есть так много способов, как такие девушки, как она, могут пропасть без вести, и не каждый раз это означает смерть.

Эта организация, Синдикат, они поддерживают его, и незнание того, кто они и откуда пришли, заставляет меня нервничать. Быть слепым в такой игре чревато смертельными последствиями.

Оставив Рен на веранде, я возвращаюсь на кухню, но вместо этого обхожу ее и иду в свой кабинет, доставая из кармана телефон.

Мой отец уже несколько месяцев не участвует в игре, он предоставил мне полную ответственность, хотя я знаю, что он все еще держит руку на пульсе. Ни за что, черт возьми, старик бы просто так ушел. Несмотря на то, что его жена умерла, а он обезумел, сломлен горем, город был его второй любовью. Так же, как это было у моих дедов и его дедов. Сильверы владеют этим городом уже давно, это у нас в крови.

Я набираю номер отца и устраиваюсь в кресле за письменным столом, включаю камеры, направляясь к одной из них. На нем показана задняя сторона дома, расположенная таким образом, что видны и лужайка, и балкон, на котором сидит Рен. Она заставила меня хотеть большего. Навязчивая идея, от которой я не могу избавится, и боюсь, что если она когда-нибудь исчезнет, я уже никогда не буду прежним.

Она такая же спокойная, как и все остальное, единственное, что выдает, что она вообще настоящая, это то, как нежно ветер дразнит ее волосы, и ее руки бережно обнимают чашку, поднося ее к губам каждые несколько минут, чтобы сделать глоток кофе.

Телефон звонит три раза, прежде чем он берет трубку.

— Сынок, — приветствует он хриплым и грубым голосом из-за того, что всю жизнь принимал неверные решения.

— Мне нужна информация.

— Ну и тебе привет.

— Привет, — ворчу я. — Достаточно хорошо?

У нас с отцом не было плохих отношений, но они не были наполнены любовью и состраданием. Нет, я воспитан в жестокости и враждебности. Моя мать была той, кто проявил ко мне сострадание. Она была той, кто нянчил меня и баюкал меня, когда я был ребенком, давая мне хоть какое-то подобие нормального детства. Я уважаю своего отца. Я ценю его. Но сострадание не было их сильной стороной. Отношения между ним и мной больше походили на деловую сделку, за всем всегда стоял скрытый мотив, и даже сейчас, когда я звоню ему и слышу его голос на другом конце линии, я не чувствую ничего, кроме как желания больше узнать об этом Синдикате. Мне было все равно, как у него дела, где он и даже увижу ли я его когда-нибудь снова.

Он хихикает, смех переходит в резкий кашель.

— Какая информация?

Мои глаза не отрываются от девушки, которая вторглась в мою жизнь.

— Синдикат. Кто они?

— Где ты услышал это?

— Так ты слышал о них?

— Да.

— Что ты знаешь?

Линия замолкает на долгое время, достаточное для того, чтобы я отодвинул телефон от уха, чтобы убедиться, что звонок все еще на связи:

— Не по телефону. Я скоро вернусь в город. Тогда мы встретимся, чтобы обсудить это.

— Когда? У меня нет на это времени, — рычу я. — Где ты, черт возьми, вообще?

— Не твое дело, — фыркает он. — Скоро, Лекс. Тогда увидимся.

Он вешает трубку. Он не предлагает ни больше, ни меньше. Мои руки сжимают телефон, пока разочарование и гнев переполняют меня. Я был слеп. Я был чертовски слеп и ни хрена не знаю. Теперь должен надеяться, что Эйнсли с ее техническими навыками сможет мне что-то дать, но я теряю терпение.

Я ни за что не позволил бы этому дерьму уйти или остаться в подвешенном состоянии на чертову неделю, не говоря уже о бесконечном количестве времени. Мне нужно было найти, кто такие этот чертов Синдикат, и покончить с ним. Сейчас.

Мой взгляд снова останавливается на Рен. Одна из моих домработниц вышла к ней на балкон и подает ей кофе. Она улыбается и берет его. Когда экономка оборачивается, ее лицо поднимается к камере.

Я ее не узнаю, а всех своих сотрудников знаю.

Ебать.

Я вскакиваю со стула и бегу по дому, вытаскивая пистолет из кобуры за спиной и щелкая предохранителем. Я замечаю, как она небрежно идет ко мне, когда она замечает меня там, она останавливается на полушаге, широко раскрывая глаза.

— Вниз! — ору я.

Мой голос пугает Рен позади нее, все еще держащую в руках чашку кофе.

— Поставь это, Рен. — Боль сводит меня с ума, что-то вроде страха и паники.

Она смотрит на меня, на пистолет, потом на кофе, ее брови сдвинуты, прежде чем она осторожно ставит кружку на стол и встает со стула.

— Что происходит? — спрашивает она.

— На пол! — кричу я снова, обращаясь к злоумышленнику.

Суматоха вывела Райкера и Эйнсли из кухни, в тот момент, когда Райкер замечает мое оружие, он убирает свое.

Женщина передо мной медленно поднимает руки, сгибая колени, чтобы опуститься на пол.

— Они заставили меня, — плачет она.

Я смотрю на нее, ее кожа прозрачна, кости на ее лице выступают так же, как ключицы и руки. Она выглядит больной, истощенной. Ее губы потрескались, а глаза налиты кровью.

— Лицом на пол, — приказываю я, одной рукой держа свое оружие направленным на нее, а другой рукой подзывая Рен к себе. Единственная причина, по которой я еще не выстрелил в нее, это то, что Рен здесь. Она повидала достаточно смертей за последний день, еще одну не стоит добавлять в копилку.

Рен подходит охотно, хотя она явно сбита с толку. Я прижимаю ее к себе, поворачиваясь, чтобы защитить ее.

— Я не знала, что она твоя женщина, — плачет девушка. — Мне этого не говорили. Они просто сказали, что она предала их, что она должна умереть, и если я это сделаю, они отпустят мою сестру!

— Ты знаешь кто я!? — Я рычу.

Она качает головой.

Я передаю Рен Райкеру, который следует тому же движению, что и я, прижимая ее к себе и защищая от того, какая хрень творится.

— Что в кофе?

— Цианид.

Ебать.

Они не мешкают. Этот Синдикат хочет смерти Рен. Наказание для Валентайна. Я бы посмеялся, если бы это не было таким пиздецом. Не мне ли пришла в голову та же идея, а теперь посмотрите на меня, защищающего девушку.

— Руки так, чтобы я мог их видеть, — говорю ей. — А затем вставай, медленно.

Девушка поднимает руки над головой, а затем медленно поднимается с пола.

— Райкер, отведи ее в сарай.

— Нет! — Рен кричит. — Нет, не делай этого.

— Сейчас не время для милосердия, Маленькая птичка, — рычу я.

Я слышу глухой удар чьего-то кулака по плоти и оборачиваюсь, ярость заставляет мою кровь кипеть так яростно и быстро, что я краснею. Только то, что я ожидаю увидеть, и то, что я вижу на самом деле, — две большие разницы.

— Она сломала мне гребаный нос! — Райкер стонет, обхватывая лицо руками.

Глаза Рен расширяются, когда она бросается ко мне, но она не смотрит на меня. К тому времени, как я понимаю, что, черт возьми, происходит, Рен вырывает пистолет из моей руки и нажимает на курок. От громкого хлопка в маленьком коридоре у меня звенит в ушах.

После того, как тишина оседает вокруг нас, как свинцовая гиря, раздаются три хлопка: один позади меня и два впереди.

Глава 23

РЕН

Я оборачиваюсь, мой кулак ударяется о нос Граффа. Это единственный способ заставить его отпустить меня, а он этого не ожидает, поэтому вкладываю в свой удар всю силу, какую я только могу собрать. Я вздрагиваю от звука соприкосновения моего кулака с его плотью, от хруста ломающегося носа, и от потока крови, струящейся из его ноздрей. Пытаюсь игнорировать боль в костяшках пальцев, отрывая кулак от его тела.

Я не могу позволить им причинить ей боль. Она оказалась здесь только потому, что кто-то другой подтолкнул ее к этому. Это несправедливо. Они не оставили ей выбора.

Сейчас ясно вижу, что она не здорова, истощена, нуждается в горячей ванне и хорошей еде, возможно даже в лекарствах. Я подумала так же, когда она принесла мне кофе, вернее, «мой отравленный кофе», уже тогда мне это показалось странным. Все сотрудники, которых нанял Александр, выглядят здоровыми, даже счастливыми, и возникает вопрос, они действительно знают, что происходит в этих стенах? Она не выглядела так, как будто ее это устраивало, но что я действительно знаю обо всем этом? Так я и задавалась вопросом. До тех пор, пока Лекс не бросился к нам, как демон, вырвавшийся прямо из ада, с оружием, направленным на девушку.

Бросаюсь к Лексу, я буду просить и умолять, пока он не помилует ее.

Но все меняется, когда я встречаюсь глазами с девушкой за плечом Лекса. Внезапно она вытаскивает свой собственный пистолет и целится в затылок Лекса. Ее рука дрожит, глаза широко раскрыты от мести и страха, и следующее, что я помню как вырываю пистолет из руки Лекса и нажимаю на курок.

Она тяжело оседает. Очень быстро дыра от пули в ее груди расцветает красным. Руки прикрывают рану, кровь просачивается сквозь пальцы, не замедляя густой поток. Когда ее тело, наконец, падает на пол, ее широко раскрытые глаза смотрят в стену.

О Боже.

О Боже!

Я убила кого-то. Дерьмо. Я убила ее ради него!

Пистолет выскальзывает из моей руки и падает на пол. Лекс смотрит на меня, словно онемев, когда пистолет ударяется о деревянный пол, а потом мои колени подгибаются. Боль, вина, тошнота от того, что я только что сделала, жалят меня. Мои колени хрустят на твердой поверхности, а из горла вырывается всхлип.

Что я сделала!?

— Э... она, — запинаюсь я, качая головой, пытаясь сформулировать слова, пока мой язык отказывается сотрудничать, — она собиралась убить тебя.

Все, что я вижу перед собой — это молодая девушка, она не может быть намного старше меня, ее волосы светлые, пепельные, но жирные и грязные. Ее глаза темно-синего цвета, и хотя ее кожа бледная и болезненная, у нее оливковый цвет лица, который, вероятно, светился бы, если бы она была здорова.

— Приберись! — рычит Лекс, но я его не вижу. Других я тоже не вижу, только мертвую девушку. Ту, кого я убила. Для него. Для Лекса.

Почему я это сделала? Сделала дважды. Дважды! Какого черта мне спасать человека, который хотел моей смерти всего несколько дней назад, спасать человека, который держит меня здесь против моей воли. Он чудовище, и все же я не хочу, чтобы он ушел из моей жизни. Он мне нужен.

Я никогда ни в ком не нуждалась, но по какой-то болезненной и извращенной причине он мне нужен.

Зачем вам нужен мужчина, которого вы знаете всего несколько недель? Как он вдруг стал для меня настолько важен, что все его проступки даже ничего не значат?

Он встает передо мной, закрывая вид на мертвую девушку. С ее исчезновением мир возвращается ко мне. Я вижу, как Райкер обходит меня, Эйнсли тоже, но они держатся подальше, стараясь не коснуться меня. Слышится шарканье, движение чего-то тяжелого, что тащат по полу, но я не вижу. Слезы текут из моих глаз, увлажняя мои щеки. Я не думала, что у меня остались слезы, но я не могу остановить их. Я рыдаю и плачу, пока Лекс не наклоняется и осторожно не поднимает меня с пола.

Мои ноги как желе, слабые, как будто кости превратились в кашу, но это не больно. Они просто не работают. Мой желудок переворачивается.

Ноги совсем не слушаются, Лекс наклоняется и поднимает меня в колыбель своих рук. Мои руки автоматически обвивают его шею.

— Не смотри, — шепчет он, — прижми лицо к моей груди. Не смотри.

Столько смерти. Столько крови.

Я плачу ему в грудь, смачивая его белую рубашку, пока он несет меня через весь дом в свою спальню.

Он осторожно кладет меня на кровать, где я тут же сворачиваюсь в клубок.

Должно быть, в какой-то момент он ушел в ванную, потому что теперь я слышу бегущую воду, но я не понимала, что он ушел, пока он снова не оказался передо мной.

— Ну, птичка, садись.

Я делаю то что он говорит.

Он стаскивает с меня платье, отбрасывая его за спину, а затем снимает с меня нижнее белье. Это не кажется сексуальным, но, тем не менее, мое тело реагирует на его прикосновения.

Я больна.

Кто возбуждается в такое время? После того, как только что убили кого-то.

У меня нет времени долго думать об этом, потому что в следующую минуту он поднимает меня с кровати и ведет в ванную. Ванна почти полная, но кран все еще работает, пока он ведет меня к нему, уговаривая окунуться в горячую воду. С поверхности поднимается пар, и я опускаюсь, позволяя воде омывать мою кожу.

— Тсс, — успокаивает Лекс, — все в порядке.

— Я причинила ей боль, — шепчу я.

— Все нормально.

Я качаю головой. Как могло быть все в порядке?

— Ты в шоке. Рен, подожди минутку.

— Посиди со мной? — прошу я тихим голосом.

— Ты хочешь, чтобы я был здесь?

Я киваю.

— Пожалуйста.

— Хорошо, дай мне минутку. — Он поворачивается, чтобы уйти, но моя рука выскальзывает, мои мокрые пальцы цепляются за его рубашку.

— Нет, не уходи.

Он кладет свою руку на мою и осторожно отрывает мои пальцы. Глядя на меня своими серебристыми глазами, он снимает свой костюм, обнажая все свои твердые, смертоносные мускулы, и на минуту я забываю. Я наслаждаюсь жестокой красотой этого мужчины. Я запоминаю каждый шрам, каждое напряжение и рельеф его мышц, редкие волосы на его пупке, которые спускаются до лобка вокруг паха.

Он двигается со смертоносной грацией льва, преследующего газель. Когда он забирается в ванну и опускается позади меня, уровень воды быстро поднимается, переливаясь через край ванны, но его, кажется, это не заботит, поскольку его руки тянутся вокруг и притягивают меня к его груди, усаживая в колыбель своих бедер, когда его руки нежно гладят мои.

Никогда не думала, что этот человек может быть нежным.

