Приквел трилогии дикий — https://knigoed.net/40573-seriya-knig-dikar-m-dzheyms.html

Самостоятельный роман

ПЕРЕВОДЧИК t.me/HotDarkNovels

ПРОЛОГ

ЛЕВИН

Окно открыто… Не открыто, а разбито. Стекло разбросано по полу, капли крови отражаются от него в солнечном свете, как в какой-то жуткой художественной инсталляции.

Сверкающая, переливающаяся кровь.

Я видел кровь раньше, много раз. Даже больше. Но никогда такой, как сейчас.

Кровь никогда не имела значения.

Такое ощущение, что это моя кровь, разбрызганная по полу. Как будто каждый крошечный осколок стекла вонзился в мою грудь, разрезая, кромсая, вскрывая меня, пока моя кровь не хлынула потоком на блестящий деревянный пол, присоединяясь к ее.

Тонкие белые занавески развеваются на ветру, который впускает разбитое окно. Они тоже забрызганы кровью. Накрахмаленные белые простыни, мягкое одеяло, горы подушек, которые она всегда любила, тоже покрытые кровью.

Это река, океан.

Полтора галлона. Именно столько крови содержится в среднем человеческом теле. У нее, возможно, меньше, поскольку она была очень стройной. Даже скорее миниатюрной, хотя она всегда ненавидела это слово.

Я знаю, сколько крови в человеческом теле. Я пролил ее достаточно, но меня никогда не перестает удивлять, насколько объемной она выглядит, когда находится вне тела, предназначенного для ее хранения. Какой намокшей может стать ткань от нее, тяжелой, насыщенной и красной.

Я думаю обо всем этом, стоя в дверном проеме с сердцем, разрывающимся в груди, потому что не могу поверить, что это реально. Это сон… кошмар. Она лежит на залитой кровью кровати, ее руки все еще сжимают вспоротый живот, как будто защищая то, что было внутри.

На самом деле ничего. Лишь набор клеток, на создание которых ушло несколько недель. Недостаточно даже для того, чтобы сейчас увидеть. Я мечтал увидеть, как она станет круглой и сочной, как теплый спелый персик, как я проведу руками по ее растущему животу и представлю будущее, которое до самого недавнего времени даже не осмеливался представить. Даже не думал, что хочу.

И вдруг у меня оно появилось.

Она боялась сказать мне. Боялась, что я рассержусь на нее. Мы не были осторожны. В любом случае, она сказала мне, что сейчас неподходящее время, и что это не имеет значения. Но это имело значение.

Я бы подумал, что должен был разозлиться. Но я не злился.

Я упал на колени и заплакал. Обхватил ее за талию, прижался щекой к ее все еще плоскому животу и заплакал. Это было так, как будто мир открылся, как будто облака разошлись и дождь прекратился, как будто все, о чем я никогда не подозревал, что мне нужно, было дано мне в этот момент.

Но она всегда заставала меня врасплох.

А теперь — последний сюрприз. Худший. Ее прекрасное тело, распростертое на кровати, ее живот распорот, запястья и горло перерезаны. Наше свадебное ложе, кровать, на которую я привел ее домой в ночь, когда мы поженились во второй раз, пропитанная ее кровью.

Я говорил, что полностью белая кровать непрактична, но она настояла. Это напомнило ей о кроватях в отеле, где, по ее словам, у нас начался роман, где мы тайком проводили так много ночей и после полудня, когда все еще верили, что это не навсегда, всего лишь ненадолго. Просто запретное желание, с которым ни один из нас не был достаточно силен, чтобы долго бороться.

Но это превратилось в вечность… или, по крайней мере, я думал, что так будет, до этой секунды.

Все это, все то, о чем я думал, всего лишь способ игнорировать правду. Притворяться, что то, что я вижу, нереально, но я знаю, что это так, потому что я сам слишком часто создавал подобные сцены.

Я должен признать, что делал это с людьми, которых любили так же, как я любил ее. Отцы, братья, мужья, сыновья. Но никогда с женщиной. И никогда так гротескно.

Это должно было послужить сообщением. Которое я получил, громко и ясно.

Я пересекаю комнату, медленно, затем ускоряюсь. Я не знаю, как долго она здесь, осталось ли в ее теле хоть какое-то тепло, но если есть, я хочу это почувствовать. Я хочу прижать ее к себе в последний раз, чтобы вспомнить, каково ее тепло в моих объятиях, ощутить аромат ее кожи, позволить ему впитаться в себя, чтобы, даже если она ушла, я никогда, никогда не забыл ее.

Но когда я заползаю на залитую кровью кровать рядом с ней, когда я заключаю ее в свои объятия, она холодная. Единственный запах, это запах металла и смерти, на ее кожи ничего не осталось, ни ее духов, ни мыла, только насыщенный медью аромат крови и тошнотворный запах смерти.

Меня подташнивает, но я подавляю тошноту. Мне пришлось бы отпустить ее, встать, а этого я не могу сделать. Это последний раз, когда я обнимаю ее. Свою жену, свою любимую, свое сердце. Ее рука опускается в сторону, бриллиант на пальце сверкает на солнце, и я вижу, что он тоже испачкан кровью.

Я прижимаю ее к себе, чувствуя биение своего сердца, и в этот момент понимаю, что разорву мир, чтобы отомстить за нее. Когда она влюбилась в меня, а я в нее, все изменилось.

Теперь все снова изменится.

Но я пока не готов ее отпустить.

И вот, когда солнечный свет проникает в окно и я окружен кровью, как всегда…я держу тело женщины, которую люблю, и плачу.

В последний раз.

После этого слез не будет.

Только больше крови.

1

ЛИДИЯ

В Москве зимой очень холодно. Не просто холодно в том смысле, что вам нужно укутаться, а до мозга костей, погрузиться поглубже и оставаться там так, что только горячая ванна, огонь и дымящийся напиток могут вылечить от простуды. Сегодня опять идет дождь, а это значит, что мне будет еще труднее избавиться от озноба, когда я вернусь домой.

В довершение ко всему, у меня сломан радиатор. Он был сломан большую часть зимы, но это не имело значения, потому что большую часть ночей я проводила в квартире моего парня в лучшей части города.

Ну, теперь он уже бывший парень.

У него вода никогда не прекращалась, а ванна в его ванной комнате достаточно большая для двоих. Я то знаю, мы провели в ней достаточно ночей вместе. Пузырьки, лепестки роз, шампанское… Он был хорош в романтике, пока не перестал им быть. Вернее, пока я не поняла, что то, что я считала романтикой, на самом деле было просто способом скрыть от меня тот факт, что у него есть девушка на стороне.

Не девушка. Жена. Для продолжения рода.

Меня от этого стошнило. Действительно, серьезно стошнило, меня вырвало в его тщательно убираемое дважды в неделю фойе, когда я узнала. На ее туфли. Дорогие туфли, вероятно, такие же дорогие, как месячная арендная плата за мою квартиру, что заставило меня почувствовать себя немного лучше. Удачи в чистки кожи.

На самом деле она не та, на кого я должна злиться… и я не злюсь. Не совсем. Я в ярости на него за то, что он лживый жулик, и злюсь на себя за то, что не видела этого. За то, что позволила себе наслаждаться дорогими ужинами и ночами в его огромной кровати и ваннами с пеной из шампанского.

В конце концов, кто так пьет вино и ужинает, будучи гребаным аспирантом?

Он сказал, что хочет кого-то умного и обаятельного, кого-то, кто мог бы красиво смотреться под его рукой и поддерживать беседу с его деловыми партнерами. Он водил меня на пару таких ужинов и мероприятий, и, конечно, я была способна поддержать беседу, черт возьми, я учусь в аспирантуре, но я не думаю, что была очаровашкой. Но опять же, его жена тоже не выглядела особенно очаровательной, хотя и была довольно хорошенькой. Она просто выглядела грустной, и хотя это он солгал, я чувствую, что это моя вина. Так не должно быть, но я не могу избавиться от этого чувства. Я не понимаю, что именно у меня есть такого, чего не было у нее, или почему он выбрал меня на это место. Мы познакомились на вечеринке моего отдела, на каком-то исследовательском мероприятии, где нас представили разным донорам, и он был одним из них. Помню, я была удивлена, потому что он казался молодым для донора. Как оказалось, у нас была разница в возрасте в пятнадцать лет, но в то время это не имело для меня значения. И неудивительно, что это не имело значения для него.

Мне говорили, что я красива, но я этого не видела. Прекрасны балерины, мимо которых я каждый день прохожу по дороге на занятия, мельком замечая их через арочные окна каменного здания, где проводится основная часть их занятий. Прекрасны голоса оперных певцов, которые я слышу, репетируя, когда направляюсь в вспомогательные кабинеты после занятий. Прекрасны картины, которые я вижу на стенах отдела напротив моего.

Мои светлые волосы вьются от влажности, глаза опухли от слез, а на щеках, похоже, постоянно красные пятна от холода и ветра. Я изучаю археологию, как из желания провести месяцы в сухой, жаркой пустыне, так и из реальной потребности в открытиях. Особенно в это время года, я бы все отдала, чтобы собирать осколки керамики с высохшего русла реки, чувствуя, как по лбу струится пот.

На мне достаточно слоев, чтобы создать совершенно другого человека.

И я, блядь, опаздываю.

Я едва успеваю на поезд. Я перепрыгиваю через проход, проталкиваясь сквозь толпу утренних пассажиров и цепляюсь за поручни, когда поезд дергается и движется вперед, давка тел кажется более удушливой, чем обычно. Я хочу быть дома, свернувшись калачиком в своей постели, и попеременно плакать и кипятиться из-за моих закончившихся отношений, которые на самом деле никогда не были отношениями, но я также не хочу, потому что в мире недостаточно одеял, чтобы сделать мою квартиру пригодной для жилья сегодня.

Сегодня вечером будет еще хуже.

Я выбрасываю эту мысль из головы, потому что нет смысла напрашиваться на неприятности, как говаривала моя бабушка. Сегодня вечером будет холодно, думаю я об этом или нет, так что я могу не расстраивать себя больше, чем я уже есть.

Она бы возненавидела Гришу, моего бывшего. Она бы сказала, что в нем есть что-то не совсем правильное, и была бы права, потому что это определенно было так. Сначала я даже почувствовала это, но списала это на то, что он был кем-то не моей лиги. Кто-то богатый и культурный, в то время как я представляла, перед нашим первым свиданием, как вкусно поем, заказав лапшу рамэн с маленькими креветками вместо курицы в магазине на углу.

Быть аспиранткой тяжело. Быть осиротевшей аспиранткой с больной бабушкой дома еще хуже. Я знаю, что должна быть с ней, я хочу быть с ней, но она побьет меня своей тростью, если я попытаюсь бросить учебу и вернуться домой, чтобы заботиться о ней. Мое образование для нее все, и она безмерно гордится мной за то, что я продвинулась так далеко, дальше, чем кто-либо другой в нашей семье когда-либо. Итак, я должна подавить чувство вины и довольствоваться тем, что езжу домой на выходные, чтобы повидаться с ней, приношу ей деньги, которые у меня остались от стипендии, и дополнительные, которые я зарабатываю репетиторством, и наслаждаюсь каждым мгновением, которое у меня появляется.

Теперь, когда я думаю об этом, это должно было стать еще одним ключом к пониманию того, что на самом деле происходило с Гришей. Что это за парень, который никогда не спрашивает, почему его девушка пропадает каждые выходные, или когда-либо жалуется на это? Не то чтобы он знал о моей бабушке, я никогда ничего не говорила. Я не хотела, чтобы он подумал, что я добиваюсь от него финансовой помощи, поэтому просто промолчала. Но он ни разу не просил меня чем-нибудь заняться на выходных, не пожаловался, что я никогда не бываю свободна, и не поинтересовался, почему я ухожу.

Теперь я, конечно, знаю почему: он проводил те выходные со своей женой и детьми, где бы они ни жили. Вероятно, в каком-нибудь элитном доме за городом. Он никогда не спрашивал, потому что, вероятно, был просто благодарен за то, что ему не нужно было об этом беспокоиться, возможно, немного сбит с толку тем, что ему никогда не приходилось оправдываться, но дареному коню в зубы смотреть не собирался.

Я была идеальной гребаной второстепенной фигурой и даже не подозревала об этом. Я даже включала мозги для его работы, когда бы он, блядь, ни попросил.

Он, черт возьми, этого не заслуживал.

Горечь приятнее, чем грусть, честно говоря. Гнев лучше, чем зияющая дыра в моем сердце, оставленная тем фактом, что я действительно влюбилась в него, что я поверила ему, когда он сказал, что любит меня. Огромная часть меня, обожала то, что у нас было вместе, до того, как я узнала, что все это ложь.

Гнев, по крайней мере, немного согревает меня.

Поезд резко останавливается, и я устремляюсь вперед вместе с толпой, спотыкаясь о пропасть на платформе, где ветер яростно хлещет по остановке поезда. Я натягиваю шарф на нос и рот и мельком вижу мужчину, которого увидела, как только вошла в поезд, через несколько мест от того места, где держалась за поручни. На нем черная кепка, низко надвинутая на глаза, черный шерстяной плащ и толстый черный шерстяной шарф, обернутый вокруг шеи, но даже все это не помешало мне мельком увидеть пронзительную синеву его глаз, голубее всего, что я когда-либо видела. Почти опасный, в том смысле, что заставлял мое сердце немного биться чаще.

О чем ты думаешь, Лидия? Как будто тебе нужно прямо сейчас обращать внимание на другого мужчину.

Тихий голос в моей голове всегда звучит как моя бабушка, отчитывающая меня. Обычно это хорошо, хотя, где это было, когда я пропускала все красные флажки, которыми когда-либо размахивал Гриша? Не то чтобы их было мало. Я просто не хотела обращать внимания, потому что прошло так много времени с тех пор, как на меня обращал внимание красивый мужчина, и он все делал правильно. Слишком правильно. Я хотела, чтобы это было по-настоящему, поэтому проигнорировала свою интуицию.

Ту же интуицию, которая дико колотится прямо сейчас, подсказывая мне, что с этим человеком тоже что- то не так. Или, может быть, я просто подозрительна, потому что сейчас я зла на мужчин в целом.

Мужчина тоже выходит из поезда, оглядывается, и на мгновение мне кажется, что он ищет меня. Хотя это безумие, с чего бы ему искать меня? Я почти никого не знаю в Москве, кроме нескольких моих друзей из департамента, и даже тогда нам не удается проводить вместе достаточно времени.

Я, конечно, не знаю ни одного высокого мужчины с пронзительными голубыми глазами, одетого во все черное.

Я продвигаюсь вперед в толпе пассажиров, сейчас позже, чем когда-либо. Я никогда не услышу конца этой истории от моего профессора древней истории, который больше всего на свете презирает опоздания и при этом имеет наглость посещать одни из самых ранних занятий дня. Но я не могу избавиться от ощущения, что чьи-то глаза сверлят мне спину, и я сопротивляюсь желанию оглянуться через плечо на несколько футов, пока не решаюсь.

Когда я наконец это делаю, мой пульс подскакивает к горлу.

Мужчина в нескольких шагах позади меня, опустив голову, проталкивается сквозь толпу… ко мне. Не ко мне, говорю я себе, просто в том же направлении. Но потом я сворачиваю за угол, чтобы подняться по лестнице на улицу, вместо того чтобы ехать на эскалаторе вместе со всеми остальными, и когда я снова оглядываюсь через плечо, он все еще там.

Теперь ближе.

Черт. Я ускоряю темп, все быстрее и быстрее, но он все еще за мной. Я сворачиваю направо, мое сердце бешено колотится, и ищу другой выход, способ выбраться отсюда, который мог бы позволить мне потерять его, с каждым мгновением чувствуя себя все более безумной. Нет причин преследовать меня кому-либо. Но он прямо за мной, теперь ближе, и я слишком часто отклонялась от обычного пути выхода со станции, чтобы это могло быть совпадением.

Я хватаюсь за перила, чтобы спуститься по ступенькам, ведущим на следующий уровень, совершенно в неправильном направлении, но мне уже все равно. Я пропущу урок, если придется. Я никогда этого не делала, по крайней мере, за весь семестр, даже когда Гриша пытался заставить меня прогуливать и весь день оставаться с ним в постели, теплой и обнаженной. Но я просто хочу, чтобы этот мужчина держался от меня подальше, на самом деле, если бы все мужчины могли держаться подальше, это было бы просто чертовски замечательно.

Моя нога скользит по льду на лестнице, чьи-то мокрые следы замерзли с прошлой ночи, и я пытаюсь ухватиться за перила, но ноги уже уходят из-под меня. Я слышу свой собственный визг, когда падаю вниз по лестнице. К счастью, это всего лишь половина пролета, но лестница твердая, холодный металл при низкой температуре, скользкий от льда из-за неиспользования, и я сильно ударяюсь о площадку, моя голова ударяется о цемент, пока я лежу и стону.

Мир плывет перед глазами, и у меня есть всего мгновение, чтобы поднять взгляд и увидеть мужчину, спускающегося по лестнице, его пронзительные голубые глаза видны из-под кепки, и понять, что если у меня не галлюцинации, то он чертовски великолепен: сильная челюсть, длинный нос, заросшие щетиной щеки и, конечно же, эти гребаные глаза.

Но опять же, у меня могло быть и сотрясение мозга.

— Лидия Петрова? — До меня доносится его голос, низкий и с сильным акцентом, и я смотрю на него со своего места, пытаясь решить, есть ли у меня еще сломанное ребро или три, а также вышеупомянутое сотрясение мозга.

— Откуда ты знаешь мое имя? — Спрашиваю я, разжимая губы, которые кажутся толстыми и онемевшими.

У меня нет возможности услышать его ответ, прежде чем я вырублюсь от холода.

2

ЛЕВИН

Я не ожидал, что девушка, за которой я следил, будет неуклюжей, как пингвин, на самом деле, еще более неуклюжей, потому что большую часть времени пингвины могут ходить по льду. Ну, я смотрел одно видео на YouTube, но… Я качаю головой, глядя вниз на лежащие тело на лестничной площадке и вопреки всему надеясь, что она на самом деле не мертва и не повредила мозг, что сделало бы ее совершенно неэффективной для того, для чего она нам нужна. Моя работа и так сложнее, чем должна быть, конечно, она же рассталась с Гришей Федоровым в тот же день, когда я должен был обсудить с ней, что конкретно от нее требуется в их отношениях.

Не то чтобы она знала, кто я, или на кого я работаю, или почему она представляет для нас интерес. Я планировал объяснить все это в каком-нибудь тихом месте. Но теперь она без сознания, и я должен придумать, как незаметно вытащить ее отсюда в безопасное место, пока она, надеюсь, не очнется.

Нет ничего, что я люблю меньше, чем иметь дело с женщинами в процессе моей работы, и Владимир это знает. На самом деле, это не совсем так. Я люблю иметь дело с женщинами, как по работе, так и в нерабочее время, когда в этом есть какой-то приятный аспект. Например, соблазнить женщину, от которой нам нужна информация? Прямо по моей части. Исследование развлекательных районов любого города, в котором мне посчастливилось работать, когда мое время наконец-то принадлежит мне? Мой любимый способ скоротать поздние ночные и предрассветные часы. Но я не причиняю вреда женщинам, и мне не нравится допрашивать их, если это не доставляет удовольствия обеим сторонам, и мне определенно не нравится чувствовать, что я похищаю одну из них.

К сожалению, на самом деле из этой конкретной ситуации нет никакого выхода. Лидия Петрова — важная часть этой конкретной миссии, хотя она еще не знает об этом, и мне поручено собрать все воедино. Когда это будет сделано, надеюсь, она все еще будет цела, и мне больше никогда не придется ее видеть. Я уверен, что она не захочет, встречаться снова, особенно после этого.

Но то, чего она хочет, сейчас не самое главное.

Оглядываясь назад, чтобы убедиться, что по лестнице больше никто не спускается, я осторожно спускаюсь по ступенькам на площадку, где она распласталась. Она потеряла сознание после того, как спросила, откуда я знаю ее имя, удобно, поскольку этот разговор нам нужно вести где-то в другом месте, и хотя это плохо — сотрясения мозга, если оно у нее есть, это хорошо с точки зрения того факта, что мне нужно быстро и тихо увести ее отсюда, без всех криков, споров и борьбы, которые, я уверен, имели бы место, если бы я попытался сделать это, когда она в сознании, даже если она и не полностью бы проснулась.

Накачивание женщины наркотиками — это еще кое-что в списке вещей, мысль о которых я ненавижу и которые не хотел бы делать, поэтому, честно говоря, она оказала мне услугу, кувырнувшись задницей через чайник со ступенек, как сказала бы моя бабушка.

Осторожно, оберегая ее шею, я подхватываю ее на руки, как невесту, и начинаю спускаться по следующему лестничному пролету, остерегаясь обледенелых участков. Эта лестничная клетка явно протекает, из-за чего капли воды замерзли на металлических ступенях и делают лестницу более чем опасной. Благодаря девушке в моих объятиях я осознаю это достаточно, чтобы не совершить ту же ошибку, что и она.

Она невероятно легкая. Мне кажется, что она почти ничего не весит, когда я несу ее вниз по лестнице, ее голова склонилась мне на грудь, светлые волосы выбились из-под прикрывающей их побитой молью шерстяной шапочки. На ней, должно быть, десять слоев одежды, если честно, она похожа на бездомную, но при этом удивительно красива. У нее маленькое, нежное личико с заостренным подбородком, и мне показалось, что я мельком увидел огромные голубые глаза, окаймленные светлыми ресницами, прежде чем она потеряла сознание.

Никто не знает, как она выглядит под кучей одежды, но в любом случае это не то, о чем мне следует думать.

Приструни его, Волков. Мое либидо не раз доставляло мне неприятности в прошлом. Ничего не могу с собой поделать, у меня наметанный глаз на хорошеньких женщин, всегда был, с тех пор как я стал достаточно взрослым, чтобы быть ловеласом в своей средней школе. На самом деле, в последнее время я переживаю период застоя, и когда такая хорошенькая девушка прижимается к моей груди, это творит странные вещи с бьющимся внутри сердцем.

В общем, я не хожу на свидания. Моя работа не способствует настоящим отношениям: сердечкам, цветам, шампанскому и бронированию столиков на ужин. Это определенно не способствует любви или чему-то долгосрочному. Во-первых, отношения, построенные на лжи и секретах, никогда не могут быть настоящими или по-настоящему приносящими удовлетворение, брак моих собственных родителей научил меня этому, а во-вторых, при моей работе близких людей бывает немного, и они далеко друг от друга.

Когда кто-то делает то, что делаю я, однажды кто-то захочет его крови, его головы на пресловутом блюде. И если они кого-то любят: родителей, близких друзей, супруга или детей, эти люди станут главной мишенью для нанесения им вреда. Так что это даже скорее доброта — держать людей на расстоянии вытянутой руки, в основном ради них, но также и ради себя. Я прожил жизнь, в основном свободную от потерь, потому что убедился, что мне нечего терять. И мне это нравится.

Итак, моя личная жизнь в основном состоит из трех вариантов: знакомство с женщинами в барах на одну ночь, бурные романы с женщинами, от которых мне нужно получить информацию, или покупку компании. Я никогда не возражал против последнего и не чувствовал, что в нем есть что-то особенно непристойное, я тщательно выбираю заведения, в которые часто захожу, и плачу только за время с трезвыми женщинами, которые выглядят искренне довольными тем, что зарабатывают деньги таким способом. Легко отличить женщину, которая получает удовольствие, от той, которую приходится накачивать наркотиками или принуждать, либо обстоятельствами, либо кем-то другим.

Последнее, по-моему, дальше всего от возбуждающего. Я работаю с множеством мужчин, которые не побрезговали бы любой киской, независимо от того, насколько ее принуждали, но я никогда таким не был и не буду. Можно обменять все на деньги, и при этом все участники будут довольны присутствием, и это единственный способ, который я выбираю для покупки компании.

В последнее время даже на это не было много времени. И тот факт, что от этой девушки отчетливо пахнет каким-то дорогим мылом и теплой женственной кожей, отвлекает меня гораздо больше, чем следовало бы.

Я выношу ее на улицу, быстро пробираясь сквозь толпу, направляясь обратно в сторону своего отеля. К счастью, на улицах в основном полно запоздалых пассажиров, которым нужно куда-то спешить и некогда рассматривать окружающую обстановку. Никто не удосуживается взглянуть на меня дважды несмотря на то, что я иду быстрым шагом с девушкой на руках, и я рад этому. Мой успех зависит от того, чтобы меня не заметили, и я стараюсь не надевать шляпу и шарф, мое лицо по большей части скрыто, просто еще один человек, плотно закутанный в холодный московский воздух.

Неделю назад по всему городу еще висели праздничные украшения, но сейчас все они сняты. Это худшая часть зимы, когда исчезает всякая радость, которую можно было бы извлечь из нее, исчезают огни и веселье, и не остается ничего, кроме серого неба, холодного пронизывающего ветра и грязных слякотных сугробов. В это время года, в середине января, все кажется еще более унылым, и я ловлю себя на том, что отчаянно жалею, что не получил назначение куда-нибудь в более теплое место. Возможно, в Мексику. Я бы договорился с картелем за немного солнечного света. Это кажется честным обменом.

Но вместо этого я здесь, отмораживаю себе яйца, пока несу девушку в свой отель в одной из самых приятных частей города. Иногда мои задания требуют, чтобы я останавливался в настоящих отстойниках, чтобы избежать обнаружения, но, по крайней мере, на этот раз мне разрешили остановиться в пятизвездочном заведении, что является настоящим удовольствием по сравнению с моей последней работой в фавелах.

Тем лучше присматривать за Гришей Федоровым, который трахал целую вереницу студенток в этом отеле. Но единственная, кто нас по-настоящему заинтересовала, это Лидия, которой удалось наладить с ним настоящие отношения.

Швейцар приподнимает бровь, когда я подхожу к отелю. Я его не узнаю, что означает, что он, вероятно, не работал, когда я регистрировался несколько ночей назад, или в любое другое время с тех пор. Тем не менее, все в этом отеле, с кем я могу столкнуться, были проинформированы о том, кто я такой и что со мной нельзя связываться, и этот швейцар не будет исключением.

— Волк передает привет, — четко произношу я, подходя к вращающейся двери. Если этот швейцар не был проинформирован, что было бы серьезной оплошностью, он поймет по этим словам, что я работаю на Владимира и почему я здесь. Никто не тронет меня, не помешает мне и не натравит на меня полицию.

Он отходит в сторону, быстро отводя взгляд, словно боясь даже быть замеченным, и я чувствую небольшую, мрачную волну облегчения.

Мне не обязательно нравится заставлять обычного мужчину или женщину бояться меня. Конечно, есть люди, которым мне действительно нравится вселять здоровую дозу страха, в чьих глазах я даже получаю удовлетворение, видя ужас, но швейцар не из таких, или горничная, которая убирает мою комнату, или человек, который оформляет мой железнодорожный билет. Мой босс, Владимир, — человек, которому нравится заставлять всех его бояться, но я никогда этого не понимал.

Страх, как и все остальное, теряет свой вкус, когда его слишком много. Если весь мир боится вас, вы совершенно одиноки.

Несмотря на то, что я прожил в основном одинокую жизнь, мне нравится думать, что по крайней мере некоторые из людей, с которыми я сталкивался изо дня в день, находили меня достаточно приятным, чтобы вспоминать меня с добротой, когда они вспоминали обо мне. В конце концов, особенно для такого человека, как я, что еще останется, когда меня не станет? Не будет ни детей, ни жены, ни семьи, ни близких друзей, которые сохранили бы память обо мне. Возможно, просто швейцар отеля, который запомнит человека, который проскользнул во вращающиеся двери, либо потому, что испугался, либо потому, что нашел меня неотразимым каким-то другим способом. Я бы предпочел, чтобы это не всегда был страх. И чаще всего я стараюсь быть незаметным.

Но я бы хотел, чтобы обо мне помнили с добротой, если это так.

В моей работе смерть всегда ощущается очень близко, но в последнее время это стало ощущаться еще сильнее.

Я несу Лидию в свою комнату на 17 м этаже, быстро иду по коридору, пока кто-нибудь из гостей не поднялся наверх и не увидел меня. Она абсолютно неподвижна в моих объятиях, что меня беспокоит, но все, что я могу сделать, это ждать, когда она проснется, и надеяться на лучшее.

Посреди моего гостиничного номера есть одна кровать королевских размеров с накрахмаленными простынями, которой, к сожалению, никто не пользовался, кроме как для сна, и я укладываю ее поверх нее, хватаю с кровати тонкое шерстяное одеяло и натягиваю на нее, прежде чем отступить. В комнате довольно тепло, и я размышляю, стоит ли мне снять некоторые слои ее одежды, в которые она закутана. Я не хочу, чтобы она волновалась, когда проснется, но в то же время даже мне не терпится снять пальто, шарф и шапку, учитывая тепло в комнате. Горничная включила газовый камин, когда пришла убрать и застелить постель, пока меня не было, и хотя атмосфера здесь прекрасная, тепло почти удушающее.

Я начинаю с того, что сбрасываю свою собственную одежду, бросаю свой черный шерстяной плащ и шерстяной пуловер, который был на мне под ним, на ближайшее кресло, затем бросаю шарф и кепку на сиденье. Я провожу рукой по своим коротким темным волосам, присаживаюсь на край дивана, наблюдая за ней закатывая рукава рубашки.

Наконец, я пересекаю комнату, направляясь туда, где она лежит на кровати, надеясь, что она проснется. Все было бы проще, если бы она просто проснулась, и мы могли бы обсудить то, что нам было предназначено. Но она по-прежнему неподвижна, ее лицо бледнее, чем кажется здоровым, длинные светлые ресницы ложатся на худые щеки. От одного взгляда на нее во всей этой одежде мне становится жарко и неуютно, поэтому я говорю себе, что все будет хорошо, пока я не раздену ее полностью. Ровно столько, чтобы убедиться, что она не перегреется.

Мое беспокойство за нее само по себе немного странно, хотя я стараюсь не думать об этом слишком пристально. Я никогда не был жестоким человеком, за исключением тех, кто этого заслуживает или за что мне платили, но я также держу дистанцию, когда дело доходит до чувств. Я не груб с женщинами, с которыми провожу время, и даже не особенно пренебрежителен, как мне кажется, но как только мы заканчиваем, я отправляю их восвояси. Эта девушка даже не из тех, о ком я ни при каких обстоятельствах не могу думать в сексуальном плане, так почему меня это волнует?

Черт. Я срываю с ее головы побитую молью шапочку, отбрасываю ее в сторону и после этого разматываю грубый шерстяной шарф. Я знал, что аспиранты бедны, но эта девушка одевается так, словно все купила на распродаже. Пуговицы на ее пальто висят на ниточке, и я осторожно расстегиваю их, снимая одно верхнее пальто, чтобы найти другое и два слоя свитеров под ним.

Будет ли под всем этим реальный человек, когда я это сниму?

К моему удивлению, она есть. Я раздвигаю слои, пока не вижу только ее в длинной черной шерстяной юбке и приталенном черном свитере с V образным вырезом. Я стаскиваю с нее потрепанные ботильоны и носки и оставляю их в куче одежды на полу, поражаясь тому, как по-другому она выглядит без всего этого. Она выглядит симпатичной, миниатюрной и хрупкой, с мягкими, прямыми светлыми волосами, обрамляющими лицо, угловатым телосложением, острым подбородком на лице в форме сердца. Все в ней довольно мило, хотя и немного убого, я понимаю, почему она понравилась Грише Федорову. Таким мужчинам нравится чувствовать себя нужными, и этой девушке определенно не помешали бы горячая еда и удобная постель. Я уверен, что он сказал себе, что дает ей вкусить хорошей жизни, что не имеет значения, что он держит ее в качестве второстепенной роли, пока он дает ей что-то хорошее, чего она ждет с нетерпением.

Такие мужчины находят всевозможные причины, чтобы оправдать свое поведение. Измена, на мой взгляд, отвратительна. Низший из низших способов… если ты собираешься совать свой член куда тебе заблагорассудится, просто оставайся холостяком. Я люблю разнообразие, и это лишь одна из многих причин, по которым я решил не заводить отношений. Но если бы я сделал это, хотя этого никогда не произойдет, я был бы верен превыше всего.

Ложь никогда не приносила ничего хорошего. Есть ряд причин, по которым Гриша Федоров заслуживает того, что с ним происходит, но, насколько я понимаю, это только усугубляет ситуацию.

Я отодвигаю стопку одежды в сторону, смотрю на ее хорошенькое личико, гадая, насколько сложным все это окажется. Вчера я бы сказал, что с этим могло бы быть проще справиться, но я почти уверен, что Лидия Петрова никогда больше не захочет видеть своего бывшего парня, и я, честно говоря, не виню ее.

Впрочем, это не моя проблема. Моя проблема — Гриша Федоров, и чтобы справиться с этой проблемой, мне нужна Лидия. Хорошо это или плохо, но ей придется выслушать меня и согласиться помочь. Хотя я могу почти гарантировать, что ей это ни капельки не понравится.

Она начинает шевелиться, тихо постанывая от боли, но звук почти неотличим от звука удовольствия. Я чувствую, как мой член неприятно подергивается при звуке, воздержание действительно было слишком долго, но у меня нет времени долго думать об этом. Потому что мгновение спустя эти большие голубые глаза, которые я заметил, начинают открываться и становятся еще шире, когда она видит, что я нависаю над ней замечая гостиничный номер и тот факт, что она в постели.

Обладая удивительно хорошей силой легких для человека, который только что скатился с половины лестничного пролета, она открывает рот и визжит на меня, пугая меня настолько, что я делаю шаг назад.

— Где я? И кто ты, блядь, такой?

3

ЛИДИЯ

— Где я? И кто ты, блядь, такой?

Я рада, что не замерзаю до смерти на лестничной клетке вокзала с возможным сотрясением мозга, но я не менее встревожена тем фактом, что проснулась в белоснежной постели, которая явно находится в гостиничном номере, и надо мной склонился этот странный мужчина с пронзительными голубыми глазами с озабоченным выражением лица.

Мужчина, который, по-видимому, снял с меня большую часть одежды. Недостаточно, чтобы что-то обнажить или выглядеть неуместным, на самом деле, но это все равно кажется неприятно интимным. Достаточно, чтобы я мгновенно отпрянула от него, как можно быстрее переместившись на другую сторону кровати и хорошенько разглядев этого человека, который… похитил меня? Забрал меня в свой отель в качестве доброго самаритянина? Имеет гнусные планы в отношении меня? Честно говоря, я понятия не имею, и у меня так сильно болит голова, что я с трудом могу думать, но от меня не ускользает, насколько он красив. Без тяжелого пальто, кепки и шарфа становится ясно, что он худощавый и подтянутый, одет в тонкий серый шерстяной свитер, облегающий мускулистые руки и плоский живот, и узкие черные джинсы, облегающие такие же мускулистые бедра и задницу, которая определенно не увяла бы, если бы я смотрела на ее, чего я конечно не делаю.