— У тебя это выглядит так просто, — тихо говорю я. — Как?

— Это было не всегда так. Но я выключаю чувства, птичка, я не чувствую.

— Я кого-то убила.

— Все нормально.

— Это нехорошо.

— Ш-ш, Маленькая птичка, расслабься.

ЛЕКС

Этого никогда не должно было случиться. Я слишком отвлечен. Уже дважды, менее чем за двадцать четыре часа, я отвлекся, и люди пострадали.

Мне на девушку наплевать, несмотря на ее мольбы, я бы не проявил пощады. Не будет пощады тому, кто придет за Рен.

Как и этот город, она принадлежит мне.

Когда Рен наконец засыпает, ее голова лежит на моих коленях, а я нежно глажу ее волосы, дикая и непослушная, слезаю с кровати, выключая свет.

Шок будет какое-то время, но она сильная и, в конце концов, поймет, что сделала девочке добро. Я бы так быстро не облегчил ее страдания.

— Как она вошла? — спрашиваю я, когда иду на кухню. И Эйнсли, и Райкер все еще здесь, у Райкера теперь распухший нос, а под глазами начинают появляться темные синяки.

— Вот. — Эйнсли указывает на запись с камеры, сделанную этим утром в семь тридцать. Большинство моих домработниц остаются на виду в небольших пристройках, установленных возле ворот, но некоторые заходят внутрь. Их проверяют и обыскивают у ворот, прежде чем им разрешают войти.

Я смотрю трансляцию и, когда охранник останавливает машину, вижу, как она проскальзывает внутрь, пока он отвлекается. Она бросается влево и прижимается к изгороди у стены. Проходит еще час, прежде чем она снова появляется, дальше по саду, рядом с тем местом, где на балконе сидит Рен. Я не заметил ее, когда смотрел ленту, потому что она не на прямой линии камеры, а на той, которая смотрит с другой стороны. Кажется, она замирает, когда видит ее на балконе.

Девушка была умна. Она знала, что если она выстрелит в нее там, то ей уже не выбраться с этой земли, поэтому она проскользнула через черный ход. После этого можно догадаться, как она маневрировала по дому, изображая из себя экономку. Никто бы не стал ее расспрашивать, у меня здесь каждый день несколько сотрудников, и она выглядит невинной и достаточно простой, чтобы вписаться в картинку. Она, вероятно, избегала кухни, в которой были Райкер и Эйнсли, они бы заметили, что она не совсем подходит, потому что они никогда не видели ее раньше, и они всегда знают, кого я нанимаю, поэтому она пошла бы на одну из трех других кухонь в этом месте, чтобы сварить тот маленький кофе, который она подала Рен.

Я слишком рассеян. Если бы не моя нынешняя одержимость девушкой, которая спит в моей постели наверху, ничего бы этого не произошло. Я не делаю ошибок, но я сделал несколько сейчас, и каждый раз они подвергают ее опасности.

Мне нужно было покончить с этим.

Маркус Валентайн последует за Синдикатом.

Никто не угрожает тому, что принадлежит мне.

Никто не покушается на то, что принадлежит мне.

Я чертов король, и пришло время напомнить им об этом факте.

Глава 24

ЛЕКС

Это была война. За последние несколько дней на этих улицах было больше крови, чем за последние годы.

Мы, Сильверы, внушили достаточно страха тем, кто пытался добраться до нас, что не было необходимости в насилии. Люди выстраивались в очередь, куда бы мы ни пошли, но теперь, теперь мы это теряли.

Люди Валентайна выстраиваются передо мной, стоя на коленях лицом к воде в доках. Вдалеке звучит туманный горн, разрезая туман, катящийся по темным водам. Вокруг меня высоко сложены контейнеры, брошены краны и вилочные погрузчики.

Я надеваю глушитель на свой глок, мои руки в кожаных перчатках.

Всхлипы и рыдания эхом разносятся по заброшенной верфи.

Чертовы слабаки.

И они думают, что смогут захватить мой город.

Это дерьмо смехотворно.

— Ини, мини, майни, мо, — Райкер постукивает дулом пистолета по каждой из их голов, напевая детскую песенку. Он повторяет ее несколько раз, прежде чем остановиться на парне посередине. Всего в очереди пятеро. Когда ствол упирается в основание черепа, парень прям плачет. Его рыдания рикошетом разносятся по площадке, отражаясь от неподвижных вод доков. Райкер, не колеблясь, нажимает на спусковой крючок, пуля пронзает его череп, словно это не более чем масло. Тело ударяется о бетон, кровь стекает с его лица.

— Так кто следующий, нам снова посчитать? — насмехается Райкер.

Хотя я устал. Я нажимаю на курок четыре раза, убивая их. Еще пять смертей. Еще пять тел. Я уберу их всех по одному, если понадобится.

— Сбрось их на южной стороне, убедись, что Валентайн или его люди найдут их.

Райкер кивает, когда я забираюсь обратно в свой внедорожник и еду через город обратно к дому.

Радио вещает текущий выпуск новостей.

— Клуб «Сильвер» вновь открыл свои двери после того, как вооруженный человек открыл огонь по толпе. Двое погибших, один был студентом Робби Хиллом, а другой был самим стрелком. В настоящее время нет никакой известной связи с клубом или владельцем Александром Сильвером, но расследование все еще продолжается.

Я нажимаю кнопку, чтобы отключить звук, и вместо этого слушаю шум шин моей машины на дороге. Тихо, улицы пусты, за исключением нескольких других машин. Слишком поздно, чтобы люди выходили на улицу, но я могу гарантировать, что центр города, а именно районы вокруг моего клуба, будут переполнены. Я намеренно избегаю его, выбирая несколько проселочных дорог, чтобы попасть на шоссе, которое приведет меня к комплексу.

Мои яркие белые огни прорезают тьму, пока я наконец не вижу огни особняка, словно маяк, привлекая меня, хотя я знаю, что это не дом заставляет меня ускориться. Это не моя кровать и не уют четырех стен, это она.

Рен чертова Валентайн.

Я круто и по-настоящему облажался.

У ворот я высовываюсь и прижимаю палец к сканеру, ожидая, когда загорится зеленый свет и прозвучит звуковой сигнал, а затем ворота начнут открываться. После инцидента с домработницей территорию постоянно патрулируют ребята. Назовите меня параноиком, но пока это дерьмо не закончится, я больше не буду совершать ошибок и рисковать.

Подкатываю машину к дому и бросаю ключи одному из моих парней, чтобы он поставил ее в гараж, а затем перескакивая две ступеньки за раз, открывая широкие двери. Просматриваю все комнаты на нижнем этаже в поисках ее, но не находя, и пока я поднимаюсь по лестнице, мои уши наполняются тихими криками и стонами.

Я ускоряю шаг, направляюсь к чердачной комнате, откуда доносятся звуки, и распахиваю дверь.

Рен корчится в постели, простыни спутались вокруг ее конечностей, пока она извивается во сне. Крики исходят от нее, но она здесь одна. Наедине с демонами, преследующими ее во снах.

Ей снились кошмары несколько раз после домработницы, и я не знаю, как еще ей помочь. Она ненавидит меня, или так она говорит, но я знаю правду.

Это я приношу ей утешение, это я улаживаю ее кошмары и позволяю ей спать спокойно. Пока она может кричать и драться со мной, но правда рано или поздно выйдет наружу.

Я пересекаю комнату и, как и каждую ночь, подхватываю ее, стягивая одеяло с ее тела. Она мокрая от пота, кожа липкая, и, как каждую ночь, отвожу ее к себе в комнату. Она ворчит и дуется, как ребенок, я толкаю ее в душ, чтобы смыть сны.

И, как и каждую ночь, она засовывает голову в одну из моих футболок, которая доходит до середины бедра на ее крошечном теле, и забирается под одеяло, свернувшись калачиком рядом со мной.

Да, она меня ненавидит.

— Ты все еще борешься со мной, детка? — спрашиваю, вглядываясь в темноту.

— Я всегда буду бороться с тобой, — бормочет она, прижимаясь ртом к моей обнаженной груди.

Прикосновение ее губ к моей коже посылает волны удовольствия по моему позвоночнику.

— Осторожно, Маленькая птичка, — предупреждаю я.

Ее пальцы ложатся мне на живот, а ногти впиваются в мою кожу так, что я шиплю сквозь зубы, когда она толкает бедра вперед, прижимаясь к моей ноге.

Я рычу, хватая подол своей футболки, закрывающей ее тело, и сразу же срываю ее, оставляя ее обнаженной передо мной. Сняв майку, я вижу ее купающейся в серебристом сиянии луны, оно ласкает ее бледную кожу, делая ее воздушной, как будто вокруг нее ореол света. Такая чертовски красивая: подтянутые мышцы и плавные изгибы.

Она стонет, когда я заставляю ее встать на колени, наклоняя ее вперед, так что ее задница находится в воздухе.

— Ты хочешь этого, — хриплю я.

Она отодвигается, прижимая свою задницу к моему твердому члену, напрягаясь, чтобы освободиться от моих боксеров, отвечая мне.

— Моя Маленькая птичка, — воркую я.

— Ты дьявол, — ее голос вырывается на вдохе, едва слышный над моим собственным хриплым дыханием.

Моя рука поглаживает изгиб ее позвоночника, ощупывая каждую выпуклость ее позвонков, пока я не нахожу ее талию, мои руки обхватывают ее бока. Она такая маленькая, такая хрупкая. Я мог бы так легко ее сломать.

Она стонет, когда я прижимаю свою эрекцию к ее центру, тепло ее тела просачивается сквозь тонкий материал. Отстраняясь, я стягиваю боксеры и встаю позади нее, прижимая головку своего члена к ее входу, теплому и влажному, готовому для меня.

— Вот тут ты ошибаешься, Маленькая птичка, — поддразниваю я ее, толкаясь всего на дюйм в ее узкую киску, — дьявол когда-то был ангелом, а я никогда не был хорошим. Я чудовище под твоей кроватью, — еще один дюйм вперед, — я существо, которое бродит по ночам и преследует тебя в тени.

Еще дюйм, и я начинаю чувствовать, как моя сдержанность ослабевает, когда ее теплое ядро обволакивает и сжимает мой член.

— Я твой чертов кошмар.

Я двигаюсь вперед, насаживая ее на свой член с такой силой, что она кричит, и ее кулаки сжимают простыни, царапая ногтями хлопок.

Я отодвигаюсь и снова толкаюсь вперед.

— Скажи это! — рычу я.

— Иди на хуй. — Она плачет.

Всегда отталкивает меня. Всегда испытывает меня.

— Скажи это! — ору я, сильно вонзаясь в нее. Мои пальцы сжимают ее бедра, когда мои безжалостные толчки толкают ее тело на матрас — Скажи мне, Маленькая птичка, скажи мне, кому ты, блядь, принадлежишь.

Она громко стонет, ее крики экстаза заставляют мой позвоночник напрягаться, а яйца сжиматься:

— Скажи это, и я вознагражу тебя, детка.

Она вскрикивает, когда я почти выхожу, останавливая ее надвигающийся оргазм. Я дразню стенки ее киски пытаются сжаться и взяться за мой член: — Скажи это.

Я дразню это сладкое место внутри нее головкой своего члена, чувствуя ее спазм, нуждаясь в большем.

— Ты! — Она огрызается — Я принадлежу тебе!

— Хорошая девочка. — Я протягиваю руку и сжимаю пальцами ее клитор, одновременно врезаясь в нее достаточно сильно, чтобы ее кости затрещали. Ее крик пронзает темноту спальни.

Ее оргазм быстр и яростен, он сжимает мой член, как тиски, удерживая меня на месте, с силой вытягивая мою собственную кульминацию из моего тела.

Я рычу, кончая, мои пальцы впиваются в ее плоть, в то время как она продолжает сжиматься вокруг меня.

Измученный и выжатый, я падаю рядом с ней, прижимая ее тело к себе.

Мне нравится, что она была так близко, мне нравится ее тепло на моей коже, ее дыхание синхронизировалось с моим.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она.

Я приглаживаю ее растрепанные, еще слегка влажные волосы, вдыхая ее сладкий запах, как будто это наркотик, а я наркоман.

Она не ненавидит меня. Совсем нет, и это чувство взаимно.

Ощущение опасное. Это то, что может убить меня в конце, но я никогда не был хорош с «Предупреждениями».

Я чертов король, и это мое королевство, а всем королевствам нужна королева.

Глава 25

РЕН

Я тебя ненавижу.

Я ненавижу тебя.

Эти слова слетают с моих уст слишком часто, и все же, каждый раз, произнося их, я понимаю, что они больше не имеют такого значения как в прошлом. Нет, я больше не испытываю ненависти к этому человеку, и это меня просто пугает.

Он пугает меня.

Человек, который командует, вызывает уважение, будь то из-за страха или преданности, он смертоносен, жесток, мстителен, и меня тянет к нему. Одно его присутствие заставляет людей съеживаться, когда он входит в комнату, и даже не нужно говорить чтобы все знали, что этот человек — король.

Его тьма зовёт меня. Насилие и угроза соблазняют меня.

Знаю чем заканчиваются подобные истории, но я все еще маленький идиотский мотылек, привлеченный пламенем, сгорающий в нем без остатка. Я уже не могу остановить это, и просто буду наслаждаться болью, пока пламя пожирает меня.

Его отношение, то, как он обращается со мной, как будто я одновременно хрупкая и самая сильная женщина, которую он когда-либо знал, просто не могу не позволить своему глупому сердцу влюбиться в него. Есть что-то очень приятное в том, зная, что он монстр, который добр со мной.

Его огромные руки обвивают меня, прижимая к груди, его тепло окутывает мое тело, лаская. Его дыхание мягкое и нежное, касается тонких волосков на моей шее, когда он глубоко дышит во сне. На улице все еще темно, я вижу, как в ночном небе висит толстая и опухшая луна, серебристый свет омывает территорию комплекса.

На этой неделе я увидела еще больше людей, чем когда-либо с тех пор, как была здесь: вооруженная охрана, люди, нанятые Лексом, стоящие в коридорах. Они не обращают на меня никакого внимания, за исключением случайных приветствий, но Графф до сих пор со мной не разговаривает после того, как я сломала ему нос.

Я извинилась. Он не принял извинения.

Я осторожно переворачиваюсь на спину, а затем поворачиваюсь снова, пока не оказываюсь лицом к лицу с мужчиной из моих кошмаров.

Его красота жестока и неумолима, беспощадна, вся в жестких линиях и острых краях. Мои пальцы щекочут густые волосы, растущие вокруг его рта и вверх по щекам, а затем дальше по его густой гриве, пряди между моими пальцами мягкие.

Медленно наклоняюсь вперед, позволяя себе поцеловать его мягкие губы. Когда я отстраняюсь, его глаза открыты и смотрят на меня, их серебряные радужки настолько ярки, что соперничают с луной.

Он поднимает руку и высвобождает мою из своих волос, тянет ее вниз, пока мои пальцы не зависают перед его ртом, и нежно, очень нежно, целует каждый палец.

Мое сердце замирает в груди от того, как интимно его губы прижимаются к моей коже, воздух его дыхания ласкает мою кожу почти так же нежно, как и его губы.

В комнате тихо, не считая наших вдохов и выдохов, но в тишине, клянусь, сказано тысячу слов. Слова, которые никто из нас никогда бы не осмелился произнести. Когда он отпускает мою руку, он подносит свою к моему лицу, проводя кончиками по бокам моего лица, по изгибу шеи и через плечо. Я все еще обнажена после наших предыдущих приключений как и он. Прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как мышцы сокращаются и подпрыгивают под моим прикосновением. Мне нравится, как он на меня реагирует, с первой минуты нашей встречи он никак не мог скрыть свою реакцию на меня, я чувствовала это по тому, как воздух вокруг нас наполнялся напряжением и электричеством, по тому, как мы оба взрывались…как буря всякий раз, когда мы соприкасались.

— Маленькая птичка, — бормочет он, первым нарушая это взаимное молчание.

— Испорченный король, — отвечаю я.

Его глубокий смешок звучит во мне:

— Что мне с тобой делать?

Толкаю его плечи, заставляя перевернуться на спину, а затем седлаю его узкие бедра. Мои глаза пожирают его обнаженный торс: его крепкие мышцы, очерченность груди и V-образную форму бедер. Я чувствую, как он твердеет между моих ног, его член прижимается к моей чувствительной плоти. Его руки сжимают верхнюю часть моих бедер, а глаза фокусируются на мне. Вращая бедрами, я трусь о его член, удовольствие пронзает мой позвоночник.

— Я хочу тебя, — признаюсь я.

— Я думал, ты меня ненавидишь, — ухмыляется он, впиваясь пальцами в мясистые участки моих ног. Когда я снова трусь бедрами, его глаза закатываются, а пальцы сжимаются, он теряет контроль.

— Заткнись, — рычу я.

Этот глубокий смешок попадает прямо в мой клитор, и одним быстрым движением он переносит мой вес и толкает бедра, входя в меня одним быстрым толчком. Я кричу в темноту, чувствуя, как он растягивает и наполняет меня самым болезненно приятным образом.

— Черт возьми, детка, — рычит он, — дай мне посмотреть на тебя.

Его грязный рот подогревает мою потребность владеть им, иметь его во всех отношениях, и когда он так глубоко, что я начинаю вращать бедрами, используя его грудь, чтобы удержаться. Его дыхание тяжелое, а стоны наполняют темноту. Он убирает руку с моего бедра и проводит ею вверх по центру моей груди, по впадине моей груди, пока его пальцы не обхватывают мое горло. Его рука сильная, пальцы сжимаются на моем горле, и он дергает меня вперед.

Мой рот яростно врезается в его, зубы тянут мою нижнюю губу, покусывая достаточно сильно, чтобы пошла кровь, попадая на мой язык.

— Вот и все, — хрипит он мне в рот, его рука все еще сжимает мое горло, а теперь еще одна в моих волосах, оттягивая мою голову назад, так что моя шея вытягивается и открывается для него. В этой позиции я не контролирую ситуацию, у меня нет возможности двигаться, и он это знает. Стоя на коленях, оседлав свои бедра, он пронзает меня снизу, удерживая мою голову, жжение на голове и давление на горло только усиливают удовольствие, разрушающее мой организм.

— Ты такая хорошая девочка, — рычит он мне в горло, — такая хорошая.

Я не могу говорить, я могу только кричать о нем, я могу только позволить себе падать все сильнее и сильнее с каждым глубоким толчком и шепотом похвалы.

Я просыпаюсь в пустой кровати и серьезными судорогами. Думаю, мне больше не придется беспокоиться о том, что таблетка не подействует. Со стоном я скатываюсь с простыней и тащусь через тихую спальню, тут же заходя в душ. Горячая вода успокаивает боль в спине, но не помогает остановить спазмы в животе. Я смываю ночь, запах Лекса с кожи и между бедрами, прежде чем завернуться в полотенце и отправиться в спальню на чердаке, где, как я знаю, я видела в ванной некоторые из своих туалетных принадлежностей.

Я привожу себя в порядок и одеваюсь в мешковатые спортивные штаны и свитер, а затем завязываю волосы в пучок, который беспорядочно собран на голове. Мне нужно сходить в супермаркет и купить еще вещей, но я очень сомневаюсь, что Лекс меня отпустит.

Я больше не чувствую себя здесь узницей, но и свободной я себя тоже не чувствую.

Мои ноги спускаются вниз по лестнице и направляются на кухню, где я слышу, как кофеварка жужжит и выплевывает кофе. Однако я нахожу там не Лекса, а Граффа.

— Граф! — Я улыбаюсь ему.

Он смотрит на меня через плечо и вздыхает. Синяки на его лице значительно уменьшились с тех пор, как я ударила его, но он явно не оправился от этого.

— Мы все еще злимся из-за всей этой истории с носом?

— Ты сломала мне его, — ворчит он.

Я пожимаю плечами:

— Думаю, мы квиты.

— С чего это? — восклицает он.

— Ты похитил меня.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его, стуча зубами.

— Где Лекс? — спрашиваю я, принимая от него кофе.

— Занят, он оставил меня присматривать за тобой.

— Мне не нужна няня.

Графф усмехается:

— Проблемы преследуют тебя, Рен. Конечно, тебе нужна няня.

Хмурю брови, понятия не имею, как все это дерьмо обратилось против меня. Я бы даже не стала частью этого беспорядка, если бы не этот засранец передо мной и тот, кто сейчас слоняется и занимается бог знает чем.

Я стараюсь не думать об этом слишком много.

Для них все это была лишь игра, которая вышла из-под контроля. Я никогда не хотела в ней участвовать, но мы не всегда получаем то, что хотим.

У меня болезненно сводит живот. Я всегда страдала от сильных менструальных спазмов в первый день цикла или близко к нему, но, похоже, этот день действительно сбивает меня с толку.

Графф хмурится и подходит ко мне:

— Что случилось?

— Ой, посмотрите на большого и страшного мужчину, проявляющего беспокойство, — стискиваю зубы я.

— Серьезно, Рен, что происходит?

Машу рукой:

— Не волнуйся. Просто мать-природа берет свое.

Графф заметно вздрагивает и делает шаг назад, вызывая у меня смех. Ему нужно иметь дело со мной. Придется.

— Могу я, э-э, могу ли я что-нибудь сделать?

Я разворачиваюсь на табурете, отвернувшись от него, и мои глаза натыкаются на зал, где я застрелила человека. Желчь подступает к горлу, и буквально заставляю себя развернуться.

Я убила человека. Мои кошмары каждый день напоминают мне об этом факте: ее лицо преследует мои сны, звук удара ее тела об пол повторяется в моих ушах.

— Рен? — Графф настаивает.

— Да, вообще-то, мне нужно сходить в магазин.

— Это будет «нет».

Я прищуриваюсь, глядя на него, отвлекаясь от образов, пытающихся привлечь мое внимание.

— Что значит нет?

— Ты не можешь выйти отсюда.

Мои зубы стиснуты так сильно, что кажется, будто эмаль треснет:

— Мне нужно в магазин. Я хочу получить кое-какие вещи. Не могу оставаться в этом доме вечно, Графф.

— Перестань называть меня Граффом, — фыркает он.

— Хорошо, Райкер, мне нужно сходить в магазин. Отвези меня.

Он смеется:

— Никаких шансов.

— Райкер! — закипаю я. — Ничего не случится. Просто отвези меня в магазин, я даже позволю тебе сопроводить меня, а потом сразу же отвезешь меня обратно.

Он качает головой еще до того, как я закончил предложение:

— Чтобы ты смогла убежать?

— Я не собираюсь бежать, — это была правда. Не потому, что не смогла бы, если мы были на публике, несомненно, были бы все возможности сделать это, но мне кажется, что необходимость или желание бежать исчезли. Опять же, это ужасно, но я учусь принимать вещи такими, какие они есть. Эти чувства к Лексу останавливают все побуждения, испаряют потребность уйти и заменяют ее желанием приблизиться, несмотря на кровь, обагряющую его руки.

Он снова усмехается, и этот звук действует мне на нервы:

— Клянусь Богом. — Не заканчиваю угрозу.

— Что тебе нужно? Я схожу сам, но оставлю здесь одного из парней присматривать за тобой.

Я поднимаю бровь, мои губы скривились в удовлетворенной улыбке. Я видела здесь только мужчин, и хотя есть несколько человек, которые купили бы то дерьмо, которое мне нужно, эти парни не такие. Их хрупкая мужественность не выдержала бы такого удара.

— Ну, мне нужны гигиенические средства Графф, типа тампоны, прокладки. Может быть, несколько грелок и много мороженого. Ох, и шоколад. Может, немного попкорна?

На его лице маска ужаса.

— Если подумать, я лучше пошлю Эйнсли.

Он достает телефон и набирает номер, но после пятой попытки раздраженно фыркает, стучит по телефону и снова подносит его к уху, но опять же, тот, кому он набирает номер, не берет трубку, потому что он бросает телефон на стойку и смотрит на меня со злостью, как будто это я уклоняюсь от его звонков.

— Так мы идём?

— Нет, тебе придется подождать.

Я драматично вздыхаю, и мне действительно не следует, правда не следует, но я не против небольшой манипуляции.

— Ну, тогда ладно, если ты рад, что я весь день страдаю от боли и истекаю кровью, — пожимаю плечами, как будто это не имеет большого значения. — Конечно, ничего из этого дерьма не произойдет, по крайней мере сегодня хватит, но подумай как тебе придется объяснить это Лексу.

— Ебать.— Он рычит. — Ебать.

— Итак, твой выбор, Графф.

— Забери свое дерьмо, у тебя есть десять минут, чтобы забрать его, а потом мы уйдем отсюда.

Глава 26

РЕН

— Мне это не нравится, — говорит Графф в сотый раз с тех пор, как мы подъехали к небольшому супермаркету и припарковали гигантский внедорожник.

— Ты знаешь, мы могли бы взять менее приметную машину, понимаешь? — Я пожимаю плечами, как будто это настоящая проблема.

По правде говоря, я не особо продумывала этот план, мне просто нужно было выйти из дома, и нужен был магазин. Не думала, что буду нервничать, когда доберусь сюда. В конце концов, меня дважды пытались убить: сначала мой отец, который на самом деле мне не отец, а затем, казалось бы, безобидная домработница.

Но действительно, кто узнает, что я здесь?

Паранойе нет места в моей голове, поэтому я поднимаю подбородок и открываю дверь. Сегодня тепло, поэтому носить спортивные штаны и свитер было неудобно, но мне нужен был комфорт, а не удобство.

— Эй подожди! — Графф пытается выбраться из машины, а затем оказывается рядом со мной, обхватив меня рукой, не сильно и не агрессивно — в защитном жесте.

— Все в порядке, — говорю я ему, поглаживая его огромную руку, обхватывающую мой бицепс. — Давай просто возьмем то, что нам нужно, и поедем домой.

Он кряхтит, и мы идем через стоянку. Я искоса смотрю на него, он выглядит неуместно рядом со мной, одетый в свой безупречно сшитый на заказ костюм, итальянские туфли громко стучат по асфальту, а его шаги переступают больше асфальта, чем я смогу когда-либо. Мы выглядим во всех отношениях такой же испорченной парой, какой и являемся. Кондиционер в магазине ошеломляет меня, как ведро воды, освежая, учитывая жару на улице, и мы быстро направляемся к одному из рядов со свежими продуктами.

— Решил одновременно продукты прикупить? — спрашиваю я.

Графф тащит меня через проход, поворачиваясь в конце, пока мы не находим того, что ищем. Его нервозность бесит меня.

Я понимаю, что здесь не будет реального способа защитить себя, настолько открыто и публично, что Графф не сможет выхватить пистолет и застрелить кого-нибудь, если ему понадобится. Нет, эта херня делается за закрытыми дверями и без свидетелей.

Они могут управлять городом, но правила все же существует.

Я останавливаюсь в отделе и беру с полок нужное мне, складывая их в руки Граффу.

— Это плохая идея, Рен, — говорит мне Графф. Я готова поспорить, но когда поворачиваюсь к Райкеру, то замечаю, как он очень нервничает. Черт, теперь вина соперничает с тревогой внутри меня.

— Все в порядке, давай возьмем это и пойдем.

— Тебе больше ничего не нужно?

Я хватаю грелки и пачку обезболивающих, а затем качаю головой:

— Все будет в порядке, пойдем.

Он вздыхает с облегчением, и мы начинаем идти обратно по проходу. Мое внимание привлекает знакомое лицо в самом конце.

— Дерьмо, — шиплю я, хватая Райкера и таща его в другой проход, прячась.

— Что!? — Недовольно шипит он.

— Я знаю его, — указываю на знакомое лицо в конце прохода. Мой личный тренер и учитель самообороны. Когда-то я бы не засомневалась, доверяю ли я ему, но очевидно, что Валентайн оказал большое влияние на мою жизнь, если Лекс говорит правду. Мне еще нужно было всему научиться, но я знала достаточно.

Лоусон или Валентайн заставили меня пойти на это обучение? В любом случае, никому из них нельзя доверять. Кем на самом деле был тренер?

Раньше я безоговорочно доверяла этому человеку, но теперь, глядя на него, я понимаю, что он такой же, как и все остальные. Есть тьма, которую я раньше не видела: то, как он держит себя — управляемый зверь, который, если его разозлить, вырвется на волю.

— Кто это? — спрашивает Райкер.