Я не смотрю на его задницу, или на его руки с длинными пальцами, или на его сильную щетинистую челюсть и длинный острый нос, или на эти пронзительные голубые глаза, которые смотрят на меня со смесью разочарования и беспокойства. Я определенно не смотрю на них, чувствуя себя некомфортно тепло, это все из-за шерстяного одеяла, укрывающего меня, и огня в нескольких футах от меня… верно?

Определенно.

— Лидия Петрова. — Его голос, произносящий мое имя, мгновенно заставляет все тепло и мысли о его сильной челюсти и круглой заднице вылететь прямо из моей ноющей головы, напоминая мне, что он незнакомец, незнакомец, который последовал за мной, и что я не должна думать о нем иначе, а только о том, как мне выбраться из этой комнаты.

Он не должен знать моего имени. Я не знаю его. Моя первая испуганная мысль, что это какой-то друг Гриши, который пришел, чтобы убедить меня дать моему бывшему изменщику еще один шанс. Я почти ожидаю, что Гриша в любой момент войдет в дверь с непристойным букетом роз, будет умолять меня простить его и болтать что-нибудь о том, как он ненавидит свою жену и планирует развестись с ней, когда дети подрастут, и т. д. и т. п.

— Откуда ты знаешь мое имя? — Я взвизгиваю, натягиваю одеяло до груди и сажусь прямо, игнорируя при этом колющую боль в голове и шее.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает он, прищурившись и полностью игнорируя вопрос. — Я имею в виду твою голову.

— Такое чувство, будто я упала с лестницы, — раздраженно огрызаюсь я. На самом деле, боль распространяется по моей голове, болезненно пульсирует за глазами, и я ужасно хочу снова заснуть. Я знаю, что с сотрясением мозга этого делать нельзя… я так думаю? Но в данный момент мне все равно. Я определенно не хочу пытаться поддерживать беседу с этим странным человеком, который нервирует меня как своим присутствием, так и тем фактом, что я почти уверена, что этот гостиничный номер, в котором я нахожусь, принадлежит ему.

— На полпути, — поправляет он меня, уголки его рта подергиваются. Он пытается не улыбаться? Он пытается не смеяться надо мной? Мысль об этом приводит в еще большее бешенство, и я в ответ сужаю глаза только для того, чтобы ахнуть от боли при движении.

Черт возьми, это, должно быть, самая сильная головная боль, которая у меня когда-либо была.

— Старайся не слишком много двигаться, — предостерегает он. — Ты, кажется, не сильно ранена, но, поскольку тебя не осматривал врач, я не могу быть полностью уверен. У тебя, вероятно, сотрясение мозга, и я уверен, что некоторое время ты будешь в синяках. Тем не менее, падение было небольшим…

— Ступени были обледенелые, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. Не могу поверить, что этот человек пытается пролить свет на мой несчастный случай. Я чувствую себя так, словно меня переехал грузовик или, ну… упала с замерзшей бетонной лестницы, а он выглядит так, будто вот-вот начнет смеяться над моим горем.

— Да, я уверен, это было очень больно, — медленно произносит он, как будто разговаривает с маленьким ребенком. — Но дело в том, что ничего не было сломано, и ты, кажется, в основном в порядке. Было бы лучше, если бы ты какое-то время не спала, на всякий случай, но это и к лучшему, поскольку нам есть что обсудить…

— Прости? — Я сердито смотрю на него, скрещивая руки на груди. — Единственное, что нам нужно обсудить, это почему я здесь, полагаю, в твоем гостиничном номере, откуда ты знаешь мое имя и как далеко мне придется зайти, чтобы вернуться в свою квартиру. Насколько я могу судить, нам больше не о чем говорить…

— Ты права, это мой номер в отеле. Что касается того, откуда я знаю твое имя и почему ты здесь, мы вернемся к этому в свое время. А что касается твоей квартиры — Он делает глубокий вдох. — Ты не вернешься в свою квартиру какое-то время, Лидия. Пока я не буду уверен, что могу тебе доверять.

У меня отвисает челюсть. Я ничего не могу с собой поделать. Я молча смотрю на него, не в силах придумать, что сказать, в течение нескольких минут, пока мы наблюдаем друг за другом, я с дальней стороны кровати, он с того места, где он стоит напротив.

— Кажется, я ослышалась, — наконец выдавливаю я. — Или ты выбрал не ту девушку. Я не вернусь в свою квартиру? Пока ты не убедишься, что можешь доверять мне? Я даже не знаю, кто ты…

— Нет, ты правильно меня расслышала. — Он снова тяжело вздыхает, и по какой-то причине, судя по тону его голоса и выражению лица, я почти думаю, что он не хочет говорить мне эти вещи, и ему это не нравится. Но это тоже не имеет никакого смысла, потому что, если он не хочет держать меня здесь или говорить мне такие вещи, тогда зачем вообще это делать?

— Я всего лишь аспирантка, — возражаю я. — На археологическом факультете. Я даже не занимаюсь кибербезопасностью или чем-то подобным. В чем ты собираешься доверять моему слову, в тонкостях римской архитектуры? Ты, должно быть, выбрал не ту девушку.

— Ты Лидия Петрова?

— Ну да, но…

— До сегодняшнего утра ты встречалась с Гришей Федоровым?

О черт. Я сжимаю зубы. Если Гриша втянул меня в какое-то дерьмо без моего ведома, что ж, я уже вроде как хотела убить его за то, что он был лживым мудаком, но теперь…

— Да, но…

— Тогда ты именно та, кого я искал. — Мужчина проводит рукой по своим коротким темным волосам, глядя на меня с почти усталым выражением лица. — Послушай, Лидия, мы можем сделать это простым способом, или…

О нет, я знаю, что он использует не эту фразу. Забыв о головной боли, я вскакиваю с кровати с полным намерением побежать прямо к двери. Мои босые ноги шлепают по ковру, а одежда и ботинки свалены в кучу слишком близко к нему, чтобы я могла их схватить, но мне все равно. Я рискую обморозить пальцы ног на московском морозе, лишь бы не провести еще секунду в гостиничном номере с незнакомым мужчиной, который говорит такие вещи — типа как мы можем сделать это легким или трудным путем.

Если Гриша втянул меня в какое-то плохое дерьмо, я действительно собираюсь убить его сама.

Я бросаюсь вокруг кровати к двери, и, несмотря на то, как сильно болит буквально все, я почти добираюсь туда. Он выглядит как человек, привыкший двигаться быстро, но, думаю, я застала его врасплох при попытке к бегству.

Моя рука уже сжимается на ручке, когда я чувствую, как его руки обхватывают меня за талию и тянут назад. Дверь заперта, и у меня нет шанса повернуть замок, прежде чем он тащит меня обратно к кровати.

— О, нет, ты этого не сделаешь! — Я громко кричу, брыкаюсь и извиваюсь против него, извиваясь всеми возможными способами в его руках. Я пытаюсь наступить ему на ногу, но он, кажется, не обращает на это внимания, его сильные мускулистые руки держат меня так крепко, что я знаю, что это бесполезно. На самом деле я не собираюсь прекращать борьбу, что он, кажется, понимает, потому что швыряет меня на кровать, угрожающе глядя на меня сверху вниз.

— Мы не должны усложнять это, Лидия. — Он даже не тяжело дышит, а я тяжело дышу, пытаясь отдышаться, борясь с головной болью, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

Думаю, мне действительно следует больше заниматься кардио-тренировками.

— Тогда позволь мне уйти. — Слова застревают у меня в горле, и он выглядит почти сочувствующим, когда качает головой. Кажется, что он действительно недоволен этим, но мне от этого не становится легче. Если уж на то пошло, от этого я чувствую себя хуже, потому что, если он не вдохновитель всего этого, значит, кто-то другой командует. Что означает, что этот парень, вероятно, просто собирается делать то, что ему сказали, вплоть до…

— Не смей прикасаться ко мне, — удается мне прорычать. — Клянусь Богом, если ты попытаешься прикоснуться ко мне снова…

Когда он делает еще один шаг к кровати, испуская многострадальный вздох, я не жду, чтобы увидеть, что он собирается делать дальше. Я делаю выпад вперед, протягиваю руку прямо между его ног, туда, где, я знаю, должны быть его яйца в этих облегающих джинсах, и сжимаю.

Сильно.

— Блядь! — Мужчина громко ругается, наклоняясь вперед и вырываясь из моих объятий, но это именно то начало, которое я искала. Я снова вскакиваю с кровати, во второй раз направляюсь прямо к двери, на этот раз нащупывая замок и дергая его… только для того, чтобы почувствовать эти твердые руки на своих плечах, разворачивающие меня и прижимающие к двери сильнее, чем он обращался со мной раньше.

По какой-то странной причине это пронизывает меня насквозь. Мое сердце бешено колотится в груди, пульс застрял, где-то в горле, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть эти пронзительные голубые глаза, пристально смотрящие на меня сверху вниз, пока он крепко прижимает меня к двери.

Впервые я по-настоящему осознаю, насколько он физически велик, не только с точки зрения роста и мускулов, но и своего присутствия. Возможно, это мужчина, у которого есть босс, но он также мужчина, с которым, как я полагаю, другие мужчины не часто пытаются трахаться. В нем есть что-то ужасающее, он так близко, эти широкие ладони с длинными пальцами так крепко сжимают мои руки, что я уверена, на них останутся следы. В его глазах появляется намек на гнев, разжигающий его взгляд, и от этого у меня по спине пробегают мурашки.

Он придвигается ко мне ближе, настолько близко, что почти касается меня, и я вдыхаю аромат лавандового мыла, вероятно гостиничного, и под ним теплый, мужской мускус его кожи. Он тоже немного тяжело дышит, и когда я пытаюсь отодвинуться от него, выгибаясь вперед в безрезультатной попытке освободиться, которую я просто не могу не пытаться использовать, я чувствую что-то еще, что заставляет меня застыть абсолютно неподвижно.

Он твердый.

На самом деле, твердый как скала, прижимается к моему бедру через эти облегающие джинсы, когда я прижимаюсь к нему. Это не было попыткой соблазнить, просто оттолкнуть его достаточно, чтобы я отпрянула от него и двери, но очевидно, что прижатие меня к двери оказало на него какое-то воздействие.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, Лидия, — говорит он, его голос звучит грубо, но не сердито. — Просто прекрати пытаться убежать, хорошо? Я не хочу тебя связывать.

Его слова говорят об одном, но то, как я чувствую, как напрягаются его джинсы при упоминании о том, чтобы связать меня, говорит о другом.

— Ты… — Я с трудом сглатываю, не желая произносить это вслух. — Послушай, что бы ни происходило, я уверена, что это не имеет ко мне никакого отношения. Просто, пожалуйста, не…

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — повторяет он. — Ни в коем случае. Но мне действительно нужно, чтобы ты успокоилась и приняла тот факт, что пока ты останешься в этом гостиничном номере.

— Твой… — Я облизываю губы, чувствуя, как краснеют щеки. — Я услышала тебя, но твой член говорит совсем другое.

Что-то в его глазах темнеет при этих словах, и я чувствую, как его руки незаметно сжимаются на моих предплечьях.

— Ты здесь не для этого, Лидия. Но я ничего не могу с собой поделать, если реагирую на то, что такая красивая девушка, как ты, прижата к двери моего гостиничного номера.

Я мгновение смотрю на него, снова потеряв дар речи от шока. Я не собираюсь купиться на подобную реплику, конечно же нет. И это не значит, что никто другой никогда не называл меня красивой несмотря на то, что я в это не очень верю, не один мужчина делал мне комплимент по поводу моей внешности. Но почему-то в его устах это звучит по-другому. Держа меня тут с моими скованными руками у себя в руках, эти пронзительные глаза смотрят на мое тело так близко ко мне, достаточно близко, что я почти могу почувствовать тепло его тела, погружающегося в мою кожу через одежду, и его слово, что я красивая, кажется, обретает иной смысл. То, как его грубый голос с сильным акцентом бормочет, вызывает дрожь по моей коже, чего я никогда раньше не чувствовала, заставляет мое сердце подпрыгивать в груди, и мой взгляд опускается к его полным губам, внезапно задаваясь вопросом, на что их вкус может быть похож на моих…

Какого хрена, Лидия.

Этот человек чуть ли не похитил меня, возможно, даже на самом деле похитил, и держит меня пленницей у двери, а я думаю о его губах. Возможно, Гриша действительно забрал у меня все остатки здравого смысла, которые у меня были.

— Если я отпущу тебя, — продолжает мужчина, ты будешь хорошей девочкой, пойдешь и сядешь на кровать, пока мы будем это обсуждать?

Что-то в том, как он говорит «хорошая девочка», заставляет мои колени ослабеть, настолько, что я могла бы споткнуться, если бы он все еще не прижимал меня к двери. Не так давно я мерзла, но теперь чувствую себя раскрасневшейся и разгоряченной, и внезапно мне ничего так не хочется, как чтобы он отпустил меня, и в то же время в моей голове проносятся фантазии о том, что могло бы произойти, если бы он этого не сделал.

Я не знаю, что, черт возьми, со мной не так, но Гриша явно поработал у меня в мозгу.

Я стараюсь мыслить рационально. Ясно, что я не собираюсь выбираться из этого гостиничного номера, по крайней мере, не сейчас. Я пыталась дважды, и оба раза он меня достал. Я ни в малейшей степени ему не доверяю, но я верю ему, когда он говорит, что не причинит мне вреда, мое чутье на людей, как правило, довольно хорошее. Гриша, конечно, исключение, исключением и останется. С того момента, как я очнулась и он заговорил со мной, у меня сложилось отчетливое впечатление, что он недоволен тем, что держит меня здесь. И даже если недоволен, другие части его, кажется, довольны нашей нынешней ситуацией, у меня также нет ощущения, что он собирается воспользоваться мной. Даже то, что он снимал с меня все слои одежды в теплой комнате, оглядываясь назад, кажется скорее заботливым, чем жутким.

Несмотря на то, что я здесь против своей воли, он не кажется плохим человеком. Тем не менее, он явно полон решимости удержать меня здесь, и мне не особенно интересно выяснять, на что он пойдет, чтобы добиться этого, если я откажусь сотрудничать.

Я определенно не хочу, чтобы он привязывал меня к кровати, и не только потому, что мне не особенно нравится идея быть связанной в гостиничном номере незнакомого мужчины. Это еще и потому, что, судя по тому, как колотится мое сердце, я почти волнуюсь, что мне это может понравиться немного слишком сильно.

— Хорошо, прекрасно, — выдавливаю я сквозь зубы. — Я выслушаю то, что ты хочешь сказать. Но потом, клянусь богом, я вернусь домой.

4

ЛЕВИН

Эта девушка проснулась меньше двадцати минут назад, а она уже сводит меня с ума.

Сначала все, что я почувствовал, было облегчение от того, что она проснулась. Мне было бы чертовски трудно объяснять моему боссу Владимиру, если бы девушка умерла на моих глазах, даже если бы это произошло из-за ее собственной неуклюжести. Но потом она попыталась сбежать, и я понял, что это будет более сложный процесс, чем я ожидал изначально.

За этим следует то, что она выкручивает мне яйца и делает вторую попытку убежать, и это оставляет нас там, где мы сейчас находимся, со мной, прижимающим ее к двери и демонстрирующим твердую, как камень, совершенно неуместную эрекцию.

Что, черт возьми, со мной не так? Я не какой-нибудь подросток, чтобы возбуждаться от каждой хорошенькой девушки, к которой прикасаюсь. Я не из тех, кто смешивает бизнес и удовольствие, если только этого не требуют обстоятельства, я не хожу вокруг да около и не возбуждаюсь от каждой женщины, с которой вступаю в контакт. Эта девушка, конечно, красива, но она не какая-нибудь супермодель, у меня нет абсолютно никаких причин терять над собой контроль таким образом.

Но что-то в том, как она вызывающе смотрит на меня своими красивыми голубыми глазами, извивается и отбивается, как маленькая дикая кошка, то, как она не кричит и не плачет в панике, и определенно то, как ее стройное тело выгибается мне навстречу… все это говорит о том, что я тверже, чем когда-либо был для женщины за очень долгое время, мое сердце бешено колотится в груди от ощущения ее рук в моих объятиях и запаха ее кожи.

Я хочу трахнуть ее. Я хочу швырнуть ее на кровать, снова прижать к себе и сорвать с нее эту нелепую одежду, чтобы я мог увидеть, как выглядит под ней ее бледное, миниатюрное, обнаженное тело, прежде чем засунуть свой пульсирующий член так глубоко в нее, что у нее на несколько дней останутся отпечатки его вен внутри. Я хочу трахнуть ее полностью, основательно и так грубо, как она только может это вынести.

В этом нет абсолютно никакого гребаного смысла, потому что у меня к ней настоящее дело, а она всего лишь девушка. Просто еще одна симпатичная русская девушка в стране, где их полно.

Однако мой член, похоже, думает по-другому.

Я почти разочарован, когда она говорит, что перестанет бороться и выслушает то, что я должен сказать. Не то чтобы я причинил ей боль или воспользовался ею, я очень не хочу причинять ей физическую боль, и я никогда не насиловал женщину и никогда не буду, но мысль о ней, привязанной к кровати, чтобы я мог смотреть на нее таким образом, пока допрашиваю, обладает определенной привлекательностью, от которой мой член еще сильнее напрягается в ширинке джинсов.

— Тогда ладно. — Я ее отпускаю, потому что я человек слова. — Тогда иди и сядь на кровать, а я сяду вон на то кресло, и мы нормально поговорим, как взрослые люди.

Лидия сердито смотрит на меня, потирая предплечья, где мои пальцы оставили красные следы, но, когда я отступаю, чтобы пропустить ее, она больше не пытается направиться к двери. Вместо этого она протискивается мимо меня, подходит к кровати и демонстративно плюхается на ее край, глядя на меня, пока я направляюсь к креслу.

Она тоже, вероятно женщина слова. Хорошо. Так мы поладим гораздо лучше.

— Давай начнем со знакомства, — говорю я, придвигая кресло с подголовником поближе к кровати, так что между нами остается примерно фут пространства, мои руки свободно и безобидно лежат на коленях. Я хочу быть достаточно близко, чтобы поймать ее, если она снова попытается убежать, но не настолько близко, чтобы она почувствовала угрозу. Я также хочу немного побыть наедине с ней, в тот момент, когда я сел, мой член неудобно сжался в джинсах, все еще бушуя от своей неспособности понять, что это не та женщина, которую мы собираемся трахать.

Чем скорее мое тело поймет, что нужно думать о ней с точки зрения бизнеса, тем лучше, особенно учитывая дело, которое нам нужно обсудить.

— Ты уже знаешь мое имя, — сердито говорит она. — Ты упоминал его уже несколько раз.

— Да, знаю. Лидия Петрова. Дочь Игоря и Кати Петровых, внучка Елены Петровы. Первые мертвы, вторая, как я слышал, серьезно больна. Ты отсылаешь ей большую часть своего прожиточного минимума и дополнительные деньги, которые зарабатываешь на репетиторстве, в результате чего тебе достается дерьмовая квартира в худшей части города, сомнительное отопление и продукты, которые вряд ли можно назвать едой. Я прав?

Пока я говорю, Лидия замолкает и очень бледнеет, ее руки сжимаются между коленями, поскольку до нее доходит серьезность ее положения и уровень информации, которую я знаю о ней.

— Откуда ты все это знаешь? — Спрашивает она тихим и вкрадчивым голосом. Хорошо. Мне не особенно нравится идея пугать ее, но она должна понимать, что это не шутка и не игра. У меня могут быть сомнения по поводу того, как я собираюсь с ней обращаться, но у моего босса их нет. Если я потерплю неудачу здесь, мужчины, которые займут мое место, не будут относиться к ней так доброжелательно.

— Давай начнем с чего-нибудь попроще. — Я внимательно наблюдаю за ней, готовый снова схватить ее, если она попытается сбежать. — Меня зовут Левин Волков. Моя работа — добывать информацию. Я очень хорош в своей работе, когда мне требуется получить любую информацию, я собираю столько, сколько могу, любыми необходимыми средствами. — Я хмурюсь, наклоняясь вперед. — Ты меня понимаешь?

— Нет, — шепчет она. — Но мне не нравится, как это звучит.

Ну, по крайней мере, она честна.

— Я работаю в частной компании, Лидия.

— Как детектив? — Она хмурится.

— В некотором смысле. — Это самое простое объяснение, которое не предполагает рассказа ей, что я на самом деле работаю на секретный синдикат убийц и шпионов, со штаб-квартирой в Москве и ячейками по всей стране в каждом крупном городе. Частный детектив заведет нас достаточно далеко, не напугав ее окончательно до полусмерти, или просто заставит верить мне. Я уже предвидел, как она называет меня лжецом и замыкается в себе или вообще отказывается сотрудничать.

Это не та девушка, которую я могу запугать, чтобы она повиновалась мне, что заставляет меня очень уважать ее. Она не какой-нибудь увядающий цветок, но, хотя это привлекательное качество, оно усложнит мою работу. Я скажу ей все, что смогу, чтобы облегчить ситуацию.

Я ненавижу ложь, но я не пытаюсь наладить отношения с этой девушкой. Когда дело Гриши Федорова будет улажено, я больше никогда ее не увижу. Не будет иметь значения, солгал я ей или нет.

Так почему же тогда при мысли об этом меня слегка подташнивает?

— Я не понимаю, — тихо говорит Лидия. — У меня нет никого, кто хотел бы, чтобы за мной следили. У меня есть только моя бабушка, а затем мой парень… бывший парень, с сегодняшнего утра. — Она тяжело сглатывает. — Клянусь, если это он заставил тебя следить за мной, я оставлю его в покое. У меня нет никаких планов вмешиваться в его брак, я даже не знала, что он женат, и сейчас я не хочу иметь с ним ничего общего. Я не собираюсь уговаривать его жену уйти от него или что-то в этом роде. Прости, что меня вырвало на ее туфли…

Она замолкает, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Образ этой хорошенькой, миниатюрной девушки, блюющей на туфли какой-то женщины, настолько нелеп, и в то же время именно такой, какой я ожидал бы от нее, основываясь на том, что я видел от нее до сих пор.

Итак, она рассталась со своим изменяющим парнем, наблевала на туфли его жены, упала с лестницы, а затем проснулась в моем гостиничном номере. Учитывая все это, я действительно не могу винить ее за то, что она так взбесилась.

У Лидии Петровы было адское утро.

— Я слежу за тобой не из-за Гриши, — терпеливо говорю я. — Но это имеет отношение к нему.

— Я так и знала. — Ее глаза расширяются. — Я больше не хочу иметь с ним ничего общего. И во что бы он ни был замешан, я тоже не имею к этому никакого отношения. Он никогда ничего не рассказывал мне о бизнесе или о том, чем он занимается. Когда мы были вместе, мы просто ходили куда-нибудь поесть, в театр, смотрели фильмы и трахались. Клянусь, я ничего ни о чем не знаю…

— Я знаю. — Я снова перебиваю ее. — Я верю, что у тебя сейчас нет какой-либо информация о нем, Лидия. Но мне действительно нужно, чтобы ты раздобыла эту информацию.

Она моргает, глядя на меня.

— Что? Какого рода информация? И почему я? Я же говорила тебе, что порвала с ним…

— Он примет тебя обратно, — уверенно говорю я ей. — Нет ни единого шанса, что он этого не сделает. Все, что тебе нужно сделать, это должным образом извиниться и попросить его об этом, дав ему понять, что ты понимаешь, что он женат, и что ты будешь относиться к этому с уважением, но что ты не можешь жить без него в некотором роде…

— Черта с два я это сделаю. — Теперь Лидия выглядит рассерженной. Ее глаза пылают почти пугающим огнем, и она вцепляется в край кровати, наклоняясь вперед, ее рот сжимается. — Ты мужчина, поэтому я бы не ожидала, что ты поймешь. Но Гриша солгал мне. Он с самого начала не говорил мне, что я второстепенный персонаж. Он даже не проявил ко мне ни малейшего уважения. Он пил вино, ужинал, водил со мной шашни, трахал меня, позволял мне оставаться в его квартире и вел себя как идеальный парень только для того, чтобы я узнала, что он, блядь, женат, потому что его жена появилась, когда не должна была. — Ее зубы сжимаются, скрипя друг о друга. — У него есть дети.

— Так и есть, — спокойно говорю я. — Мне нужно, чтобы ты получила от него информацию, и способ сделать это, так это поддерживать с ним отношения. Полностью романтические, сексуальные отношения.

При последних словах у меня скручивает живот, и в этом так же мало смысла, как в почти болезненной эрекции, которая только сейчас начинает отступать. С того момента, как я отправился за Лидией, я точно знал, о чем я попрошу ее, и тогда это меня не беспокоило. Это довольно стандартная миссия: завербовать девушку для сбора фактов, заставить ее вступить в сексуальные отношения с мужчиной, выяснить, что она может, когда он расслаблен после того, как кончил, и осмотреть квартиру в поисках чего-нибудь еще, что она сможет обнаружить. Приходить к нему в офис, чтобы поразвлечься во время ланча, порыскай вокруг, внимательно слушать, на какие мероприятия он ее ведет. Я имел дело со многими женщинами на подобных миссиях. У меня даже была парочка попыток подобраться ко мне таким образом, чтобы получить компромат на синдикат, хотя я всегда быстро пресекал это.

Нет причин, по которым мысль о том, что Лидия трахается с Гришей, должна меня хоть сколько-нибудь беспокоить. Это, конечно, не должно вызывать у меня тошноту или злость, как будто я хочу врезать мужчине за то, что он вообще к ней прикасался, или как будто я хочу быть тем, кто затащит ее в постель, а не каким- то мудаком, который ее не заслуживает. Я даже не знаю ее, я не знаю, чего она заслуживает, а чего нет, или что-либо о ней или о том, кто она такая.

В остальном она восхитительно неуклюжая, красивая, умная, вспыльчивая девушка, чьей реакцией на неожиданную встречу с женой своего парня было то, что ее вырвало на туфли.

Я никогда не был очарован женщиной. Меня привлекали многие из них, некоторые доводили до безумного желания, я часто ими интересовался. Но ни одна женщина никогда не привлекала моего внимания дольше, чем на несколько ночей, и ни одна из них никогда, никогда не мешала мне выполнять свою работу.

Я женат на синдикате душой и телом, пока смерть не разлучит нас. Для меня нет другого пути.

Лидия ни при каких обстоятельствах не должна отвлекать.

Я не могу думать о том, что она чувствовала, выгибаясь мне навстречу, когда я прижимал ее к двери, или о том, как сильно я хочу узнать, как она выглядит под этой сомнительной одеждой. Я, конечно, не могу думать о том, что в этот самый момент у меня возникает безумное желание прикоснуться к ее дрожащему подбородку и успокоить ее, сказав, что все будет хорошо.

Для нее этого не будет, по крайней мере, какое-то время. Ей придется вернуться к мужчине, которого она справедливо ненавидит, и получить нужную мне информацию. И я не могу расстраиваться из-за этого, у меня нет для этого причин.

— Он сказал, что любит меня, — шепчет Лидия, ее голос дрожит вместе с подбородком, как будто она вдруг изо всех сил старается не заплакать. — Я не могу, Левин, пожалуйста. Я просто не могу.

Звук моего имени на ее губах заставляет меня замереть, мой член снова подергивается в джинсах. Это звучит так хорошо, почти музыкально, и слишком легко представить, как она выкрикивает это имя в постели, если бы я раздел ее и прижал к этим хрустящим белым простыням, если бы я раздвинул руками ее стройные бедра и наконец обнаружил, какова она на вкус, как же хочется узнать, стала бы она стонать мое имя или выкрикивать его, а еще лучше, и то, и другое.

Ради всего святого, возьми себя в руки.

Мне нужно потрахаться, и как можно скорее. Но сейчас мне нужно убедить Лидию сделать то, о чем я ее прошу, иначе у нас обоих будут проблемы посерьезнее.

— Я понимаю, — говорю я спокойно. — Но все это не имеет значения. Гриша замешан в очень плохих делах, Лидия. И нам нужны доказательства этих вещей, чтобы мы могли разобраться с этим вопросом.

— Найди кого-нибудь другого. — Она решительно выставляет вперед острый подбородок, глядя на меня сверху вниз. — Я не могу этого сделать. Я не могу вернуться к нему, притворяться, что люблю и хочу его. Я не буду унижаться ради тебя, умолять мужчину, который лгал мне, возвращаться к нему. Черт возьми, я не хочу поступать так с его женой. Она этого тоже не заслуживает.

— Это должна быть ты.

— Почему? — Голос Лидии повышается, тонкий, высокий и жалобный. — Если он трахал меня, я уверена, что он трахал других. Попроси какую-нибудь другую девушку сделать это.

— У него их много, — признаю я, хотя знаю, что это не улучшит ситуацию. — Но ты единственная, с кем у него были настоящие отношения, он относился к тебе как к девушке. Я думаю, что он по-своему любит тебя. Многие мужчины, которые держат любовниц, любят их, Лидия…

— Это не любовь. Ее голос резкий и заостренный, как нож, вонзающийся в острие.

— Я был бы склонен согласиться с тобой. — Я пожимаю плечами. — Но это не имеет значения, Лидия. Важно то, что он верит, что любит тебя и что он примет тебя обратно. Это должна быть ты. Было бы слишком сложно попытаться уговорить другую девушку начать с ним отношения с нуля, чтобы получить информацию.

— А как же его жена? Она, должно быть, тоже на него разозлилась после…

— Мы рассматривали этот вариант, — спокойно говорю я. — По мнению моего босса, его жена не поведется и даже может быть сама вовлечена в его деловые дела.

— Ну, я тебе тоже помогать не буду. — Лидия скрещивает руки на груди, за мгновение снова превращаясь из плаксивой в вызывающую. — Я не собираюсь возвращаться к нему. Меня тошнит от одной мысли о нем. Я тоже влюбилась в него, а он лгал мне. Сейчас я его ненавижу.

Я тоже в него влюбилась. Эти слова не должны задевать меня, не должны вызывать у меня прилив ревности при мысли о том, что Лидия говорит Грише Федорову, что любит его, что хочет быть с ним вечно. Мне должно быть наплевать на то, что она чувствует к нему так или иначе, пока миссия выполнена.

Я не знаю, как эта девушка так быстро проникла мне в голову и под кожу, но мне нужно это исправить, и быстро. Владимир не потерпит подобной чепухи, а я не могу рисковать облажаться. Я быстро поднялся в рядах синдиката, но я видел, как другие падали так же быстро.

— Ты сможешь. — Я глубоко вздыхаю. — Не усложняй это, Лидия…

— Ты не можешь заставить меня. — Теперь ее голос звучит упрямо и раздраженно, и это раздражает меня. — Что ты собираешься делать, держать меня пленницей в этой комнате, пока я не соглашусь? Это не сработает и не даст тебе информации о Грише.

— Ты права, что это не даст мне такой информации, — соглашаюсь я. — Но ты быстро сдашься, я тебе это обещаю. Хотя нет необходимости затягивать с этим…

— Я сказала нет. — Она встает с кровати, как будто собирается пройти мимо меня. — Я ухожу сейчас…

Я так же быстро встаю, становясь между ней и дверью.

— Нет, ты не уходишь. Если ты откажешься, я оставлю тебя здесь и заморожу твои счета.

Она замирает, глядя на меня снизу вверх.

— Что? Ты не можешь этого сделать…

— Уверяю тебя, я могу.

— Частное детективное агентство не может. — Ее глаза широко распахиваются, когда до нее доходит: возможно, я и не признавался вслух, частью чего я являюсь, но до нее доходит, что это гораздо сложнее, чем просто частное сыскное агентство. — Что это, черт возьми, такое?

— Тебе не нужно знать больше, — осторожно говорю я. — Но ты не выйдешь из этой комнаты, Лидия, пока не согласишься. И если ты этого не сделаешь, я заморожу твои счета, и деньги, которые ты отправляешь своей дорогой бабушке, которые не дойдут до нее. Пройдет не так уж много времени, прежде чем она не сможет покупать еду или лекарства, и довольно скоро начнутся перебои: свет, газ, даже оплата за ее квартиру. И если ты все еще будешь отказываться…

Я не думал, что глаза Лидии могут расширяться до такой степени ужаса, но это так. Она тяжело сглатывает, и я снова вижу дрожь на ее подбородке, хотя она хорошо это скрывает.

— Ты монстр, — шепчет она. — Монстр…

— Нет, я не собираюсь им быть. — Я качаю головой. — Я не хочу ничего из этого делать, и мне это определенно не нравится. Но уверяю тебя, Лидия, мой босс готов. И он сделает все, чем я угрожал, и даже больше.

Я смотрю на нее сверху вниз, надеясь, что она видит, насколько я серьезен.

— Так что же ты выбираешь, Лидия Петрова?

5

ЛИДИЯ

Что я выберу?

Все, что я могу сделать, чтобы не начать дрожать, когда смотрю на Левина, это думать, что он не сможет этого сделать, но мне быстро становится очевидно, что он сможет.

Я не совсем понимаю, кто этот человек, чем он занимается и на кого работает, хотя я больше не верю, что это просто гребаное частное детективное агентство, это точно, но я начинаю верить, что он может делать практически все, что, блядь, захочет. Я знаю, кто-то, должно быть, слышал мои крики ранее, когда я пыталась сбежать, я намеренно старалась быть достаточно громкой, чтобы кто-нибудь мог прийти мне на помощь или вызвать полицию, но в коридоре за пределами комнаты стоит мертвая тишина.

Кем бы ни был Левин на самом деле, кем бы ни был его босс, о котором он упоминает, мне становится ясно, что он, по крайней мере в какой-то степени, выше закона. Люди, которые должны защищать таких, как я, закрывают глаза на то, что делает он и люди, на которых он работает.

Я крепко сжимаю край кровати, заставляя себя не дрожать, не плакать, а думать.

Он собирается держать меня в этом гостиничном номере, это совершенно очевидно. Он хочет, чтобы я вернулась к Грише, чтобы я могла узнать информацию, которой он еще не поделился со мной. А потом… что?

Он соберет информацию, отвалит, а я возвращаюсь к своей жизни, чувствуя себя дерьмово после того, как провела бог знает сколько времени в постели мужчины, от которого меня теперь физически тошнит?

При мысли об этом меня снова начинает тошнить.

— Я не могу в это поверить, — шепчу я, с трудом сглатывая. — Ты бы подверг старую женщину риску, чтобы заставить меня…

— Не я, — поправляет Левин, и я бросаю на него сердитый взгляд.

— Что? Ты всего лишь бедный исполнитель? Прости, но я не совсем верю в это. Твой босс втравил тебя в это, прекрасно. Но ты все еще работаешь на такого человека, что заставляет тебя…

Левин разочарованно вздыхает, опускаясь обратно на свое место. Я удивленно моргаю, глядя на него, я могла бы сбежать прямо сейчас, если бы захотела, хотя я все еще думаю, что ему удалось бы остановить меня прежде, чем я успела бы выйти за дверь. Однако его отступление заставляет меня чувствовать себя обязанной сделать то же самое, чего, вероятно, он и добивался.

В любом случае, я опускаюсь обратно на край кровати, и мы смотрим друг на друга через пространство, в тупик.

— Я не думаю, что ты хочешь, чтобы твой босс знал, что я причинила тебе боль, — говорю я ему, прищурив глаза. Возможно, я не знаю никакого хорошего выхода из этого положения тем более, что я верю, что он действительно сделает то, чем угрожает, и отключит мои аккаунты, но это не значит, что я собираюсь сдаться без боя. — Я думаю, это поставило бы под угрозу и твою работу, если бы он знал, сколько проблем у тебя было с одной девушкой…

— У меня не было бы столько проблем, если бы я не был осмотрителен в своих методах, — рычит Левин с предупреждением в голосе. — И я могу сказать тебе, Лидия, что мой босс… нет. Большинство мужчин, которые на него работают, я бы сказал, все мужчины, хотя я ненавижу обобщать, тоже нет.

— Так говоришь ты.

— Не будь бойкой. — Левин в ответ прищуривает глаза. — Ты же не хочешь, чтобы кто-то другой занимался этим, Лидия. Ты можешь подумать, что я монстр, но я гребаный ангел по сравнению с другими мужчинами, которые работают со мной. Я не причиню тебе вреда или насилия, я не заставлю тебя истекать кровью или причиню тебе какую-либо боль. Во всяком случае, физическую боль, — добавляет он, уголки его рта слегка кривятся. — Я уверен, ты чувствуешь, что возвращение к Грише причиняет тебе эмоциональную боль прямо сейчас. И мне это не нравится, но это необходимое зло моей работы. Положить конец махинациям Гриши важнее…

— Важнее моего счастья? Здоровья моей бабушки?

— Да. — Слово обрывается, и Левин откидывается назад, его пронзительные голубые глаза устремлены на меня. — Я не знаю тебя, Лидия, и ты не знаешь меня. Когда это закончится, мы больше не будем иметь ничего общего друг с другом. Но тот факт, что я тебя не знаю, означает, что у меня нет сочувствия, которого ты, похоже, от меня ожидаешь.

— Я не думаю, что ты знаешь, что означает это слово.

— Посмотрим. — Он складывает руки вместе, спокойно глядя на меня. — Тебе нужно принять решение, Лидия. Так что прими его. Или не делай этого, но я могу сказать тебе, что, если ты этого не сделаешь, я начну процесс звонков с просьбой заморозить твои ресурсы.

— Я хочу, чтобы мне заплатили. — Бесцеремонно выпаливаю я эти слова, и Левин поднимает бровь.

— О, Лидия. Я и не думал, что ты такая меркантильная.

— Ты называешь меня меркантильной? — Свирепо смотрю на него. — В любом случае, я неправильно выразилась. Я хочу, чтобы ты заплатил не мне. Я хочу, чтобы деньги пошли моей бабушке. Ты можешь разместить это на моем счете, а затем перевести это ей, но это не для меня. Она заслуживает большего, чем то, что я могу ей отправить, и…

— Десять тысяч. Левин произносит это со спокойствием человека, который ожидал такого исхода. — Не испытывай судьбу, Лидия, я и так достаточно щедр.

— Десять тысяч рублей — ничто…

— Десять тысяч долларов. Американской валюты. Я переведу их в рубли. — Он спокойно смотрит на меня. — Это весь обмен, который я сделаю, Лидия, и я серьезно. Теперь мне нужен ответ.

Я смотрю на него, мое сердце колотится где-то в горле. Я не хочу этого делать. Все во мне восстает при мысли о возвращении к Грише, о том, чтобы говорить и делать вещи, необходимые для выполнения миссии, в которую Левин, похоже, решил меня вовлечь. Не прошло и целого дня после событий сегодняшнего утра, которые привели к нашему расставанию, но с тех пор столько всего произошло, что мне кажется, будто прошли недели.

Только этим утром я думала о том, как мало мне хотелось возвращаться в свою дерьмовую, холодную квартиру, но прямо сейчас я чувствую, что готова на все, чтобы вернуться туда, даже если для этого придется дрожать у сломанного радиатора. Все, что угодно, лишь бы не сидеть напротив этого красивого мужчины с холодным лицом, который предлагает плохие варианты.

Я не хочу этого делать, но я не вижу никакого выхода. Я не вижу спасения, и он знает, где я живу. Он знает, где живет моя бабушка. Что бы я ни делала, куда бы ни шла, если он твердо решил заставить меня это сделать, он найдет меня. И, возможно, не он придет за мной следующим, схватит меня и утащит в комнату, чтобы… убедить.

Я верю, что он сделает все, чем мне угрожает. Одного этого, вероятно, было бы достаточно, чтобы в конце концов заставить меня согласиться на это. Что касается меня, то я могу выстоять. Но мне невыносима мысль, что моя бабушка может остаться без электричества, тепла, еды и даже без жилья.

И теперь он подсластил банк суммой денег, которая действительно изменила бы качество ее жизни, чего я отчаянно пытаюсь достичь. Я не дура, я знаю, что у нее осталось не так много времени. Но все, чего я хочу, — это время, когда ей будет комфортно.

— Хорошо. — Мой голос звучит тихо и неуверенно, и я прочищаю горло, расправляю плечи и смотрю Левину прямо в глаза. Что бы из этого ни вышло, что бы мне ни пришлось сделать, я не позволю ему увидеть мой страх. — Хорошо, повторяю я, на этот раз более четко. — Я сделаю это. Но я ни шагу не сделаю из этой комнаты и не скажу ни слова Грише, пока эти деньги не поступят на мой счет и не будут переведены моей бабушке.

Губы Левина подергиваются, и не в первый раз, я думаю, он пытается сдержать улыбку.

— Ты упрямая, — говорит он с ухмылкой. — Это качество, которое, как я вижу, наверняка усложнит мою жизнь. Но я почти уверен, что тебе следует почаще работать на нас.

— После этого я больше никогда не буду работать ни на тебя, ни на кого-либо с тобой, говорю я ему со свирепым взглядом. — Я делаю это по принуждению, потому что ты вынудил меня к этому. Не потому, что я хочу этого. Мне все равно, что ты думаешь обо мне. Я ненавижу тебя.

Это не совсем правда. Часть меня, та часть, которую я не хочу рассматривать слишком пристально, чувствует тепло и сияние от того, как он назвал меня упрямой, с чем-то близким к восхищению в его голосе, смешанному с чем-то вроде нежного раздражения. Меня не должно волновать, что он думает обо мне, но эта крошечная часть меня волнует.

Это та же часть, в которой я почувствовала прилив сил, когда он прижал меня к двери и когда он говорил о том, чтобы привязать меня к кровати.

Я никогда раньше не встречала такого человека, как Левин. Я серьезно говорю, что ненавижу его, в этот момент я ненавижу, но я также более чем немного очарована им. Он опасен и красив, хитер и загадочен, и я заперта с ним в гостиничном номере, кто знает, как долго.

Какой, на самом деле, резонанс.

— Я согласна на твои условия, при условии, что ты выполнишь свою часть сделки, — говорю я ему, надменно вздергивая подбородок. — Итак, когда я смогу вернуться в свою квартиру?

Левин ухмыляется.

— Пока я не решу, что могу доверять тебе в том, что ты не снимешь все свои деньги и не уедешь первым поездом из Москвы, и когда я увижу какие-то реальные результаты. До тех пор, как я сказал, ты останешься в этой комнате. Ты выйдешь, когда я тебе скажу, чтобы повидаться с Гришей. Ты останешься с ним на столько времени, сколько потребуется, чтобы сохранить видимость ваших отношений, а затем вернешься сюда и отчитаешься передо мной. — Он непоколебимо выдерживает мой взгляд, его голос холодный и ужасно деловитый. — Теперь ты работаешь на меня, Лидия, ценой продолжения твоей жизни и жизни твоей бабушки, подслащенной десятью тысячами долларов США. Твой контракт истекает, когда я скажу, и не раньше.

Я чувствую, как мое горло сжимается от беспокойства при каждом слове, руки сжимаются в кулаки.

— Когда ты собираешься сказать мне, что именно тебе нужно от Гриши?

— Скоро. — Левин встает, его высокая фигура разворачивается передо мной, и на мгновение я оказываюсь почти на уровне его паха, все еще сидя на кровати. Я ничего не могу с собой поделать, мой взгляд скользит к его молнии, и я вижу едва заметные очертания его члена, прижимающегося к джинсовой ткани его обтягивающих черных джинсов.

Он больше не твердый, может быть, в лучшем случае немного возбужденный, что просто подтверждает то, что я чувствовала, когда он прижимал меня к двери… он чертовски огромен.

Больше Гриши, это точно.

Эта мысль не должна заставлять мой желудок сжиматься, а между ног разливать тепло, но это так. Часть меня даже хочет толкнуть его, разозлить, просто на тот случай, если я снова почувствую, как он прижимается ко мне. Но я также почти уверена, что Левин не тот человек, с которым я хочу начинать что— то, что не уверена, что смогу закончить. Возможно, он не из тех, кто заставляет меня, но я уверена, что даже у него есть свои пределы.

Он проходит мимо меня, как будто вообще ничего не замечает, направляясь к кожаной спортивной сумке, стоящей рядом с комодом. Я чувствую болезненный укол беспокойства, когда он тянется к ней, одному Богу известно, что там внутри, но я должна верить, что он не причинит мне вреда. Что он сдержит свое слово.

Это все, что есть между нами на данный момент. Хрупкое доверие, что, если я сдержу свое слово, он сдержит свое.

Это не так уж много для начала отношений, даже рабочих.

Но это все, что у нас есть.

6

ЛИДИЯ

То, что Левин достает из спортивной сумки, достаточно безобидно. Это телефон: тонкий и черный, раскладной, явно одноразовый. Он протягивает его мне, и хотя он достаточно легкий, на ощупь он тяжелый. Он ощущается в моей ладони, делая все это интуитивно реальным.

Официальным.

На какую бы теневую организацию Левин ни работал, действительно ли она частная или как-то связана с правительством, на кого бы он ни работал и с кем бы ни был замешан Гриша, я теперь часть этого. Я не хочу быть этой частью, но ничего не могу с этим поделать. Телефон в моей руке словно подтверждает этот факт.

— Ты будешь использовать его в основном для того, чтобы сообщить мне, когда ты прибудешь на место встречи с Гришей в любой момент времени, и когда ты вернешься сюда после проведенного с ним времени, — говорит Левин, снова садясь. — Я буду точно знать, сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться туда и вернуться, так что не думай ни о каких компрометирующих делах между пунктами А и Б.

— Почему бы тебе просто не воткнуть мне под кожу маячок? — Огрызаюсь я, в моем голосе слышится раздражение, и Левин поднимает бровь.

— Слишком дорого, — легкомысленно говорит он. — Но не подкидывай мне никаких идей.

Я тяжело сглатываю, глядя на телефон.

— А если у меня будут какие-нибудь неприятности?

— Просто нажми кнопку вызова. Она запрограммирована на вызов моего телефона, я там единственный номер. — Он спокойно смотрит на меня. — Не злоупотребляй этим. Ты должна использовать эту опцию тогда и только тогда, когда тебе угрожает серьезная опасность. Я не имею в виду, что ты решила передумать, или вы с Гришей немного поссорились, или ты разозлилась и хочешь вернуться пораньше. Я имею в виду, что если ты находишься в ситуации жизни или смерти, если ты чувствуешь, что тебе действительно угрожают, тогда жми эту кнопку, и я приду за тобой.

— Так просто? — Мой голос немного дрожит при мысли о том, что мне может понадобиться такая вещь, что я внезапно окажусь в положении, когда моя жизнь может оказаться в такой опасности. У меня от этого мурашки по телу. Я никогда не была в подобной ситуации. Я никогда искренне не чувствовала, что кто-то может причинить мне боль. Что я могу умереть.

— Так просто. — Голос Левина смягчается, и я поднимаю на него взгляд. Его лицо по-прежнему бесстрастно, холодно и по-деловому, но я слышу нотку искренности в его словах. Если бы я действительно нуждалась в нем и нажала на кнопку, он пришел бы спасти меня.

Просто так.

Но я не могу быть девушкой, которая кричит «волк». Мне придется держать себя в руках, и осторожно. Потому что если Гриша из тех людей, которые впутались во что-то настолько плохое, что в результате его подставили подобным образом, то, скорее всего, он также из тех людей, которые нанесли бы ответный удар, если бы узнали.

Мне придется действовать осторожно.

— Я не знаю, как это сделать, — тихо говорю я, снова и снова вертя телефон в руках. — Я не знаю, как…как манипулировать кем-то. Как заставить его рассказывать мне что-то. Как подкрасться и солгать. У меня нет таких навыков.

Я наполовину ожидаю, что Левин скажет что-нибудь резкое, что-нибудь вроде такими навыками обладают все женщины, или что-то в этом роде. Но вместо этого его лицо лишь немного смягчается, в глазах появляется что-то похожее на сочувствие.

— Ты привыкнешь к этому, — говорит он наконец. — И если я буду честен, мужчины — простые существа. Тебе не придется много делать. Потешь его эго, соблазни его, заставьте его доверять тебе. Основа для этого уже есть, ты заложила ее, когда думала, что у вас с ним настоящие отношения. Мужчинам легче всего разговаривать, когда они счастливы, а они всегда счастливы после секса. Тебе просто нужно воспользоваться подходящим моментом, когда он представится.

Левин колеблется, слегка наклоняясь вперед.

— Ты злишься на него, Лидия. Я понимаю. Так что рассматривай это как месть, если это поможет. Он обманывал и манипулировал тобой, лгал тебе, чтобы ты завязала с ним отношения. Теперь сделай то же самое в ответ.

— И что с ним будет, когда я закончу? — Я тяжело сглатываю, кладя телефон рядом с собой. — Что я с ним сделаю по договоренности?

Взгляд Левина встречается с моим, непоколебимый.

— Ты действительно хочешь знать?

Что-то в том, как он это произносит, подсказывает мне, что я этого не хочу.

— Нет, — бормочу я. — Нет, все в порядке. — Но это не в порядке. Я чувствую, как чувство вины уже поселяется у меня в животе, шепчущий голос в глубине моей головы говорит мне, что только потому, что Гриша обманул меня только потому, что он лжец и мошенник, это не значит, что он заслуживает того, что с ним сделают люди, на которых работает Левин. То, как Левин сказал об этом, означает, что они, вероятно, убьют его или сделают с ним такое, что заставит его пожалеть о смерти.

И я не могу притворяться, что это не моих рук дело, по крайней мере частично.

Я просто не вижу, какой у меня есть выбор.

— Итак, я иду к Грише, когда мне говорят, делаю то, что мне нужно, чтобы продвинуть наши отношения вперед, пытаюсь раскопать информацию, которая, как я предполагаю, даст мне некоторое представление о том, что я ищу в какой-то момент, и затем возвращаюсь сюда? — Я обхватываю себя руками, с трудом сглатывая.

— Да, суть в этом.

— И ты будешь спать… где именно?

Левин ухмыляется, и я уже слишком привыкла видеть это выражение на его красивом лице.

— Диван вон там подойдет как нельзя лучше, — говорит он, указывая на узкий серый диван вдоль стены рядом с дверью, рядом с тем местом, где изначально стояло кресло с подголовником. — Я смогу услышать тебя, если ты попытаешься проскользнуть мимо меня ночью и выбраться отсюда. Не то чтобы ты это собиралась сделать, верно, Лидия?

Я молча киваю, нервно проводя языком по нижней губе.

— Конечно, нет, бормочу я. — На самом деле, эта мысль определенно приходила мне в голову. Ненадолго. — Я действительно не думаю, что это сойдет мне с рук. На самом деле, я думала, что он разделит со мной постель, и мне будет еще труднее сбежать. Я не думала, что он откажется от комфорта огромной, мягкой двуспальной кровати в пользу узкого, жесткого на вид дивана. Он выглядит точно так же, как стильный диван с острыми краями, который вы ожидаете увидеть в шикарном гостиничном номере, предназначенный для того, чтобы смотреть телевизор или чопорно сидеть, а не спать.

— Если, конечно, — продолжает Левин с той же ухмылкой, играющей в уголках его губ. — Ты не хочешь, чтобы я разделил с тобой постель.

Эти пронзительные голубые глаза встречаются с моими, и вопреки себе я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Слишком легко представить его высокое, мускулистое тело, вытянувшееся рядом с моим под одеялом, его тепло рядом с моей кожей, между нами почти нет одежды. Легко представить, как он мог бы повернуться ко мне во сне, обхватить меня одной из своих мускулистых рук, оберегая меня, или, что более вероятно, держа меня в плену.

— Тебе вполне подойдет диван, — натянуто говорю я ему. — Я думала, ты потребуешь кровать.

— Не могу допустить, чтобы ты плохо спала, — жизнерадостно говорит Левин, поднимаясь на ноги и возвращая кресло с подголовником на прежнее место, как будто теперь между нами все улажено. И я полагаю, по его мнению, так оно и есть. — Тебе нужно быть сообразительной, чтобы хорошо выполнять свою работу.

— Мне понадобится одежда из моей квартиры. — Я с тревогой прикусываю нижнюю губу, задаваясь вопросом, позволит ли он мне хотя бы сходить за ней. — Я не могу просто надевать один и тот же наряд снова и снова.

— Я получил разрешение на покупку для тебя новой одежды.

— Нет. — Слово выходит резче, чем я намеревалась, и я вижу, как Левин поднимает бровь, как будто удивленный тем, что я так с ним разговариваю. Ну, он не должен быть таким, по крайней мере, на данный момент.

— Я имею в виду, Гриша заметит. Если я появлюсь в более новой и красивой одежде, чем он привык меня видеть. Он поймет, что что-то не так.

— Это справедливое замечание. — Левин раздумывает. — Тогда мы пойдем вместе, — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Завтра. Я провожу тебя обратно в твою квартиру, чтобы ты могла забрать кое-что из своих вещей и привезти их сюда.

От этого человека действительно никуда не деться. Какой бы способ я ни пыталась придумать, чтобы получить от него немного пространства, хотя бы ненадолго, чтобы привести в порядок свои мысли, он находит способ помешать этому.

Я просто собираюсь остаться с ним на некоторое время. А когда я не буду с ним, я буду с Гришей.

Это не очень обнадеживающая мысль.

— А как же моя учеба? Мои занятия? Я не могу просто перестать ходить. — Я свирепо смотрю на него, давая понять, что это не то, от чего я так легко откажусь. — Я слишком много работала…

— Ты возьмешь отпуск. Твоя больная бабушка будет достаточной причиной для этого. Департамент будет более чем готов отпустить тебя. На самом деле, я взял на себя смелость заполнить формы за тебя.

У меня отвисает челюсть.

— Ты… что?

— Они были доставлены сегодня утром. На самом деле, если бы я не догнал тебя на лестнице, я думаю, твой отдел был бы очень удивлен, увидев тебя там, хотя они, вероятно, просто предположили бы, что ты пришла забрать какие-то свои вещи.

Я смотрю на него с недоверием. Из всех вторжений в мою личную жизнь на данный момент, это кажется одним из худших. Моя репутация в отделе — это репутация надежного человека, даже пока я была с Гришей, я никогда не позволяла ему уговорить меня пропустить занятия или отказаться от работы репетиторства. Оправдание, которое привел Левин, хорошее, но тот факт, что эти бумаги были отправлены без моего ведома, что все это было приведено в действие этим утром, еще до того, как я узнала о существовании Левина, кажется такой ужасной манипуляцией, таким агрессивным маневром, что меня снова тошнит.

— Ты действительно продумал все это до того, как я об этом узнала, не так ли? — Я тяжело сглатываю. — Ты всегда собирался похитить меня этим утром, это был просто вопрос времени и места.

— Я уже некоторое время наблюдаю за тобой, Лидия, ожидая подходящего момента, когда все встанет на свои места. Голос Левина звучит почти извиняющимся тоном, когда он объясняет, но выражение его лица не меняется. — Да, так всегда и должно было быть.

В комнате воцаряется тишина, тяжелая и почти гнетущая, и я снова хватаюсь за края кровати, чувствуя, как моя голова начинает болеть сильнее. Я почти забыла о боли от падения во время разговора с Левином и о шоке от всего этого, но теперь она нахлынула снова, заставляя меня ненадолго закрыть глаза, когда волна головокружения захлестнула меня.

— Я хочу принять ванну, — говорю я наконец. — Если я собираюсь остаться здесь в ловушке, я хотя бы хочу немного понежиться, чтобы мне не было так больно. Я могу сделать это одна, или ты собираешься стоять надо мной и наблюдать за мной все время?

Глаза Левина слегка теплеют, как будто он представляет себе именно этот сценарий, и я чувствую, как мое собственное лицо немного краснеет. Я снова вспоминаю, как он прижимал меня к двери, его руки лежали у меня на плечах, а его тело было очень близко к моему.

— Я сделаю тебе кое-что получше, — холодно говорит он, словно пытаясь скрыть ту вспышку желания, которую я увидела на его лице. — Я спущусь в бар, выпью чего-нибудь, сделаю заказ на ужин, и мы сможем обсудить это подробнее, когда ты примешь ванну. Но… — предупреждающе говорит он, заметив вспышку удивления на моем лице. — Даже не думай пытаться сбежать. Я не единственный, кто знает, что ты здесь, и тебе будет легче, если ты не будешь пытаться обойти то, о чем мы договорились. Помни, это будет проще всего для тебя, пока я выполняю эту миссию. Не давай никому повода поручить тебя кому-то другому.

Он делает паузу, и эти пронзительные глаза снова встречаются с моими.

— Я держу свое слово, Лидия, всегда. Пока ты держишь свое.

Я не должна была ему верить. У меня нет для этого причин. Но что-то в том, как он смотрит на меня, и в тоне его голоса заставляет меня хотеть этого.

И действительно, на данный момент у меня нет выбора.

Я просто киваю, застыв там, на краю незнакомой гостиничной кровати в этом незнакомом гостиничном номере, глядя на мужчину, который мне почти совсем незнаком.

— Тогда, я думаю, мы поняли друг друга. — Левин берет куртку и целеустремленно направляется к двери. Он щелкает замком, до которого я так отчаянно пыталась добраться, и открывает дверь, остановившись всего один раз, чтобы оглянуться на меня.

— Наслаждайся ванной, — говорит он, и я снова вижу искорку тепла в его глазах.

Затем он уходит, дверь закрывается и запирается за ним с другой стороны.

7

ЛЕВИН

— Я держу свое слово, Лидия, всегда. Пока ты держишь свое.

Стоя в коридоре отеля и плотно закрыв за собой дверь, я задаюсь вопросом, стоило ли мне это говорить. Я не уверен, могу ли я на самом деле знать, что никогда не наступит момент, когда мне придется нарушить данное ей слово ради собственного самосохранения. Но теперь, когда я это сказал, я чувствую глубокую потребность сдержать это обещание, чего бы это ни стоило.

Я всегда изо всех сил старался быть человеком слова. Но я никогда не был так сильно настроен по этому поводу.

Я не ожидал, что Лидия окажется такой очаровательной. Из того, что я знал о ней до того, как забрал ее с вокзала, она была достаточно милой девушкой, достаточно добросердечной, чтобы регулярно отправлять большую часть своих денег больной бабушке, и достаточно хорошенькой, судя по фотографиям, которые я видел. Сначала я задавался вопросом, знала ли она, что Гриша женат, встречалась ли она с ним из-за какой- то схемы, чтобы добраться до его денег, но сегодня утром этот вопрос был четко решен.

А встреча с ней лично, долгий разговор с ней, который мы вели последние несколько часов в моем гостиничном номере, полностью изменили мои предвзятые представления о ней.

Она умная, пылкая, жесткая. Красивая, особенно после того, как все эти нелепые наслоения были сняты. Она женщина, с которой нужно считаться, кто-то сильный и добрый одновременно, и я ненавижу, что заставляю ее проходить через это. В глубине души я ненавижу заставлять ее возвращаться к нему.

Он, черт возьми, не заслуживает ее.

Мне должно быть все равно. Это работа, и Лидия далеко не первая женщина, которую я подставил, чтобы заполучить мужчину. Но что-то в ней кажется другим. Она заставляет меня чувствовать себя по-другому, и я рад побыть от нее подальше, пока она принимает ванну.

Черт. Одна мысль о ней в ванне вызывает шквал образов, о которых мне не нужно думать, и я не могу остановить все сразу: Лидия, снимающая свитер и юбку, которые все еще на ней, бросает их на кафельный пол, наклоняется над ванной, чтобы открыть краны. Что у нее под этим? Она практичная девчонка, я не могу представить, что под всем этим на ней атлас и кружева. Вероятно, что-то более обычное, обтягивающие хлопковые трусики, простой лифчик. Может быть, черный, резко выделяющийся на фоне ее бледной кожи. Если только она не надела что-то, что понравилось бы Грише этим утром, до того, как они расстались. Но я сомневаюсь в этом. Лидия не похожа на человека, который весь день носит сексуальное нижнее белье. Возможно, она больше подходит для того, чтобы оставить это на потом после свидания, переодеться в это, прежде чем присоединиться к своему любовнику в спальне…

Я сжимаю челюсти, осознав, к чему именно привели мои фантазии и насколько это нелепо. Я стою в коридоре пятизвездочного отеля, у меня снова быстро нарастает пульсирующая эрекция, и я представляю, как девушка, которую я похитил ранее на вокзале, раздевается перед ванной, как какой-нибудь неопытный девственник, возбуждающейся над каталогом нижнего белья. Я заставляю себя отойти от двери и быстро направляюсь по коридору к лифту, приводя себя в порядок на ходу и выталкивая из головы все возможные мысли о том, как Лидия выглядела бы обнаженной.

Я не собираюсь думать о том, маленькая у нее грудь или полная, узкая ли талия под этим свитером или как изгибаются ее бедра. Я не собираюсь думать о том, как она прижималась к той двери, какой мягкой она была или как приятно было, когда она прижималась ко мне…

Черт. Я стискиваю зубы, заходя в лифт, надеясь, что никто ко мне не присоединится и что мне удастся взять свой член под контроль, прежде чем выйти в вестибюль. Выглядеть так, будто я не могу себя контролировать, находясь в одном из самых красивых заведений Москвы, последнее, что мне нужно.

Что мне нужно, так это женщина. На самом деле, любая женщина, пока она этого хочет. Просто куда-нибудь пристроить свой ноющий член, чтобы я мог сосредоточиться на предстоящей работе и перестать думать о Лидии совершенно неподобающим образом. Я даже больше не могу легко дрочить, поскольку Лидия пока заперта в моем гостиничном номере, и есть шанс, что она услышит меня даже в душе. Последнее, что мне нужно, это ставить ее в еще более неловкое положение и подвергать опасности ее шансы на сотрудничество, особенно теперь, когда я уговорил ее согласиться, по крайней мере, на данный момент.

Сейчас она, вероятно, в ванне. Возможно, она даже нашла какие-нибудь модные средства для ванны, которыми горничные ее выстилали, например масла, которые всегда пахнут цветами. Одной мысли о том, как она погружается в горячую воду, как ее кожа становится мокрой, а светлые волосы развеваются вокруг нее, достаточно, чтобы во мне снова вспыхнуло желание, и я чуть не застонал вслух от разочарования.

Что, черт возьми, со мной не так? Мне не чуждо желание, даже похоть, но за последнее время никто не вызывал у меня такого раздражения. Я не уверен, что у меня к какой-либо женщине когда-либо было такое. Я не терзаюсь и не фантазирую о женщинах, потому что всегда есть одна в пределах легкой досягаемости, если я захочу ее. У меня никогда не было проблем с поиском компании, если я этого хотел. Но я не могу избавиться от удушающего чувства, что мне нужна не компания, а Лидия. И чем сильнее я пытаюсь выкинуть из головы образ ее раскрасневшейся обнаженной кожи, мокрой от воды в ванне, тем больше мой стояк выходит из-под контроля. Я стискиваю зубы от пульсации, которая, кажется, поселилась в моих венах, когда потираю руку о джинсы спереди, пытаясь унять боль до того, как лифт опустится на этаж вестибюля, что происходит слишком быстро.

Точно так же, как я мог бы кончить, если бы увидел ее обнаженной и мокрой прямо сейчас.

К черту это. Я выхожу из лифта и так быстро, как только могу, направляюсь в ближайший мужской туалет. Проходить мимо этого места почти неудобно, и, к моему облегчению, вестибюль почти пуст. Я проталкиваюсь в мужской туалет, отделанный черным мрамором, не менее благодарный за то, что он кажется пустым, и захожу в самую дальнюю кабинку от двери.

Я, блядь, не могу поверить в то, что я делаю, даже когда расстегиваю молнию, и лихорадочно тянусь к своему ноющему члену, который, по ощущениям, был по крайней мере наполовину возбужден большую часть последних нескольких часов. Не думаю, что я когда-либо делал это раньше, когда-либо дрочил в гребаной кабинке в туалете, как человек, у которого нет приличного гостиничного номера или квартиры, куда можно вернуться, даже если он не может заключить сделку с девушкой. Но прямо сейчас мне больше некуда идти, а те несколько часов, проведенных взаперти в комнате с Лидией, заставляют меня так отчаянно желать освобождения, что я перестаю мыслить логически.

Я хочу думать о чем угодно, только не о ней, пока глажу его. Женщине, которую я трахал пару недель назад, какой-то русской супермодели, о своих любимых актрисах, о ком угодно, кроме единственной женщины в гребаном мире, от которой мне сейчас нужно держаться подальше, и все же я не могу. Все, что я могу видеть, это ее раскрасневшееся, сердитое лицо, вызывающе смотрящее на меня, когда я прижал ее к двери. Все, что я могу представить, это как она выгибается мне навстречу, пытаясь вырваться из моих объятий, как прямо сейчас она обнажена в моем гостиничном номере. Все, что мне нужно было бы сделать, это подняться наверх, и она была бы там, обнаженная, уязвимая и полностью в моей власти.

Мужчины, с которыми я работаю, и их очень много, не испытывали бы ни малейших угрызений совести, поступив именно так. Они пообещали бы ей кое-что в обмен на ее тело или, что еще хуже, просто забрали бы его. Но я не могу этого сделать, я никогда не был таким человеком, и больше всего я не могу представить, что делаю это с Лидией.

Прямо сейчас во мне борются две отдельные эмоции: почти отчаянная похоть к ней, которая не имеет никакого гребаного смысла и совершенно, блядь, неуместна, и потребность защитить ее, которая кажется почти навязчивой и в равной степени лишенной смысла. Только последнее, помимо моего личного морального кодекса, удерживает меня от того, чтобы снова войти в лифт, вытащить ее из ванны и перегнуть через стойку, пока я…

Черт. Черт, черт…я сдерживаю стон, когда мой член пульсирует в моей руке, мой кулак пролетает над напрягшейся плотью, когда я представляю именно это — Лидию склонившеюся над стойкой в ванной, задрав задницу, выгнув спину, вызывающе глядя на меня, когда я вонзаюсь в нее. Я бы не стал утруждать себя ожиданием, пока она высохнет, я бы смотрел, как с нее капает на столешницу, на каждый дюйм ее тела такой же влажный, как и ее киска, плотно сжимающаяся вокруг меня. Я представляю, как скольжу пальцами между ее складочек, потираю и пощипываю ее крошечный твердый клитор, чтобы убедиться, что она тоже кончила, чтобы я мог почувствовать дрожь ее бедер напротив своих как раз перед тем, как я вонзил каждый дюйм своего твердого члена так глубоко в ее киску, что она, блядь, никогда не забудет, каково это, быть трахнутой Левином Волковым.

— Блядь! — Я тихо ругаюсь, когда мой член набухает в кулаке, моя рука хватается за верхнюю часть стены рядом со мной, чтобы не упасть, когда мои бедра напрягаются, и я дергаюсь вперед, сдерживая стоны удовольствия, когда мой член извергается с облегчением, в котором я так сильно нуждался. Больше всего на свете я хочу прямо сейчас оказаться внутри нее, наполнить ее своей горячей спермой, а не выплескивать ее в унитаз, но именно в этот момент облегчение от оргазма настолько велико, что мне почти все равно.

Я продолжаю поглаживать его до конца, чувствуя, как он набухает и пульсирует в моем кулаке, когда я выжимаю все до последней капли, когда дрожь пробирает меня, и когда я наконец заканчиваю, я прислоняюсь к стене со вздохом облегчения, которое, кажется, проникает до глубины души.

И тут, конечно, приходит ясность, как будто в меня врезается грузовик.

Какого хрена я делаю?

Это ниже моего достоинства. Она должна быть ниже меня, и не так, как я себе представлял. Мне не нужно фантазировать о женщинах, которых мы используем для поимки своих жертв, и трахать их. Я гребаный идиот, что позволил ей забраться мне под кожу, и все, что я могу сделать, это надеяться, что никто не видел, как я ворвался сюда в таком состоянии, и не слышал меня, потому что это чертовски неловко.

Я засовываю член обратно в штаны и, стиснув зубы, застегиваю молнию. Мне нужно трахнуться, и как можно скорее, потому что ясно, что я схожу с ума.

Мой телефон вибрирует в кармане, заставляя меня вздрогнуть, когда я выхожу из кабинки. Едва я успеваю вымыть руки, как он запускается снова, на этот раз настойчивая вибрация от того, что кто-то ждет моего ответа, и я достаю его из кармана, выходя в вестибюль.

— Алло? — Я поворачиваюсь в сторону бара. Мне нужно выпить чего-нибудь покрепче, может, дважды. На самом деле, если бы у меня не было Лидии наверху и работы, которую нужно было выполнять, я бы, наверное, напился до бесчувствия, просто чтобы стереть воспоминания о том, что я только что сделал, из своей головы.

— Волков. Сейчас неподходящее время?

Да, вот что я хочу сказать. Владимир, мой босс, абсолютно последний человек, с которым я хочу сейчас разговаривать. Но, конечно, я не могу этого сказать, потому что, если он звонит мне, значит, есть причина, по которой он хочет поговорить.

Я просто надеюсь, что она не плохая.

— Вовсе нет, — мягко отвечаю я ему, опускаясь в одно из мягких кресел в вестибюле и с тоской поглядывая в сторону бара. С каждым мгновением чувствуя, что я от напитка все дальше и дальше.

— Я ничего не слышал о тебе с тех пор, как ты уехал этим утром. — Голос Владимира холодный и ровный, ни в малейшей степени не выдает того, о чем он, возможно, думает. — Все в порядке?

— У нас все в порядке. Здесь нет проблем. — Я опускаю попытки убедить Лидию, ему не нужно знать, и, в любом случае, я сомневаюсь, что он ожидал, что разговор пройдет идеально гладко. Важен результат.

— Девушка согласилась на соглашение с Гришей?

— Да. Была небольшая загвоздка, но… — Я колеблюсь, думая, как это объяснить. — Я с ней договорился.

— В чем загвоздка? Какие условия? В голосе Владимира начинает звучать раздражение. — Я знаю, ты предпочитаешь более мягкие методы обращения с женщинами, Левин, но если твоя чувствительность начнет мешать выполнению твоей работы…

— Она порвала с ним этим утром, — говорю я категорично, прерывая его. — Прежде чем я добрался до нее. Она узнала, что он женат.

— Так она не знала?