— Его зовут Гриффин, я с ним тренировалась.

— Хорошо, и что?

— Его нанял мой отец.

— Который из?

Я закатываю глаза:

— Лоусон.

— Которого, вероятно, проинструктировал Валентайн.

Я киваю в знак согласия. Ненавижу это. Ненавижу то, что не знаю, что реально, а что нет, кому я могу доверять, а кому нет.

Он сделал это со мной. Александр Сильвер.

Моя жизнь была бы прекрасной, если бы он никогда не появился.

Но хотела бы я продолжать жить, не встречая его, если бы знала то, что знаю сейчас?

Это был вопрос для другого раза.

Гриффин слоняется в конце прохода, осматривая полки, и я замечаю рядом второго мужчину, крупного парня, который загоняет в угол мужчину поменьше. Дерьмо.

— Нам нужно выбираться отсюда, — говорю Райкеру.

— Ни хрена.

— Просто выбрось вещи, — отвечаю я, — мы вернемся позже.

— Нет, мы забираем это, — рычит Райкер, — мы не вернемся.

Я уверена, что, если бы момент потребовал этого, Графф применил бы свое оружие, но я надеюсь, что до этого не дойдет.

Графф ведет меня в противоположную сторону по проходу, подальше от Гриффина, а Райкер все еще сжимает в руках стопку женских товаров в ярко-розовой и фиолетовой упаковке. Если бы нервы и адреналин не вызывали во мне хаос, я бы посмеялась над этой ситуацией.

Мы проходим по проходу на пару рядов ниже, который выведет нас прямо на дверь, и направляемся к ней, пока Гриффин не выходит перед нами.

Его взгляд устремлен на меня, жесткий и в то же время мягкий.

— Рен, — его глаза смотрят влево, когда Райкер перекладывает вещи в своих руках в сторону и тянется к пистолету. Я останавливаю его движения, чертовски надеясь, что это не ошибка.

— Гриффин, — приветствую я.

Его глаза мечутся между мной и Райкером, вычисляя, пытаясь понять, что происходит. Я уверена, что он слышал о нас с Лексом, и все знают, что мужчина рядом со мной не Лекс.

Гриффин снова обращает свое внимание на меня, сканируя от макушки до кончиков ног.

— С тобой все в порядке?

Я хмурюсь, но киваю:

— Да.

— Они сказали мне, что Сильвер забрал тебя, похитил и причинил тебе вред.

Я мотаю головой из стороны в сторону:

— Отчасти это правда, но со мной все в порядке.

Я понятия не имею, что, черт возьми, здесь происходит.

— Это не имеет значения.

— Ты не в безопасности, Рен, — говорит Грифф, глядя на Райкера, а затем снова на меня.

— И кого мне бояться?

— Всех.

Слёзы жгут мои глаза.

— Тебе нужно уйти отсюда. — Гриффин подходит ближе, его брови низко опущены.

— Стоп, — рычит Райкер, вставая передо мной.

— Я не причиню ей вреда.

— Как Лоусон? — Райкер огрызается.

— Я слышал об этом, мне сказали, что это неправда, но это так? Лоусон пытался тебя убить?

— Да, — подтверждаю я.

Грифф опускает голову и глубоко вздыхает, прежде чем, кажется, прийти к решению. Он протягивает одну руку Райкеру, а затем указывает на свой карман: — Я просто беру лист бумаги и ручку.

Райкер хмыкает, но кивает, и мы оба наблюдаем, как Грифф лезет во внутреннюю часть куртки, в карман и достает небольшой блокнот и серебряную ручку. Он вырывает лист бумаги и что-то на нем пишет.

Райкер сильнее толкает меня себе за спину, когда Гриффин делает шаг ближе и передает нам листок бумаги. Райкер берет его, но я быстро замечаю его, прежде чем он засовывает его в карман. Номер телефона.

— Помни, чему я тебя научил, — говорит Гриффин, — используй это и никому не доверяй.

Его взгляд снова метнулся к Райкеру, прежде чем остановиться на мне.

— Береги себя, Рен, оставайся в живых.

Глава 27

ЛЕКС

Куда бы я ни посмотрел — повсюду враг.

Ублюдок пытается захватить мое королевство и забрать то, что принадлежит мне. На данный момент у меня есть все: Рен и мой город, но со всей этой новой информацией задаюсь вопросом — смогу ли я удержать их.

То, насколько я отвлекся, не осталось незамеченным. Хотя, мои люди не говорят мне это в лицо (было бы глупо с их стороны), они смотрят на меня так, как будто я шагаю по тонкому льду, и на волоске от того, чтобы потерять самообладание.

Усталость накатывает на меня, когда я делаю последние шаги до особняка, и в момент, когда касаюсь ручки, не могу не почувствовать какое-то дурное предчувствие. Смотрю на свою белую рубашку, которая уже не такая белая, а забрызгана кровью и грязью. Обычно со мной бывает Райкер, но правда в том, что я больше не мог никому доверять.

В моей команде есть предатель. В моих гребаных рядах есть чертов крот.

Они все время скармливают всякое дерьмо Валентайну и Синдикату. Мои планы, деловые отношения, черт возьми, даже то, как часто я бываю наедине с драгоценной дочкой Валентайна.

Он хочет ее вернуть. Плохо.

Но что-то все равно не так.

Он бросил ее. Оставил ее на воспитание кому-то другому, это вовсе не значит, что он мужчина, который заботится о ней. Он желает ей чего-то другого. Думал, что она должна была взять на себя управление семейным бизнесом, но я больше в это не верю.

Я многое узнал о Валентайне, и уж точно он не хотел бы, чтобы его наследием управляла женщина. Он женоненавистник, жесток с женщинами и фанатичен. Он хочет ее для чего-то другого. Что-то большое, если он игнорирует указания Синдиката.

Но что?

Я тихо открываю дверь и захожу в прихожую. Громкие голоса, доносящиеся из кухни, подсказывают мне, что здесь Рен и Райкер.

— Просто позвони! — кричит Рен в отчаянии.

— Нам нужно дождаться Лекса! — Райкер рычит в ответ с таким гневом, что у меня закипает кровь. Друг или нет, но это моя женщина. Моя. И никто с ней так не разговаривает.

Я тихо закрываю дверь, несмотря на то, что мне хочется ворваться туда и выбить ему зубы за то, что он так с ней разговаривает.

— Почему? — Рен вздыхает. — Просто позвони! Он не тебе его дал!

Я тихо иду через зал, останавливаясь на пороге, но скрываясь за углом.

— Просто подожди, Рен.

— Ждать чего? — Мой голос пугает мою маленькую птичку настолько, что она подпрыгивает на своем месте. Она поворачивается ко мне лицом, ее большие зеленые глаза сначала осматривают мое лицо, а затем состояние моей одежды. Конечно, это не лучший мой вид, но я такой, какой я есть. Теперь она часть этого, нравится ей это или нет.

— Лекс, — тяжело вздыхает Райкер.

— Чего мы ждем?

— Мы с Райкером сегодня отправились в небольшое путешествие.

Эта новость сбивает меня, как грузовик. Он выпустил ее из дома! Он знает, насколько это небезопасно для нее сейчас. Гнев кипит, и кровь бурлит в моих венах, яростная и неумолимая.

— Ты выпустил ее!? — рычу я. — Ты чертовски глуп!? — Я должен получить ответы. Мне следует выяснить почему, но я вижу только красный цвет. Он подверг ее опасности. Он забрал ее из этого дома. Они могли убить или похитить ее. Ебать. Я лечу через кухню, мои костяшки пальцев встречаются с его лицом, как камень с черепом. Его голова дергается набок, изо рта брызжет кровь.

— Лекс! — Голос Рен приглушен яростью, бушующей в моих ушах.

Мой кулак попадает в его скулу, и я поднимаю кулак, чтобы ударить его еще раз, но ему удается увернуться от него, и он наносит свой удар. Я сплевываю кровь на кухонную плитку, прежде чем замахнуться еще раз.

— Пошел ты, Лекс! — ворчит Райкер.

— Достаточно! — Рен кричит, карабкаясь своим маленьким телом по кухонному острову, прежде чем скатиться с него и встать между нами. Если кто-то из нас захочет снова пойти друг на друга, нам придется пройти через нее. Она пристально смотрит на меня, расправляя плечи перед Райкером, словно защищая его.

Ревность бьет меня тяжелым ударом прямо в живот.

— Это не его вина, я его заставила.

Я усмехаюсь:

— Ты не выше пяти и трех футов, Маленькая птичка, а весишь сколько, сто двадцать фунтов, и ты говоришь, что ты его заставила?

Она закатывает глаза:

— Не будь сексистской свиньей! — отвечает она. В ее глазах столько огня, столько жара, борющегося с гневом: — Я ударю тебя.

— И мне это понравится, — рычу я в ответ.

— Вы двое облажались, — фыркает Райкер, падая в кресло и вытирая рот рукавом куртки.

Мои руки трясутся от высвободившегося гнева, но когда Рен, не менее злая, выходит вперед и прижимает ладонь к центру моей груди, поверх запекшейся крови и вопреки бешеному сердцебиению, она шипит. Я смотрю на нее, раздувая ноздри, пытаясь удержать последние остатки гнева. Гнев — это просто. Вы должны это понимать.

Это чертово чувство в груди, это непросто.

Это осложнение. Бардак. Отвлечение.

Но я все еще поднимаю свою руку и кладу на ее руку, подтягивая ближе другой рукой. Я прижимаюсь к ее губам, контрастируя с войной в моем теле, и она целует меня в ответ.

У меня чертовски огромные проблемы с этой женщиной. Настолько, что я не уверен, что кто-то из нас выйдет из этого живым.

РЕН

Я чувствую, как в его мышцах нарастает напряжение, как гнев струится волнами, от которого у меня по спине пробегает дрожь. Его костяшки пальцев разбиты, кровь забрызгала кожу. Думаю, теперь это соответствует всему остальному в нем. Его белая рубашка испещрена пятнами цвета ржавчины, и я не сомневаюсь, что его пиджак и брюки такие же, просто не вижу, потому что они черные.

Почему меня это не отталкивает?

Я просовываю пальцы между двумя пуговицами его рубашки, ощущая обжигающее тепло его кожи подушечками пальцев. Его сердцебиение ровное и сильное, пульсирующее под моими прикосновениями. Он смотрит на меня сверху вниз, веки его опущены, серебро его глаз светится.

Медленно, очень медленно уголки его рта поднимаются, напоминая улыбку. Одна бровь поднимается, и он наклоняется, его дыхание шепчет по моей коже, а губы касаются мочки моего уха.

— Ты скучала по мне, Маленькая птичка? — Он шепчет так, что слышу только я.

Райкер все еще ворчит позади меня, но в этот момент мы одни, только он и я. Покалывания хаотично пробегают по моему телу, согревая меня или, возможно, предупреждая.

Мои ногти впиваются в твердую кожу на его груди, и он в ответ покусывает меня за ухо, царапая кожу зубами. Прежде чем я успеваю потеряться в нем, прежде чем успеваю забыть все, что считала правильным, он отстраняется и смотрит на меня взглядом, который говорит мне, что он менее чем впечатлен.

— Куда ты сегодня ходила, Маленькая птичка?

— В магазин, — пожимаю плечами я, отводя руку назад и сжимая пальцы в кулак.

— А что тебе нужно было в магазине, чего тебе не мог достать кто-то другой? Ты понимаешь, в какой опасности ты сейчас находишься?

Он разговаривает со мной, как с ребенком. И меня это чертовски раздражает.

— Вы подвергли меня опасности, — отвечаю я.

Лекс прищуривает глаза:

— Не дави на меня прямо сейчас.

Я усмехаюсь:

— Мне пришлось пойти в магазин, потому что я женщина, а у женщин, как правило, бывают циклы. Мне нужны были средства, чтобы остановить кровотечение, чтобы она не разлилась по всей вашей красивой мебели.

— Это не объясняет, почему кто-то другой не мог пойти.

Я громко смеюсь, звук настолько дикий в тишине кухни, что сдерживаю себя что бы не подпрыгнуть:

— Ой, извини, твоя правая рука может стрелять в людей и пытать их, но он, кажется, не может пойти и купить женские товары, не зеленея.

Губы Лекса дергаются, он борется с улыбкой. Он смотрит через мою голову на Райкера, оборачиваясь, смотрю, как он пожимает плечами. Жалко.

— И так, чего же ты ждешь? — настаивает он.

Я вздыхаю. Я хотела позвонить Гриффину, как только мы вернулись домой, но Райкер не дал мне ни своего телефона, ни номера. Конечно, я понимала его доводы, но все равно мне надоело, когда мне говорили, что делать.

— Сегодня я видела кое-кого, с кем я когда-то дружила. Он сказал мне связаться с ним, если нам понадобится дополнительная информация.

— Это ловушка. — Лекс хмыкает.

— Вы все чертовы параноики, вы это знаете? — Я кладу руку на бедро. — Я доверяю Гриффину. Вроде.

— Гриффин? — Взгляд Лекса приковывает меня к месту.

О, парень. Вот так.

Глава 28

ЛЕКС

Ревность — не то чувство, с которым у меня был большой опыт. На самом деле, не так уж много того, чего я не имею или чего не получаю; никогда прежде мне не приходилось завидовать. Я знаю, как это выглядит, видел это в действии, но ощущение в моем теле дикое и безумное. Мое сердце сильно бьется, кожу головы покалывает пот, а желудок сводит судорогой — и все это при мысли о том, что в жизни Рен появится еще один мужчина.

Тот, кому она, так сказать, доверяет.

Доверие — непостоянный зверь: как только вы отдадите его кому-то, он получит власть над вами. Они могут сломать тебя. Предать тебя. Убить тебя. И вы слепы из-за этого доверия.

Очень мало людей, которым я доверяю. Я могу пересчитать по пальцам, кто они, и то только потому, что они доказали свою состоятельность.

Рен не понимает.

Она доверяет слепо. Свободно. Но она не понимает последствий неуместного доверия, особенно в этой жизни.

Гриффин из ее старой жизни, связанной с Валентайном, и если я что-то и узнал об этом человеке и его людях, так это то, что все они, я имею это в виду, все они — змеи.