— По-видимому, нет. — Я вытираю рот рукой, все больше и больше ощущая потребность в алкоголе. — Его жена появилась в его московской квартире, когда Лидия была там. Она отреагировала… плохо.

— Но она согласилась вернуться?

— После некоторого убеждения, да.

— И ты веришь, что она продолжит в том же духе?

— Да. — Я вздохнул. — Я дал ей понять, что у нас есть право заморозить ее счета, если она откажется. У нее есть…

— Больная бабушка. Да, я знаю. Эту бабушку лучше всего держать в узде? Верно?

Я сразу же жалею, что рассказал Владимиру, но, в конце концов, это не имеет большого значения. Он бы так или иначе обо всем догадался, у меня нет информации, в которую он не был бы посвящен, по большей части. Есть причина, по которой репутации Владимира опасаются далеко за пределами нашего собственного синдиката.

— Да, но это очень осторожная линия, по которой нужно ступать. Она не из тех женщин, которых легко напугать. Она жесткая, и она заключает жесткую сделку…

— Осторожнее, Волков. Я начинаю думать, что тебе нравится эта Лидия. Возможно, это слишком много для работы, с которой ты должен справляться беспристрастно.

— Дело не в этом.

— Какую сделку ты заключил с ней? Я не санкционировал…

Черт. Я знал, что Владимир будет не в восторге от этой части ситуации.

— Я согласился перевести десять тысяч на ее счет за сотрудничество. Она хочет отправить его своей бабушке.

— Девушка торговалась за десять тысяч рублей? Может быть, она менее умна, чем ты, кажется, думаешь, Волков…

— Десять тысяч долларов.

На другом конце провода повисает долгое молчание, от которого даже мое сердце учащенно бьется в груди. Я полностью осознаю, какой властью обладает мой босс. Если он решит, что я плохо справляюсь с этим или что кто-то другой лучше подошел бы для этого, он может отстранить меня от этой миссии в одно мгновение. Он мог приказать убить меня и заменить или доставить обратно в штаб-квартиру, что в некотором смысле могло быть худшим из двух вариантов. Я видел, на что способны силовики Владимира, и нет вселенной, в которой я хотел бы, чтобы их инструменты применялись ко мне.

Эта странная, глубоко укоренившаяся потребность защитить Лидию снова поднимает голову и напоминает мне о совершенно другой причине сдерживать свое желание к ней. Если я упущу из виду общую картину, позволю любым чувствам, которые могут у меня возникнуть, затуманить мои суждения, я могу подвергнуть опасности не только себя, но и ее. Она будет лучше защищена, если я буду тем, кто с ней разберется. Вряд ли кто-то другой был бы таким нежным или понимающим. Они, конечно, не были бы так осмотрительны в своем желании к ней.

Мужчины в моей профессии, как правило, испытывают определенные чувства к таким женщинам, как Лидия, женщинам, которые раньше соблазняли и заманивали нас в ловушку. Что касается большинства моих коллег, они на ступеньку выше шлюх. И для них шлюхи созданы для того, чтобы их использовали.

Я уважаю Лидию, сейчас больше, чем когда-либо. Они могли бы и не уважать.

— Я надеюсь, ты не пожалеешь о своем решении, Волков. — На линии снова раздается голос Владимира, резкий и холодный. — Ты хорошо работаешь для нас. Мне бы не хотелось, чтобы это изменилось из-за одной женщины.

Предупреждение, хотя и не выраженное в таких словах, ясно. И когда линия резко обрывается, мне так же резко напоминают, что в моем положении есть свои подводные камни и опасности.

Я один из лучших, но это не делает меня незаменимым. Это, конечно, не делает меня непобедимым.

Если я хочу защитить Лидию от Владимира, когда все закончится, это вполне может означать и защиту ее от себя.

Я неуверенно поднимаюсь на ноги, засовываю телефон в карман и поворачиваюсь обратно к бару.

Мне нужна моя чертова выпивка.

8

ЛИДИЯ

В тот момент, когда Левин выходит из комнаты, я чувствую, как по крайней мере половина напряжения покидает меня. Я плюхаюсь навзничь на кровать, прижимая руку к глазам, пытаясь остановить бешеное сердцебиение. Такое чувство, что оно вот-вот выскочит у меня из груди, и я не осознавала, насколько напряжен каждый мускул в моем теле, пока он не ушел, и мне не удалось расслабиться.

У меня такое чувство, будто я упала с лестницы и пробежала марафон, и все это за один день. Я чертовски устала, и все, что я могу сделать, это заставить себя встать с кровати и пойти в ванную, чтобы принять ванну, о чем я сказала ему, что собираюсь. Но даже такой уставшей, как я, очарование горячей воды и роскошной ванны… это слишком.

И это, безусловно, роскошно.

Плитка на полу, черт возьми, с подогревом, что кажется невероятно вычурным, особенно по сравнению с квартирой, в которую я думала вернуться сегодня вечером, когда уходила от Гриши этим утром. Я поджимаю пальцы ног, наслаждаясь этим, включаю горячую воду в огромной ванне и снимаю свитер.

Вся комната огромная, наверное, размером с половину моей студии, с одной из тех отдельных душевых кабинок с двумя насадками для душа и настоящей скамейкой внутри, унитаз спрятан в отдельной нише и двойной раковиной, столешница которой, кажется, сделана из мрамора или чего-то подобного, с позолоченной фурнитурой и зеркалом в позолоченной оправе над ней. Когда я закрываю двойные двери, ведущие в ванную, я чувствую себя так, словно нахожусь в каком-то уединенном убежище, теплом и уютном.

Это приятное чувство, даже если я здесь по принуждению. Я позволяю остальной одежде упасть на пол, слегка колеблясь, когда иду снимать лифчик и трусики, но я не думаю, что Левин из тех, кто врывается к женщине. Если бы он собирался заставить меня, он мог бы сделать это, когда прижимал меня к двери. Он мог легко поднять меня и бросить на кровать, пойти за мной туда и поступить со мной по-своему, но он этого не сделал. Он действительно старался держаться на расстоянии, и он предложил не делить со мной постель. В итоге получается он мужчина, который, по крайней мере, не претендует на мое тело, даже если он указывает, где им можно будет поделиться в другом месте.

Дрожь пробегает по мне, и я не уверена, то ли это дрожь желания при воспоминании о том, как Левин прижимал меня к двери, то ли дрожь отвращения при напоминании о том, что мне снова придется лечь в постель с Гришей. На самом деле ничего не поделаешь, если я собираюсь убедить его снова вступить со мной в отношения, мы будем спать вместе, особенно если я собираюсь подобраться достаточно близко, чтобы узнать все эти секреты, которые он предположительно скрывает. Нельзя сказать, что я была целомудренна с ним раньше, этот кот давно вылез из мешка. Он ожидает, что мы продолжим с того места, на котором остановились, и, хотя я определенно могу обвинять его во многом, я не могу действительно винить его за это.

Это означает, что, поскольку я согласилась на все это, мне предстоит решить, как с этим справиться.

Я прикусываю нижнюю губу, откупоривая одну из маленьких стеклянных бутылочек на бортике ванны, наливая немного масла, пахнущего ароматными цветами апельсина и ванилью, в уже дымящуюся воду. Мне нужно придумать какой-нибудь способ снова захотеть его или, по крайней мере, не ненавидеть его, или, по очень крайней мере, скрыть свои чувства к нему. Я никогда не была особенно хорошей актрисой или как, я уверена, могла бы подтвердить его жена, особенно хорошо скрывала свои чувства. Но, похоже, мне придется научиться.

Обычно я собираю волосы в пучок на макушке, но слишком больно даже думать о том, чтобы уложить их наверх. Вместо этого я позволяю им свободно упасть мне на плечи, когда я ложусь в ванну, они обволакивают меня, когда я погружаюсь в почти слишком горячую воду. Я стону от явного удовольствия, когда горячая шелковистая ванна смыкается над моими ноющими мышцами, моя кожа мгновенно краснеет.

Горячая ванна — моя любимая вещь в мире. Так было всегда. Я часами нежилась в джакузи у Гриши. Он называл меня своей русалочкой, а когда я указывала, что у Ариэль рыжие волосы, он в шутку называл меня своей блондинкой Ариэль, чередуя эти два имени. Это одно из хороших воспоминаний и, если быть честной, хороших много. Достаточно того, что я на законных основаниях думала, что влюбилась в него, пока не выяснила, что он женат, вот почему сейчас так чертовски больно осознавать, что все это было ложью.

И почему я не хочу возвращаться к нему, за почти что угодно.

К сожалению, Левин навесил на меня то единственное, ради чего я бы вернулась к нему, и это означает, что я должна придумать, как это сделать.

Я пытаюсь представить хорошие времена с Гришей, до того, как я все узнала. Я провожу пальцами по своей гладкой, раскрасневшейся, влажной коже, по легкой выпуклости груди, вспоминая, как он впервые затащил меня в постель. Я не заставила его долго ждать, на самом деле, оглядываясь назад, было немного неловко от того, как быстро я оказалась с ним в постели. В тот вечер, на наше второе свидание, он пригласил меня поужинать и сходить на балет. Он поцеловал меня только после нашего первого свидания, и даже не попытался сделать больше, чем когда попросил своего водителя отвезти меня домой. Тот первый поцелуй был сладким и медленным, его рука скользнула в мои волосы, он притянул мои губы к своим, целуя меня так неторопливо и нежно, как только может надеяться на поцелуй любая девушка, без требований или ожиданий, а затем он пожелал мне спокойной ночи. Он не попросил разрешения подняться, не предположил, что, возможно, я ему что-то должна за, по общему признанию, роскошный ужин, на который он пригласил меня на наше первое свидание, с напитками в модном баре после.

Он просто высадил меня.

И, оглядываясь назад, он знал, что делал. Я уважала его за это, была заинтригована им. В дни между нашим первым свиданием и вторым, когда мы переписывались при любой возможности, он говорил о том, как сильно он меня хочет, как тяжело было меня отпустить. Но, как он сказал мне, он хотел, чтобы я чувствовала, что у меня есть влияние в отношениях. Даже власть. Он хотел, чтобы я сделала выбор, когда это произойдет, независимо от того, как отчаянно он хотел мое тело, и делал это с того момента, как положил на меня глаз.

В результате, к тому времени, как мы вернулись к его машине после балета, полупьяные от вина и хихикающие, как подростки, я отклонила его предложение пойти куда-нибудь еще выпить. Вместо этого я предложил нам вернуться к нему домой.

Мне не пришлось предлагать это дважды.

Сидя в ванне, я провожу пальцами по своему соску, пытаясь вспомнить каждую его частичку, пробудить то давнее желание, которое я испытывала к нему. Это не было фальшивкой или рассчитанным поступком, и это было хуже всего. Если бы я использовала его ради денег или связей, симулируя свое желание, мне было бы не так ужасно узнать, что он женат. Тогда мы бы использовали друг друга. Но пока Гриша использовал меня, я была полностью, безраздельно доверчива. Я влюбилась по уши еще до того, как оказалась в его постели. Он был всем, чего я никогда не думала, что найду в любовнике: потрясающе красивым, умным, утонченным, и в ту ночь я узнала кое-что еще.

В постели он тоже не был эгоистом.

Помню, он медленно раздевал меня, пока я проводила пальцами по своим соскам, размазывая по ним маслянистую влагу, пока они твердели под моими прикосновениями, и желание начинало расцветать на моей коже. Он сорвал с меня каждый дюйм одежды, прежде чем позволил мне прикоснуться к нему, целуя меня в промежутках между каждым участком, пока, наконец, не прижал меня спиной к краю своей огромной кровати с балдахином и опустился на колени, раздвигая мои ноги, чтобы иметь полный доступ к моей и без того мокрой киске.

Что-то глубоко внутри меня сжимается при этом воспоминании, мое тело сжимается от вновь возникшего желания. Казалось, что он съедал меня целую вечность, по крайней мере, по сравнению с другими мужчинами, с которыми я была, умело облизывая меня, когда начал узнавать, что мне нравится больше всего. Он был полон решимости довести меня до оргазма, чего я раньше не испытывала, и когда я попыталась сказать ему, что ему не обязательно продолжать, пока я не кончу, он шикнул на меня, шире раздвинул мои бедра и продолжил.

Я тяжело сглатываю при воспоминании, скольжу рукой ниже, по животу, пока пальцы не оказываются чуть выше складочек. Даже не прикасаясь к себе, я знаю, что не такая уж мокрая. У меня остались приятные воспоминания, Гриша отказался позволить мне заняться с ним любовью в ту первую ночь, настаивая на том, что он хотел, чтобы наш первый раз был посвящен исключительно моему удовольствию. Он воспользовался презервативом без моей просьбы, разделся, пока я все еще лежала, дрожа, на кровати после моего первого оргазма, а затем медленно скользнул в меня, трахая в медленном ритме, который заставил меня кончить снова, прежде чем он, наконец, достиг своего собственного оргазма некоторое время спустя.

Это было хорошо. Секс с ним всегда был хорош, и становился все лучше по мере того, как мы узнавали тела друг друга. Но теперь все это настолько запятнано осознанием того, что он натворил, что все это время был женат, что все это время трахал других женщин, что для него ничто из этого никогда не было таким реальным, как для меня, что я не могу найти в себе желание, которое пытаюсь вызвать. Я не могу заставить себя снова захотеть его, по правде говоря.

Непрошеные мои мысли возвращаются к тому, что было раньше, к тому, что я почувствовала, когда Левин прижал меня к двери, когда я прижалась к нему и поняла, какой он твердый. Такой охуенно твердый, словно железо натягивает его джинсы, и охуенно огромный. Я пытаюсь представить, как он мог бы выглядеть обнаженным, и это намного проще, чем должно быть. Гораздо проще представить, как он вернется слишком рано, войдет сюда и обнаружит меня обнаженной, мокрой и разгоряченной в ванне, мои пальцы спускаются к верхушке бедер. Слишком легко представить, как он снимает рубашку, темные волосы, которые могли бы покрывать его широкую мускулистую грудь, спускаются по рельефному прессу туда, где я могла бы увидеть этот толстый, ребристый член во всей его красе, твердый и жаждущий меня.

Сама того не желая, мои фантазии ускользают от меня. Я представляю, как он стоит там, эти пронзительные голубые глаза прикованы к моему телу, жадно впитывая каждый дюйм моей обнаженной плоти, в то время как его рука обхватывает себя, начиная медленно поглаживать.

Когда мои пальцы скользят дальше вниз, между моих складочек, я обнаруживаю, что я мокрая не только от воды. Влажный и набухший, мой клитор слегка пульсирует под моими прикосновениями, когда я начинаю потирать его, представляя Левина, стоящего там, представляя, что он наблюдает за мной, что мы возбуждаемся друг от друга. Я представляю, как он угрожает снова связать меня, говоря, что, если я попытаюсь убежать, он привяжет меня к кровати, и я не смогу убежать. Что, если я не приду за ним, он свяжет меня и заставит кончить.

Это не должно вызывать во мне прилив желания, не должно заставлять меня тянуться другой рукой, просовывать в себя два пальца, когда я яростнее тру свой клитор, представляя, что это его толстые пальцы, что влажные струйки воды на моем клиторе, когда я тру быстрее, жестче, — это его язык.

Мысль о том, что он стоит здесь и приказывает мне кончить за ним, не должна заставлять каждый мускул в моем теле напрягаться от внезапного, восхитительного удовольствия, которое пронзает меня, подводя к самому краю блаженства, когда я выгибаю спину, откидывая голову назад на край ванны. Я засовываю пальцы в себя, чувствуя, как моя киска сжимается вокруг них, неистово потираю клитор, когда раздвигаю бедра в воде, представляя, как он стоит надо мной, приказывая мне кончить снова голосом с сильным акцентом, в то время как он поглаживает сильнее.

— О боже! Я вскрикиваю, когда оргазм настигает меня, вода брызжет на мою кожу, когда я представляю, что это его сперма стекает с его члена на мою грудь, живот и бедра, когда он тоже кончает, и я сжимаю бедра вокруг своих рук, прижимаясь к собственным пальцам, когда оргазм прокатывается рябью и сотрясает меня, удовольствие переполняет все мои чувства, пока я не начинаю задыхаться и громко стонать, не отдавая себе отчета в том, где я нахожусь.

А затем, наполовину шокированная, я прихожу в себя, когда удовольствие отступает, и погружаюсь в ванну, мое лицо пылает от осознания того, что я только что сделала. В гостиничном номере по-прежнему тихо, никаких признаков того, что он вернулся, но Левин мог вернуться в любой момент и услышать, как я визжу от удовольствия в ванне, и какие идеи пришли бы ему в голову тогда?

О чем, черт возьми, я только думала?

Я должна взять себя в руки. Я в опасности, гораздо большей, чем я думала вначале, и это не тот способ, которым я должна справляться с этим. Ни в малейшей степени.

Я не могу позволить себе хотеть Левина Волкова.

Ни секундой больше.

9

ЛЕВИН

После разговора с Владимиром мне ничего так не нужно, как выпить чего-нибудь покрепче, кроме, может быть, женщины, но сейчас это вряд ли вариант. Я сажусь за стойку бара, заказываю первоклассную водку со льдом и с благодарностью принимаю ее, когда бармен приносит ее, пока я обдумываю варианты.

Единственное, что можно сделать прямо сейчас, это продолжить разговор с Лидией и попытаться получить информацию о Грише. Пока она кажется сговорчивой, угроза ее бабушке держит ее в узде, хотя я чувствую себя дерьмово каждый раз, когда думаю об этом. Я ни в коем случае не мягкий человек, но мне не нравится идея морить голодом беззащитных старушек или выставлять их на улицу для достижения наших целей.

Я не думаю, что в этом будет необходимость. Лидия, кажется, понимает серьезность ситуации, настолько, что я чувствовал себя комфортно, оставляя ее наверху на некоторое время, хотя и с запертой снаружи дверью. И если она снова попытается драться, мне придется использовать более жесткие методы, хотя я по- прежнему непреклонен в том, что не причиню ей вреда.

Владимир не согласился бы со мной. И он недалеко, его резиденция находится не более чем в половине дня езды от Москвы. Если он подумает, что я теряю контроль над ситуацией, он пошлет других людей, а затем, если это не сработает, он придет сам, с несколькими своими бригадирами.

На том этапе это будет не в моей власти.

Я работаю на Владимира уже почти десять лет, точнее, больше. Я был рядовым, счищающим кровь с плитки задолго до того, как принес присягу Синдикату и пролил кровь для посвящения. Мой отец работал на отца Владимира, а его отец до него, на отца Владимира до него, и я уверен, что это зашло бы еще дальше в прошлое, если бы я захотел разобраться в этом. Но я этого не делаю. Я предпочитаю смотреть вперед, потому что, если я оглянусь назад, там будет слишком много крови и слишком много грехов, которые будут тяготить меня, если я позволю им.

Однажды, я знаю, они меня догонят.

Но не сегодня.

Пока нет.

И это не будет гребаный Владимир, который прикончит меня, потому что я позволил Грише ускользнуть у меня из рук. Я просто должен найти способ заставить это сработать, продолжая делать это по-своему.

Я допиваю вторую водку, третью, а затем четвертую, прежде чем, наконец, говорю бармену отнести ее в мой номер. К настоящему времени Лидия должна закончить принимать ванну, и я не должен оставлять ее одну слишком надолго. Я испытываю приятное возбуждение, если не считать того, что я действительно пьян, и это делает перспективу пережить остаток этой ночи менее пугающей.

Когда я возвращаюсь в комнату, открываю ее и захожу внутрь, я вздрагиваю, услышав звук телевизора. Лидия свернулась калачиком на кровати в одном из пушистых гостиничных халатов, поджав под себя ноги и перекинув мокрые волосы чуть более темного оттенка блондинки через плечо. Ее лицо чисто вымыто, бледное и слегка розовое на скулах и носу, и даже в таком виде я не могу не думать, что она выглядит потрясающе красивой, нежной, как фея, ее голубые глаза прикованы к тому, на что она переключила телевизор.

Сначала она меня не замечает, что дает мне мгновение просто посмотреть на нее. Она выглядит невероятно невинной, сидя там, милая и простая, и у меня возникает внезапное желание выйти из комнаты, найти Гришу и собственноручно лишить его жизни.

Именно из-за него она оказалась в таком положении. Если бы он не соблазнил ее вступить с ним в отношения, прямо сейчас в этом гостиничном номере была бы какая-то другая девушка, которую шантажировали и заманивали в его постель. Я думаю, она заслуживает лучшего, чем это, и это нелепая мысль, потому что я этого не знаю. Я не знаю ее. Но, глядя на ее миловидное, слегка раскрасневшееся лицо с ярко-голубыми глазами, светлыми ресницами и мокрыми волосами, ниспадающими на плечо, все, о чем я могу думать, это о том, что Гриша не заслуживает ее, и она не заслуживает того, что с ней делают прямо сейчас.

Затем она поднимает взгляд, как будто уловила изменение в воздухе, сообщающее ей, что в комнате есть кто-то еще, и ее глаза на мгновение расширяются с выражением наполовину страха, наполовину чего-то еще, чему я не решаюсь дать название, и не могу, потому что совершенно маловероятно, что она испытывает ко мне такие чувства, и что я не просто проецирую на нее свое собственное желание.

— Левин. — Она произносит мое имя ровным голосом, но звук, слетающий с ее губ, все равно проходит сквозь меня, как электрический разряд, и я узнаю его. Было такое время в Сальвадоре.

— От тебя пахнет водкой. — В ее голосе слышится легкое неодобрение, вытаскивающее меня из прошлых неприятных воспоминаний, связанных с бандами наркоторговцев и автомобильными аккумуляторами. Она прищуривает глаза, и я ухмыляюсь ей, просто настолько взвинченный, что не могу четко обдумать то, что говорю.

— Ты что, моя жена? Если я захочу вернуться в мой гостиничный номер, за который я плачу, пахнущим водкой, я это сделаю.

Она смеется, и звук этот удивляет меня, чистый, как родниковая вода, струящийся по моей коже так, что кажется отчетливо освежающим. Я не уверен, что давно слышал, чтобы кто-то так искренне смеялся, и меня удивляет, что даже в этой ситуации она вообще может так смеяться.

— Ты платишь за комнату? Или за нее платит твой босс? — Она ухмыляется мне, и мои глаза слегка расширяются.

— Я не забыл свою угрозу привязать тебя к кровати, котенок. Я мог бы также заткнуть тебе рот кляпом, если ты не будешь следить за своим языком. — Моим членом. Мысль возникает в моей голове, образ, который следует за ней, слишком четкий для моего собственного рассудка, и я подавляю его как можно быстрее. Это не то, ради чего мы оба здесь, и чем больше я позволяю себе фантазировать об этом, тем сложнее это будет.

Я также не хотел называть ее ласкательным именем. Это просто вырвалось, и я хотел бы взять себя в руки, но теперь уже слишком поздно. Лидия, однако, игнорирует это, пододвигаясь к краю кровати. При этом ее халат распахивается, позволяя мне мельком увидеть ее подтянутые икры и бледные стройные бедра. Это зрелище вызывает во мне еще один толчок, и я легко представляю, как делаю шаг вперед между ее слегка раздвинутых ног, раздвигаю их шире, опускаюсь на колени рядом с кроватью и поднимаю руки к все еще скрытой мягкой плоти внутренней поверхности ее бедер, раздвигая их так, чтобы я мог видеть, как она выглядит между ними…

Она была бы наверняка нежной и розовой, раскрасневшейся точно так же, как эти маленькие пятнышки высоко на ее скулах. Есть ли мягкие светлые завитки между ее бедер, или она голая и гладкая? На ней трусики под этим халатом? Или нет ничего после ванны…

Блядь. Я стискиваю зубы, чувствуя, как мой член начинает твердеть из-за… Я потерял счет тому, сколько раз она возбудила меня сегодня. И я не могу просто вернуться в свою комнату и позаботиться об этом, потому что она в моей комнате. В обозримом будущем.

Я не знаю, что она со мной делает. Не то чтобы прошло много времени с тех пор, как я переспал с женщинами более экзотично выглядящими и чувственными, чем эта аспирантка университета. Но что-то в ней есть такое…

— Левин? Ты в порядке? — Лидия смотрит на меня, ее полные губы изогнуты набок, на лице смешаны веселье и легкая озабоченность. — Ты выглядишь так, словно находишься за миллион миль отсюда.

Нет, мысленно я в футе перед собой, у тебя между ног. Но это все равно что миллион миль, если учесть, насколько это доступно для меня. Я не могу прикоснуться к Лидии Петровой. Во всяком случае, не так, как я хочу.

Если бы я хотел причинить ей боль, чтобы продвинуться в миссии? Это было бы прекрасно, даже поощрялось. Но прикасаться к ней для моего и ее удовольствия? Это напрашивается на порицание.

— Я в порядке, — выдавливаю я, и Лидия смеется.

— Ты пьян, а не в порядке. — Она берет трубку, и я, нахмурившись, делаю несколько шагов вперед.

— Что ты делаешь? Я говорил тебе, если ты попытаешься найти какой-то выход из этого…

— Расслабься. — Она снова смеется. — Я уже смирилась с тем фактом, что пока застряла здесь. Но я не собираюсь умирать с голоду, и ясно, что тебе нужна еда, чтобы закусить свою водку. Ты сказал, что закажешь нам ужин, но, похоже, ты забыл. И поскольку ты платишь, я заказываю доставку в номер. И это будет дорого. — Она ухмыляется мне. — Это меньшее, что ты можешь сделать.

— Лидия…

— Привет! Да, я буду… два бургера Вагю с томатным джемом из бекона, сыром Грюйер и гарниром из картофеля фри с лимонным трюфелем, нежную курицу шрирача с медово-сливочным маслом и гарниром из голубого сыра, салат капрезе и… манговый чизкейк. И не могли бы вы попросить бар прислать немного водки? Да, это нормально. Отнесите это в номер, пожалуйста. Левина Волкова, правильно. — Она делает паузу. — Я? О, я миссис Волкова. Наталья Волкова. Да, это верно. Он не сказал? Что ж, я удивила его. Большое спасибо.

К тому времени, как Лидия вешает трубку, я пристально смотрю на нее.

— Что, черт возьми, это было? — Мне удается выдавить из себя.

— Ну, поскольку ты держишь меня здесь взаперти и заставляешь возвращаться к моему куску дерьма бывшему парня, я подумала, что меньшее, что ты можешь сделать, это угостить меня изысканным ужином…

— Я не об этом, — я чуть не задыхаюсь. — Я о той части, где ты стала миссис Волковой.

— О… Ну, мне показалось, что они немного подозрительны, что я сделала этот заказ, поэтому я подумала, что это самый простой способ отвязаться от них. Не волнуйся, ты все еще можешь спать на диване. Честно говоря, это, наверное, самое супружеское решение, которое мы могли бы совершить. — В ее глазах мелькает озорство, и я точно вижу, что происходит.

Она смеется надо мной, нажимает на мои кнопки, чтобы посмотреть, заставит ли какая-нибудь из них меня сорваться. Честно говоря, мне все равно. Дорогой ужин я съем за счет своей зарплаты за эту работу, Владимир, конечно, не собирается покрывать это, но это не значит, что у меня уже нет солидного банковского счета. Я просто предпочитаю не тратить деньги на такие вещи, как изысканные бургеры. И хотя я, конечно, получу нагоняй от Владимира и любого другого, кто услышит о том, что она называет себя моей женой на стойке регистрации, меня это тоже не особо волнует. Едва ли не в первый раз я подшучиваю над женщиной.

Факт того, что ее шутливое отношение, ее способность найти способ подшутить над ситуацией, даже если я знаю, что в глубине души она несчастна, только заставляет меня хотеть ее еще больше. В этой девушке есть много наслоений, их много, и я хочу убрать их все. Это также не просто сексуально, что делает ситуацию намного хуже.

Я мог бы придумать больше семейных дел, которыми мы могли бы заняться, чем то, что я сплю на диване. А потом…

Никогда за всю мою взрослую жизнь я не испытывал желания лечь рядом с женщиной после секса, поговорить на ночь в темноте, свернувшись калачиком в тепле друг друга, пока мы шепчемся друг с другом, узнавая друг о друге больше. Я никогда ничего так не хотел, как интенсивного удовольствия от хорошего перепихона, а затем покоя в моем гостиничном номере или квартире, как только женщина, о которой идет речь, уйдет. Мои дни полны насилия и крови, и я жажду мира и тишины в часы, когда я не работаю.

Но у меня не просто желание трахнуть Лидию, хотя этого, безусловно, предостаточно. Я также могу представить, что будет дальше: ее светлые волосы рассыпаются по подушке и падают на мою, ее голова у меня на груди, ее рука на моем бедре, а моя на ее талии, ее голубые глаза мерцают в темноте, и я шепчу ей то, чего никогда не говорил ни одной женщине.

Все это сводится к одной очень ясной вещи — Лидия опасна. Опаснее любой метки, за которой я когда-либо гонялся, потому что я чувствую, что она представляет опасность для той части меня, на которую я никогда не обращал особого внимания.

Лидия Петрова — это опасность, которую я чувствую всей душой. Вот почему я произношу следующие слова, хотя знаю, что они жестоки, хотя знаю, что они причинят ей боль.

— И кто, черт возьми, такая Наталья, что заставило тебя выбрать это имя?

10

ЛИДИЯ

Я замираю, кладу телефонную трубку и смотрю на красивого мужчину, стоящего в футе от меня, явно немного пьяного, но это нисколько не умаляет его привлекательности.

— Ты знаешь обо мне все из того, что ты сказал, — тихо говорю я, мои руки сжимают края кровати. — Ты знаешь, кто такая Наталья.

— Может быть, я забыл.

Мои челюсти сжимаются.

— Если ты не хотел, чтобы я заказывала еду в номер, ты мог бы меня остановить.

— Меня не волнует обслуживание в номерах.

Его глаза встречаются с моими, и я вижу в них что-то почти болезненное. У меня такое чувство, что происходит что-то более глубокое, чем я осознаю.

— Наталией звали мою сестру, — тихо говорю я. — Она погибла, когда была маленькой, в той же автомобильной аварии, в которой погибли мои родители. Но, конечно, ты знал это, потому что заглянул в мое прошлое. Я не знаю, почему ты задаешь этот вопрос, если только это не для того, чтобы быть излишне жестоким.

Между нами повисает пауза молчания, ледяной голубой взгляд Левина удерживает мой, но я не вздрагиваю и не отвожу взгляда.

Прямо сейчас у него вся власть надо мной, я это знаю. Моя жизнь, жизнь моей бабушки, все это в его руках. Но в глубине души я не думаю, что он по-настоящему жестокий человек. Я не думаю, что ему доставляет удовольствие причинять боль или потенциальную боль кому-либо из нас. Что делает его комментарий еще более запутанным. Но я не собираюсь позволять ему думать, что жестокость сойдет ему с рук. Что он может сказать что-то просто так, и смотреть, как я сжимаюсь в ответ. Я должна сохранить здесь всю власть, какую только смогу, и я не позволю ему думать, что он может запугать меня или просто говорить все, что захочет.

Но когда проходит еще одна минута молчания, а затем еще одна, я вижу, как он вместо этого делает шаг назад, и, к моему абсолютному шоку, он действительно извиняется.

— Прости, мне жаль, — говорит он наконец. — Ты права, это было за гранью. Я знал ответ, и мне не следовало поднимать этот вопрос.

— Зачем ты это сделал? — Теперь мне искренне любопытно. Я ожидала, что он удвоит усилия, скажет мне заткнуться или еще как-нибудь пригрозит, но вместо этого он извинился.

— Это не имеет значения.

— Для меня имеет…

— Хватит, Лидия. — Его тон становится немного жестче, и я отступаю. Вот оно. — Я сказал, что сожалею. Давай не будем затягивать этот разговор дальше, чем это необходимо…

Меня подмывает возразить что-нибудь еще, но тут раздается стук в дверь, и Левин идет открывать, вкатывая тележку для обслуживания номеров. Я чувствую запах еды отсюда, и мой желудок урчит так громко, что я знаю, он это слышит. Я ничего не ела с самого завтрака, и это попало на туфли жены Гриши.

— Ну? — Левин искоса смотрит на меня. — Ты собираешься пойти и поесть?

Еда стоит рядом на лакированном кофейном столике перед неудобным на вид диваном, и я внутренне противлюсь идее сидеть рядом с ним за ужином, как двое нормальных людей в одном гостиничном номере… даже как нормальная пара.

— О, ты права. — Левин выпрямляется, глядя на меня. — Нам, вероятно, было бы удобнее есть в постели, перед телевизором.

— Это не то, что я… — Я начинаю протестовать, но он уже подкатывает тележку к кровати, берет один из серебряных подносов и ставит его поверх мягкого белого одеяла, как будто это совершенно обычное дело. Я попала прямо в эту ловушку и вижу, что Левин делает именно то, что я пыталась сделать некоторое время назад с обслуживанием номеров и колкостью по поводу того, что я его жена, намеренно ставя меня в неловкое положение, чтобы посмотреть, сможет ли он проникнуть мне под кожу.

При других обстоятельствах это могло бы быть игриво, даже забавно. Сейчас не те обстоятельства, но это заставляет меня задуматься, какой Левин на самом деле, как личность. Есть ли в нем какая-то другая сторона, кроме страшного мужчины, который подхватывает женщин на вокзалах и забирает их в гостиничные номера? Который шантажирует людей, выслеживает их, возможно, убивает или того хуже? Идея о человеке, работающем на какую-то теневую организацию ради крови Гриши, не вяжется с человеком, который на цыпочках забирается на кровать рядом со мной, расставляет перед нами подносы с изысканной едой и тянется к пульту дистанционного управления.

— Эй. — Я выхватываю пульт у него. — Я выбрала этот сериал, потому что он мне нравится.

— Это буквально мыльная опера. — Он закатывает глаза. — Давай пульт сюда.

Я пытаюсь отобрать его у него, но он слишком быстр. Он выхватывает пульт из моей руки, переключая каналы.

— Вот. Это хороший фильм. — Он держит пульт вне досягаемости достаточно долго, чтобы я увидела, что он остановился на Джоне Уике.

Я свирепо смотрю на него.

— Не слишком ли это банально? Я не хочу это смотреть.

— В фильме есть Киану Ривз. Все женщины любят его. — Левин прищуривается, глядя на меня. — Ты хочешь сказать, что не находишь его привлекательным?

Я резко выдыхаю.

— Конечно, нахожу. Но я не хочу смотреть фильм о русском убийце, пока я заперта в гостиничном номере с… ну… — я машу рукой в сторону Левина.

— Джон Уик белорус, а не русский. И я никогда не говорил, что я убийца.

Я пристально смотрю на него.

— Серьезно?

Левин ухмыляется.

— Серьезно.

— О Джоне Уике или об убийце? Или о том и другом?

Он пожимает плечами.

— Выбирай сама.

Я не уверена, что верю ему насчет роли убийцы. Все время, пока его не было, я думала о том, кем он мог быть на самом деле и чем занимается, и я не думаю, что он работает на правительство. Я могу ошибаться, он может быть сотрудником КГБ, преследующим Гришу за отмывание денег, или потому, что у него есть компромат на какого-нибудь политика, или что-то в этом роде. Но я не чувствую от него этого. У меня, конечно, нет никаких доказательств, просто предчувствие.

— Давай пойдем на компромисс. — Я перестаю хвататься за пульт, но пронзаю его многозначительным взглядом. — Никаких романтических сериалов, никакого Джона Уика. Что-то посередине. — Я тянусь за одной из крышек от тарелок, в животе у меня снова урчит. — Листай, потому что я умираю с голоду.

— Я знаю. Левин ухмыляется. — Я слышал твой желудок с другого конца комнаты.

Я хлопаю его по плечу, и это все равно что врезаться в кирпичную стену.

— Господи, — бормочу я, пожимая руку. — Ты сложен, как гребаный бык.

Левин поднимает бровь, и я свирепо смотрю на него.

— Ничего не говори.

— Я и не собирался. — Он снова начинает прокручивать каналы, наконец останавливаясь на специальном комедийном выпуске, когда я тянусь за жареными трюфелями.

Со странным ощущением в животе я осознаю, что на мгновение почти забыла, что он держит меня здесь против моей воли. За последние пятнадцать минут или около того мне было веселее, чем когда-либо, даже с Гришей.

Гриша баловал меня, и мне нравилось проводить с ним время, он красноречив и умен, с ним легко поддерживать беседу, и он интересуется моей областью знаний… или, по крайней мере, делает вид, что интересуется. Но Левин другой.

Для человека, чьи руки, вероятно, покраснели бы, если бы я могла видеть всю пролитую им кровь, он производит впечатление освежающе… нормальным. Почти веселым.

Когда я проснулась раньше, я не представляла, что буду есть еду в номере в постели с ним, смеясь над популярным комиком, пока мы поглощаем еду.

— Это превосходно, — говорит Левин, откусывая от своего бургера. — Я не могу осуждать твой выбор.

— Ты что, не ешь здесь? — Я смотрю на него. — Я знаю, это не первая твоя ночь здесь.

— Обычно в баре. И никогда не ем так. — Левин тянется за одним из липких куриных филе, искоса поглядывая на меня. — Хотя я уверен, что Гриша хорошо кормил тебя.

— Так и было. — Я откусываю от собственного бургера, подавляя непроизвольный стон. Это одно из лучших блюд, которые я когда-либо пробовала, его насыщенный вкус обжигает мой язык, сыр острый на фоне сладости джема и мясного вкуса бургера, а булочка свежая. Картофель фри не менее хорош, тонкий и хрустящий, мой любимый, с сыром пармезан, пропитанным трюфельным маслом и лимонным соком снаружи. — Впрочем, это одно из лучших гостиничных блюд, которые я когда-либо пробовала.

— Это лучший отель в Москве. — Левин откусывает еще кусочек нежной курицы. — Мне она нравится почти больше, чем бургер. Просто немного острая.

— Я ее еще не пробовала. — Я тянусь за еще одним картофелем фри и поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Левин, протянув вилку, поднося к моим губам последний кусочек нежной медовой шрирачи.

Автоматически, прежде чем я осознаю, что делаю, я беру его. Мои губы смыкаются на липком кусочке, горячий и сладкий вкус сразу наполняет мой рот, и мои глаза встречаются с глазами Левина, когда я слизываю каплю меда со своих губ.

— Восхитительно, — говорит Левин, его голос внезапно понижается на октаву, и что-то пульсирует глубоко внутри меня.

Я отдергиваюсь, хватаю салфетку и вытираю губы.

— Это действительно вкусно, — выдавливаю я, отказываясь снова смотреть на него. Я чувствую, как мое лицо краснеет по причинам, которые не имеют ничего общего с остротой блюда, и я чувствую, как у меня перехватывает дыхание.

Я не думаю, что он сделал это нарочно. Я не могу представить, что он это сделал, в этом нет смысла. Левин соблазнительно кормит меня кусочком курицы — это самое далекое от реальности, что я могу себе представить. Но я не могу отрицать, что сейчас в воздухе витает напряжение, которого раньше не было. И я чувствую, как от него тоже веет этим, когда он старательно возвращается к поеданию своего бургера, не отрывая глаз от экрана телевизора перед нами.

Я не могу отделаться от мысли, что он думает о том же, что и я: что на несколько минут мы перестали быть похищенной девушкой и ее похитителем, ужинающими в комнате, в которой он держит ее в плену. Мы были просто двумя людьми, которые веселились, ели глупо дорогую еду в мягкой белой постели, смотрели телевизор и смеялись вместе. Если бы мы были обычной парой, мы бы после этого убрали посуду, и Левин собственноручно слизывал бы мед с моих губ, укладывая меня обратно на толстое, мягкое белое одеяло, расстегивая пояс моего халата, прежде чем…

Я изо всех сил отгоняю эту мысль. Я не могу продолжать думать о нем таким образом, я говорила себе это раньше. Он красив, это правда. Кажется, в нем больше глубины, чем он показывает, и он, кажется, является или хочет быть, порядочным человеком по своей сути. Но это ни на йоту не меняет наших обстоятельств. И это не делает его менее опасным для меня и единственного человека, который у меня остался, и которого я по-настоящему люблю.

Левин встает с кровати, ставит пустую тарелку на тележку и тянется за дорогой бутылкой водки. Он бросает два кубика льда в один из стаканов, наливает туда водку и, поднеся стакан к губам, делает большой глоток. Он оглядывается, ловит выражение моего лица и ухмыляется.

— Ты только что сказала, что мне нужна еда, чтобы закусить, а не то, что мне нужно совсем бросить пить. И, кроме того, жена, ты заказала водку.

Я замираю, глядя на него. Жена. Я сказала так портье, но это была именно шутка, пытаясь задеть его за живое, но сейчас я чувствую себя по-другому, слыша, как это слово слетает с его губ, слегка разбавленное напитком, особенно после того, как минуту назад он скормил мне последний кусочек своей курицы.

— Тебе не следовало меня так называть, — говорю я ему, отодвигая тарелку. Я сыта, и даже если бы не была, у меня внезапно пропал аппетит.

Он пожимает плечами, делая еще один глоток.

— Ты сама себя так назвала раньше. — Он протягивает руку, чередуя потягивание напитка с уборкой тарелок с кровати, складывает их на тележку и выкатывая ее в коридор. Когда он возвращается, в руках у него бутылка водки и еще один стакан.

Он протягивает его мне, и я качаю головой.

— Нет, я думаю, мне, вероятно, следует оставаться трезвой. — Я тянусь за пультом, выключая телевизор. — И нам, вероятно, обоим стоит немного поспать. Думаю, моя голова чувствует себя достаточно хорошо, чтобы я снова могла заснуть.

Я откидываю одеяло, поправляю несколько подушек, а когда снова поднимаю взгляд, вижу на себе ледяные голубые глаза Левина, наблюдающие за мной.

— Ты совсем не такая, как я ожидал, Лидия Петрова, — тихо говорит он. А затем, не говоря больше ни слова, он выключает основной свет в комнате, оставляя только слабый отблеск лампы у кровати, подходит к дивану и растягивается на нем, все еще полностью одетый, с бокалом водки на груди.

Я тоже забираюсь в постель и выключаю свет, мое сердце бьется слишком сильно, чтобы я могла сразу заснуть. Вместо этого я просто лежу, глядя на фигуру Левина на диване в темноте, слабо освещенную уличным светом, проникающим через окно.

Я не беспокоюсь о том, что он попытается забраться ко мне в постель посреди ночи или прикоснется ко мне, пока я сплю. Честно говоря, я, вероятно, должна была бы опасаться, и я опасалась бы, если бы это был кто-то другой. Но что-то в Левине подсказывает мне, что даже если я не могу полностью доверять ему, я могу, по крайней мере, быть уверенной, что он не причинит мне физической боли. Я могу спать, не открывая ни одного глаза.

Я задаюсь вопросом, наблюдая за ним, когда он лежит совершенно неподвижно, без единого признака того, спит он или бодрствует:

Может ли он сказать то же самое?

11

ЛЕВИН

Я плохо спал. Я старался не шевелиться на диване, делая вид, что сплю, чтобы не потревожить Лидию, но на самом деле я долго смотрел в потолок, отгоняя мысли о том, как близко она была, всего в нескольких футах от меня, в этой большой мягкой кровати, и как легко я мог бы быть рядом с ней.

Я слышал звук ее дыхания, мягкого и ровного, когда она засыпала, и мне приходилось бороться не только с возбуждением. Это была мысль о том, чтобы лежать с ней в постели, чувствовать ее теплое дыхание на своей коже, когда ее мягкие волосы щекотали бы мне щеку и плечо. Это были и недавние воспоминания о том, как мы вместе смеялись за ужином, и насколько это было удивительно.

Прошло много времени с тех пор, как я так смеялся с женщиной. А с Лидией было очень легко. Мне показалось, что мы перешли границы того, кто мы есть друг для друга, в нормальность, которую я никогда не испытывал ни с одной женщиной. Я не из тех, кто ходит на свидания, не из тех, кто завтракает вместе или делит трапезы. Обычно лучшее, что я могу сделать, — выпить в баре, клубе или лаунже, а конечной целью является секс. У меня никогда не было никаких жалоб, я заботился о том, чтобы это доставляло удовольствие нам обоим, и в конце концов все уходили счастливыми.

Но с Лидией сегодня вечером все было по-другому. Это было похоже на мои ранние воспоминания о том, как мои родители смеялись вместе, шутили, целовались и прикасались друг к другу, воплощение того, какими должны быть любовные отношения, по крайней мере, так я думал, пока все не развалилось. До того, как мой отец изменил моей матери, и она застрелила его и его любовницу, до того, как она тоже оказалась мертвой в переулке, жертвой братьев женщины, которые пришли отомстить за нее, и оставила меня сиротой в пятнадцать лет. Меня взял к себе босс моего отца и заставил убирать кровь с пола подвала для Владимира, пока я не прошел надлежащее обучение, чтобы заняться работой, которая раньше была у моего отца. Это был формирующий урок для меня — любовь не всегда такая, какой кажется, и что лучше не связывать себя с женщиной, чем рисковать начать презирать ее. Мой отец причинил боль моей матери, и она причинила ему боль в ответ, и цикл продолжился.

Мне всегда было интересно, как это произошло, как мой отец перешел от влюбленности в мою мать к тому, чтобы спать с другой женщиной. Сейчас, лежа на неудобном диване с Лидией, слегка посапывающей в постели, я задаюсь вопросом, оказывался ли он когда-нибудь в подобном гостиничном номере, наблюдая за женщиной, которая пробудила в нем что-то другое, которая заставила его почувствовать то, чего он, возможно, не чувствовал с моей матерью, которая заполнила в нем какое-то недостающее пространство, был ли он застигнут врасплох, удивлен глубиной чувств, которых не должно было быть.

Разница, конечно, в том, что даже если бы это было так, он никогда не должен был изменять ей. Он должен был уйти, а не причинять ей боль и позор таким образом. Если бы это было так, они оба были бы все еще живы или, по крайней мере, мой отец не погиб бы от ее руки. Он мог быть мертв в любом случае, в конце концов, он прожил ту же опасную жизнь, что и я сейчас, и я… Интересно, что бы я делал, если бы все сложилось именно так? Пошел бы я по стопам своего отца? Был бы я все еще в этом гостиничном номере, вполуха прислушиваясь к дыханию женщины, которая для меня так же недоступна, как та другая женщина должна была быть для моего отца? Или я был бы кем-то другим — банкиром, профессором или инженером, кем-то, кто приходил бы ночью домой к жене и детям, кто научился бы проявлять любовь и продолжал верить, что это по-настоящему?

Я закрываю глаза, выдыхая. Нет смысла думать об этом, и я не думаю обычно, по большей части. Я никогда не находил причин оглядываться назад, только вперед. Прошлое полно крови, боли и слез, и только будущее я все еще могу формировать. Но прямо сейчас единственная форма будущего, о котором я могу думать, это Лидия в этой постели, и как хорошо было бы провести по ней руками, почувствовать ее всю в своих ладонях и держать ее, когда я вхожу в нее…

Боже милостивый, чувак.

Я выбрасываю мысли из головы, но сон не приходит. Я сажусь, наливаю себе еще один стакан водки и быстро выпиваю его, отводя взгляд от кровати, старательно избегая смотреть на ее фигуру под одеялом. Когда этот бокал допит, я выпиваю еще один, а затем снова растягиваюсь на жестком диване, таком же твердом, каким все еще остается мой член, упирающийся в ширинку джинсов, которые я не снял. Я не доверяю себе, чтобы пойти в ванную и переодеться во что-нибудь более удобное для сна, я либо снова начну дрочить и рискую разбудить Лидию и напугать ее, либо окажусь с ней в постели, убедив ее тоже раздеться. И хочет она того или нет, добром это не кончилось бы.

Мне уже ненавистна мысль о ней с Гришей. И поскольку мое влечение к ней, кажется, больше, чем чисто физическое, как я думаю, что будет, если я ее трахну? Это, конечно, не уменьшит странную собственническую ревность, которую она, кажется, вызывает во мне, чего никогда не вызывала ни одна другая женщина.

Второй стакан водки успокаивает мои суматошные мысли настолько, что я наконец засыпаю. Когда я снова просыпаюсь, начинает светать раннее утро, а Лидия все еще спит, очаровательно уткнувшись лицом в подушку, вокруг нее разметались светлые волосы, она все еще тихо посапывает, звук приглушен пухом под ее лицом. Я неловко поднимаюсь с дивана, чувствуя, как болят мышцы в тех местах, в которых у двадцатишестилетнего мужчины не должна болеть спина, особенно у человека в хорошей форме, и пересекаю комнату, направляясь к кровати, осторожно дотрагиваюсь до ее плеча, чтобы разбудить.

— Лидия. Я тихо произношу ее имя, один, а затем два раза, и во второй раз ее глаза слегка приоткрываются, легкая улыбка изгибает ее губы, когда она сонно смотрит на меня, за мгновение до того, как она вспоминает, кто я и где она. Я точно вижу момент, когда к ней все возвращается сознание, потому что она отстраняется, ее лоб морщится от раздражения, когда она сонно приподнимается на подушках, сварливое выражение портит ее красивое лицо.

Становится понятно, что Лидия Петрова не жаворонок.

— Что? — Бормочет она, когда я тянусь к телефону, чтобы заказать завтрак в номер.

— Пора вставать.

— Нет, ничего подобного. — Она откидывается на подушку, ее голубые глаза прищуриваются. — Нет занятий, нет причин вставать так рано.

— Кроме того факта, что нам нужно забрать твои вещи из твоей квартиры и обсудить детали того, что ты попытаешься выяснить, пока будешь с Гришей. А потом…

— Можно я хотя бы съем что-нибудь сначала? — Глаза Лидии снова приоткрываются, совсем чуть-чуть: две голубые щелочки на ее хорошеньком личике.

— Вот почему я сейчас звоню в обслуживание номеров, — сообщаю я ей.

Я никогда по-настоящему не завтракал с дамой, и, как я сказал Лидии вчера вечером, мои блюда, как правило, подавались в баре, и бар находился, где-нибудь в Москве. Однако, как только подают завтрак, должен признать, я уже сто лет не пробовал завтрака, подобного тому, который нам подали, настоящий шведский стол: хрустящие вафли, пышные яйца с крем-фреш, зеленый лук и копченый лосось, настоящий кленовый сироп для вафель, сочные сосиски, свежевыжатый апельсиновый сок и бесплатная бутылка шампанского.

— Для чего это? — Лидия берет бутылку шампанского и морщит нос, глядя на нее. — Я люблю хорошую мимозу так же сильно, как и любой другой человек, но сегодня утро вторника.

— Они думают, что мы женаты, — напоминаю я ей, делая глоток апельсинового сока без шампанского. — Они, наверное, думают, что мы остановились здесь в какой-то юбилейной дате, или во второй медовый месяц, или что-то в этом роде.

Я знаю, что это не совсем точно. В отеле прекрасно осведомлены о том, кто я такой и на кого работаю, вот почему мне так легко сходит с рук то, что я здесь делаю, например, затаскиваю женщин в бессознательном состоянии в свой номер. Но поскольку Лидия сказала им, что она моя жена, они, вероятно, предположили, что это действительно так, и она приехала навестить меня, или отчитать, и в результате прислали бесплатные дополнительные материалы.

— Хочешь немного? — Лидия протягивает бутылку за горлышко, сидя на кровати в халате, скромно подоткнутом вокруг ног. Я сижу на диване, соблюдая дистанцию во время завтрака. Как бы весело ни было разделить с ней роскошный ужин прошлой ночью, я не могу позволить себе продолжать делать то, что пробуждает во мне эти чувства к ней. На самом деле я вообще не могу позволить себе испытывать эти чувства.

— Нет, все в порядке, — говорю я ей, накалывая яичницу вилкой. Бледно-розовый кусочек лосося соскальзывает с зубцов, и я снова вонзаю в него нож, возможно, с большей силой, чем строго необходимо. — Впрочем, ты можешь выпить.

— Спасибо. Думаю, я так и сделаю. — Лидия смотрит на меня с кровати, наливая пару глотков шампанского в свой апельсиновый сок. Между нами возникает напряжение, которого раньше не было, и я чувствую, как мы оба обходим его на цыпочках. Мы заканчиваем наш завтрак в тишине, а затем Лидия собирает свою вчерашнюю одежду.

Ее верхняя одежда и чулки немного запачкались после падения с лестницы, но свитер и юбка, которые были на ней до этого, в порядке. Когда она выходит из ванной, решив переодеться там, пока я одеваюсь в главной спальне, я держу для нее свое запасное пальто.

— Вот, чтобы тебе не пришлось надевать грязное, — говорю я ей, и Лидия медленно забирает его у меня со смешанным выражением благодарности и подозрения на лице. Она все еще не до конца доверяет мне, что мудро с ее стороны. Я не тот, кому она должна доверять, а она не та, о ком я должен заботиться. Нам будет лучше, если она останется моей работой, а я останусь для нее опасным незнакомцем, тем, от кого она должна избавиться как можно скорее.

Лидия собирает остатки своей испачканной одежды, складывает ее, чтобы отнести обратно в свою квартиру, и я мельком вижу ее нижнее белье, засунутое между чулками и пальто, это дает мне информацию, которую мне совершенно не нужно было знать для моего собственного здравомыслия.

Под этой длинной скромной черной юбкой на Лидии нет трусиков.

Это конкретное знание проникает прямо в мой член, пульсирующий толчок проходит через меня и в одно мгновение делает меня твердым, заставляя меня болезненно натягивать молнию и стискивать зубы под внезапным натиском возбуждения.

Это чертовски смешно. Я, должно быть, прошел тот этап в жизни, когда от одной мысли о женщине без трусиков у меня мгновенно встает, особенно когда на женщине, о которой идет речь, юбка ниже колен. В наряде Лидии нет ничего даже отдаленно сексуального, или, по крайней мере, его не должно быть, но все, что я могу видеть, это то, как облегающий свитер облегает изгибы ее груди, как юбка облегает стройные бедра, и от этого у меня пересыхает во рту, когда мы выходим из гостиничного номера, и я изо всех сил стараюсь скрыть ситуацию, в которой сейчас находится мой член.

Я чувствую, что схожу с ума.

Холод, по крайней мере, помогает остановить волну, когда мы выходим на улицу. В Москве обычный январский холод, и того, как он бьет меня по лицу, когда мы выходим на улицу, достаточно, чтобы отвлечь меня от возбуждения и немного ослабить его.

— Не бери в голову никаких идей, — предупреждаю я Лидию, когда мы начинаем идти. — Я бегаю быстрее, чем кажусь, и я найду тебя, даже если сначала не поймаю.

— Не волнуйся. — В ее голосе слышится намек на угрюмость, когда она смотрит вперед, наклонив голову против ветра, и демонстративно отказывается смотреть на меня. — Я же сказала тебе, я уже смирилась с этим. Я не собираюсь пытаться сбежать.

— Хорошо. Я засовываю руки в перчатках в карманы пальто, чтобы согреться, и после этого мы идем в тишине всю дорогу до той части города, где находится многоквартирный дом Лидии.

Ее район, хотя я бы не зашел так далеко, чтобы назвать его трущобами, вежливо можно было бы назвать восстанавливающим силы. Есть несколько новых магазинов, которые выглядят более изысканно, чем другие обветшалые здания вокруг них, но очевидно, что только время покажет, приведут ли они в порядок остальной район вместе с ними или придут в упадок вместе со всем, что их окружает. Глядя на остальные магазины и дома, мимо которых мы проходим, я бы поставил на последнее.

Дом Лидии представляет собой обшарпанный подъезд из бежевого кирпича, нижние края стен покрыты черновато-зеленым веществом, которое может быть мхом или плесенью, сказать невозможно. Лестница знавала лучшие времена, а пожарная лестница, ведущая вверх по стене здания, местами проржавела, похоже, вам пришлось бы сильно рисковать, пытаясь выбраться по ней, особенно если вы жили бы на одном из верхних этажей.

Ее квартира находится на десятом этаже и выглядит именно так, как я ожидал от внешнего фасада здания. Она ненамного больше моего гостиничного номера, с желтоватой плиткой, которая явно покрыта пятнами от возраста, а не от грязи, такой плиткой, которая когда-то была белой, но теперь ее нельзя снова сделать белой, сколько бы отбеливателя ни применяли. Сама квартира сверкает чистотой и опрятностью, что соответствует тому, что я видел в личности Лидии до сих пор, но остальная часть находится в столь же запущенном состоянии, которое не может исправить никакая уборка.

Прилавки из того же желтоватого пластика, приборы из прошлого века, а крошечный столик и стул рядом с узким окном явно не только подержанные, но, вероятно, из четвертых или пятых рук. Единственная другая мебель — раскладная кровать из столь же непрочного на вид гипсокартона из искусственного дерева, аккуратно застеленная стопкой потертых одеял, и высокий деревянный комод, похожий по форме на стол и стул в кухне. Единственная другая комната — ванная размером с крошечный чулан с небольшим душем, из тех, что имеют только занавеску и выступ по краю, предотвращающий вытекание воды, и туалет с пожелтевшей раковиной на подставке.

А еще здесь так чертовски холодно, что чувствуешь себя почти хуже, чем на улице.

— У меня сломался радиатор, — извиняющимся тоном говорит Лидия, когда мы входим. — Это было давно, они не потрудились приехать, чтобы починить его.

— Как, черт возьми, ты не замерзла до смерти? — Мои руки в кожаных перчатках на флисовой подкладке засунуты в карманы шерстяного пальто, и мне все еще приходится бороться с желанием вытащить их и подуть на них.

— Куталась во все эти одеяла. — Лидия указывает на кровать. — Но все равно было холодно.

— Почему ты не съехала? — Когда вопрос слетает с моих губ, я понимаю, что это не мое дело, и, вероятно, глупо спрашивать, учитывая, что она, вероятно, обдумывала это сто раз, но я ничего не могу с собой поделать. Понятно, что она делает все возможное, чтобы сохранить это место пригодным для жилья, и несмотря на то, что у меня есть приличный банковский счет, я спал в грязных местах на работе по необходимости, но все в этой квартире кажется убогим.

Лидия пронзает меня пронзительным взглядом, который говорит мне именно это: что это не мое дело. Но она все равно отвечает.

— В квартирах, которые я могу себе позволить, не так много свободных мест, — говорит она, пересекая крошечное пространство, чтобы выдвинуть один из ящиков комода. — И многие не хотят сдавать в аренду студентам. Кроме того, все, что дороже этого, сократило бы сумму, которую я могла бы отправлять своей бабушке каждый месяц. И, если ты еще не понял, — добавляет она, бросая стопку одежды на кровать и бросая на меня тот же многозначительный взгляд, — моя бабушка для меня самый важный человек в мире. Она — все, что у меня осталось, и я не знаю, надолго ли. То, что ты делаешь, удерживая меня в своем отеле, сокращает время, которое я могу проводить с ней. Но я делаю это, чтобы защитить ее. Чтобы убедиться, что ты не помешаешь мне заботиться о ней любым доступным мне способом. Так что да, я живу в этой дерьмовой квартире без отопления и не переезжаю именно поэтому.

Она снова опускает взгляд на кровать, зарываясь руками в груду одежды.

— Тебе не обязательно понимать меня, Левин Волков. Но, надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я делаю то, что делаю, немного лучше.

12

ЛИДИЯ

Мне было неловко приводить его сюда.

Я до сих пор точно не знаю, чем занимается Левин, или на кого он работает, или насколько он может быть богат. Но ясно, что у него есть некоторое состояние. Его одежда, пальто и перчатки прекрасно сшиты, короткие волосы хорошо подстрижены, от него прошлой ночью пахло дорогой водкой: резкой и чистой, не кислой дешевкой. Он не побрезговал обслуживанием номеров, а это значит, что либо он, либо его босс могут легко себе это позволить, и если он работает на человека, который мог себе это позволить, то, вероятно, ему платят достаточно хорошо, чтобы он тоже мог. Он передвигается по шикарному отелю, в котором мы остановились, с легкостью, не как человек, непривычный к изысканным вещам. До Гриши гостиничный номер и еда были бы для меня шоком, даже после нескольких месяцев знакомства с Гришей я все еще не привыкла к этому. Но я не заметила в Левине ни малейшего дискомфорта.

Не знаю, где он обычно живет, или на что похоже его место, или может быть даже, он просто живет в отелях, переходя с работы на работу. Но я бы поставила деньги, которых у меня нет, на то, что где бы он ни жил, все выглядит по-другому.

Мне не нравится, что он видит пожелтевшие поверхности, которые никогда не выглядят чистыми, как бы я ни старалась, потрепанные одеяла, ванную, в которой даже я едва могу принять душ. Я ненавижу видеть, как он стоит там, дрожа, и жалеет меня за то, что я здесь живу, потому что, если есть что-то, что я ненавижу, так это жалость ко мне. Я выбрала это, чтобы помочь поддержать свою бабушку, и, если временами мне плохо, я, по крайней мере, могу быть уверена, что на это есть веская причина. Но, глядя на это глазами Левина, мне становится стыдно, и я ненавижу это. Я никогда не приводила сюда Гришу по этой причине, но почему-то это кажется еще хуже, когда это происходит с Левином.

— Я просто собираюсь кое-что собрать, — бормочу я, вытаскивая одежду из ящиков комода и складывая ее на кровать. Мой чемодан стоит под ним, тоже потрепанный, и я старательно избегаю смотреть на Левина, хватая джинсы и свитер и ныряя в ванную, чтобы переодеться и взять туалетные принадлежности и косметику.

Этот процесс кажется знакомым после последних месяцев знакомства с Гришей. Как только мы начали спать вместе, я проводила больше времени в его квартире, чем в своей, поэтому забирать одежду, и другие вещи со своей квартиры после занятий и переносить их к нему было обычным делом, которое вызывало волнение и предвкушение. Я любила проводить у него большинство дней недели. А потом наступали выходные, и я быстренько стирала белье в прачечной и снова собирала вещи, на этот раз, чтобы сесть на поезд и навестить мою бабушку.

Однако теперь все предвкушение ушло, сменившись страхом и печалью. Я влюблялась в Гришу, может быть, влюбилась, и едва я начала осознавать эту потерю и чувство предательства, как Левин сообщил мне новость о том, что меня снова втягивают в отношения. Итак, все, о чем я могу думать, это о том, что синий свитер, который я надеваю, мягче и качественнее некоторых других, потому что моя бабушка связала его на мой прошлый день рождения из ангорской пряжи, был любимым свитером Гриши, по крайней мере, он так говорил. Он сказал, что это в точности цвет моих глаз, и, конечно, я ему поверила, потому что верила всему, что он мне говорил.

Я выхожу из крошечной ванной, сжимая в руках сумку, набитую косметикой и немногим другим, в отеле есть практически все, что мне может понадобиться в плане туалетных принадлежностей, и замечаю, как взгляд Левина скользит по мне. Это быстрый взгляд, как будто он пытается остановить себя, но не может, и от этого у меня странный трепет глубоко в животе, когда я это вижу.

— Хороший свитер, — хрипло говорит он. — Того же цвета, что и твои глаза.

Я замираю на полпути к кровати, мое сердце внезапно без всякой причины бешено колотится.

— Гриша тоже так говорил, — бормочу я и вижу, как на лице Левина мелькает выражение, которое я не совсем понимаю. Это может быть раздражение, или это может быть что-то более глубокое, это почти похоже на гнев, хотя это тоже не имеет смысла. Левин хочет, чтобы я восстановила связь с Гришей, поэтому ему должно быть приятно, если я вообще скажу о нем что-нибудь положительное, но каждый раз, когда о нем заходит речь, на лице Левина появляется странное выражение, как будто он тайно ненавидит этого человека.

Возможно, так и есть. Что бы Гриша ни натворил, это должно быть серьезно, так что, возможно, у Левина тоже есть личные чувства по этому поводу. Я пытаюсь выкинуть это из головы, сосредоточившись на том, чтобы быстро собрать свою лучшую одежду и бросить косметичку и несколько книг в чемодан, чтобы скоротать время в гостиничном номере помимо просмотра телевизора.

— Если тебе понадобится что-нибудь еще, — Левин прочищает горло. — Я могу купить это для тебя. Книги, все, что тебе может понадобиться. Просто дайте мне знать.

Подразумевается, что он заплатит за это, что снижает мою вероятность принять его предложение. Я не хочу быть ничем обязанной Левину Волкову. Когда это дело с Гришей будет закончено, я хочу уйти, а не оставлять у себя на виду, неизбежное зло, о котором я захочу забыть. Что бы это ни стоило, как бы тем временем мы не сблизились друг с другом, это то, что мне нужно сделать. Больше никаких ночей, подобных прошлой, когда мы сидели на кровати и смеялись, больше никаких случайных моментов, когда Левин кормит меня едой.

Мне нужно сохранять дистанцию.

Я застегиваю чемодан с большей силой, чем необходимо, стаскивая его с кровати. Левин мгновенно делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы забрать его у меня, как джентльмен, но я упрямо качаю головой.

— Я справлюсь. — Я крепче сжимаю ручку, и Левин смотрит на меня с сомнением.

— Ты собираешься нести его всю дорогу до отеля?

— Со мной все будет в порядке, — настаиваю я, и он вздыхает.

— Тогда будь, по-твоему. — Он кивает головой в сторону двери. — Тебе еще что-нибудь нужно, или мы можем идти? Я почти уверен, что на улице теплее.

Он не ошибается. Даже пронизывающий холод на улице кажется более терпимым по сравнению с моей квартирой. Чемодан действительно становится тяжелым, пока мы возвращаемся в отель, но я отказываюсь отдавать его, не желая давать себе еще одну причину на симпатию к нему.

— Ты можешь занять любое место в комоде, какое захочешь, — приветливо говорит Левин, когда мы возвращаемся в гостиничный номер. — Я закажу нам ланч.

Тишина между нами кажется неловкой, пока я складываю свою одежду в верхний ящик комода. По сути, я только что переехала сюда к мужчине, которого знаю меньше двух дней и который вынуждает меня вступать в отношения с моим бывшим, которых я не хочу. На самом деле я никогда не жила с мужчиной, то количество времени, которое я провела в квартире Гриши, было самым близким, что у меня когда-либо было, и это кажется мне неприятно интимным. Может, мы и не встречаемся, и не делим постель, но мы оба живем в этом гостиничном номере.

Я осторожно кладу стопку книг на приставной столик рядом с кроватью, осознавая, что чувствую себя здесь как дома, оставляя физические напоминания о своем присутствии в комнате. Когда я убираю косметику в ванной, я чувствую, что забиваю последний гвоздь в крышку своего гроба, принимая тот факт, что в обозримом будущем это мой дом, эта роскошная комната с этим опасным, красивым мужчиной, который пугает и смущает меня одновременно… мой дом.

— Я должен подробнее рассказать о Грише, — говорит Левин, когда приносят еду. Мы снова сидим так, как сидели этим утром, он на диване, а я на кровати, между нами пространство комнаты. Это кажется преднамеренным, как будто мы оба опасаемся друг друга, хотя я не могу представить, по какой причине он должен опасаться меня.

— Пожалуйста, начинай. — Я тыкаю пальцем в сэндвич, который он мне заказал: курица-гриль, авокадо с горчичной заправкой на каком-то мягком хлебе, а рядом горка картофеля фри с лимонным трюфелем. Он выглядят хрустящим, сыр к нему прилипает, и еда пахнет потрясающе, но одного упоминания о Грише достаточно, чтобы лишить меня аппетита.

— Я не могу рассказать тебе всех подробностей, — говорит Левин. — Я уверен, ты понимаешь.

— Дай мне столько, сколько сможешь. — Я откусываю кусочек от жареной картошки, соль и цитрусовые рассыпаются по моему языку, она такая вкусная, что хочется заплакать. Но я слишком встревожена, чтобы даже по-настоящему заметить, как учащается мой пульс в горле.

— Ты ищешь финансовые отчеты, прислушиваешься, не упоминает ли он картель, торговлю наркотиками или прикрытие для получения значительных сумм денег. — Левин делает паузу, откусывая от сэндвича со стейком, который он заказал, и я смотрю на него, картошка, которую я только что взяла, падает обратно на мою тарелку.

— Картель? Как в Мексике? Мексиканские картели? — Меня слегка подташнивает. — Ты, должно быть, шутишь, они… это действительно опасно, Левин.

— Я знаю, — сухо говорит он. — Я работал с ними раньше и в прошлом сталкивался с другими, а также с некоторыми южноамериканскими бандами. — Он поворачивает руку так, что я вижу длинный шрам, идущий вдоль его предплечья, с узловатой рубцовой тканью, фиолетового цвета на фоне кожи. — Сувенир от особо обидчивого человека из Сальвадора.

Я с трудом сглатываю, но во рту у меня так пересохло, что нет ничего, кроме судорог в горле. До меня только в эту секунду дошло, насколько плохо, насколько опасно это может быть на самом деле. Я выросла в стране, где иногда пропадают люди, где у правительства есть агенты, которые охотятся, пытают и убивают шпионов и диссидентов, где слишком громко высказанные мнения могут быть опасны. Но я никогда не была одной из таких людей. Я росла тихо, сначала со своими родителями, а затем с моей бабушкой, после их смерти, и учусь в аспирантуре по археологии.

— Для меня это ненормально, — выпаливаю я. — Я не активист, не протестующий и не тот, у кого громкое мнение. Я держу его при себе. Я та, кто изо всех сил старается держаться подальше от опасности, а не идти навстречу ей. Это не так, я не могу…

— Ты можешь, Лидия, потому что должна, — прямо говорит Левин. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы обезопасить тебя. Все, что ты делаешь, это продолжаешь притворяться настоящими отношениями с Гришей, делай вид, что ты любишь его, что ты прощаешь его, что ты хочешь быть с ним, а пока делаешь это, слушаешь и смотришь столько, сколько сможешь. Ты сможешь это сделать, я знаю, что сможешь. — Он ободряюще улыбается мне, но это не сильно помогает подавить тошноту в моем желудке. — Я ставил женщин менее сообразительных, чем ты, на подобные задания. С тобой все будет в порядке, Лидия.