Я вижу момент, когда Рен решает дать отпор. Я начал многое узнавать об этой женщине, ее жестах, ее триггерах, и когда ее позвоночник выпрямляется, а края ноздрей раздуваются, я знаю, что она вот-вот плюнет ядом.

— Не смей, — кипит она.

Я ухмыляюсь, ревность немного утихает.

— Что не так, Маленькая птичка?

— Вот это, — она машет рукой, — вся эта ревность. Ты не должен ревновать, мудак. Я знаю Гриффина много лет. Годы. Я доверяю ему.

— Как будто ты не доверяла Лоусону?

Ее голова откидывается назад, и она наносит удар, ее рука бьет меня по лицу. Боль острая, по щеке и линии подбородка пробегает покалывание. Медленно я откидываю голову назад и смотрю на нее сверху вниз. Райкер собирается вмешаться, но я слегка покачиваю головой и делаю шаг вперед.

— Не дави на меня, Рен, — рычу я.

Она делает именно это. Она бросает на меня весь вес своего тела, пытаясь оттолкнуть меня, но ее хрупкому телосложению это не по силам. Я хватаю ее, прижимая к груди, отодвигая к ближайшей стойке, удерживая ее руки.

Она мечется, но в конечном итоге не может вырваться от меня. Никогда не сможет.

— Ты чертов мудак. Я тебя ненавижу!

— Нравится тебе это или нет, — борется она, и мне приходится приспосабливаться, чтобы удержать ее на месте, — теперь ты часть этого. Ты должна подвергать сомнению все и вся. Лоусон вырастил тебя, он, черт возьми, вырастил тебя и пытался тебя убить!

— Это твоя ошибка!

Так и есть. Это было правдой.

Но сейчас с этим ничего не поделаешь.

— Пока не об этом, Рен, кто угодно, я имею в виду вообще кто угодно из твоей прошлой жизни, они больше не существуют. Все, кто у тебя есть — это враги.

— А ты? Ты мой враг? — Она плачет.

— Нет, птичка, я тебе не враг.

— И что? — Маниакально смеясь, слезы катятся по ее лицу. Я не совсем уверен, что она вообще осознает, что плачет, но ее губы дрожат, глаза тускнеют, и что-то переворачивается во мне. Как будто лезвие ножа воткнули мне в живот, а затем вывернули.

— Ты мой рыцарь в сияющих доспехах? Ты здесь, чтобы спасти меня, а потом будем жить долго и счастливо?!

Райкер тихо выходит из-за стола, забыв о нашей предыдущей конфронтации, поглаживая опухшую губу и разбитую бровь. Он смотрит на меня со смесью шока и беспокойства? Он, конечно же, не думает, что эта мелочь может причинить мне какой-либо вред. Но в аду нет такой ярости, как презирающая женщина.

— Тоже нет, — наконец говорю я, теперь мы одни.

— Что тогда, Александр Сильвер? Кто ты, как не мой враг?

— Я только твой.

Ее глаза расширяются, слезы все еще текут по ее румяным щекам.

— Ч-что?

Медленно я начинаю ослаблять хватку, поднимая руку, как будто успокаиваю перепуганное животное. Я откидываю ее подбородок назад, заставляя ее посмотреть мне в глаза.

— Ты принадлежишь мне, Рен, ты моя. Но там, где ты моя, я твой. Это улица с двусторонним движением.

— Ты ведешь себя так, как будто люди — это вещи, которыми можно владеть.

— А это не так?

Она качает головой.

Я провожу большим пальцем по ее пухлой нижней губе, ухмыляясь дрожью всего тела, которую это вызывает:

— Нравится тебе это или нет, мы едины. Я никогда не отпущу тебя. Мы правим вместе, и эти враги — мои враги, и мы их победим. Вместе.

— Это не война, Лекс.

— Ой, но здесь ты ошибаешься, птичка, всегда война.

— Но Гриффин…

— Находится на зарплате у твоего отца, — перебиваю я, — и поэтому ему нельзя доверять.

Она качает головой и вздыхает от раздражения.

— Тебе нужно принять душ.

Она еще не закончила спор, я знаю, что нет, просто у нее сейчас нет ответа.

— Именно это я и планировал сделать. — Я отхожу от нее, жду и наблюдаю, ожидая, что она убежит, но когда она этого не делает, я наклоняю голову:

— Присоединяйся ко мне.

Она качает головой.

— Это была не просьба, Маленькая птичка.

Ее глаза сужаются, она поджимает губы:

— И тебе придется научиться принимать «нет» как ответ.

Она отворачивается от меня и выскальзывает из кухни. Я слышу, как она поднимается по лестнице по две ступеньки за раз, минуя мою комнату, предпочитая спальню на чердаке. Я исправлю это сегодня вечером, а пока я отпустил ее.

Прежде чем отправиться в душ, я отправляюсь на поиски Райкера и нахожу его слоняющимся в гостиной с виски и пакетом со льдом.

— Я бы не допустил, чтобы с ней что-нибудь случилось, — говорит он мне, заметив меня на пороге.

— Этот Гриффин, что ты думаешь?

Райкер хмурится:

— Не произвел особого впечатления, хочешь с ним связаться?

Я киваю один раз:

— Свяжись с ним с одноразового телефона. Договорись. Где-нибудь публично. Я хочу, чтобы он пришел один.

— Клуб?

— Сделай это через несколько дней. Есть несколько зацепок, по которым я хочу пройтись, прежде чем подумаю об использовании одного из людей Валентайна.

— Знаешь, он мог бы ее забрать, — говорит мне Райкер, — он был не один, я заметил с ним еще как минимум четверых, он ее отпустил.

— Ложное чувство безопасности — вот что тебя убьет, старый друг.

Он вздрагивает:

— Да, босс.

Я оставляю его с инструкциями и поднимаю голову, расстегивая рубашку на ходу. Кровь на рубашке просочилась, оставив на моей коже слабые красные пятна.

Еще один тупиковый путь. Эйнсли дала мне имена. Имена людей, предположительно связанных с Синдикатом, только они ничего не знали, либо так, либо они боялись их больше, чем меня. И это будет большой проблемой.

Я все еще не приблизился к выяснению, кто они такие, а Валентайн только становился все более настойчивым в своих планах вернуть свою дочь.

Рен не думает, что это война, но это будет самая кровавая битва, которую когда-либо видел этот город.

А я, извращенный ублюдок, собираюсь окрасить улицы в красный цвет их кровью и стоять на груде тел тех, кто осмелится бросить мне вызов.

Синдикат может думать, что загнали меня в угол, в ловушку, из которой нет выхода, и Валентайн может сколько угодно верить, что у него есть хоть какая-то надежда вернуть Рен, но что бы ни было, я приспособлюсь.

Они могут толкать и могут тянуть, но ни в этом аду, ни в следующем я не смог бы отказаться от того, что принадлежит мне.

Глава 29

ЛЕКС

После душа я направляюсь в спальню на чердаке и обнаруживаю Рен, свернувшуюся калачиком в центре кровати. Ее дыхание ровное и размеренное, и я пересекаю комнату, глядя на нее сверху вниз. Она лежит на боку, руки под щекой, а ее растрепанные волосы разметались по подушке, словно пламя.

Наклоняюсь и обхватываю руками ее тело. Она стонет, но позволяет мне поднять ее, прижимая к груди, и я выхожу из комнаты, возвращаясь в главную спальню.

— Я могу спать одна, — сонно бормочет она, уткнувшись лицом в мою грудь.

— Это не так, — шепчу я в ответ, распахиваю дверь и укладываю ее на двуспальную кровать в своей спальне. Она не встает и не уходит, вместо этого она пододвигается и зарывается под одеяла, наблюдая одним глазом за мной поверх простыней.

Я щелкаю выключателем и забираюсь рядом с ней, притягивая ее ближе и обнимая ее. Она тяжело вздыхает и начинает водить указательным пальцем по моей груди.

— Тебе не следовало покидать территорию, — говорю я после некоторого молчания.

— Ты не можешь держать меня взаперти вечно.

— Могу, — говорю ей, — не забывай, с кем ты имеешь дело, птичка.

— Как будто я могла забыть, Лекс, — фыркает она, пытаясь отстраниться от меня.

Я не отпускаю ее ни на дюйм.

— Ты принадлежишь мне, и есть люди, которые хотят тебя забрать.

— Ты усложняешь задачу, — отвечает она. Жизнь со мной никогда не будет для нее легкой. Но она привыкнет к этому. И узнает свое место.

Мы лежим молча, пока ее дыхание не выравнивается, и она расслабляется, наконец, снова уснув.

Хотя я и не сплю. Лежу там, глядя в темный потолок, держа ее в руках.

Все во мне, все чувства к ней, кажутся слишком большими, слишком сильными, слишком жестокими, я бы объявил войну всему гребаному миру, не только Валентайну и Синдикату, если бы это означало, что она останется там, где сейчас.

Это стало больше, больше чем месть. Больше, чем город.

Никогда не задумывался о том, чтобы жениться. Или думал, но исключительно из-за продолжения своего рода, но не более того, хотя с ней я хочу всего этого. Хочу жениться, завести детей с моей фамилией и ее огнем. Я хочу, чтобы она стояла рядом со мной, когда наши враги падут, а город будет у наших ног.

На прикроватной тумбочке мой телефон громко гудит, корпус сотрясается от вибрации. Я быстро протягиваю руку и выхватываю его, глядя на имя, освещающее экран. Я хмурюсь. Эйнсли не звонит мне. Она позвонит Райкеру.

Осторожно перекладываю Рен со своего плеча и отвечаю на звонок, не говоря ни слова, пока не выхожу из спальни.

— Эйнсли, — приветствую я.

— Я в жопе.

На втором этаже дома темно, но я знаю, что мои люди где-то здесь. Нет нужды их искать, поднимаюсь по лестнице и направляюсь в офис, устраиваясь в кресле за столом, который принадлежал моей семье на протяжении нескольких поколений.

— Что происходит? — спрашиваю.

— Я кое-что сделала, Лекс. — Она тяжело дышит, словно на пробежке. Звук ее шагов раздается в устойчивом ритме, дополнены звуком ее прерывистого дыхания.

— Они идут за мной.

— Кто?

— Синдикат.

Мой позвоночник выпрямляется, а рука сжимается в кулак на столе.

— Что ты сделала, Эйнс?

— Мне нужно добраться до тебя, — говорит мне Эйнсли, — но не сейчас, они этого ожидают. У меня есть кое-какое дерьмо, которое ты можешь использовать, Лекс. У меня есть все это.

— Эйнсли, откуда ты знаешь, что они придут?

Она смеется, но ей не хватает юмора:

— Я получила послание, четкое и ясное.

— Куда ты идешь? — Стучу кулаком. — Мы можем защитить тебя.

— Нет, ты не можешь. Не недооценивай их, Лекс, они больше, чем любой из нас мог ожидать. У них есть все. Валентайн для них пешка. Больше ничего. Им не нравится пачкать руки, но поверь мне, если придется, они это сделают.

— Что ты достала?

— Всё, Лекс, всё. Не могу, не по телефону, когда смогу, вернусь.

— А Райкер?

— Скажи ему вместо меня.

— Я похож на твоего мальчика на побегушках?

Она смеется:

— Ты мудак. Пожалуйста, скажи ему.

Я вздыхаю.

Эйнсли не должна была быть частью этой команды. Она не подходила. Но я все равно взял ее к себе, благодаря какой бы то ни было одержимости Райкера ею, и с тех пор она стала такой же важной, как и Райкер. Сестра по оружию.

— Конечно. Береги себя, жду информацию.

— Да, босс.

Она вешает трубку. Я пробую позвонить еще раз через несколько минут и получаю только сообщение, что абонент не в сети. Хорошая девочка.

Если она права и Синдикат достаточно велик, чтобы отпугнуть ее, когда она знает, что за спиной стоит армия, то я явно недооцениваю их силу. Набираю Райкера и передаю ее сообщение, и слышу как он ругается, как черт, пока не вешаю трубку.

Эйнсли умна. Она боец. Она сможет постоять за себя, пока я не разберусь со всем этим дерьмом.

Я все еще жду от отца каких-то объяснений, но он игнорирует мои звонки, и это наводит меня на мысль что он сидит на каком-то дерьме и держит меня в неведении.

И это меня бесит.

Не имея больше никаких дел, возвращаюсь к Рен и обнаруживаю, что она все еще в том же положении, в котором ее оставил. У меня нет надежды заснуть, но я могу, по крайней мере, держать ее.

Она — противоядие, позволяющее успокоить зверя внутри меня. Она меня мотивирует, проверяет, бесит, но у меня всегда есть поводок. Один она обвила вокруг своей руки, крепко держа. С ней я не беспокоюсь о том, что потеряю свое дерьмо, не беспокоюсь о том, что зайду слишком далеко. В мире, где все подчиняются мне, приятно иметь кого-то, кто не идет на поводу у меня и всегда проверяет мои границы.

Ее тепло окутало меня, как одеяло, и я зарылся глубже в кровать.

Вся эта ерунда никуда не денется, она будет здесь завтра, так что я засыпаю сегодня вечером. Я выбираю покой и теплое тело рядом с собой и буду всегда выбирать, пока оно не будет вырвано из окровавленного и изломанного моего тела.

***

— Ты звонил ему!? — Рен в гневе.

Райкер тяжело вздыхает.

Прошло четыре дня с тех пор, как Эйнсли сбежала, а Райкер связался с Гриффином.

— Да, Рен, я звонил ему, — подтверждает Райкер.

Она поджимает губы и пристально смотрит на него:

— Почему ты не позволил мне это сделать? Сомневаюсь, что он был так рад услышать тебя.

— Потому что ты наивная! — Райкер огрызается.

Бросаю на него взгляд, приказывая ему заткнутся, и хотя ему это не нравится, он едва кивает.

— Послушай, Рен, мы занимаемся этим намного дольше, чем ты, есть способы справиться с этим дерьмом.

Райкер поворачивается ко мне, тяжело вздыхая и потирая виски.

— Сегодня вечером. В одиннадцать в клубе.

— Я иду! — заявляет Рен.

— Нет, — говорим мы с Райкером одновременно.

— Ты не можешь держать меня в неведении! — рявкает она. — Если ты хочешь, чтобы я была частью этого дерьма, мне нужно знать. Было бы хорошо понять, что будет после меня. Я большая девочка, я могу позаботиться о себе, и мне нужно быть к этому готовой.