— Я не знаю. — Я прикусываю нижнюю губу. Я хочу убежать. Я хочу сбежать. Картели, наркотики, банды, отмывание денег, все это звучит так далеко от всего, с чем я когда-либо представляла себя соприкасающейся. Но по выражению лица Левина я знаю, что выхода нет. Мы зашли слишком далеко, и к слову — выхода вообще никогда не было.

— Сделай звонок. — Левин кивает на черный одноразовый телефон на тумбочке рядом со мной. — Позвони Грише и назначь свидание.

Я судорожно сглатываю. Я чувствую себя прикованной к месту, как будто не могу пошевелиться.

— Лидия. Сейчас. Поставь на громкую связь.

Что-то в голосе Левина, командные нотки в его тоне растопляют мою кровь, превращая ее из ледяной в теплую и снова бьющуюся. Я чувствую, что краснею, по коже пробегает покалывание при звуке его приказов, почти как вчера, когда он прижал меня к двери.

Я медленно тянусь к телефону хотя бы для того, чтобы было чем заняться, кроме как думать об этом, о той единственной вещи, которую я знаю больше, чем все, что мне не следует вспоминать.

Я набираю номер Гриши, желая с каждой проходящей секундой, с каждым звонком повесить трубку.

— Алло? — Его голос, плавный и с элегантным акцентом, доносится на линии.

— Привет. Гм…Гриша. Это Лидия. Я…

— Лидия? — Он звучит удивленным, но не расстроенным. — Это не твой номер.

— У меня новый телефон. Я… я уронила свой вчера, выходя из поезда. Я была слишком расстроена, слишком спешила. Они не смогли перенести мой номер, так что теперь это мой номер.

— Мне жаль это слышать. — На линии наступает минута молчания. — Почему ты звонишь? Если это по поводу твоих вещей, их отправят тебе обратно сегодня, мой помощник…

— Нет, дело не в этом. — Я делаю глубокий вдох, сжимая телефон так сильно, что чувствую, как белеют костяшки пальцев. Я не хочу говорить это вслух, не хочу делать этот шаг, но я должна. У меня отняли весь выбор, и теперь есть только один путь вперед. — Я хотела поговорить с тобой. То, что произошло вчера утром, я была потрясена, Гриша. И ранена. Но я думаю, что поступила опрометчиво…

— Я должен был сказать тебе. — Его голос звучит почти извиняющимся тоном, и хотя я знаю, что лучше ему не верить, даже сейчас трудно не верить. — Прости, Лидия. Я боялся, что если ты узнаешь правду, то бросишь меня. Я никогда не хотел быть изменщиком. Я не считал себя человеком, который обманывает. Но мой брак так долго был холодным и без любви, и когда я встретил тебя, ты пленила меня. Я не мог оторваться от тебя.

У меня сводит живот от этого. В этом нет ничего нового, те же реплики, которые каждый неверный мужчина произносит своей любовнице. Я отказываюсь быть настолько слабой, чтобы поверить в это, позволить этому снова заставить меня что-то чувствовать к Грише. Я поднимаю взгляд на Левина, пока Гриша говорит, и он так откровенно закатывает глаза, что мне приходится зажать рот рукой, чтобы удержаться от смеха.

— Я… поэтому я позвонила тебе. — Я облизываю пересохшие губы. — Это был такой шок, Гриша. Жаль, что ты не сказал мне раньше, чтобы я могла подготовиться. Так что ты мог бы рассказать мне все это лично…

— Я расскажу. — Его голос звучит почти отчаянно. — Я надеялся, что ты позвонишь. Я пытался дозвониться тебе, но никто не отвечал. Конечно, теперь я знаю почему, но я думал, что больше никогда о тебе не услышу. Ты была так обижена, так зла, и это справедливо. Но если ты согласишься встретиться со мной, Лидия, я скажу это снова, тебе в лицо. Чувства, которые я испытываю к тебе, настоящие. Я был неверен не потому, что я такой человек, а потому, что не мог держаться от тебя подальше. Потому что ты, и только ты, заставила меня снова почувствовать себя живым. Пожалуйста, Лидия, встреться со мной, чтобы я мог загладить свою вину перед тобой…

Я знаю, что он говорит ложь. Левин сказал мне, что Гриша спал со множеством других девушек, что они выбрали меня для шантажа, потому что я была единственной, с кем у него были настоящие отношения. Если не… Всегда есть вероятность, что Левин лжет мне. Что я действительно была единственной. Мое сердце бешено колотится в груди, меня охватывает тревога.

Как я должна узнать, кому доверять… кому верить?

Это уже оказалось проще, чем я ожидала. Я не ожидала, что Гриша так сильно захочет все исправить. В конце концов, я была ужасно груба с его женой, прокляла его и сбежала из квартиры в слезах от злости. Я ожидала, что он умоет руки и мне придется умолять его принять меня обратно. Но, похоже, это совсем не так.

Были ли его чувства более реальными, чем я думала? Я не могу пойти по этому пути, особенно сейчас…

— Лидия?

— Я… я просто подумала. Мне было так больно, Гриша. Я влюбилась в тебя…

— Я тоже влюбился в тебя, Лидия. Просто дай мне шанс. Ужин в бистро L'flor'а. Нашем любимом месте. И если ты все еще будешь чувствовать себя слишком обиженной и злой после нашего разговора, мы пойдем разными путями. Конечно, то, что у нас было общего, заслуживает достойного завершения, если не чего-то другого.

Это просто. Слишком просто. Либо он что-то подозревает, либо вообще ничего.

— Да, — шепчу я, зажмурив глаза. Слово горчит у меня на языке, когда оно срывается. — Встретимся там. Завтра в восемь.

— Завтра в восемь, — подтверждает Гриша. — Я… я скучаю по тебе, Лидия.

— Тогда до встречи.

Линия обрывается, и когда я смотрю на телефон в своей руке, я понимаю, что меня трясет.

— Все отправлено.

Голос Левина доносится до меня, и я резко поднимаю голову. Сначала я не понимаю, что он говорит.

— Десять тысяч, — уточняет он. — Я перевел их, как только услышал, что ты назначила дату. Все было готово и ждало отправки, если ты держишь свое слово, Лидия, то и я держу свое. Ты можешь пополнить свой счет.

Я оцепенело тянусь к сумочке, вытаскивая банковскую карточку. Быстрый звонок и нажатие нескольких цифр приводит меня в меню для пополнения баланса, и мое сердце подпрыгивает в груди, когда роботизированный женский голос на другом конце провода сообщает мне, что мой баланс сейчас превышает 900 000 рублей. 10 259 долларов в американских деньгах.

— Ты можешь передать их своей бабушке в любое время, — тихо говорит Левин. Выражение его лица вытянутое, напряженное, как будто он чем-то недоволен. — Они твои. Я верю, что ты сделаешь все возможное с Гришей.

— Я сделаю. — Я смотрю на него с легким замешательством. — Что случилось? Я сделала то, что ты просил. Ты должен быть счастлив.

— Я. — Левин одаривает меня скупой улыбкой. — Я собираюсь пойти выпить. — Он встает с дивана, а затем, не говоря больше ни слова, выходит из комнаты и с силой захлопывает за собой дверь, единственным оставшимся звуком является щелчок замка.

Я в шоке смотрю ему вслед, гадая, что только что произошло.

Во что, черт возьми, я вляпалась?

13

ЛЕВИН

Я не знаю, как назвать эмоции, кипящие в моих венах прямо сейчас, когда я направляюсь к лифту. Если бы мне пришлось гадать, если бы кто-то приставил пистолет к моей голове и потребовал, чтобы я озвучил это, я бы назвал это ревностью. В этом нет ни малейшего гребаного смысла.

Лидия — это моя работа. Не выполнение этой задачи, если я облажаюсь, приведет к тому, что у меня многое пойдет не так. Владимир не из тех, кто терпит неудачу, даже одну. Особенно, когда речь идет о такой работе, как эта, работе, призванной доказать, что я могу довести до конца то, что, как я сказал, мне можно доверять. На меня можно положиться в освобождении такого человека, как Гриша.

Этот человек гребаный лжец. Я снова и снова слышу в своей голове его разговор с Лидией, как он говорит ей, что никогда не считал себя человеком, способным на неверность, что во всем виновата она, как будто она была какой-то искусительницей, которая соблазнила его покинуть холодную, но верную супружескую постель.

Но разве она не соблазняет меня?

Это не одно и то же. Я стискиваю зубы, выходя из лифта и направляясь к слишком знакомому бару отеля. Бармен тот же, что и вчера вечером, и он пододвигает ко мне стакан водки, прежде чем я успеваю сесть.

— Спасибо, — бормочу я, опрокидывая стакан в себя, гадая, сколько потребуется водки, чтобы выбросить голос этого ублюдка из моей головы. Я тоже влюбился в тебя, Лидия. Я скучаю по тебе.

Гребаный лжец.

Мне должно быть наплевать. Раньше мне никогда не приходилось руководить женщинами, которых отправляли на подобную работу. Моя работа подвергает меня опасности практически каждый день, так почему бы и другим не быть такими же? Каждому дается выбор, даже если он не самый удачный. Я, по крайней мере, не приставляю пистолет ни к чьей голове.

Ты чертовски хорошо знаешь, что то, чем ты ей угрожал, так же плохо. Может быть, даже чертовски хуже.

Теперь я хочу выпить еще, чтобы выкинуть из головы собственный голос. Я допиваю вторую водку, которую приносит бармен, и принимаюсь за третью, стараясь не думать о Лидии наверху, стараясь не задаваться вопросом, что она делает, в порядке ли она. Расстроена ли она. Спит ли она или сидит, свернувшись калачиком, в постели, переживая из-за того, что снова увидит Гришу.

Возможно, мне стоит подняться к ней, просто чтобы убедиться, что она не совсем расклеилась. Она должна быть в достаточно хорошем расположении духа, чтобы действительно справиться с работой. Я уже почти уговорил себя расплатится и подняться наверх, чтобы проверить Лидию, независимо от того, взял ли я себя в руки или нет, когда мелодичный голос рядом с моим ухом не дает мне встать.

— Рановато расплачиваться, не так ли?

Я воспринимаю женщину, сидящую рядом со мной, мгновенно, с долгой практикой человека, который всегда сканирует окружающих. Она высокая, гибкая блондинка с зелеными глазами и в платье в тон. Она машет рукой бармену, который приносит ей напиток с тем же апломбом, с каким принес мой, как будто он так же хорошо знает, чего она хочет.

— Ты не отсюда. — Я приподнимаю бровь, глядя на нее, слегка поворачиваясь на стуле. У нее четкий британский акцент с той гранью шикарной резкости, которая говорит мне, что она человек состоятельный, вероятно, с высокопоставленной работой и связями или с мужем с такими же. Один быстрый взгляд на ее руку, и я вижу, что кольца на ней нет, значит, либо мужа нет, либо она спустилась сюда с намерением притвориться, что его нет.

В любом случае, мне на самом деле все равно. Меня больше интересует возможность выпустить пар и вернуться к Лидии с ясной головой.

— Что было твоим первым побуждением? — Она со смехом откидывает волосы назад и тянется за стаканом чего-то, похожего на дорогой скотч, который бармен протягивает ей. — Все дело в акценте, не так ли?

— Ну, я не часто встречаю людей, которые говорят так, будто их отделяет несколько шагов от королевской семьи, нет, — говорю я ей с ухмылкой. — Могу я попытаться угадать твое имя?

— Валяй. Если ты все сделаешь правильно, я, возможно, даже вручу тебе приз. — Она подмигивает мне, делая глоток скотча, ее помада оставляет едва заметный красный след на бокале.

— Что-нибудь шикарное. Ванесса, Вероника, Диана…

— Неправ по всем статьям. Но если ты купишь мне вторую выпивку, я буду склонна простить тебя.

Я киваю бармену, который собирается налить еще по бокальчику для нас обоих, а затем снова смотрю на нее. — Ну? Ты собираешься мне сказать?

— Мое имя? Может быть. Ты начинаешь первым. Она откидывается на спинку стула, явно наслаждаясь подшучиванием. Я тоже в какой-то степени, хотя предпочел бы допить и продолжить разговор наверху.

— Левин Волков. — Я улыбаюсь ей. — Ты здесь по делу, как я полагаю?

— Я. По государственному делу. Я Элизабет. — Она протягивает бледную, с аккуратным маникюром руку, и я беру ее, чувствуя, как тепло ее кожи проникает в мою. — Ты здесь с кем-нибудь еще?

Женщина, которая попадает в точку. Мне это нравится.

— Вовсе нет, — мягко отвечаю я ей, выбрасывая мысли о Лидии из головы. Я здесь не с Лидией во всяком случае, она здесь со мной. И ничто не мешает мне наслаждаться обществом этой женщины, которая явно заинтересована.

— Ну, — она понижает голос, наклоняясь немного ближе с заговорщическим выражением лица, — я тоже. Так, может быть, мы допьем эти напитки и пойдем наверх?

— Хочешь сначала поужинать? — Я ухмыляюсь ей. Сейчас ранний вечер, и я ловлю себя на мысли, о Лидии, заказала ли она снова доставку еды и напитков в номер, сидит ли она посреди той большой кровати, смотрит телевизор, пытаясь отвлечься от мыслей о Грише?

— Я подумала, что ты мог бы съесть меня на закуску. — Она перебрасывает прядь светлых волос через плечо, зеленые глаза сверкают коварным намерением. — А потом, если ты все еще останешься голоден, мы могли бы поужинать, а потом вернуться наверх за десертом.

Я никогда не был таким человеком, который отказывается от подобных предложений. И именно сейчас я знаю, что это то, что мне нужно, чтобы снять напряжение. Лидия в безопасности в своей комнате, и я знаю, что она никуда не денется, в ее уходе нет никакой цели. Она знает, что произойдет, если она это сделает.

— Я всегда предпочитаю обед из нескольких блюд. — Я улыбаюсь ей, и она улыбается в ответ, соскальзывая с барного стула и выжидающе поджидая меня.

— Ну, тогда мы не должны давать ему остыть.

Однако, когда мы идем к лифту, я чувствую комок дурного предчувствия в животе нечто, почти похожее на чувство вины. Это не то сладкое, волнующее предвкушение, к которому я привык, когда поднимаюсь наверх с красивой женщиной.

Я знаю, чего она хочет, когда мы заходим в лифт. Пока он поднимается, она оглядывается на меня, как будто ожидая, что я сделаю шаг вперед и прижму ее к стене, запущу руку в ее идеально уложенные светлые волосы и притяну ее рот к своему. Я должен этим заняться. Я мысленно представляю, как это могло бы выглядеть.

Но я опять вижу Лидию.

Что, черт возьми, с тобой не так, Волков? Она — работа. Не имеет значения, трахнешь ты одну женщину или дюжину, пока она здесь.

Я говорю себе, что виноват в том, что позволил себе отвлечься. Я могу сказать, что Элизабет немного раздражена тем, что я не попытался поцеловаться с ней в лифте, но она выходит, как только открываются двери лифта, ключ от номера уже у нее в руке, когда она решительно идет по коридору, ее высокие каблуки слегка утопают в ковре.

— Ну что? Ты входишь? — Она стучит ключом по двери, открывая ее. — Или ты собираешься стоять тут, в коридоре? Я всегда могу спуститься вниз и найти кого-нибудь, кому это более интересно.

Я знаю, что это должно было заманить меня в ловушку, заставить меня показать, именно насколько я заинтересован. Я удивлен сам себе, что не заглотил наживку. Мне нравятся красивые женщины, и мне нравятся красивые, болтливые женщины, и Элизабет доказывает, что она и та, и другая. Но я не могу перестать думать о Лидии.

Хуже того, я не могу перестать беспокоиться о ней.

— Кажется, я передумал. — Я делаю шаг назад, одаривая ее извиняющейся полуулыбкой. — Тем не менее, желаю удачи в поиске более заинтересованной стороны.

Я ловлю выражение ее лица, которое говорит мне, что она более чем немного зла, но я уже направляюсь обратно к лифту. Я направляюсь прямо в комнату, стучу ключом в дверь и слегка приоткрываю ее, заглядывая внутрь, не желая будить Лидию, врываясь, если она спит.

Она спит. В комнате темно, если не считать света от телевизора, мерцающего на смятой кровати. Рядом с ним стоит тележка для обслуживания номеров, салфетка, накрытая тарелкой с остатками картофеля фри, и недопитый бокал шампанского. Когда я присматриваюсь немного внимательнее, я вижу, что там пустая бутылка, и я чувствую укол вины, когда смотрю на Лидию, свернувшуюся калачиком на боку, отвернувшись от меня. Она, несомненно, напилась здесь в одиночестве, пытаясь не думать о том, что ей предстоит сделать очень скоро.

Такова работа. Это не твоя забота. Разве тебе не приходилось делать много вещей, которые ты не хотел?

Я протягиваю руку, отодвигая тележку в сторону, и натягиваю на нее одеяла. Она ненадолго шевелится, и на мгновение мне кажется, что она сейчас проснется и увидит, что я делаю. Это почти заставляет меня отстраниться, потому что последнее, что мне нужно, это чтобы между нами была хоть какая-то близость. Я до сих пор ругаю себя за ту ночь, когда мы сидели в постели, ели еду в номере и вместе смотрели телевизор. Лидия не может думать, что я ее друг, что я здесь, чтобы помочь ей. Она должна понимать, в какой опасности находится, иначе все это может очень быстро обернуться плохо.

Я осторожно накрываю ее одеялом и отступаю назад, бросая взгляд на поднос, чтобы посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь съестного. Все, что я вижу, это картошку фри, и я не хочу будить ее, заказывая снова, поэтому я хватаю горсть, отступая к дивану, по пути осторожно открывая мини-бар, чтобы взять пару рюмок водки.

От меня не ускользнула ирония в том, что я сплю на неудобном диване в своем собственном гостиничном номере, пью водку прямо из мини-бара и закусываю холодной картошкой фри, в то время как моя работа уютно спит в постели, напившись дорогого шампанского. Но я не могу найти в себе сил злиться из-за этого. То, что ей предстоит сделать завтра вечером, нелегко. Я не буду притворяться, что это так, даже если я также знаю, что у нее нет выбора. И это, прежде всего, причина, по которой я нужен ей рядом.

Другие мужчины не испытывали бы к ней такой же симпатии. И ей нужно все сочувствие, которое она может получить прямо сейчас.

Я стискиваю зубы от новой волны ревности, когда думаю о том, где она будет завтра вечером, заставляя себя перестать думать об этом. Это не принесет пользы ни одному из нас. Работа ясна, и ей нужно, чтобы я подтолкнул ее вперед, чтобы у нее не было другого выхода.

А потом, когда все закончится?

Я больше никогда ее не увижу.

14

ЛИДИЯ

Не знаю, ненавидела ли я когда-либо что-либо так сильно, как ненавижу готовиться к свиданию с Гришей. Левин внизу, в баре, пока я это делаю, ссылаясь на то, что дает мне немного уединения, но в глубине души я думаю, что ему просто не нравится, что я встречаюсь с Гришей. Он был напряжен и раздражителен с тех пор, как я назначила дату вчера, что полностью противоречит здравому смыслу, он тот, кто принуждает меня к этому, и все же он ведет себя как обиженный бойфренд.

Неважно. Прямо сейчас у меня нет сил выяснять, что за палка у моего похитителя в его чересчур красивой и мускулистой заднице. Мне скоро придется пойти поужинать и поговорить с мужчиной, которого я за один день из любимого превратила в ненавистного, возможно, переспать с ним и попытаться снова завязать с ним отношения, все это время пытаясь тайно собрать информацию о его потенциальной причастности к отмыванию денег, наркотикам и мексиканскому картелю.

Этого достаточно, чтобы заставить меня нервничать. Я пытаюсь просто сосредоточиться на подготовке, но на самом деле это не помогает. Все тщательно продумано, чтобы привлечь Гришу и заставить его хотеть как можно чаще встречаться со мной, что может оказаться проще, чем я думала после нашего вчерашнего разговора. Казалось, он стремился все исправить, что является либо тем, что он действительно чувствует, либо ловушкой, потому что он знает, что я была скомпрометирована.

Я в ужасе от последнего.

Я принимаю душ, в полной мере наслаждаясь роскошными гостиничными средствами для купания, мою голову и бреюсь до тех пор, пока на мне не остается ни единого волоска на теле. Закончив, я наношу мусс на волосы, заворачиваю их в полотенце и намазываюсь лосьоном с ароматом жасмина, который купил для меня Гриша. Он сказал, что ему понравился аромат, а мне понравился сам продукт, он божественный, густой и насыщенный, перевоплощающий мою кожу в шелк, которая в холодную погоду всегда мгновенно становится сухой. Теперь меня возмущает каждое прикосновение лосьона к моему телу. Я бы предпочла использовать гостиничный лосьон с ароматом меда и миндаля, но не решаюсь. Лично у меня нет денег на такие вещи, как душистый лосьон и духи, и Гриша может заметить, что я пахну по-другому.

Вот о чем мне сейчас стоит беспокоиться, любая маленькая оговорка, какой бы несущественной она ни казалась, может выдать, что я больше не замерзаю до смерти в своей убогой квартире, а живу в номере пятизвездочного отеля с каким-то русским оперативником, намеревающимся найти компромат на Гришу.

Одежду, которую я надеваю, мне тоже подарил Гриша: комплект нижнего белья, который он купил для меня после того, как мы впервые начали спать вместе, черные атласные трусики с кружевным краем и крошечным бархатным бантиком наверху, и черный кружевной бюстгальтер в тон с таким же крошечным бархатным бантиком между чашечками. Оно великолепно смотрится на моей бледной коже, подчеркивая мою грудь наилучшим образом, и это только усиливается платьем, которое я надеваю — тоже подарок от Гриши. Это облегающее черное платье длиной до колен с разрезом сбоку до середины бедра, вырезом- бюстье и тонкими бретельками. У меня есть черное пальто в елочку, которое он подарил мне в комплекте с нарядом, а также черные туфли лодочки и пара сапфировых сережек, которые, по его словам, подходят к моим глазам.

Я была удивлена всеми подарками, они приходили почти каждый раз, когда мы встречались, а иногда и в промежутках. Сначала я думала продать некоторые из них за дополнительные деньги, чтобы отправить моей бабушке, но Гриша ясно дал понять, что ему нравится видеть меня в вещах, которые он купил для меня, и я не могла признаться ему, что мне нужны деньги, или рассказать ему о моей бабушке. Мне было слишком неловко, он бы просто попытался дать мне денег, и это заставило бы меня чувствовать себя скорее эскортницей, чем девушкой. Подарки были достаточно плохими, вернее не моими, но я могла, по крайней мере, списать это на то, что он хотел меня побаловать, что было странно, но не ужасно. По крайней мере, я могла бы это оценить, даже если иногда это заставляло меня чувствовать, что он хотел кого-то другого, а не настоящую меня.

Настоящая Лидия — это та, кто носит свитера, джинсы и ботинки, удобную практичную одежду, предназначенную для многочасовых исследований и сидения в библиотеках аспирантуры, а не то, что я вижу сейчас в зеркале. В обтягивающем черном платье, с моими светлыми волосами, тщательно завитыми и зачесанными набок, сапфировыми сережками-каплями, свисающими с мочек, безупречным макияжем с подведенными глазами и обнаженными губами, каблуками, увеличивающими мой рост на пять дюймов, я выгляжу как какой-то другой человек, которого я даже не узнаю.

Может быть, так будет проще. Я могу просто притвориться кем-то другим, храбрым альтер-эго, той кто может пойти поужинать с мужчиной, которого она ненавидит, который причинил ей ужасную боль, и соблазнить его вернуться к отношениям. Кем-то, кто может шпионить за ним и передавать информацию, не облажавшись, кем-то, кто не будет все время бояться.

Гриша предложил своему водителю приехать за мной, но я сказала ему, что доберусь туда сама. На этот раз сработало, поскольку я должна была злиться на него, но мне придется придумать какой-нибудь другой способ оправдаться в будущем, поскольку я не могу точно объяснить, почему он забирает меня из отеля.

Вместо этого я доезжаю на такси до ближайшего квартала, а затем иду пешком, что не идеально, но это лучшее, что я могу придумать. За несколько минут до того, как я должна была уйти, как раз вовремя, Левин вернулся в комнату, вероятно, чтобы убедиться, что он доволен моим образом на ночь.

Когда он зашел внутрь, я отошла в центр спальни, кружась в черном платье и на высоких каблуках.

— Что ты думаешь? — Спросила я саркастически, но, когда остановилась и снова посмотрела на Левина, выражение его лица заставило меня застыть на месте.

— Ты выглядишь сногсшибательно, — сказал он, его глаза скользнули по мне от тщательно уложенных волос и макияжа до черных туфель лодочек и обратно, и я почувствовала, что краснею под тяжестью его взгляда. В его тоне есть что-то странное, что-то, что я не могу точно определить. Это звучит почти с сожалением, даже с ревностью, но в этом так же мало смысла, как и в его раздражительном поведении последние двадцать четыре часа или около того.

Тем не менее, то, как он это говорит, заставляет мое сердце немного трепетать в груди, и приходится прилагать усилия, чтобы подавить его.

— Мне пора идти. — Я посмотрела на время на своем телефоне, и трепет в моей груди сменился усиливающейся тревогой. — Не хотела бы опаздывать на свое свидание.

Левин нахмурился.

— Я вызову тебе такси.

— Спасибо. — Я взяла с кровати свою сумочку, единственную часть одежды, которая на самом деле моя. Она немного потертая по сравнению с остальным снаряжением, черная сумка из искусственной кожи, которая знавала лучшие дни, но держаться за нее странно приятно, как будто в глубине души она напоминает мне о том, кто я на самом деле — обычная аспирантка со степенью по археологии и больной бабушкой, человек, который читает книги, рано ложится спать и любит романтические комедии, а не о человеке, который был втянут в интрижку и какую-то запутанную шпионскую ситуацию, вдобавок ко всему.

Слишком много веса для одной дешевой сумочки, но я все равно цепляюсь за нее, как будто она может помочь мне пройти через это.

— Я провожу тебя, — сказал Левин, проверяя свой телефон. — Машина будет здесь с минуты на минуту.

— Со мной все будет в порядке, — начала говорить я, но он пригвоздил меня суровым взглядом.

— Я провожу тебя, — повторяет он, и я вздыхаю. Я не хочу, чтобы он шел за мной в вестибюль, но, полагаю, у него есть на то свои причины, возможно, он не хочет, чтобы я сорвалась, теперь, когда на моем счету десять тысяч. Как бы я это сделала? Я достаточно умна, чтобы понимать, что у него есть возможность заморозить мои счета, забрать деньги обратно или возможно, что еще похуже.

— Я не собираюсь убегать, — натянуто сказала я, пока мы стояли в лифте. Какое бы напряжение ни было между нами раньше, оно рассеялось, мы по разные стороны баррикад, мы оба смотрим прямо перед собой. Когда я осмелилась искоса взглянуть на него, я увидела, что его челюсть и плечи напряжены, как будто он чем-то расстроен, но у меня не хватает духу пытаться понять почему. Правда в том, что я хочу сбежать. Чем ближе я к тому, чтобы снова увидеть Гришу, тем больше мне хочется совсем выбросить полотенце, но я не могу. Если бы дело касалось только меня, я бы смогла. Но это не так.

— Я должен быть уверен, — это все, что сказал Левин, все еще глядя на двери лифта.

— Если ты так волнуешься, почему бы тебе не проехать со мной всю дорогу до места высадки? — Я свирепо посмотрела на него. — Я держу свое слово, а ты свое, помнишь? В какой-то момент тебе придется довериться мне.

— Моя задница тоже на кону, Лидия. — Левин по-прежнему не смотрит на меня. — И не думай, что я не рассматривал возможность пойти с тобой туда, — добавляет он. — Но риск того, что он увидит, слишком велик. Так что да, я доверяю тебе. Как только ты выйдешь за эти двери.

Я выдохнула, когда двери лифта открылись. Левин оставался рядом со мной всю дорогу до вращающихся входных дверей в передней части отеля, где я видела уже машину, стоящую на холостом ходу у обочины. Я остановилась, оглядываясь на него и натягивая перчатки — единственный элемент моего наряда, который мой собственный. Как и сумочка, они изрядно поношены, на этот раз из натуральной кожи, но по наследству от моей матери, с меховой подкладкой, которая когда-то была толстой и плюшевой, а теперь истончилась. Я чувствовала некоторое утешение, когда надевала их, глядя на Левина, вздергивая подбородок с решимостью, которой не совсем обладала.

— Увидимся позже вечером, просто сказала я и повернулась к вращающейся двери.

— Удачи, — сказал Левин, и это последнее, что я услышала, прежде чем вышла на пронизывающий московский холод.

15

ЛИДИЯ

Всю дорогу до ресторана меня тошнило.

Когда я сижу в машине, мне все же кажется, что есть выход, но все это, становится больше похоже, что это реально и выхода нет. События, произошедшие всего пару дней назад, стремительно возвращаются: я просыпаюсь в постели Гриши обычным утром, его руки на моем теле, мы оба обнаженные, вялые и не желающие вставать. Его попытки заставить меня прогулять занятия и остаться с ним в постели на весь день, мой отказ, одевание, пока он готовил нам быстрый завтрак, а затем открытие двери только для того, чтобы обнаружить снаружи его жену, ее руку, готовую постучать, и осознание, после нескольких минут бурного разговора, кто она есть на самом деле.

После этого… ну, я не хочу снова думать об этом. Рвота, плач, выкрикиваемые проклятия. Я не отнеслась ко всему этому так уж по-взрослому, но опять же, Гриша был первым мужчиной, с которым я действительно видела будущее. Я постепенно приходила к этому, позволяя себе верить, что его романтические жесты, подарки и ласковые слова были не просто способом затащить меня в его постель, а скорее чем-то реальным, что могло бы стать основой для нас, а потом все это рухнуло.

Я даже не понимаю, почему он изменял ей. Его жена красива, элегантна, обаятельна и с пышными формами, с густыми светлыми волосами, которые она укладывает в элегантную прическу. Она была хорошо одета: дорогие на вид брюки-сигареты, бледно-розовая шелковая блузка, тяжелое шерстяное пальто темно- фиолетового цвета и те дорогие туфли лодочки, которые я испортила. Она выглядела богатой, но не безвкусной, элегантной, а не бестактной, уравновешенной, даже когда узнала, что муж ей изменяет. Она, конечно, была груба со мной, но я не могла ее в этом винить.

Все мужчины устают от того, чего у них было в избытке. Эта мысль закрадывается мне в голову, хотя я и не хочу в это верить. Насколько я знаю, мой отец этого не делал, он любил мою мать, вплоть до их смерти. Они вселили в меня большие надежды в отношении любви и брака, и это одна из причин, почему я так и не нашла никого, кто мог бы хотя бы близко соответствовать им, пока Гриша не начал заставлять меня думать иначе. На самом деле, у меня нет никаких причин считать всех мужчин изменяющими мудаками, если не считать опыта других девушек, которых я знаю, но теперь Гриша заставил меня задуматься. Всем мужчинам со временем просто становится скучно, даже если у них есть красивая, элегантная и умная жена?

Понравился бы Левин мне как мужчина?

Эта мысль шокирует меня, возвращая в реальность. У меня нет абсолютно никаких причин удивляться чему-то подобному о Левине, о нем даже думать опасно. Приближаться к нему, мечтать о нем, позволять себе любые мысли, кроме тех, как я могу как можно быстрее покончить со всем этим. Я должна сосредоточиться на текущей задаче, а не гадать, что представляет собой Левин как романтический партнер.

Бистро L'Flor было одним из наших с Гришей любимых мест, когда мы только начали встречаться. Это французский ресторан, который оформлен как маленькое деревенское кафе, но на самом деле здесь подают одни из лучших блюд в Москве. Грише это понравилось из-за его дорогого вкуса, мне понравилось из-за того, насколько маленьким, причудливым и уютным он казался. Снаружи здание из грубо отесанного камня, с крышей из темной дранки, столиками кафе перед входом и кованым забором вокруг внутреннего дворика. Однако мы с Гришей всегда предпочитали есть внутри, так что я знаю, что найду его именно там.

К тому времени, как я прохожу квартал от того места, где меня высадили, я промерзаю до костей, настолько, что облегчение в теплом ресторане успокаивает мои нервы. Внутри довольно оживленно, пространство заполнено болтовней гостей за круглыми деревянными столами. Хозяйка сразу видит меня и, к моему удивлению, узнает. Хотя, полагаю, мне не стоит так уж удивляться, у нас с Гришей был постоянный еженедельный заказ здесь, и иногда мы приходили чаще.

— Госпожа Петрова. — Она приятно улыбается мне. — Ваш столик готов, я отведу вас туда.

Это наш обычный столик, один из ближайших к ревущему каменному камину. Часть деревенского очарования обстановки в бистро L'Flor заключается в том, что ни один из стульев с бархатными подушками не одинакового цвета. Те, что за нашим столиком, темно-синего цвета — причина, по которой Гриша утверждал, что выбрал именно этот столик, когда впервые привел меня сюда, а также потому, что близость к огню была романтичной. Прямо сейчас огонь кажется спасительным, я почти снова могу чувствовать свои пальцы.

Я не думаю, что когда-либо смогла бы привыкнуть к подобному обращению, даже если бы мы с Гришей встречались годами, поженились и состарились вместе. Не то чтобы это было возможно, когда-либо, теперь я это знаю. Но все равно так странно, что меня узнала хозяйка, что у меня есть отдельный столик в ресторане, точно так же странно, что водитель возит нас повсюду, горничная убирает мои вещи и дюжина других мелочей, которые ежедневно напоминают мне, что мы с Гришей пришли из очень разных жизней.

— Лидия! Дорогая! — Дорогая. Гриша встает, как только видит меня, выходит из-за стола и мгновенно сжимает мои руки в перчатках. Кажется, что он почти собирается поцеловать меня, прежде чем останавливает себя, отстраняясь и прочищая горло. — Я так рад, что ты пришла, — говорит он, и его голос звучит достаточно искренне, что я могла бы почти поверить ему, если бы не знала сейчас так много. — Я скучал по тебе, детка.

— Нам есть о чем поговорить, Гриша, — осторожно говорю я. — Я не хотела оставлять все так, как есть.

— Я тоже. — Он выглядит почти серьезным, стоя передо мной. Он красив, как всегда, одет в угольно черные брюки и мягкий темно-зеленый свитер, его темно-русые волосы недавно коротко подстрижены, а серо-голубые глаза пристально смотрят на меня, что заставляет меня захотеть сделать шаг назад. Его лицо гладко выбрито, и я слишком хорошо помню, каково это, чувствовать его под моей ладонью, касаться его щеки, когда он целовал меня в дюжине разных мест по всей Москве, даже в двух дюжинах, или в трех.

У нас с Гришей был бурный роман, и он должен был закончиться в тот момент, когда я узнала, что он женат. Но вот я здесь.

Он выдвигает для меня стул, и я опускаюсь на него.

— Я взял на себя смелость заказать нашу обычную бутылку вина, — говорит он мне. — Надеюсь, ты не против. Я просто… я хотел, чтобы все было как раньше. Как будто…

— Почему? — Это слово срывается с моих губ с большей честностью, чем я хотела, в глубине души я действительно хочу знать, почему. Почему Гриша поступил так со мной, почему он поступил так со своей женой, что заставило его думать, что это нормально.