Я прищуриваюсь, рассматривая упрямый изгиб ее челюсти, то, как она просит разрешения, но ее рот остается плоским и злым.

Ебать.

Эта чертова женщина. Она станет моей смертью.

— Отлично, — огрызаюсь я.

— Что!? — И Райкер, и Рен говорят в унисон.

— Ты можешь пойти, но не ты отходишь от меня, ты меня понимаешь?

— Да.

— Лекс, серьезно, она обуза.

— Следи за своим ртом.

— Босс, серьезно.

— Защищай ее любой ценой. Собери вместе наших людей, я хочу, чтобы они были по всему клубу, у дверей, в чертовых ванных комнатах. Я хочу, чтобы каждого человека обыскали перед тем, как он зайдет, без исключений. Сделай это сейчас. Разберись с этим.

Со вздохом Райкер опускает подбородок и оставляет нас с Рен на кухне. Она обхватывает руками кружку и ухмыляется, довольная своей победой.

— Не испытывай меня, Рен. Я допускаю это, потому что ты связана с этим, но если он хотя бы посмотрит на тебя неправильно, я прикончу его.

— Поняла.

— Хорошая девочка.

Она пытается скрыть легкую улыбку, которую вызывают мои слова, а румянец, пробегающий по ее щекам, заставляет мой член твердеть.

Я видел, как далеко заходит этот румянец.

Склонив голову набок, я смотрю на нее, на то, как она перекидывает волосы через плечо, ее глаза смотрят на все, кроме меня. Ее зубы кусают нижнюю губу.

— Маленькая птичка, — воркую я.

Ее глаза встречаются с моими, когда я начинаю расстегивать рубашку.

— Я собираюсь принять душ. Присоединяйся ко мне.

Я не жду ответа и поджимаю рот, когда слышу, как она соскользнула со стула и последовала за мной.

Она моя. Она знает это. Я знаю это.

Я никогда не отпущу ее.

Глава 30

РЕН

Мой взгляд следует за его удаляющимся телом, пока он поднимается по лестнице, и я следую за ним по длинному коридору в главную спальню, где этот мужчина снимает рубашку.

Слежу за линиями его подтянутых мышц, наблюдая, как они сокращаются и перекатываются со всей смертоносной грацией кошки. Свет отражается на серебряных линиях шрамов, которые отмечают его кожу, но добавляет ему брутальной красоты. Он ни разу не оглянулся на меня, направляясь в ванную, где включил душ.

Я жду, пока не услышу, как открывается дверь в душ, а затем раздеваюсь и иду в ванную обнаженной. Он стоит под ниспадающими брызгами, вытянув одну руку, положив ладонь на плитку, и наклонив голову вниз, так что вода попадает ему на затылок.

Забираюсь к нему, провожу рукой по его позвоночнику и наблюдаю, как мышцы подрагивают под моим прикосновением.

Я влюбилась в монстра.

Извращенный король.

Когда вы не можете убежать от монстров, вы присоединяетесь к ним. Стоите рядом с ними и наблюдаете, как мир горит вокруг вас.

Мои пальцы скользят по линиям его шрамов, а затем по неровностям его грудной клетки и, очерчивая его изгибы, кладу ладонь на его левую грудь — сердце равномерно колотится под моей рукой.

Его тело заметно дрожит от моих прикосновений.

Он — великолепное произведение искусства, каждый дюйм, вплоть до его почерневшей души.

Наклонившись вперед, я прижимаюсь губами к его лопатке, кожа под моим ртом влажная и скользкая.

— Маленькая птичка, — хрипит он.

— Прикоснись ко мне, — прошу я.

Медленно он поворачивается и хватает меня за бедра, пожирая глазами каждый дюйм моей обнаженной кожи. Его руки скользят по моему животу, мимо пупка, повторяя изгибы моего тела, пока он не обхватывает мою грудь, пальцы сжимают мои соски, скручивают их, оказываясь на границе между удовольствием и болью.

Когда мой рот открывается для вздоха, он ловит этот звук губами, его язык яростно борется с моим.

Желание пронзает меня, кровь приливает к моей сердцевине настолько быстро, что мои бедра покалывает, а киска сжимается.

Мои волосы мокрые и прилипают к спине, а рот опух от его грубых поцелуев, когда он падает на колени, перекидывает одну мою ногу через плечо и прижимает язык к моему клитору, умело лаская его кончиком…от этого у меня подгибаются колени. Он чередует дразнящие поцелуи и грубое пожирание, всасывая чувствительную плоть в рот, пока я не прижимаюсь к его лицу, умоляя о пощаде. Умоляя об освобождении, которое постоянно держит меня на грани, балансируя все ближе к вертикальному падению, обещающему мир удовольствий и боли. Когда он вставляет в меня два пальца, я разбиваюсь. Мои крики эхом отражаются от стен, вибрируя сквозь стеклянные панели, окружающие нас в душе, и когда я не думаю, что смогу больше терпеть, он сжимает пальцы в моем канале и вытягивает еще один спазм из моего тела, заставляя меня бесконтрольно дрожать. Медленно, целуя мой живот и грудь, он поднимается в полный рост, дразняще целуя мои губы, прежде чем резко развернуть меня и выставить мои руки, прижимая мои ладони к плитке.

Он расставляет мои ноги, и прижимает свой член к моему входу.

— Я мечтаю о твоей киске, Маленькая птичка, — рычит он, головка его члена подталкивает меня к раскрытию.

Я стону от слов, выходящих из его рта, но звук застревает в моем горле, когда он толкается вперед и пронзает меня своим членом. Он давит на мой позвоночник, заставляя его еще больше выгнуться, так что моя задница выдается вперед, и, удерживая меня одной рукой, а другой сжимая мое бедро настолько сильно, что появится синяк, он двигает бедрами, продвигаясь все глубже с каждым толчком.

Он вращает бедрами, замедляя свои движения, пальцы массируют мою плоть, он опускает колени и толкается дальше, головка его члена трется о сладкое место внутри меня.

Мои глаза закатываются, когда он преодолевает последствия моих предыдущих оргазмов, крепко притягивая мое тело, слишком сильно, оно сломается.

— Да, Лекс, — стону я, — Ох, черт.

— Скажи мне, — хрипит он.

— Я твоя, — мне не нужны подсказки.

Его рука скользит вверх по моей спине, когда он сжимает мои мокрые волосы в кулаке, закручивая пряди между пальцами у корней и дергая, оттягивая мою голову назад, так что мое горло беззащитно. Я держусь на грани: острая боль в корнях моих волос только усиливает напряжение внутри меня.

Его пальцы сжимаются крепче, моя кожа горит, когда его бедра вбиваются в меня снова и снова, наша влажная кожа неприлично громко шлепается друг о друга.

— Ты моя, — кричит он, — Только моя. Всегда моя.

— Да! — Мой голос напряжен, когда звезды начинают взрываться перед моими глазами.

— Кончи, Маленькая птичка. — Он рычит. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь на мой член.

Он толкается так сильно, что я чувствую, как у меня трясутся кости, а затем кончаю. Нет, я лечу. Все мое тело напрягается, а затем… расслабляется.

Мой крик возвращается ко мне и у меня такое чувство, будто сердце выпрыгнет прямо из моей груди, болезненно ударяясь о грудную клетку, но кульминация продолжает вызывать хаос во всем моем теле. Мои мышцы сокращаются, стены сжимаются, а пальцы ног подгибаются.

Лекс стонет и рычит позади меня, его толчки становятся спонтанными, но не менее сильными, когда он высвобождается внутри меня. Я чувствую, как он наполняет меня, мои спазмы вытягивают из него все до последней капли.

Его рука мягко отпускает мои волосы, и я наклоняю голову вперед, растягивая напряженные мышцы задней части шеи. Он все еще держит мои бедра, его член все еще глубоко внутри меня, когда он наклоняется надо мной и прижимается в нежнейшем поцелуе к моей спине, полный контраст с разрушениями, которые он только что причинил.

Он мягко обнимает меня за талию и поднимает в положение стоя, его член выскальзывает из моего тела, когда он прижимает мою спину к своей груди. Он наклоняется и берет губку и немного мыла, выливает кремовую жидкость на нее, а затем скользит ею по моей бледной коже. Мыло холодит мою разгоряченную плоть, но мне так приятно. Мурашки бегут по моей коже, когда он намыливает ее, по холмикам моей груди, по тонкой линии моего живота. Он убирает мои волосы, чтобы добраться до ключиц и горла, проводя губкой по моей чувствительной плоти.

Я не останавливаю его, когда он разворачивает меня и приседает, проводит губкой по моим бедрам, а затем опускает ее между моих ног. Я подпрыгиваю, когда он прижимает мягкость к моему центру, смывая следы своего присутствия с моей кожи.

Он заботится обо мне так, будто я для него самое дорогое, что есть на свете. Как будто я редкая драгоценность, и если он хотя бы на мгновение отведет от меня взгляд, могу исчезнуть.

Те же руки, которые убивали, пытали и калечили — расчесывают мои волосы. Он наклоняет мою голову под воду, смачивая ее еще больше. Затем он распределяет шампунь на локоны.

— Что ты делаешь? — Я шепчу.

— Люблю тебя, — легко отвечает он, его пальцы пробегают по прядям, вспенивая шампунь на них.

Мои глаза закатываются от удовольствия при каждом нажатии его пальцев на мою голову.

Я позволяю ему любить меня.

Я позволяю кошмару, которым является Александр Сильвер, заботиться обо мне.

Глава 31

ЛЕКС

Рен выходит из спальни, тихо закрывая за собой дверь.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорю я ей, осматривая ее. На ней черное шелковое платье с тонкими бретелями и глубоким вырезом. Материал не слишком обтягивает ее фигуру, до середины бедра, позволяя видеть ее кремовые бедра. Ноги обуты в туфли на каблуках, а волосы она перекинула через одно плечо, локоны лежат свободно, а кудри подпрыгивают на груди.

Ее глаза встречаются с моими, прежде чем посмотреть на мои губы, а затем и на все мое тело.

Нам нужно, чтобы наша встреча с Гриффином выглядела совершенно нормально. Раз уж мы готовы к войне, люди поймут, что среди нас есть посторонний, поэтому я одет в темно-серый сшитый на заказ костюм, белая рубашка расстегнута сверху, пиджак застегнут. Мои руки в карманах дергаются, желая коснуться ее кожи, почувствовать ее мягкость под пальцами.

Беру ее за руку, когда мы спускаемся по лестнице и отправляемся в не по сезону холодную ночь. Тучи закрывают темное небо, луна задыхается под толстым одеялом, а ветер тревожит дубы, окружающие территорию. Рен садится на задние кресла внедорожника, а я следом за ней, притягивая ее, когда она пытается сесть с другой стороны.

Она качает головой, но все равно садится ко мне под бок.

Гравий на подъездной дороге хрустит под шинами, когда мы начинаем свой путь по длинной дороге.

Моя рука лениво рисует круги на ее обнаженном плече:

— Я хочу, чтобы ты была осторожна сегодня вечером, — говорю ей.

— Со мной все будет в порядке, — вздыхает она.

Я не могу не чувствовать, ее ложь. Не намеренно, но предчувствие дурного сильно давит на меня.

Это подстава.

Засада.

Теперь, когда у меня есть Рен, я не могу с ней расстаться. Она наркотик, и, как и все наркоманы, я нуждался в ней с каждым днем все больше и больше.

Был ли я эгоистом? Конечно.

Я знал, что держать ее при себе принесет больше вреда, чем пользы, но теперь угроза существует: я не могу просто вернуть ее. Маркус Валентайн хочет от нее чего-то, и я знаю, что это не передача его долбанного наследия, и Синдикат уже дважды покушался на ее жизнь. Оба раза, когда она была со мной.

Я терял контроль.

Не могу этого допустить.

Сегодняшний выход был не только в информационных целях, он доказательство всем ублюдкам, которые нападают на нас, что мы сильны. Нас нельзя запугать. Мы их не боимся.

Это мой город уже долгое время, а Сильверы вероятно владеют им дольше чем большинство из них живет на свете. Чтобы получить ключ, им придется вырвать его из моих холодных мертвых ладоней.

— Маленькая птичка, — я поднимаю ее подбородок, — знаю, что ты будешь осторожна, но я серьезно, что бы не случилось, не отходи от меня.

— Как будто ты мне позволишь, — усмехается она, поддразнивая.

Просовываю большой палец между ее губ, подавляя стон, когда она обхватывает его пухлыми губами и сосет.

— Этот рот доставит тебе неприятности, — предупреждаю я.

Она поднимает бровь, бросая вызов.

— Доставит мне неприятности или тебе?

Я смеюсь. Ох, этот рот может доставить мне много неприятностей. Ее зубы царапают кожу на моем пальце, прежде чем она отпускает его и наклоняется вперед, чтобы поцеловать мое горло. Когда она отстраняется, ее брови низко опускаются, глаза изучают мое лицо, как будто она ищет ответы на вопросы в своей голове.

— Что такое? — спрашиваю я.

Она качает головой, отводя взгляд.

— Ничего.

Она врет.

— Ну, птичка, — тяну ее назад, — Что происходит в этой голове?

— Мы на месте, — перебивает водитель, давая Рен прекрасную возможность выскользнуть из моей хватки и выйти в открытую для нее дверь на другой стороне машины. Мой человек стоит рядом, прикрывая ее своим телом, как было приказано.

Обладал ли Валентайн или даже Синдикат такой лояльностью? Защищать женщину, даже если придется использовать собственное тело, чтобы оградить ее от любых встречных атак? Я сомневался в этом.

Он показывает ей на дверь, и мы следуем за ним. Райкер уже где-то здесь, а Гриффин должен прибыть чуть больше чем через час.

Мы идем через нижнюю часть клуба, лавируя между номинальными лицами, выпускающими пар, где ни один бдительный глаз не может оценить их действия.

— Этот город действительно коррумпирован, — комментирует Рен, когда мы заходим в лифт, который доставит нас на балкон. После нападения его отремонтировали, теперь стекла укреплены на случай, если подобный инцидент повторится. Похоже, Синдикат не заботился о том, была ли эта война тайной или нет, они не связаны напрямую и, следовательно, не могут быть причастны. Они сидят в своих удобных креслах в своих офисах и наблюдают за тем беспорядком, который они создали.