Гриша поднимает на меня глаза, пока наливает нам вино, его рот открывается, как будто для ответа, но прежде, чем он успевает, появляется официант с улыбчивым лицом и готовностью принять наш заказ.

— Могу я начать с закусок? — Он переводит взгляд с нас двоих, его улыбка слегка увядает, когда он чувствует напряжение.

— Луковый суп Грюйер для меня, — говорит Гриша, — и улитки. Лидия?

— Эм… салат с маринованным луком-шалотом. — Я собиралась заказать что-нибудь не то, что обычно, но это первое, что я выпаливаю.

— Очень хорошо. — Официант ослепительно улыбается нам и быстро уходит, пока Гриша взбалтывает вино в своем бокале, глядя на меня.

— Хотел бы я дать тебе простой ответ, Лидия. Это сложно. Мы с женой не были в хороших отношениях много лет, но я остался, потому что у нас есть дети. Конечно, там все еще есть привязанность, но не та любовь, которая была у нас когда-то. Мы очень разные люди… она и я. По большей части, это одна из причин, почему мы сейчас живем отдельно. В течение недели дети в школе, и я могу оставаться в городе, где предпочитаю быть, в то время как она может оставаться в загородном доме, где она счастливее всего. По выходным мы возвращаемся в семейный дом и притворяемся, что все в порядке, ради наших детей. Такова наша договоренность, пока они не станут достаточно взрослыми, чтобы уйти из дома, а потом…

— И что потом? Ты разведешься? Похоже, она не понимает, что у вас есть договоренность, или не хочет развода. Похоже, она определенно не думала, что у тебя был какой-то открытый брак…

— Ну, нет, — уклоняется Гриша. — Она не хочет разводиться, даже когда дети подрастут. Она думает, что брак все еще можно спасти.

— Она все еще любит тебя. — Даже несмотря на то, что я обижена и зла, даже с учетом того, что я чувствую к Грише сейчас, мне все еще больно говорить об этом вслух. — Конечно, она хочет все исправить.

— Любовь должна идти двумя путями. И я ее больше не люблю. Но Лидия, — Гриша смотрит на меня, его глаза полны эмоций. — Я смирился с холодным браком без любви. Я не смел надеяться на большее. Но потом я встретил тебя, и ничего не смог с собой поделать. Ты была такой яркой, живой… на том музейном мероприятии, где мы встретились, такой увлеченной своей работой. Такой красивой. Я почувствовал, что мгновенно полюбил тебя, и не мог вынести разлуки с тобой. Мне показалось, что это второй шанс, глоток свежего воздуха, и я…

Я поднимаю руку, чувствуя, как сжимается грудь. К счастью, как раз в этот момент появляется официант с нашими закусками, расставляя их с размаху.

— Господа готовы сделать заказ? — Спрашивает он, и Гриша хмурится.

— Лидия?

Я даже не заглядывала в меню, но это неважно. Я знаю его наизусть, я перечитывала его дюжину раз.

— Я буду утку с черничным соусом, — говорю я ему, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. Опять как обычно.

— Я буду баранину, — говорит Гриша. — Но не спешите с первыми блюдами.

— Конечно.

Когда официант снова уходит, Гриша смотрит на меня, протягивая руку, чтобы коснуться моей руки. Мне приходится приложить все силы, чтобы не отдернуть ее обратно.

— Лидия…

— Итак, я была исключением. Аномалия. Ты раньше не изменял?

— Конечно, нет! — Гриша звучит в замешательстве, что заставляет меня ненавидеть его еще больше, если то, что Левин рассказал мне обо всех остальных девушках, правда. — Лидия, я всегда хотел быть верным мужем своей жене. Я никогда не был человеком, который изменяет. Но ты… ты заставила меня снова почувствовать себя живым. Всего несколько минут разговора с тобой, и я почувствовал, что могу дышать…

— И ты сбил меня с ног. — Я тупо смотрю на свой салат. Предполагается, что я должна умолять Гришу принять меня обратно, но все происходит наоборот. И я знаю, что должна заставить его почувствовать, что я тоже этого хочу, но это намного сложнее, чем я ожидала. Я хочу плеснуть ему в лицо своим вином и сказать, чтобы он шел нахуй.

— Лидия, я просто прошу дать мне еще один шанс. Нам было так хорошо вместе. Наверняка ты это тоже видела. Я еще не сказал, что люблю тебя, мы не произнесли этих слов, я не хотел торопить тебя, но это правда. Я сказал, я…

Я снова поднимаю руку, потянувшись за своим вином, чтобы выиграть время. Я не хочу слышать, как он говорит, что любит меня, не прямо сейчас. Я не уверена, что смогу это вынести.

— Ну и что? — Резко спрашиваю я, когда делаю глоток вина. — Ты разведешься? Или продолжишь встречаться со мной за спиной своей жены? Какое у нас будущее, Гриша?

Я знаю, что слишком сильно протестую против того, что я должна здесь делать. Но, конечно, было бы подозрительно, если бы я сдалась слишком быстро.

— Я… Гриша колеблется. — Я пока не могу с ней развестись, Лидия. Дети… и она зла. Она может погубить меня.

Погуби меня. До Левина, до того, что я знаю, я бы подумала, что он просто имел в виду забрать половину его денег, заставить его платить за дорогого адвоката, разлучить его с детьми. Но теперь эти два слова означают что-то другое. Они означают, что она может знать что-то о других его делах. Что-то, что может быть полезно Левину, мне. Что-то, что может навредить Грише, если он навредит ей.

Я ненавижу, что я это знаю. Я ненавижу, что я сейчас так думаю. Я ненавижу, что мой мозг, у которого никогда в жизни не было подобных махинаций, теперь пришел к такому выводу. Это похоже на путь к паранойе, к тому, чтобы никогда больше никому полностью не доверять, к тому, чтобы всю оставшуюся жизнь оглядываться через плечо.

— Гриша…

— Пожалуйста, Лидия. Ей просто нужно время.

— Время для чего?

Его рука снова на моей, гладит, сжимает. Наши закуски все еще стоят перед нами. Его суп перестал дымиться. Я не притронулась к своему салату. Я чувствую его прикосновение, пытающееся затянуть меня обратно, заставить забыть, зачем я здесь, что я знаю.

— Пора понять, что нам больше не хорошо вместе. Со временем она это поймет, я знаю. Она поймет, что развод лучше для нас обоих, даже сейчас, когда дети подросли. И тогда я буду свободен.

— А до тех пор?

Он смотрит на меня почти умоляюще.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Лидия. Ты думаешь, что нам не следует быть вместе до тех пор, что мы должны держаться порознь, пока я не освобожусь, что ты не хочешь быть женщиной на стороне. И я понимаю это, но…

Нет, я думаю, что ты лжец. Что я не знаю, как я собираюсь пройти через это, что каждое твое слово причиняет мне еще большую боль, заставляет меня ненавидеть тебя еще больше. Я думаю, что не могу поверить, что когда-то повелась на что-то из этого.

Выдавить из себя следующие слова — одна из самых трудных вещей, которые я когда-либо делала.

— Это действительно причинило мне боль, Гриша. Я хотела бы, чтобы ты был честен со мной с самого начала. Но в последние дни… я тоже скучала по тебе. Мне было так одиноко без тебя…

На самом деле, этого произошло из-за русского убийцы, с которым я живу в одной комнате, он тот, кто заставляет меня это делать.

Его лицо озаряется надеждой.

— Лидия, ты хочешь сказать…

— Ты обещаешь мне, что разведешься с ней, если мы будем вместе? — Слова обжигают мне язык. Я ненавижу притворяться дурочкой, которая купилась бы на подобную ложь, которая даже подумала бы о возвращении к мужчине, который женат, которая поверила бы, что он когда-то любил ее.

— Конечно, дорогая. Лидия, любовь моя…

— Как я могу быть сейчас уверена? — Я отдергиваю руку, чувствуя, как внезапный холод охватывает меня, как будто каждая клеточка моего тела отвергает то, что я делаю. — Гриша, что, если все изменится? Или ее невозможно будет убедить? Я не хочу ждать годами…

— Она согласится. Я позабочусь об этом, — настаивает он. — Она не может захотеть быть с мужчиной, который несчастлив, который ее не любит, как только она увидит, что ничего не изменилось…

— Я не могу… Мне нужен воздух. — Я внезапно чувствую, что задыхаюсь, как будто в комнате, которая раньше казалась такой теплой и приятной, теперь слишком жарко. — Мне нужно выйти наружу…

— Лидия там холодно. — Гриша протестует, и в этом, конечно, он прав, но я уже встаю, проталкиваясь мимо других столиков к двери.

Мое сердце бешено колотится в груди, отчего у меня кружится голова, и когда я выхожу на улицу, холод ощущается почти как облегчение.

— Лидия.

Я вздрагиваю от голоса Гриши позади меня, должно быть, он вышел за мной. Я оборачиваюсь и вижу его, розовощекого от холода, тянущегося ко мне.

— Давай вернемся в мою квартиру, Лидия. Мы можем выпить, поговорить там. Просто дай мне шанс убедить тебя, что это может сработать, Лидия, пожалуйста…

Я должна это сделать. Больше всего на свете я хочу убежать, убраться от него как можно дальше, но у меня нет выбора. Я должна пойти с ним.

Я смотрю на его красивое лицо, лицо, при виде которого я однажды проснулась и подумала, что люблю, и я чувствую, что меня раскалывают на части. Я не хочу с ним идти, не хочу, чтобы он прикасался ко мне, не хочу жить в этой лжи.

Но я должна.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Я пойду с тобой. Просто выпить. Поговорить. Мы попробуем посмотреть, как это может сработать, но я не знаю…

Проникает сильный холод. Гриша уже звонит своему водителю, говоря мне, что ему нужно зайти и оплатить наш счет. Я стою тут, примерзшая к тротуару, чувствуя оцепенение. Он пытается уговорить меня вернуться в тепло ресторана, но я, кажется, не могу пошевелиться.

Я знаю, что будет дальше. Я вижу, как передо мной разворачивается путь, полный боли и опасностей, но я не вижу, куда он приведет. И я в ужасе.

Гриша выходит, когда машина подъезжает к тротуару, с упакованной едой в плотном пластиковом пакете с логотипом ресторана спереди. Он открывает мне дверь, и я проскальзываю внутрь, чувствуя, как мое сердце замирает при этом. Я снова здесь, в теплом кожаном салоне его шикарной машины, и когда он садится рядом со мной и закрывает дверь, это звучит как хлопок тюремной камеры.

Он берет меня за руку, и мне требуется вся моя сила, чтобы не отдернуть ее.

— Иван, отвези нас домой.

16

ЛИДИЯ

Проходит всего мгновение, прежде чем Гриша, держащий меня за руку, перестает быть просто таковым. Его большой палец касается тыльной стороны моей ладони, потирая нежную кожу, а затем его пальцы скользят вверх к моему запястью, лаская меня там. Я чувствую, как сжимаются мои челюсти, когда его рука скользит вверх по моей руке, мое сердцебиение учащается, но не так, как раньше.

Было время, когда ласки Гриши заставили бы мое сердце биться быстрее по совершенно другой причине, но теперь это позади. Теперь это просто страх и тревога, беспокойство о том, что я не смогу пройти через это, приходится заставлять себя не отдергивать руку. Я знаю обратную дорогу в его квартиру от L'Flor'а. Я была там так много раз, возвращаясь со свидания тем же маршрутом, и с каждой минутой, когда мы приближаемся, я чувствую, как узел в моем животе затягивается, заставляя меня все больше и больше чувствовать, что я вот-вот запаникую.

Каким-то образом я выбираюсь из машины, когда мы приезжаем, выхожу, когда Гриша открывает мне дверь, и поднимаюсь по лестнице в его роскошную, минималистичную квартиру. Несмотря на то, что мы много-много раз дурачились в его машине по дороге на свидание или с него, он не пытался зайти дальше, чем положить руку мне на бедро, что помогло. Я не была готова к тому, что он попытается сделать больше, и даже веса и тепла его ладони, прижатой к моей ноге, было достаточно, чтобы заставить меня внутренне съежиться, желая отстраниться.

Теперь, когда мы заходим в квартиру, в которой я не была после нашей большой ссоры, я чувствую, как меня снова охватывает желание убежать. Гриша позволяет мне войти первой, закрывая за нами дверь, и я чувствую, как вздрагиваю от звука ее защелкивания. Я чувствую себя в ловушке, как маленькое животное, неспособное убежать, и мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы подавить нарастающую панику.

— Ты в порядке, Лидия? — Проходя мимо, Гриша трогает меня за руку, и я слышу в его голосе что-то похожее на искреннюю озабоченность. Его рука задерживается всего на мгновение, а затем он идет дальше на кухню. — Следуй за мной, — добавляет он. — Мы можем поужинать на острове, распить бутылку вина и поговорить… здесь, где более уединенно.

Мне захотелось выйти подышать свежим воздухом не только из-за отсутствия уединения в ресторане, но я рада, что Гриша думает именно так. Лучше это, чем то, что он поймет тот факт, что я здесь не по своей воле, что кто-то другой использует меня, чтобы подставить его.

Я медленно следую за ним на кухню, давая себе достаточно места, чтобы взять себя в руки. Когда я сажусь за стол белого островка, Гриша сразу же начинает доставать бутылку вина из терморегулируемого шкафа, его любимого красного, к которому я тоже была неравнодушна, пока мы встречались. Он легко передвигается по кухне, вытаскивает тарелки для нашей оставшейся еды, наливает вино в два бокала с мягкими округлостями на длинной ножке, которые он предпочитает.

Все в квартире Гриши элегантное и современное, выдержано в лакированных черных, гладких белых и серых тонах, вплоть до ковров, штор и текстиля. К нему приходил дизайнер по интерьеру, такой человек, как Гриша, не тратит время на выбор вещей для собственной квартиры, я это точно знаю. Он поручает это своей жене, или, в случае с Гришей, он кого-то нанимает.

— Почему твоя жена не украшала твой дом? — Внезапно выпаливаю я, глядя на шкафчики из белого стекла, сквозь которые вижу посуду Гриши. Здесь все из черного керамогранита, аккуратно выстроенного ровными рядами. — Зачем тратить деньги на дизайнера интерьера?

Гриша поворачивается ко мне лицом с бокалами вина в руках и ставит один из них передо мной.

— Она ненавидит это место, — говорит он просто, как будто сообщает мне какой-то повседневный факт. — Она ненавидит этот стиль, монохромную цветовую палитру, которую я хотел, и тот факт, что это здесь, в городе. Она ненавидит Москву, она ненавидит толпы, движение и шум. По ее словам, в тот единственный раз, когда она посетила это место, оно показалось ей холодным. До того, как на днях, — добавляет он почти извиняющимся тоном, ставя передо мной черную керамическую тарелку с моим ужином, утка еще теплая.

— Есть ли что-нибудь, что она не ненавидит? — Я поднимаю на него взгляд, втыкая вилку в кусок утки, но на самом деле не ем его. Я не уверена, что смогу переварить еду прямо сейчас.

— Сельскую местность. Верховую езду. Наших детей. — Гриша пожимает плечами. — Когда-то я бы сказал, что она не испытывала ко мне ненависти, но теперь я в этом не так уверен.

— И это тебя не беспокоит? — Я взбалтываю вино в бокале, делая глоток. — Ты думаешь, что твоя жена тебя ненавидит?

Гриша вздыхает, постукивая пальцами по краю своего бокала.

— Когда-то давно так бы и было, — признает он. — Когда мы только поженились, первые несколько лет. Я действительно любил ее тогда. Но сейчас, — он пожимает плечами, поднимая на меня взгляд. При таком освещении его глаза кажутся более глубокими, серо-голубыми, и они смотрят на меня с такой интенсивностью, что у меня по спине пробегают мурашки. — Мы не подошли друг другу, — просто говорит он. — И она отказывается это признать. Но когда я встретил тебя, Лидия…

— Я помню, что ты сказал раньше, что я глоток свежего воздуха. — Я нервно облизываю губы, ковыряясь в еде на своей тарелке, хотя не откусила ни кусочка. Мне вдруг захотелось, чтобы мы вернулись в ресторан, где, по крайней мере, у меня было преимущество в присутствии других людей. Что-то удерживало Гришу от слишком интимных прикосновений ко мне, от того, чтобы зайти дальше этого. По тому, как он смотрит на меня, я чувствую, что он думает о том, чем мы раньше занимались вместе, о том, что произойдет после ужина после того, как мы закончим разговор.

— Ты была всем, чего, я думал, у меня больше никогда не будет, — бормочет Гриша, касаясь моей руки. — Красивая, полная жизни, страстная.

— Твоя жена прекрасна. — Боже, Лидия, что с тобой не так? Я должна подбадривать его, снова сближать нас, а не отстраняться. Не пытаться переубедить его. Но, кажется, я не могу заставить слова, слетающие с моих губ, отразить это.

— В определенном смысле, я полагаю. Но сейчас она другая с тех пор, как мы встретились, когда она была студенткой, она стала совершенно другой женщиной, как стала матерью.

О, черт возьми. Я смотрю на Гришу, желая влепить ему пощечину от имени его жены и от себя.

— Как же так вышло? — Я заставляю себя спросить вместо этого, пытаясь разговорить его, пока не успокоюсь достаточно, чтобы сыграть свою роль.

— Она, конечно, сохранила свою фигуру, но стала более элегантной. Зрелой. Утонченной.

— Разве не это такому мужчине, как ты, нужно от жены?

Гриша колеблется, и я вижу, что он пытается придумать, как найти ответ на этот вопрос. Конечно, я права, богатому, влиятельному мужчине нужна трофейная жена под руку, а не свободолюбивая, страстная студентка с идеями. Он, как и многие другие мужчины в его положении, не может примирить свои желания на брачном ложе, и поэтому они уходят за его пределы. Но Гриша хочет, чтобы я поверила, что он другой, чтобы он мог заставить меня снова согласиться на отношения. Чтобы он мог получить то, что желает.

— Да, именно этого и ждут от таких жен, — уклоняется он. — Но это не значит, что она должна быть такой корректной и холодной на публике. Она больше проявляет теплоту только к нашим детям. Для меня, тепла на хватает.

Может быть потому, что она почувствовала твою неверность. Мне требуется вся моя сила, чтобы проглотить то, что я хочу сказать, и вместо этого обхватить пальцами руку, которая касается моей, поглаживая тыльную сторону.

— Если бы она могла смириться с тем, что вашему браку пришел конец, ничего бы этого не случилось, — тихо говорю я. Это объективная правда, и это единственное, что я могу выдавить из себя прямо сейчас, но облегчение на лице Гриши ощутимо.

— Видишь? Ты меня понимаешь. — Он встает, обходит остров и протягивает руку, чтобы развернуть мое кресло к себе. Табуреты с кожаными крышками по обе стороны от столика из тех, что поворачиваются, и внезапно я оказываюсь лицом к нему, смотрю вверх, когда его руки находят мои колени, скользят вверх по бедрам. — Как же я скучал по тебе, Лидия. Эти два дня показались мне адом. Как два года.

Он выкладывается по полной. К сожалению, когда-то это могло бы сработать на мне, еще до того, как я узнала о его жене, его деловых отношениях и других женщинах, если бы он просто облажался каким-нибудь более нормальным способом. В конце концов, я влюбилась в него не так давно. Он все тот же красивый мужчина, который заставлял мое сердце биться быстрее, а тело дрожать от удовольствия. Даже сейчас, когда его руки скользят по внутренней стороне моих бедер, мою кожу покалывает от воспоминаний о наслаждении, воспоминаниях обо всех утрах, днях и ночах, проведенных вместе, когда я возвращалась сюда, в это место, которое принадлежало ему, но так часто ощущалось как наше.

— Я мечтал о тебе, — шепчет он, наклоняясь вперед и раздвигая мои ноги, его теплое дыхание обжигает мою шею. — Я так сильно хотел тебя.

Я думаю, что именно паника заставляет меня чувствовать, что мне нужно подавить смех. Я хочу сказать ему, что прошло два дня, что он не может быть настолько возбужденным или влюбленным, что даже если бы я ему поверила, мы проводили по два-три дня порознь каждую неделю, что мы были вместе, пока я навещала свою бабушку.

Хотя, если быть честной, я помню, что каждый раз, когда я возвращалась, мы мгновенно оказывались в постели, иногда даже не доходя до кровати, вместо этого оказываясь у его стены, или на его диване, или однажды… Оказавшись на этом кварцевом острове, я почувствовала прохладу, а затем тепло под моими бедрами, когда тепло моего тела погрузилось в него, а его рот оказался у меня между ног.

— Скажи да… Лидия, — шепчет он мне на ухо, его руки поднимаются еще выше. В любой момент его пальцы могут нащупать край кружевных трусиков, которые я против своей воли надела для него, и скользнуть под них. В любую секунду он обнаружит, что я не так возбуждена, как обычно, и что тогда?

Вот об одной вещи я не подумала, а именно о том, как симулировать возбуждение, когда Гриша знает меня, и в частности, реакцию моего тела на него.

Он поймет, что что-то не так. Он узнает…

— Остановись. — Я отталкиваю его, мои руки сильнее прижимаются к его груди, чем нужно, и он немного отшатывается. — Остановись, Гриша…

Я повторяю это, потому что он уже возвращается, просовывается между моими коленями, которые я еще не сомкнула, его руки на моей талии, как будто он хочет удержать меня там достаточно долго, чтобы убедить в обратном.

— Лидия, пожалуйста, — бормочет он. — Пожалуйста, я так сильно хочу тебя. Ты вспомнишь, как хорошо нам вместе, сколько удовольствия мы доставляли друг другу…

Его рука лежит на моей, опуская ее вниз, к оттопыренной ширинке.

— Почувствуй, каким твердым ты меня делаешь, — стонет он мне в ухо, и я чувствую такое сильное физическое отвращение, что в этот момент понимаю, что не могу.

Я не могу этого сделать.

— Мне просто нужна минутка, Гриша! — Я выдыхаю эти слова, хватаясь свободной рукой за сумочку на стойке, и мне удается вывернуться из-под него, неуклюже сползая со стула. Он пытается схватить меня за запястье и оттащить назад, но я отскакиваю, чувствуя, как меня наполняет новый тип страха, которого я никогда раньше не испытывала.

Мне в жизни достаточно повезло, что ни один мужчина никогда не пытался воспользоваться мной. Я никогда не говорила нет и не позволяла игнорировать это. Но ясно, что Гриша убежден, что, если я покину эту комнату, эту квартиру, он потеряет меня и ясно, что он также не готов с этим смириться.

— Мне просто нужна минутка, — повторяю я, пятясь к выходу из кухни. — Я вернусь, мне просто нужен воздух.

— На тебе даже пальто нет — кричит мне вслед Гриша, но на этот раз я игнорирую его. Я направляюсь прямиком к входной двери, уже роясь в клатче в поисках одноразового телефона, который дал мне Левин.

Используй его только в экстренных случаях. Если твоя жизнь в опасности. Не только потому, что ты передумала…

Он очень четко объяснил, как следует использовать этот телефон. Но в данный конкретный момент мне все равно. Насколько я понимаю, я нахожусь в опасности… и я не могу этого сделать.

Я не могу.

Я нажимаю кнопку, чтобы набрать его номер, единственный в телефоне, когда выбегаю из парадной двери на ступеньки, на пронизывающий холод, слезы наворачиваются на глаза от холода, страха или отчаяния, я не знаю, от чего именно.

Я даже не жду его ответа, прежде чем начать говорить.

— Левин, забери меня. Пожалуйста. Я не могу… ты должен забрать меня. Мне страшно. Я…

И затем он произносит слова, которые я боялась не услышать.

— Я уже в пути, Лидия. Оставь звонок включенным, я тебя выслежу. Просто убирайся оттуда.

Впервые я беспрекословно подчиняюсь ему. Мое пальто и перчатки все еще в квартире Гриши, но у меня нет никаких шансов вернуться за ними. Я начинаю идти по улице, прижимая телефон к уху.

И я не оглядываюсь назад.

17

ЛЕВИН

Левин, забери меня. Пожалуйста.

Ты должен прийти и забрать меня.

Мне страшно.

То, что я почувствовал, услышав дрожащий голос Лидии на другом конце линии, было темной яростью, всепоглощающей яростью, подобной которой я никогда раньше не испытывал. Он причинил ей боль, была моя первая мысль, и в тот момент я почувствовал уверенность, что Гриша никогда не встретит судный день за свои махинации.

Сначала я бы убил его сам.

В глубине души я знаю, что такая интуитивная реакция выходит за рамки дозволенного. Лидия не моя, чтобы защищать, мстить или испытывать ревность. Она полезный инструмент, средство завершить эту работу к удовлетворению Владимира. Я должен был задать вопросы, убедиться, что она не просто запаниковала, что она не сбежала. Но чистый, неприкрытый страх в ее голосе заставил меня принять поспешное решение, и теперь я направляюсь на сигнал ее телефона, проезжая по московским улицам, внимательно следя за тротуарами.

Сейчас темно, не так оживленно, как могло быть раньше, но разглядеть все равно труднее. Тем не менее, когда я подхожу ближе к сигналу слежения на ее телефоне, я мельком замечаю молодую женщину со светлыми волосами, яркими в свете уличных фонарей, в тонком черном платье и больше ничего, с обнаженными плечами. Ни пальто, ни перчаток, только платье и туфли на каблуках, и она так сильно дрожит от московского холода, что мне это видно отсюда.

— Черт бы тебя побрал, Лидия! — Я шиплю себе под нос, прижимая машину к обочине. Это незаконное место парковки, но мне плевать — еще одна ошибка. Не привлекать к себе внимания нарушением ненужных мелких правил, один из первых принципов работы. Никаких штрафов за парковку, за превышение скорости, за переход пешеходных переходов. Ничего такого, что могло бы поставить вас по ту сторону закона без уважительной причины, ничего такого, что дало бы вам бумажный след мелких преступлений, по которому вас могли бы выследить позже.

В тени я — смерть. При свете дня я хороший добропорядочный гражданин.

Я выскакиваю из машины, оставляя ее включенной, и спешу к тротуару.

— Лидия! — Я выкрикиваю ее имя, не громко, но достаточно резко, чтобы привлечь ее внимание, и она оборачивается, ее глаза расширяются с таким ощутимым облегчением, что я чувствую скручивающую боль в груди, которую не могу вспомнить, испытывал ли я раньше. Я никогда не представлял, что увижу, как Лидия Петрова смотрит на меня так, как будто я ее спаситель, как будто я единственный человек на Земле, которого она хотела видеть больше, чем кого-либо другого.

Мне это нравится гораздо больше, чем следовало бы.

— Ты замерзнешь до смерти. — Я хватаю ее за плечи, подталкивая к машине. — Твое пальто? Перчатки?

— У Гриши, — хрипло произносит она губами, которые, вероятно, уже онемели. Она холодная на ощупь, и я как можно быстрее сажаю ее в машину, открываю дверь и помогаю ей сесть на пассажирское сиденье. В тот момент, когда я возвращаюсь в водительское отделение, я смотрю на нее, оценивая острым взглядом. Насколько я вижу, видимых повреждений нет, но это не обязательно что-то значит.

— Что случилось? — Спрашиваю я, выезжая на проезжую часть и поворачивая обратно к отелю. — Что он с тобой сделал, Лидия? Ты сильно пострадала?

— Я не… — она дрожит, протягивая руку, чтобы включить разогрев. Ее зубы все еще стучат. — Он ничего мне не сделал. Ну, он пытался, но…

Я в замешательстве смотрю на нее.

— Что ты имеешь в виду? Что он пытался сделать? Был ли он вооружен? Он что-то заметил?

— Нет, он… он начал приставать ко мне. Он скользил руками вверх по моим ногам, целовал мою шею, ухо, и я…

Требуется больше усилий, чем мне хотелось бы, чтобы игнорировать раскаленную добела стрелу ревности, которая пронзает меня при мысли о Грише между ног Лидии, его руках на ее бедрах, его рте на ее шее, не то, чтобы я вообще должен испытывать ревность. Для этого нет причин.

Но за ревностью скрывается и вспышка гнева, на этот раз по отношению к Лидии.

— Я не понимаю, — говорю я кратко. — Ты должна была возродить ваши отношения. Ты знаешь, что это также означало секс. Ты трахалась с ним раньше, верно?

Лидия молчит, когда мы подъезжаем к отелю. Я ставлю машину на стоянку и жду парковщика, свирепо глядя на нее.

— Верно?

Она прикусывает нижнюю губу.

— Да, — тихо бормочет она, и вот оно снова, этот горячий пульс ревности в моих венах.

Я хочу отрезать ему пальцы за то, что он когда-либо прикасался к ней. Скормить ему его собственные яйца за…

Соберись, Волков.

— И тебе это нравилось раньше? — Черт, я не хочу этого знать. Образ Гриши, прикасающегося к ней, трахающего ее, достаточно плох, но образ Лидии, которая наслаждается этим, ее голова откинута назад от удовольствия, рот открыт, стоны вырываются, наполняя воздух…

Это делает меня кровожадным.

Она с трудом сглатывает, и тут раздается стук в мое окно. Это парковщик, и я натягиваю на лицо приятную улыбку, выходя из машины.

— Позволь мне просто помочь моей жене выбраться, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — И это все твое.

— Я сожалею, что сказала, что мы женаты, — шипит Лидия, когда я хватаю ее за локоть и вытаскиваю из машины, теперь вполне уверенный, что она невредима.

— Ты еще о многом пожалеешь, прежде чем закончится сегодняшний вечер, — уверяю я ее. — Не говори ни слова, пока мы не окажемся наверху.

К ее чести, она молчит, пока мы не подходим к лифту. Мы одни внутри, и я чувствую, как напряжение возрастает на ступеньку, когда Лидия поворачивается ко мне лицом, обхватив себя руками, как будто ей все еще холодно.

— Я пыталась, Левин, — говорит она дрожащим голосом, и что-то в том, что я слышу свое имя, произнесенное таким тоном, пронзает меня насквозь.

Но я игнорирую это, потому что я должен.

— Ты не ответила на мой вопрос в машине. Тебе нравилось? Гриша трахал тебя раньше? Я свирепо смотрю на нее. — Ответь мне, Лидия.

Ее щеки пылают, но она все равно вздергивает подбородок, свирепо глядя на меня.

— Да, — наконец говорит она. — Мне действительно нравилось. В этом нет ничего плохого, он был моим парнем, и я не знала… так что, если ты собираешься стыдить меня за то, что я наслаждалась сексом, не утруждайся.

— Я бы никогда, — уверяю я ее, когда двери лифта открываются, и я снова хватаю ее за локоть, ведя в свою, нашу комнату. — Уверяю тебя, я большой сторонник женщин, которые любят секс. Я люблю женщин, которые любят секс. Я нахожу это замечательной чертой характера. Но если тебе нравилось с Гришей раньше, я не вижу причин, почему…

Мы вернулись в комнату, дверь за мной плотно закрыта и заперта, и Лидия смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Раньше, — резко говорит она, — я была влюблена в него. Раньше я не знала, что он женат.

— Так не думай об этом…

— Ах да, старики откиньтесь на спинку стула и подумайте об Англии. — Лидия сердито смотрит на меня. — Я знаю, может быть, ты привык заставлять женщин делать то, что ты хочешь, но до сих пор я наслаждалась здоровой сексуальной жизнью, и быть вынужденной трахаться с мужчиной, которого я не хочу, это не…

Я мгновенно поворачиваюсь к ней, и внезапно мы возвращаемся в то положение, в котором были в тот первый день: Лидия прислоняется спиной к двери, я крепко держу обе руки по обе стороны от нее, пристально смотрю на нее сверху вниз, пытаясь взять себя в руки.

— Я никогда в жизни не принуждал женщину, — вкрадчиво говорю я ей, не отрывая от нее взгляда. — Уверяю тебя, каждая женщина, которая когда-либо была в моей постели, умоляла об этом.

— Возможно, умоляла, чтобы это поскорее закончилось. — Лидия прищуривается, глядя на меня. — Ты вряд ли похож на человека, способного отдавать.

— Ты бы хотела узнать? — Я огрызаюсь и вижу, как ее глаза так же быстро расширяются, а дыхание сбивается в груди. И снова, в одно мгновение я становлюсь твердым как скала, мой член бешено пульсирует от глубокой потребности сорвать с нее это черное платье и закончить то, что начал Гриша.

Я хотел, чтобы это была угроза, но вышло не совсем так. А теперь…

— Я же говорил тебе, что телефон предназначен для экстренных случаев.

— А я говорила тебе, что не смогу этого сделать. Я не могла, Левин. — Ее голос снова стал почти умоляющим. — Он прикасался ко мне, и я почувствовала, что меня сейчас стошнит. Как будто я не могла сидеть там больше ни минуты, и это были только его руки и его рот, только мои ноги и мое горло, и я подумала, что если он зайдет дальше…

Слова застревают у нее в горле, и я чувствую вспышку сочувствия к ней, которое не осмеливаюсь проявить. Если я это сделаю, это может означать конец для нас обоих. Это может завести нас на путь, который закончится только болью для нас обоих.

— Он положил мою руку на него, — шепчет она. — На его… Лидия облизывает пересохшие губы, и вид ее языка, пробегающего по полной нижней губе, заставляет мой член болезненно запульсировать. — Я не могла позволить ему продолжать. Я знаю, что запаниковала… я просто не могу, Левин. Я не могу снова с ним спать.

— Ты должна. — Я чувствую себя дерьмово, говоря это. Я вижу, что она напугана и зла, и в этот момент я хочу одновременно отпустить ее и оставить здесь, но не отправлять обратно к Грише. — Ты должна позвонить ему и сказать, что запаниковала, но тебе жаль. Если он оскорблен, попроси дать тебе второй шанс. Если он сердит, извинись. Заставь его поверить, что ты хочешь его, но что твои эмоции по поводу его брака взяли верх над тобой. Назначь второе свидание и исправь это, Лидия.

Она смотрит на меня, и долгое мгновение ни один из нас не двигается. Я вижу, как поднимается и опускается ее грудь в обтягивающем платье, слышу ее дыхание, и мне кажется, что мой член вот-вот вырвется из джинсов, настолько я тверд. Я хочу разорвать это платье в клочья, потрогать каждый дюйм ее тела, прижать ее к двери и трахать ее до тех пор, пока она не забудет, что кто-то еще за всю ее жизнь когда- либо прикасался к ней.

Но у меня есть работа, которую нужно делать.

И у нее тоже.

— Я собираюсь отойти, — говорю я осторожно. — А потом ты позвонишь Грише и извинишься. Назначь второе свидание. Если ты согласишься, мы сможем продолжить, как раньше, и я забуду эту маленькую оплошность. Если нет…

Лидия смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами, а затем очень медленно качает головой.

— Мне жаль, — шепчет она. — Я просто не могу.

18

ЛЕВИН

Я просто не могу.

Я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. Я не знаю, как выразить ей опасность, в которой мы оба находимся, не рассказав ей о том, кто я и чем занимаюсь, чего я не хочу, чтобы она знала.