Они считают себя богами.

Мы докажем, насколько они ошибаются.

— В каждом есть немного тьмы, — говорю я, когда двери закрываются.

— Ты не чувствуешь за это вины? — Спрашивает она, нахмурившись.

— Если это не я, то это будет кто-то другой, — говорю я ей честно, — Мы контролировали этот город и подполье сотни лет, задолго до того, как кто-либо из нас даже родился.

Сильверы поддерживают чистоту на улицах.

Она смеется без юмора.

— Едва ли ты святой, Лекс, ты торгуешь наркотиками, оружием, деньгами.

— Да, — подтверждаю я, — Но лично я этого не делаю, просто контролирую тех, кто это делает. Если бы не я, наркотики на наших улицах были бы хуже и грязнее, а насилие с применением огнестрельного оружия в десять раз больше, чем сейчас. Здесь будут править банды, сутенеры и дилеры, мы же гарантируем, что этого не произойдет.

— Лично ты так не делаешь, но убиваешь.

— Тех, кто этого заслуживает, да.

— А Валентайн?

— Валентайн — паразит, Маленькая птичка, рыбешка, плавающая с акулами. Он верит, что способен захватить этот город.

— Значит, это просто демонстрация власти?

— Нет, он убил мою мать. Ты была моей местью, пока…

— Я стала твоей пешкой. — Она заканчивает.

— Теперь ты больше, чем это.

Она тяжело вздыхает:

— Ты убьешь его?

— Со временем, но прямо сейчас у меня есть более серьезные проблемы, с которыми мне нужно разобраться.

— Например?

— Синдикат.

Она качает головой:

— Политика.

Я смеюсь:

— Да.

— А что произойдет, если я не захочу в этом участвовать? — После недолгого молчания она добавляет: — Ты меня отпустишь?

— Нет, — мой ответ быстрый и резкий. — Ты моя, Маленькая птичка, скоро это поймешь.

Она больше ничего не говорит по этому поводу, пока мы выходим на балкон. В динамиках звучит музыка, и танцпол заполнен телами, кружащимися и пульсирующими в такт музыке. Инцидент, произошедший несколько недель назад, забыт.

Воздух вокруг нас пропитан запахом алкоголя, но чувствуется привкус чего-то еще. Что-то металлическое и удушающее, хотя я не могу это определить.

Райкер развалился на диване, держа в пальцах виски в маленьком стакане и положив его на колено. Он зажимает переносицу, зажмуривает глаза.

Мы не слышали ни слова от Эйнсли с тех пор, как она скрылась. Райкер в ярости, но он отодвигает ярость на задний план из-за Синдиката. Нам нужна эта информация. С ней все будет в порядке, и она будет держаться подальше от неприятностей, пока мы не разберемся с этим дерьмом.

— Графф, — Рен плюхается рядом с моей правой рукой и крадет его виски, выпивая его прежде, чем Райкер успевает ее остановить. — Это хорошее дерьмо.

— Да, это так, — рычит Райкер, — и ты только что все выпила.

Я машу пальцем официанту и жестом требую принести напитки, усаживаюсь на диван напротив и подзываю Рен к себе.

Она смотрит на меня, выражение ее лица говорит мне все, что хочет ее рот. В общем, пошел ты на хуй.

— Птичка, — тяну я, — о чем мы говорили в машине?

Она рычит, но встает, пересекает узкое пространство и садится рядом со мной. Я обхватываю ее за талию и притягиваю к себе, прижимая к своему телу.

— Новости? — спрашиваю я Райкера.

Он качает головой:

— Гриффина заметили примерно в двадцати минутах отсюда. Его пропустят вниз.

— Хорошо.

Теперь ждем.

Глава 32

РЕН

Лекс рядом со мной напряжен, он ведет себя хладнокровно и собранно, но его тело натянуто как струна, словно змея, готовая атаковать, его мышцы тверды, пальцы сжимают стеклянный стакан так сильно, что я боюсь, он может лопнуть.

Он ненавидит это.

Отсутствие контроля.

Угрозы.

Это человек, у которого было все и которого никогда не допрашивали, теперь все по-другому. Узлы распутываются, и он судорожно пытается их затянуть, не понимая всей картины.

Я ничего не понимала, как устроен этот мир, как происходит обмен бизнесом, но я знала, что так не должно быть. Он был самопровозглашенным королем, и кто-то другой угрожал забрать его корону.

Его пальцы рассеянно рисуют круги на моем обнаженном бедре, пока он пьет скотч.

— Он здесь, — говорит кто-то кроме нас, и Райкер, и Лекс выпрямляются, устремив взгляд на двери лифта.

Гриффин.

Когда через несколько минут металлические двери открываются, и я вижу своего старого друга, я сначала чувствую облегчение, а затем все это исчезает, когда я по-настоящему вижу его лицо. Он выглядит усталым, больным, как будто не спал несколько недель. Его плечи опускаются, кожа бледная, и он не похож на старого друга, которого я знала.

На его плечах лежит невидимый груз.

— Обыщите его. — Лекс приказывает.

Двое мужчин нападают на Гриффина, широко разводя его руки и раздвигая ноги, тянут и тыкают его тело в поисках оружия. Они достают из его кармана телефон и блокнот с ручкой, но это все, что они находят.

— Ты действительно думаешь, что я принесу оружие в логово дьявола, — рычит Грифф, — может быть, глупо находиться здесь, но я не гребаный идиот.

— Сядь, — требует Лекс, игнорируя его заявление.

Я пытаюсь ободряюще улыбнуться ему, но он быстро отводит взгляд, не в силах поддерживать зрительный контакт. Когда он садится, он наконец смотрит на меня, а затем на руку, все еще лежащую на моем бедре:

— Ты теперь с ним?

— Грифф…

— Не разговаривай с ней, — шипит Лекс, — это между нами. Скажи, что хочешь, а потом убирайся из моего клуба.

— Я здесь, чтобы помочь, — рычит в ответ Грифф.

Мышцы Лекса становятся все более напряженными, словно давление под крышкой, все растет т растет, и он взорвется.

— Тогда помоги, — пальцы Лекса впиваются в мою кожу, — прежде чем я передумаю.

— Это твоя чертова вина, — огрызается Гриффин, — Если бы ты, черт возьми, не пошел за Рен, ничего бы этого не произошло. Ты разозлил не того человека!

Лекс смеется, хотя это скорее маниакально, чем юмористически:

— Думаешь, Валентайн меня пугает? — Он говорит таким тихим голосом, что я не уверена, слышит ли его Гриффин: — Валентайн — ничто. У него нет власти, нет контроля. Никакой лояльности, — выплевывается последняя часть его предложения.

— Тебе следует беспокоиться не о Валентайне.

— Синдикат — забавно, все продолжают упоминать эту организацию, как будто они какая-то страшилка, но сами не могут выполнить всю работу.

— Маркус связался с Синдикатом чуть больше года назад. Они связались с ним, когда он впервые обстрелял город, и сказали, что могут помочь. Что у них были ресурсы и рабочая сила там, где не было у него. Он сразу же расписался на пунктирной линии. Хотя Рен никогда не должна была быть частью этого. Через некоторое время Маркус понял, что Синдикат всегда будет контролировать ситуацию. У них были он и его люди. Они действительно умны.

— И что? Синдикату нужен город?

— Да, они хотят, чтобы вы и ваши люди находились под их контролем, независимо от того, убьют они вас или нет. Маркус был для них способом войти, но это больше не сработает для них.

— Валентайн идиот.

— Не стоит его недооценивать, — предупреждает Грифф, — сейчас он стал чем-то большим. Он жаждет власти и готов на все, чтобы ее получить, в том числе использовать свою дочь в качестве разменной монеты. Синдикату не нравится, как он руководит делами, это привлекает слишком много внимания, но более того, он отвлекается, отклоняется от плана, и они готовы уничтожить все и вся, что стоит у них на пути. Включая Рен. Без нее у Маркуса не будет козыря.

Его глаза метнулись на меня, а затем снова на Лекса, он заметно сглотнул.

— Для чего он планирует ее использовать? — спрашивает Лекс.

Грифф пожимает плечами:

— Что бы это ни было, это против Синдиката и того, над чем они работают.

ЛЕКС

— В чем твоя преданность, Гриффин? — Я откидываюсь на диване, держась за единственное, что меня сейчас заземляет.

Я, черт возьми, знал, что в стремлении Валентайна вернуть свою дочь есть нечто большее.

Он хмурится, когда одна из девушек, работающих в клубе, предлагает ему виски, я киваю, когда он смотрит на меня в поисках одобрения. Хорошо.

Он берет напиток и делает глоток, кажется, немного расслабляется.

— Я задал вопрос, — нажимаю я, — кому ты предан?

С лаской он смотрит на Рен и вздыхает, словно держит мир на своих плечах:

— Рен.

С Рен, со мной.

— Почему? — спрашиваю я.

Он прикусывает край губы, его глаза касаются каждого дюйма ее тела, а затем останавливаются на моей руке, лежащей на ее бедре. Ревнивый зверь внутри меня поднимает свою уродливую голову. Я точно знаю, почему. Это видно по тому, как он смотрит на нее, с той мягкостью, с которой только мне позволено смотреть на нее.

Она моя.

— Причина, по которой меня убьют.

— Сукин сын, — шипит Райкер.

— Послушай, — Гриффин поднимает руки, — я здесь не для того, чтобы что-то начинать, я здесь для того, чтобы сохранить ей жизнь.

— Гриффин, — Рен всё это время молчала, хотя и не была расслаблена. Она нервничает, ерзает под моей ладонью: — Я не хочу, чтобы ты пострадал.

Она глубоко заботится о нем, причинив ему боль, я причиню боль ей, поэтому я не делаю этого. Я не причиню ему столько боли, сколько хочу.

Он качает головой:

— Тебе нужно это исправить, — он показывает на меня, — ты начал этот бардак, ты его исправишь.

Рен кладет свою руку на мою, чтобы помешать мне выбить из него все дерьмо.

— Я хочу, чтобы ты получил больше информации, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Ты притворяешься, что ты так глубоко в заднице Маркуса, но сейчас докладываешь мне, ты понимаешь?

— Ха, — усмехается Гриффин, — я тебе ни черта не должен.

— Тогда ты мне бесполезен, — я лезу в карман, обхватывая пальцами рукоятку глока, который я там спрятал. У него есть глушитель, но слишком много глаз, чтобы его можно было избежать.

— Нет! — Рен хватает меня, умоляя.

Гриффин не боится, он не вздрагивает под моим ядовитым взглядом. — Я сделаю это, но не для тебя, помни об этом.

Между нами воцаряется тишина, музыка, разносящаяся по клубу, бежит по моим венам. Рука Рен сжимает мою на ее бедре.

— Пожалуйста, — шепчет она мне на ухо настолько тихо, что слышу только я.

Наконец, оторвав пристальный взгляд с Гриффина, я поворачиваюсь к ней, рассматривая широко раскрытые глаза, немного блестящие от непролитых слез, и то, как она нервно покусывает нижнюю губу. Я протягиваю руку и осторожно вытаскиваю ее губу из ее зубов, провожу пальцем по красной и опухшей коже, чтобы успокоить оставшееся жжение.

— Для тебя, Маленькая птичка, — шепчу я ей в рот.

Глава 33

ЛЕКС

Гриффин уходит, проскользнув обратно тем же путем, которым пришел. Я прокручиваю в голове всю информацию, которую он мне дал: Маркус, Синдикат. В этой головоломке так много неизвестных, но нет четкой картинки, на которой можно бы сфокусироваться.

— Может потанцуем? — спрашивает Рен.

Я смотрю на нее:

— Хочешь потанцевать?

Она медленно кивает, а затем пожимает плечами.

— Я просто хочу немного расслабиться.

Смотрю вниз, на массу тел, извивающихся и пульсирующих на танцполе. Я замечаю своих людей, стоящих по периметру клуба, а затем смотрю на дверь, на троих парней, обыскивающих сумки и людей, прежде чем те смогут войти.

Она здесь в безопасности.

Выливаю остатки виски в рот и поднимаюсь с дивана, беру ее за руку и осторожно тяну за собой.

— Ты танцуешь? — Райкер смеется.

— Заткнись, черт возьми.

Я киваю головой, призывая еще двух парней следовать за нами. На самом деле, я могу защитить ее лучше, чем любой из них, но уверенность в том, что у меня есть поддержка, облегчает чувство обреченности, которое сейчас осело в моем желудке.

Меня нелегко напугать. Страх — это не та эмоция, к которой я привык, об этом мне рассказали еще в молодом возрасте. Я не боюсь, люди меня боятся. Меня учили, что монстр под кроватью — я сам, и единственный способ выжить в таком мире, как мой — быть злодеем.

Но Рен Валентайн меня пугает.

Она все подвергает сомнению: переворачивает все, что я знал, с ног на голову и заменяет это дерьмом, о котором я даже не мечтал.

Она говорит мне, что я ее кошмар, но эта Маленькая птичка ошибается.

Она мой кошмар.

Ее рука в моей такая мягкая, и я сжимаю ее крепче, пока мы спускаемся по лестнице и погружаемся во вздымающуюся толпу.

Найдя место ближе к задней части зала, притягиваю ее к себе, восхитительная грудь прижимается к моей, а моя рука скользит вокруг, чтобы удержать ее у основания позвоночника. Я чувствую, как тепло ее кожи проникает сквозь шелк платья, а аромат поражает мои чувства.

Я приближаюсь к ней, все глубже прижимаясь к ее отзывчивому телу. Она мягкая там, где я твердый, теплая там, где мне холодно. Она — все, чем я никогда не смогу быть, поэтому она идеально подходит мне.

Мои губы дразнят ее губы, пока мы танцуем, нежные руки скользят по моей спине, мышцы подергивают, приветствуя ее прикосновения.

Вокруг меня море тел и огней, и я вижу только эту женщину. Все, что я чувствую, это она. Она вошла и нарушила мой контролируемый хаос, превратив мою жизнь в безумные размытые образы.

Она стала моей слабостью, и я обречен.

Вероятность того, что я отпущу ее, равна нулю. Я пробовал и дразнил; трахал, любил и заботился о ней. Теперь она моя.

Не Валентайна. Не Гриффина. Даже не этого гребаного Синдиката.

Моя.

Мой член твердеет между нашими телами, и тяжело прижимается к мягкому изгибу ее живота. Ее живот раздуется и округлится.

Она вынашивает моего ребенка, носит мое имя и будет править этим городом рядом со мной.

Она королева, и все эти ублюдки могут ей поклоняться.

— Лекс, — хнычет она мне в рот, на ее губах остается вкус клюквы.

Кондиционер дует над головой, донося прохладный ветерок до наших тел. Она захватывает мою губу зубами, прикусывает ее настолько сильно, что из нее идет кровь, а затем слизывает ее, просовывая руку между нашими телами и сжимает мой член сквозь ткань штанов.

Я нуждаюсь в ней.

Она нужна мне здесь и сейчас.

Потянув ее за руку, веду к офису за барной стойкой, используемый для личного пользования, но этот гребаный клуб принадлежит мне. Официанты не обращают на нас внимания, распахиваю дверь и тут же запираю ее за нами. Музыка продолжает вибрировать в стенах, приглушенная и жесткая, теперь мы находимся за закрытыми дверями. Единственное окно в комнате дребезжит тяжелым басом, который дико стучит.

— Маленькая птичка, разве ты не знаешь, что дразнить нехорошо, — мой голос звучит хрипло, грубый баритон, от которого у нее по телу пробегает дрожь.

Я наслаждаюсь ее реакцией на меня: тем, как это тело подчиняется моим прикосновениям, моему голосу, каждой моей ласке.

Рен делает шаг вперед и кладет руку мне на грудь, отталкивая меня назад, пока не чувствую стул позади своих колен. Падаю на него, сутулясь, пока мои колени не раздвигаются, а туловище не сгибается. Я кладу голову на спинку, наблюдая за своей королевой.

Она делает шаг назад, каблук ее туфель задевает деревянный пол.

— Скажи мне, кому ты принадлежишь, — мурлычет она, прикрыв веки и наблюдая, как я медленно начинаю расстегивать рубашку.

Мои губы кривятся в ухмылке:

— Только тебе, Маленькая птичка.

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделала. — Ее пальцы играют с тонкой бретелькой, удерживающей ее платье, сдвигая ее вниз по изгибу плеча, а затем обратно вверх, в то время как ее другая рука поднимает подол платья вверх, пока не показывает углубления на ее стройных бедрах и тонкий кружевной край нижнего белья.

Она чертовски сексуальна.

Моя эрекция разрывает молнию штанов.

— Ты хотела потанцевать, Птичка. — Я кладу ладонь на свой член, сильно сжимая, — Потанцуй для меня.

Одна сторона ее рта поднимается вверх, а затем она поворачивается, показывая мне свою спину и округлые изгибы своей задницы. Платье облегает ее тело, следуя по позвоночнику к округлым ягодицам, от чего у меня текут слюнки.

Она поднимает руки вверх, поднимая гриву растрепанных медных волос, и они складываются на ее голове массой хаотичных кудрей. Ее кожа блестит, тонкий слой пота заставляет ее кожу светиться при таком освещении офиса, и только включенная в углу лампа излучает тусклый оранжевый свет, а кожа приобретает кремовый, золотистый оттенок, припорошенная мелкими, легкими веснушками.

Она извивает свое тело в такт музыке, ее бедра раскачиваются из стороны в сторону, платье сминается и смещается вместе с движениями. Ее икроножные мышцы работают, когда она сгибает колени и немного приседает, танцуя для меня.

— Повернись, — хриплю я, кусая внутреннюю часть щеки, чтобы не схватить ее прямо сейчас. — Я хочу видеть твое лицо.

Она делает, как ей говорят, медленно поворачиваясь ко мне лицом.

На ее щеках румянец, но это не от смущения, нет, я вижу темноту в этих глазах, то, как пульсирующая точка на шее бешено бьется, словно бабочка, запертая в банке. Если бы я провел рукой по ее бедру и пальцами по киске, я уверен, что нашел бы ее мокрой, нуждающейся и готовой.

Она продолжает свой танец, двигая своим телом, гипнотизируя меня. Ее руки поднимаются к лямкам, погружаются под тонкий материал, чтобы снять его с плеч, но затем она снова их опускает, ее руки следуют по холмикам груди к ребрам и животу.

Внезапный хлопок эхом разносится по комнате, достаточно громкий, чтобы на долю секунды заглушить музыку.

Рен замирает передо мной, ее глаза расширяются, и я мгновенно насторожился.

Мое сердце начинает колотиться в груди, когда я поднимаюсь со стула, пересекая небольшое расстояние между нами и сжимая ее плечи.

— Рен? — зову я. — Рен, что случилось!?

Ее глаза бегают между моими, пухлые и опухшие губы приоткрыты, а затем она наклоняет подбородок, глядя вниз между нашими телами. Я следую за взглядом туда, где ее руки прижаты к животу.

Краснота просачивается сквозь ее пальцы, и когда она отдергивает руки, я вижу ладони в крови.

Нет.

Ох, черт возьми, нет.

С тихим, страшным криком ее ноги подгибаются.

Я быстро ловлю ее, не давая хрупкому телу упасть на пол.

Нет, нет, этого не может случиться.

Я лихорадочно обыскиваю комнату, нахожу идеальную дыру в окне, через которую прошла пуля, прежде чем остановиться на рубашке клубной формы, сложенной на столе. Я хватаю ее и прижимаю к ране, из которой пульсирует кровь в животе.

Она делает пару судорожных вдохов, пока я прижимаю ткань к ее коже, пытаясь остановить кровотечение.

— Больно, — ее голос тверд, несмотря на дрожь в дыхании и теле, — Лекс.

— Я знаю, Маленькая птичка, — не могу соображать. Хлопаю по карманам в поисках телефона.

Она была в безопасности. Она должна была быть в безопасности.

Мои карманы пусты, телефона нигде нет, но мне нужна помощь. Музыка слишком громкая, чтобы меня могли услышать, а это значит, что мне нужно уйти отсюда.

Кровь пятнает белоснежную рубашку, все еще наполовину расстегнутую, кровь Рен размазывается по моей коже.

Для нас это ни в коем случае не было концом. Мы только начали.

Глава 34

РЕН

Боль пронзает мое тело, словно лава течет по моим венам. Моя кожа влажная и липкая, теплая кровь течет по коже. Все, что я вижу — красный цвет.

Лекс прижимает комок ткани к моему животу, держа его над дырой, из которой пульсирует кровь, но я не могу ни на чем сосредоточиться. Края моего зрения искрятся черными и белыми пятнами, в голове легко, как будто я нахожусь в моменте перед тем, как заснуть, но все еще в сознании, едва-едва.

Чувствую, как мое тело опускается, но это не имеет смысла, разве я уже не лежу?

Твердый пол давит на мою спину, усиливая давление на ране в животе. Головокружение прогоняется ослепляющей болью, и я не могу сдержать крик, вырывающийся из моего горла.

Это то, как чувствуется смерть?

Это сейчас? Я уйду в луже крови с огнем, разливающимся по венам.

— Все в порядке, тсс, — выдыхает Лекс, — Просто дыши, ладно?

Никогда не видела его таким. Это человек, который ничего не боится, и все же, клянусь, в его глазах полный ужас.

Мне это не нравится. Когда я смотрю на его лицо, мое тело начинает охватывать чувство спокойствия. Полагаю, смотреть на его брутальную красоту — не такой уж и плохой способ. Пальцами я провожу рукой по его лицу, хмурясь, глядя на красные полосы, теперь портящие его кожу.

— У тебя кровь, — хриплю я.

Он качает головой, а затем встает, его ноги стучат по полу. Слышу грохот двери, а затем тяжелая музыка проносится по комнате, как злой ветер, но я не против музыки.

Я могу спать под шум, меня это не беспокоит, а даже если и беспокоит, сейчас очень устала. Так устала.

Если просто закрою глаза, я смогу заснуть.

Вот что я делаю… Засыпаю.

Глава 35

ЛЕКС

— Нет! — Поднимаю ее с пола, морщась от того, как грубо это получается, но у меня нет времени быть нежным. Ей нужна больница. Сейчас. — Не смей закрывать глаза, Маленькая птичка.

Гнев пульсирует во мне, как бык, раскаленный и разъяренный. Она не может оставить меня в таком состоянии.

Ей на хер не уйти от меня.

— Просыпайся, Рен, — трясу ее, чувствуя, как теплые ручейки крови стекают по моим рукам. Как давно это было? Минуты? Бля, сейчас нет, кажется, прошло несколько часов.

Толпа в клубе продолжает бешено пульсировать в такт музыке. Никто не поворачивается в нашу сторону, никто даже не моргнул глазом на мужчину, держащего на руках истекающую кровью женщину.

Я поворачиваюсь к двери, но толпа слишком густая, чтобы пройти сквозь нее, не уронив Рен и не причинив ей еще больше вреда.

Это Синдикат.

Они поймали ее.

Я поворачиваюсь назад и наклоняю голову к балкону, видя Райкера на диване. Он все еще пьет виски, его голова запрокинута назад и обращена к потолку.

Словно почувствовав мой взгляд, он медленно поднимает голову и встречается со мной взглядом через стекло.

Это не занимает у него ни секунды.

Он вскакивает с дивана и начинает выкрикивать приказы, которые я не слышу сквозь музыку. Это мог бы сделать я, но не могу ни думать, ни тем более говорить.

Я смотрю на болезненно-бледное лицо Рен, ее глаза снова закрываются.

— Просыпайся, детка, — трясу ее я, — просыпайся.

Мне нужно двигаться.

Проталкиваюсь сквозь толпу, пробираясь к лестнице и единственному легкому выходу. Райкер приближается ко мне.

— Что, черт возьми, произошло? — Он подходит к ней, и что-то во мне щелкает. Я загораживаю ее, обхватывая тело, словно пытаясь защитить, хотя в глубине души знаю, что ей нужна защита не от Райкера.

От меня.

Я стал причиной этого. Из-за того, что я сделал, она истекает кровью у меня на руках.

Этот странный запах поражает меня за полсекунды, прежде чем всемогущий грохот сотрясает стены клуба.

И Райкер, и я с Рен на руках сбиваемся с ног взрывной волной, мгновенно вспыхивает пламя. Ошеломленный, со звоном в ушах, я опираюсь на локти и тянусь к Рен.

Она лежит лицом вниз на земле, ее растрепанные медные волосы развеваются вокруг нее огненным ореолом.

Я чувствую жар пламени, слышу крики и панику толпы и чувствую топот ног, сотрясающий пол подо мной, когда они спешат к выходу, но мое внимание сосредоточено не на этом; не на том, какого хера это случилось или кто виноват; только на ней.

Боль пульсирует в моем теле в том же темпе, что и бешеное сердцебиение. Я знаю, что у меня сильное кровотечение, как и у нее. Из-под ее тела расцветает красная лужа, и красные нити, словно багровые змеи, тянут ленты по ее бледной коже, по ее ногам, рукам и плечам.

— Рен, — мой голос хрипловат, — Рен.

Со всей силой, которая у меня есть, я дотягиваюсь до нее, осторожно поворачивая ее тело, пока она не ложится на спину. Ее грудь поднимается и опускается, и с пеплом, прилипшим к ее темным ресницам, она моргает, глядя на меня.

Она выглядит совершенно разбитой. Побитой.

Синяки покрывают ее бледную кожу, смешиваясь с багровым цветом, который течет по ее телу реками.

— Ты в порядке, детка.

— Л-лекс, — заикается она, хрипло вдыхая.

Нет, нет.

— Ты не можешь уйти, помни, — рычу я, — Ты принадлежишь мне, Маленькая птичка. Только я могу позволить тебе уйти.

Ее губы растягиваются в легкой болезненной улыбке: — Я люблю тебя.

Эти три слова меня убивают.

Совсем не заслуживаю любви, особенно с ее стороны.

Я намеревался убить ее и только что сделал это.

— Нет, — поднимаюсь на колени, мое тело болит. — Нет, не говори так, будто ты прощаешься.

— Все нормально.

— Нет! — наклоняюсь, убираю с ее лица растрепанные волосы. — Не уходи!

— Поцелуй меня.

— Маленькая птичка, — прошу я.

Я никогда в жизни ни о чем не просил.

— Пожалуйста.

В мире вокруг меня царит хаос, я наклоняюсь и целую ее, ощущая на языке металлический привкус крови.

Когда я отстраняюсь от внезапного удара по голове, отлетаю от Рен. Мой череп взрывается от такой острой боли, что у меня чернеет в глазах.

Рен лежит на спине и смотрит на меня, а из уголка ее глаза скатывается единственная слеза, прокладывая чистую дорожку сквозь пыль, грязь и кровь, прилипшую к ее коже.

Пытаюсь встать, но туман в голове делает мои конечности слишком тяжелыми и слишком слабыми, чтобы двигаться.

Кто, черт возьми, ударил меня!?

Две ноги поднимаются рядом с телом Рен, и мутными глазами я следую за ними и обнаруживаю Маркуса Валентайна, стоящего над телом своей дочери.

— Кто, черт возьми, это сделал!? — Он орет. — Что толку от нее, если она умрет!?

Я слышу, как люди суетятся вокруг, но не вижу ничего кроме него и нее, где-то рядом дико потрескивает огонь, от жара пламени у меня слишком сильно нагревается кожа.

— Отойди от нее! — Рычу я, наконец-то в состоянии опереться на локти, хотя они шаткие и слабые. Пытаюсь встать, но все время падаю.

Быстрый удар ботинком по лицу заставляет меня рухнуть обратно.

Добраться до Рен. Я повторяю эти слова снова и снова, пытаясь встать.

Не спускаю с них глаз, наблюдая, как я борюсь, как Валентайн наклоняется и грубо вытаскивает Рен из-под обломков, грубо хватая ее. В конце концов, она обмякает на его плече, кровь капает с ее кожи и смешивается с грязью, которая хрустит под его ногами.

— Сожгите все это дотла, — смотрит мне в глаза Валентайн. — Пусть все сгорит.

Его ухмылка просто угрожающая.

В его глазах нет ничего, нет души, только тьма и смерть.

Он действительно продал свою душу дьяволу.

— Пришло время нам с дочерью снова познакомиться.

И с этими прощальными словами он поворачивается и уходит, забирая с собой Рен, и я беспомощен, чтобы остановить его.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...