— Мне придется забрать деньги обратно, Лидия, если ты откажешься, — кратко говорю я, глядя на нее сверху вниз. — И тогда меня снимут с этой работы, и для тебя это на этом не закончится, но кто бы ни пришел следующим после меня… они не предложат тебе десять тысяч долларов за это. Они просто заставят тебя, и я вижу, как ты готовишься сказать, что никто не может заставить тебя что-либо делать, но я уверяю тебя, Лидия, у них есть способы, которые ты даже представить себе не можешь, чтобы заставить тебя делать то, на что ты никогда не думала, что согласишься.

Глаза Лидии расширяются.

— Левин, кто ты…

Я не могу позволить ей задавать этот вопрос, потому что, если я это сделаю, мне придется солгать или уклониться от ответа, а я сейчас не доверяю себе. Я чувствую себя так, словно нахожусь на острие ножа эмоций, — похоть, гнев и разочарование бурлят во мне и жгут мои вены, и я ничего из этого не понимаю. Никто никогда так не действовал мне на нервы, никто никогда не заставлял меня чувствовать себя таким расстроенным и возбужденным одновременно, собственником до такой степени, что я почти готов столкнуться с гневом Владимира, если это означает, что мне не придется отправлять ее обратно в объятия другого мужчины.

Волков, ты гребаный дурак.

Столько лет прошло, а женщина, в конце концов, тебя погубит.

Но, черт возьми, я не могу остановиться.

Она смотрит на меня своими широко раскрытыми голубыми глазами, ее кулаки сжаты по бокам, она напугана, но все равно бросает мне вызов. Ее рот приоткрыт, как будто для того, чтобы выпалить остаток этого вопроса, но я не хочу, чтобы она его задавала. Чего я хочу от этого рта, так это совершенно другого. Я редко хотел женщину и не получал ее. И ни одна женщина за всю мою взрослую жизнь никогда не вызывала у меня таких чувств.

Мои руки опускаются по обе стороны от ее головы, обхватывая ее нежное лицо, ощущая тепло ее нежной кожи и прежде, чем она успевает закончить этот вопрос, мои губы обрушиваются на ее губы.

Я чувствую, как у нее перехватывает дыхание. Этот тихий вдох отдается эхом по всему ее телу, и я чувствую, как она напрягается от моего прикосновения, ее руки взлетают к моей груди, как будто пытаясь оттолкнуть меня от себя. На мгновение я думаю, что это то, что она собирается сделать, и я знаю, что мне придется остановиться. Я не собираюсь заставлять ее целовать меня, но черт возьми, если я хочу останавливаться.

Ее рот мягкий, полный и теплый, ее язык горячий и влажный, когда я погружаю свой в ее рот, отчаянно желая попробовать ее на вкус, выпить ее, как сладкое вино, на вкус которого она похожа. Я наклоняюсь к ней и чувствую, как ее руки прижимаются к моей груди, почти отталкивая меня, а затем ее пальцы впиваются в ткань моей рубашки, и она стонет, притягивая меня ближе.

О боже. О, черт возьми. У меня гребаные проблемы.

Я знаю это с той секунды, как она притягивает меня к себе, и мой член пульсирует от почти болезненного желания, подобного которому я никогда раньше не испытывал, когда от ее стона кровь быстрее бежит по моим венам, и я понимаю, что не знаю, как мне остановиться.

Она такая охуенно вкусная, целуется лучше, чем кто-либо, кого я когда-либо целовал в своей жизни, как будто наши рты созданы друг для друга. Ее рот маленький, но полный, идеально вписывается в мой более широкий рот, ее язык скользит по моему, и я стону, когда опускаю одну руку вниз, кончиками пальцев поглаживая изгиб ее шеи, по острой линии ключицы. Я чувствую дрожь, которая пробегает по ее телу, ее пальцы вжимаются в мышцы моей груди, и я знаю, что мне нужно остановиться, но я не могу.

Еще немного, убеждаю я себя. Только ее грудь. Ниже я не дотронусь. Я просто хочу почувствовать их, узнать… Но затем, когда я обхватываю ее грудь через плотную черную ткань, чувствуя, как проволока под ней приподнимает полные холмики, так что я могу просунуть руку под их изгиб, Лидия стонет, выгибаясь навстречу моим прикосновениям. Она целует меня в ответ сильнее, глубже, ее язык переплетается с моим, когда она посасывает мою нижнюю губу, и ощущение от этого такое, будто он спускается прямо к моему члену.

— Блядь, Лидия, — стону я по-русски, на мгновение забывая, как говорить по-английски, от ощущения, как она выгибается дугой в моей руке, мой член трется о ее бедро, ее руки скользят вниз по моему животу и прессу, пока она не задирает мою рубашку, ее пальцы задевают полоску кожи под ней чуть выше пояса моих джинсов. Она не отталкивает меня, не борется, скорее, она пытается притянуть меня ближе, задыхаясь напротив моего рта, когда ее пальцы сжимают край моего ремня, прижимая мои бедра к своим, когда мой большой палец касается ее соска. Он такой твердый и негнущийся, что я чувствую, как он пробивается сквозь ткань ее лифчика и материал платья, и мне снова хочется сорвать с нее платье, узнать, что на ней надето под ним, как она выглядит только в лифчике и трусиках, а затем снять и их тоже, чтобы я мог увидеть каждый дюйм ее плоти, бледной и розовой…

— Еще, — выдыхает она мне в рот, и я громко стону, потому что я не должен давать ей больше, я должен остановиться, ради нас обоих. Но я не могу. Я, блядь, не могу. Такое чувство, что мое тело выходит из-под моего контроля, моя рука скользит по ее грудной клетке, вниз к изгибу талии, где я сжимаю ее, и ее стон вибрирует у моего рта и доходит до моего члена.

— Черт, с тобой так хорошо, — выдыхаю я, и когда моя рука скользит по ее бедру, ее пальцы оказываются на моем поясе, расстегивая его. Оттолкни ее, мой разум кричит мне, но я не могу остановиться. Моя рука сжимает юбку ее платья, задирая плотный материал, пока она лихорадочно расстегивает молнию на моих джинсах и боксерах, и когда ее маленькая ручка проскальзывает внутрь моих джинсов и боксеров, а ее пальцы обхватывают пульсирующую длину моего члена, я думаю, что сойду с ума от удовольствия, которое разрывает меня на части.

— С тобой тоже, — выдыхает она. Она шарит у меня под джинсами в ту же секунду, как я задираю ее юбку до бедер, мой язык снова проникает в ее рот, мои пальцы забираются под край ее трусиков, и она высвобождает мой член, мы оба ощупываем друг друга с отчаянной потребностью, которая, кажется, полностью выходит из-под нашего контроля.

— Лидия. — Я снова выдыхаю ее имя, отрываю свой рот от ее и провожу губами по ее подбородку, до мочки уха, в то время как мои пальцы скользят под кружево ее трусиков, по ее набухшим шелковистым складочкам. Она побрита наголо, и это открытие заставляет мой член пульсировать под ее ладонью.

— Ты такой чертовски большой, — выдыхает она, ее рука обхватывает меня, скользя по всей длине до моего кончика, скользкого от предварительной спермы.

— Как раз то, что хочет услышать каждый мужчина, — поддразнивающе бормочу я, мои губы касаются раковины ее уха. — Ты просто льстишь мне… черт. — Я стону ей в ухо, когда мои пальцы скользят между ее складочек, и я обнаруживаю, какая она влажная, чертовски промокшая для меня, ее возбуждение покрывает мои пальцы, когда я обвожу ее вход и чувствую, как она содрогается и задыхается напротив меня, ее большой палец касается головки моего члена.

— Нет, — уверяет она меня, ее пальцы скользят от моего возбуждения вниз по стволу моего члена, когда она начинает поглаживать меня всерьез. — Ты самый большой, кого я когда-либо чувствовала… о боже, Левин!

Мои пальцы находят ее клитор, этот маленький тугой комочек нервов, и я начинаю его потирать, желая выяснить, что ей нравится больше всего. Мне требуется всего несколько секунд, чтобы обнаружить, что ее бедра подергиваются от удовольствия, когда я обвожу его, а затем прижимаюсь прямо к нему, и я повторяю это снова и снова, мои губы скользят к ее шее. Я не могу оставить след, думаю я про себя, отчаянно пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. Она такая приятная на ощупь, мягкая, влажная и горячая, и когда я засовываю в нее два пальца, когда она начинает поглаживать мой член быстрее, и я чувствую, как она сжимается вокруг меня, мне требуется последнее усилие, чтобы удержать себя от того, чтобы поднять ее и толкнуться в нее у двери.

Это было бы чертовски просто. Мой член вынут, ее юбка задрана все, что мне нужно было бы сделать, это обхватить ее ноги вокруг своей талии и сдвинуть трусики в сторону, и я мог бы оказаться внутри нее. Мысль о том, что ее бархатное тепло обволакивает мою длину, почти головокружительна, и в этот момент, когда мы оба сходим с ума от желания, я почти думаю, что она позволила бы мне.

Не делай этого, Волков. Не…

— О боже! — Лидия задыхается, ее голова откидывается на дверь, когда ее бедра прижимаются к моей руке. — Не останавливайся, Левин, пожалуйста, я собираюсь кончить, не останавливайся…

Спасибо, черт возьми. Это то, что мне было нужно, чтобы удержаться от того, чтобы трахнуть ее, от того, чтобы она умоляла меня не прекращать ласкать ее до кульминации, на грани которой она находится, потому что я тоже чертовски близок. Я чувствую, как пульсирую в ее ладони, мои яйца напряжены, а член тверд до боли, мое тело дрожит от необходимости сдержать свою сперму еще на несколько секунд, и я знаю, что, когда почувствую, как она сжимается вокруг моих пальцев в оргазме, я не смогу это остановить.

— Я тоже, — стону я. — Черт возьми, Лидия, я кончу на тебя, если не остановлюсь…

— Мне все равно, — выдыхает она мне в ухо, и это, черт возьми, все.

Я погружаю свои пальцы в нее жестко и быстро, прижимая их к тому месту глубоко внутри нее, которое, я почти уверен, приведет ее туда, мой большой палец трется о ее пульсирующий клитор. Я чувствую, как ее тело напрягается под моими прикосновениями, у моего уха перехватывает дыхание, а затем я чувствую, как она выгибается дугой напротив меня, и дрожь чистого удовольствия пробегает по ней, ее киска сильно сжимается вокруг моих пальцев, когда я набухаю и извергаюсь в ее кулаке.

— О блядь, Лидия! — Я выкрикиваю ее имя одновременно с тем, как она стонет от моего, содрогаясь напротив меня, когда ее кулак бешено дергается вверх и вниз по моему пульсирующему члену, моя сперма извергается горячим потоком, покрывающим ее юбку и бедра, мою руку и ее, и это лучше, чем любая гребаная ручная работа, которую я испытывал, как будто оргазм поднимается от самых кончиков пальцев ног и покалывает все мое тело.

— Левин, Левин… — она задыхается, прижимаясь ко мне, ее спина выгибается дугой, когда я бросаюсь вперед, так что мы плотно прижимаемся друг к другу, и ее рука опускается, мой все еще твердый член оказывается зажатым между нами, когда моя сперма снова извергается, растекаясь по ее животу, когда я терзаюсь об нее, мои пальцы погружаются в нее так глубоко, как только могут. В тот момент я думаю, что отдал бы почти все, чтобы увидеть ее обнаженной, чтобы я мог видеть ее бледную кожу, покрытую моей спермой, отмечая ее как свою.

Моя.

Но это не так. И когда я медленно прихожу в себя, Лидия порхает вокруг моих пальцев, а моя рука все еще прижата к ней, я понимаю, что натворил.

Она не может быть моей. Или, скорее, она — моя ответственность, моя работа, а не моя девушка, любовница или даже роман на одну ночь. Я не должен был трогать ее, или трахать, или делать что-либо еще с ней, или она со мной. Я рисковал всем, вплоть до наших жизней, потому что не мог контролировать свою похоть. Я должен покончить с этой миссией. Я не знаю, почему она вызывает у меня такие чувства, но это должно прекратиться…

Я отступаю назад, все еще затаив дыхание, и смотрю на нее: ее волосы спутались вокруг лица, бледные щеки раскраснелись от удовольствия, ярко-розовые пятна высоко на скулах, румянец заливает шею и грудь. Ее губы розовые и припухшие от поцелуев, на шее, к счастью, нет царапин по крайней мере, мне удалось удержаться от этого, и ее юбка все еще задрана на бедрах, трусики сдвинуты набок, черная ткань ее платья испачкана моей спермой.

Она выглядит удовлетворенной, распутной и чертовски великолепной.

Мой член, все еще наполовину твердый вне джинсов, подергивается, как будто хочет пойти по второму кругу, и я стискиваю зубы, запихивая себя обратно в штаны, когда Лидия смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Что мы сделали? — Выдыхает она, и я качаю головой.

— Мы не можем сделать это снова. — Я отворачиваюсь, мне нужно увеличить расстояние между нами, прежде чем я вернусь к тому, что я только что сказал, возьму ее на руки и брошу на кровать, чтобы я мог трахнуть ее как следует.

Какого хрена, Волков?

В своих путешествиях я встречал нескольких женщин, достаточно великолепных и умелых, чтобы у меня почти сразу снова встал член, чтобы я был достаточно похотлив, чтобы трахаться всю ночь, но это не то. Лидия красива, и я могу сказать только по ее поцелуям и реакции ее тела, что она чертовски хороша в постели, но это не так искусно, как у тех женщин. Лидия была хороша именно потому, что она была потеряна в своем желании так же сильно, как и я, а не потому, что пыталась меня возбудить. И никогда не было женщины, независимо от того, насколько я ей нравился, которая могла бы вызвать у меня желание трахнуть ее через несколько секунд после оргазма просто из-за ее энтузиазма.

— Тебе нужно позвонить Грише, — резко говорю я, отказываясь смотреть на нее. — Я заменю твое платье, или мы отдадим его в чистку. Мы сделаем все, что нам нужно, но ты должна вернуться и сделать то, что должна. В противном случае я заберу деньги обратно, и я не несу ответственности за то, что произойдет после этого. Это больше не будет в моих руках. И не задавай вопросов, Лидия, — добавляю я, ненавидя каждое слово, слетающее с моих губ, но зная, что мне нужно положить этому конец.

Мне нужно установить дистанцию между нами.

— Ответы тебе не понравятся.

19

ЛИДИЯ

Я приму решение.

Я сделаю это после душа. Черное платье в пятнах спермы валяется на полу, мои руки дрожат, когда я вхожу под горячую воду. Я говорю себе, что это для того, чтобы смыть прикосновение Левина, но правда в том, что я этого не хочу. Он ни к чему меня не принуждал. Я боролась со своим влечением к нему с тех пор, как проснулась в гостиничной кровати с тех пор, как он прижал меня к двери в тот первый раз, и я знаю это так же хорошо, как и он. Сегодняшний вечер был просто кульминацией этого, и, если я буду честна сама с собой, я удивлена, что все не зашло дальше, чем зашло.

Именно Левин не дал этому зайти так далеко, и я уверена, что он тоже это знает. Мне стыдно признаваться в этом не потому, что мне стыдно получать удовольствие, а потому, что я знаю, что не должна хотеть его. Черт возьми, он практически мой похититель, и, хотя он был добр ко мне и никоим образом не причинил мне вреда, он шантажирует меня, втягивая в ситуацию, в которой я не хочу оказаться. Хотя, кажется, он тоже не особенно хочет сниматься в этом фильме, думаю я, смывая все оставшиеся следы его присутствия и закрывая глаза под горячей водой. Однако я не могу позволить себе слишком много думать об этом: о том, кем он на самом деле мог быть или на кого мог работать, о том, что еще он мог натворить в прошлом. Мне нужно выпутаться из этой ситуации. Подальше от него, пока это не зашло дальше.

Однако есть только один способ добиться этого.

Принять решение.

— Мне жаль, — говорю я Грише, когда он берет трубку, в то время как Левин тихо собирает мое платье с пола в ванной, чтобы отправить его в химчистку. — Я запаниковала … у меня все еще есть чувства к тебе, и я чувствую себя такой виноватой… Твоя жена…

— Она больше ничего для меня не значит, Лидия, — настаивает он. — Но ты… ты значишь все.

— Так ты простишь меня? — Я смахиваю слезы, которые не имеют к нему никакого отношения или, скорее, не имеют ничего общего с желанием, чтобы он простил меня, но он верит, что они такие, какими он хочет их видеть.

— Конечно, дорогая, — говорит Гриша, явно наслаждаясь своей способностью быть на другой стороне разговора впервые после нашей ссоры, тем, кто прощает, а не просит прощения. — Давай проведем вечер дома, и ночь. Как мы привыкли: еда на вынос, кино, уютно устроившись на диване. Все будет так, как будто ничего и не изменилось.

Я знаю, что это значит. Я знаю, что мне придется делать. Но я киваю, проглатывая комок в горле.

— Я не могу дождаться, — говорю я ему и бросаю взгляд на Левина, вешая трубку.

— Дело сделано, — тупо говорю я ему, кладя телефон на тумбочку. — Не завтра вечером, а послезавтра. Я увижу его снова.

— Хорошо, — говорит Левин, но выражение его лица предполагает что угодно, только не это. — Поспи немного, Лидия, — лаконично добавляет он, доставая спортивные штаны из спортивной сумки. — Я уверен, что тебе это нужно.

К тому времени, как он снова выходит из ванной, я выключаю свет, поглубже закутываюсь в одеяло, когда он ложится на диван, но я далека от сна. Я остро ощущаю его присутствие, его мускулистый рост, растянувшийся на другом конце комнаты от меня, вспоминаю, как он ощущался рядом со мной раньше. Он ощущался лучше, чем я могла себе представить, огромный, широкоплечий и могущественный, возбуждающий меня больше, чем любой мужчина до него, даже Гриша, пока я не узнала его получше.

Я закрываю глаза, пытаясь заставить себя не думать о том, каково было бы чувствовать его в постели рядом со мной, все это теплое, мускулистое тело, обвивающиеся вокруг меня, оберегающее меня. Я знаю, нелепо думать о нем с точки зрения безопасности, о человеке, который может быть опасен, об убийце, о множестве вещей, о которых я не знаю, но почему-то я чувствую, что если бы он был сейчас со мной в постели, его руки обвились вокруг меня, а его теплое дыхание ощущалось на моем затылке, я бы боялась меньше.

И когда я засыпаю, он снова снится мне.

Он в постели со мной, его губы на моем затылке, его рука на моем бедре, он притягивает меня к себе, к твердой выпуклости моей задницей, и трется об меня.

— Я хочу тебя, Лидия, — шепчет он, и я ахаю, чувствуя, как он прижимается ко мне, его пальцы стягивают мягкий хлопок моих пижамных штанов, скользят по моему бедру, раздвигая его.

Прежде чем я понимаю, что происходит, моя футболка тоже задрана, его рука обхватывает мою грудь, сжимает ее, пальцы сжимают мой сосок и приятно перекатывают его между ними, когда он толкается внутри меня.

Он такой чертовски приятный на ощупь, твердый, толстый и огромный, заполняющий меня, что я задаюсь вопросом, смогу ли я принять его всего. Я стону, прижимаясь к нему в ответ, когда его рука, не играющая с моим соском, скользит между моих бедер, отыскивая мой ноющий клитор, потирая меня там, пока он входит в меня, трахая меня долгими медленными движениями, которые продвигают меня выше дюйм за дюймом, ближе к кульминации.

— Еще, — задыхаясь, хнычу я, пока он трахает меня. — Еще, Левин, еще, и я чувствую, как он напрягается, внезапно хватая меня и опрокидывая на спину на кровать. Он нависает надо мной, его руки почти до боли сжимают мою талию, когда он снова засовывает в меня свой член. Сила этого сводит меня с ума, заставляя мое тело содрогаться от первых толчков оргазма, и я вскрикиваю, когда слышу, как его голос грохочет надо мной.

— Кто, черт возьми, такой Левин? — Рычит он, и мои глаза распахиваются как раз в тот момент, когда я начинаю кончать, задыхаясь от шока, когда я вижу мужчину, склонившегося надо мной, его серо-голубые глаза сверкают гневом, когда он жестко и быстро трахает меня.

Гриша.

Мои глаза по-настоящему распахиваются, широко раскрываясь в темноте комнаты, и я прикрываю рот рукой, гадая, кричала ли я во сне. Левин неподвижно лежит на диване в другом конце комнаты, но это необязательно что-то значит. Это не значит, что он спит, что он не слышал моего крика или… Я протягиваю руку между ног, тихо ахая, когда чувствую, какая я влажная, пропитанная возбуждением от сна о том, как Левин трахает меня. Кончик моего пальца скользит по клитору, настолько чувствительному, что я знаю, что кончила во сне, что со мной случалось всего один раз, когда я почти год ни с кем не спала.

Это слишком. Я не могу этого сделать. Я не могу. Я с трудом сглатываю, подавляя панику, трепещущую в моей груди при мысли о возвращении к Грише, о том, чтобы позволить ему прикасаться ко мне, о том, чтобы снова переспать с ним. Сейчас все еще хуже, потому что я не только не хочу его, есть кое-кто, кого я хочу, тот, кто должен быть для меня полностью под запретом.

Я закрываю глаза, пытаясь снова заснуть, борясь с мыслями, которые угрожают вытеснить все остальное, мыслями о побеге.

Но я знаю, что пройдет немного времени, прежде чем сон вернется.

В какой-то момент я, должно быть, заснула, потому что просыпаюсь от света, проникающего сквозь шторы, и звука душа Левина в ванной. Я резко сажусь в постели, понимая, что в данный момент я совершенно одна, в моей голове проносятся опасные мысли. Безрассудные мысли.

Мысли, от которых я больше не могу отказываться:

Я не могу этого сделать, я не могу этого сделать. Я не могу.

Беги.

Убегай.

Ты что-нибудь придумаешь. Просто беги, пока у тебя есть шанс!

Я слишком выбита из колеи прошлой ночью и сном, моим затаенным страхом и запутанными эмоциями, чтобы бороться с желанием так, как, я знаю, должна. Я вскакиваю с кровати, прежде чем могу остановить себя, чувствуя себя расстроенной, когда натягиваю джинсы трясущимися руками, чутко прислушиваясь к звуку выключающегося душа, когда натягиваю свитер, хватаю клатч и совершаю безумный рывок к двери. Я почти ожидаю почувствовать руку Левина на своей руке, когда поворачиваю ручку, оттаскивающий меня назад, когда он материализуется из ниоткуда, но вместо этого дверь просто открывается, и я выхожу в коридор, мое сердце колотится так сильно, что причиняет боль.

Я зашла слишком далеко. Я должна продолжать. Теперь нет особого оправдания, если он поймает меня, ему достаточно будет одного взгляда на мою небрежную одежду, спутанные волосы и раскрасневшееся лицо, чтобы понять, что я делаю. И тогда… Может быть, тогда он возьмет деньги и бросит меня тому, кто придет за ним. Жестоким людям, о которых он постоянно упоминает.

Я бросаюсь к лифту, с каждым шагом думая, что он будет позади меня, но, должно быть, он только что зашел в душ, когда я проснулась, потому что я спускаюсь в вестибюль, а затем выхожу на улицу, останавливая такси.

Я не задумываясь даю им адрес своей квартиры. У меня там спрятано немного денег, лихорадочно думаю я про себя. Я возьму их и кое-какую одежду взамен той, что оставила в отеле, и выведу десять тысяч, прежде чем Левин сможет заморозить мои счета. Я заберу свою бабушку, и мы уберемся из города. Должно же быть где-то место, где они не смогут нас преследовать, где-то…

Я вцепляюсь в край сиденья, желая, чтобы водитель такси ехал быстрее. Чтобы доставить меня в мою квартиру до того, как Левин поймет, что я ушла, чтобы я могла воспользоваться этим последним шансом сбежать и избежать того, чего я так отчаянно хочу избежать.

Это мой самый последний шанс.

20

ЛИДИЯ

К тому времени, как такси подъезжает к моей квартире, я так нервничаю, что готова упасть в обморок. Я выскакиваю из машины так быстро, как только могу, протягивая ему скомканную купюру, которая слишком велика для поездки, но я не решаюсь ждать сдачи. Он уезжает без вопросов, а я спешу через улицу к единственному банкомату, который, как я знаю, находится в этом районе, намереваясь снять со своего банка всю наличность, какую только смогу. В фильмах всегда полно подозрительных типов, и мое сердце учащенно бьется в груди при мысли о том, чтобы вытягивать столько денег рядом с таким количеством других людей, но у меня нет особого выбора.

Черт. Есть ограничение на транзакцию. Конечно. Я вытаскиваю максимальную сумму, которую она мне позволяет, засовываю купюры в потертый кошелек, которым пользовалась в тот первый день, когда Левин схватил меня на вокзале, и жду несколько минут, чувствуя, что каждая проходящая секунда — это час.

Я пытаюсь снова, но это не позволяет мне совершить еще одну транзакцию.

Черт.

Я нервно облизываю губы, приближаясь к полному мужчине за стойкой.

— Извините, — говорю я так вежливо, как только могу. — Не могли бы вы сказать мне, где поблизости есть другой банкомат? — Я стараюсь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания, но я совершенно уверена, что все во мне кричит «отчаявшаяся девушка в бегах».

— Есть один в нескольких милях отсюда. На другом конце города. Может быть, в пяти милях?

Черт.

В этот момент в моем мозгу постоянно крутится череда ругательств. Пять миль — это слишком далеко. Я могла бы взять такси, но в любую секунду Левин отправится на мои поиски, если уже не приступил.

И моя квартира будет первым местом, куда он заглянет.

— Спасибо! — С трудом выдавливаю я, выхожу так быстро, как только могу, и спешу через улицу к своему зданию. Я немного притормаживаю, быстро осматривая фасад. Я не вижу Левина, но это ничего не значит, он мог поджидать меня на лестничной клетке, за моей дверью, возможно, он уже взломал дверь и ждет меня внутри.

Все, что я могу сделать, это либо сбежать сейчас, либо подняться и рискнуть.

Я поднимаюсь.

Ни один бугимен не выскакивает, чтобы схватить меня. Я открываю свою дверь дрожащими пальцами, захлопываю ее за собой, врываясь в холодную квартиру, оглядываюсь, прислоняюсь к двери с колотящимся сердцем и запираю ее за собой.

Квартира, которую я так долго ненавидела, внезапно становится местом, которое я не хочу покидать. Да, я начинаю мерзнуть, как только захожу в дом, и да, он потрепанный и никогда не выглядит красиво, сколько бы я его ни чистила, но он мой. Во всяком случае, мой, пока я плачу за аренду, а не какое-то роскошное место, принадлежащее мужчине, который оказался женатым, или гостиничный номер, занятого человеком, который шантажирует меня. Это не приятное место с любой натяжкой, но внезапно я чувствую себя здесь как дома, и мне не хочется уезжать. Я хочу забаррикадироваться здесь и спрятаться, но, конечно, это не сработает. Я должна выбираться отсюда, забрать свою бабушку, и мы должны бежать.

Я не знаю, как я собираюсь убедить ее в этом, но об этом я побеспокоюсь позже.

Под моей кроватью есть одна спортивная сумка, и я хватаю ее, бросая туда всю одежду, которая у меня здесь осталась, несколько книг и пачку счетов, которые я спрятала в коробке глубоко в шкафу. Все остальное, что у меня есть, осталось в отеле у Левина, и нет никаких шансов, что я вернусь туда…

— Куда-то собираешься?

Я замираю на месте, мои трясущиеся руки — единственная часть меня, которая движется. Я узнаю, кто это, по голосу, еще до того, как оборачиваюсь.

Он нашел меня.

Бугимен.

Конечно, ни в одной сказке бугимен не был таким греховно горячим, как мужчина, стоящий в моей квартире, его руки в перчатках глубоко засунуты в карманы пальто, когда он почти разочарованно смотрит на меня из кухни.

— Я действительно не думал, что ты будешь настолько глупа, чтобы сбежать, Лидия.

Левин шагает через комнату ко мне, и я пытаюсь отскочить от него, но он ловит меня, его руки на моих плечах, когда он притягивает меня к себе.

— Что ты делаешь? — Он почти кричит это, тряся меня так сильно, что у меня стучат зубы, его голубые глаза сверкают яростью, которой я раньше не видела. — Я должен прямо сейчас посадить тебя к себе на колени и отшлепать. Ты понимаешь, что ты натворила?

Что-то в том, как он это говорит, хотя это и не должно быть сексуальным, вызывает у меня дрожь желания. Каждый раз, когда он прикасается ко мне, я чувствую то же самое, и это заставляет меня чувствовать, что я схожу с ума.

У тебя была бы лучшая химия в твоей жизни с твоим гребаным похитителем.

— Я… — Я не знаю, что сказать.

Я не могу этого сделать, звучит как заезженная пластинка, я повторяю одно и то же снова и снова, но, похоже, это не имеет значения. Чувствую я или нет, что могу это сделать, похоже, у меня не будет выбора, попытаюсь я сбежать или нет. Каждый раз, когда я пытаюсь сбежать, мне кажется, что он все время рядом, на шаг впереди меня.

— Мы возвращаемся в отель. — Левин с отвращением качает головой. — И на этот раз ты не уйдешь от меня.

— Я ненавижу его, — шепчу я. Кажется ребячеством произносить это вслух, но это правда, и Левин внезапно смотрит на меня, гнев в его глазах слегка тускнеет.

— Гришу. — То, как он произносит это, не вопрос. Он знает, кого я имею в виду. И здесь, в холодной тишине моей квартиры, мне кажется, что это, возможно, единственное место, где я могу по-настоящему быть честной со своими чувствами, в своем месте, каким бы захудалым, неловким и холодным оно ни было.

— Да. — Это слово вылетает из воздуха, которое я вижу. Здесь так чертовски холодно, что я почти рада тому, что руки Левина в перчатках лежат на моих плечах, предлагая немного тепла, его большое тело так близко к моему, что это дает небольшую передышку от холода. — И то, что он сделал со мной…

— Ты сказала, что он не причинил тебе вреда. — Голос Левина суров, но его лицо не выглядит таким злым, как его голос. — Ты солгала мне об этом? Поэтому ты сбежала?

— Нет. — Я тяжело сглатываю, глядя на него снизу вверх. — Есть и другие виды боли, которые не являются физическими, Левин. Я думала, что Гриша любит меня. Я думала, что люблю его. И теперь он просто еще один отвратительный, жуткий богач, который хочет трахнуть женщину, которой еще немного за двадцать, потому что ему наскучила его жена. Все, что он говорит и делает, вызывает у меня отвращение, тогда как всего несколько дней назад это меня заводило. Такой эмоциональный удар…

— Я знаю об эмоциональной боли, Лидия. — Тон Левина звучит как щелчок хлыста в морозном воздухе. — На самом деле, это хуже, чем узнать, что любовник женат.

Гнев и обида вспыхивают во мне мгновенно.

— Я потеряла своих родителей много лет назад. Я знаю, что это не худшая эмоциональная боль, которую может испытывать человек, но это не обязательно должно быть соревнование по писанине, Левин! Я просто не хочу трахаться с мужчиной, от которого у меня мурашки по коже только потому, что ты пытаешься заставить меня, особенно когда…

Я замолкаю, обдумывая то, что вот-вот должно было сорваться с моих губ. Особенно когда вместо этого я хочу тебя. Из этих слов не вышло бы ничего хорошего. Ничего. Особенно когда этот человек сам в данный момент держит меня в тисках, глядя на меня так, словно хочет прикончить меня на месте.

— Хватит! — Левин снова трясет меня, на этот раз не так сильно, но это не имеет значения. Мои зубы уже стучат от холода. — Меня тошнит от этого, Лидия. Сколько раз я должен повторять тебе, в какой опасности ты находишься? Я не выбирал эту работу. Я не могу выбирать, так же, как и ты не можешь выбирать, сотрудничать тебе или нет. Я уже говорил это, но повторю еще один гребаный раз, просто чтобы посмотреть, дойдет ли это до твоей головы. Если ты не будешь сотрудничать со мной, кто-нибудь другой возьмет верх, и они скормят мне мои гребаные яйца за то, что я все испортил раньше, и заставят тебя делать то, что они хотят. Ты подставляешь наши задницы под удар своим детским поведением.

Он не дает мне шанса ответить. Он мертвой хваткой сжимает мое предплечье, таща меня к входной двери.

— Подожди! — Я задыхаюсь, пытаясь остановить его. Мои деньги… — Моя сумочка все еще лежит на кровати, набитая тем, что мне удалось вытащить из банкомата, и тем, что я припрятала в своей квартире.

Левин смотрит на меня с едва скрываемой яростью.

— Прекрасно, — выдавливает он, отпуская мою руку. — Понятно, но, если ты попытаешься еще что-нибудь выкинуть… — он смотрит на окно напротив моей кровати, как будто я могу попытаться выйти из него. — И поторопись. Я устал мерзнуть в этой дыре.

Последняя часть причиняет боль, но я ничего не говорю. Это дыра, но я чувствую к ней большую привязанность, больше, чем раньше, и я могу сказать, что Левин совершенно потерял терпение. Я хватаю свою сумочку с кровати, цепляюсь за нее, прежде чем вернуться к Левину, который выталкивает меня в коридор.

— Ты собираешься забрать остальное обратно, не так ли? — Спрашиваю я тихим голосом. — Или все это. — Он легко мог просто забрать содержимое моего кошелька, прежде чем заморозить мои счета.

— Нет, — хрипло говорит Левин. — Ты закончишь эту работу, Лидия. После этого, насколько я понимаю, мы можем больше никогда не увидеться. Мы можем забыть, что это дерьмо когда-либо происходило. Ты можешь оставить себе гребаные деньги, но ты не выйдешь из комнаты снова, я позабочусь об этом.

— Что ты… — Я замолкаю, когда он бросает на меня взгляд, явно предназначенный для того, чтобы заставить меня замолчать, и тяжело сглатываю.

— Просто помолчи, пока мы не вернемся в отель. Как ты думаешь, ты сможешь это сделать?

Я киваю, во рту у меня внезапно пересыхает, а сердце бешено колотится в груди.

— Хорошо. — Левин ведет меня к лестнице, подталкивая нас обоих вниз по лестничному проходу, пока мы не оказываемся на улице. Он останавливает такси и позволяет мне сесть в него первой, не столько для того, чтобы быть джентльменом, сколько для того, чтобы не дать мне шанса сбежать, я уверена.

Обратная дорога напряженная и безмолвная. Рука Левина лежит на моей, но в его прикосновении нет ничего романтического или сексуального. Это просто способ удержать меня, не вызывая подозрений у водителя такси, хотя я не думаю, что ему было бы насрать в любом случае. В этом городе каждый день видят все хуже.

Я чувствую оцепенение, когда мы поднимаемся обратно в гостиничный номер, который в данный момент больше похож на тюремную камеру, чем на что-либо другое, Левин — мой тюремщик, а меня, сбежавшего заключенного, тащат обратно.

Он поворачивается ко мне, как только мы оказываемся в лифте, его голубые глаза пронзают мои.

— Я не позволю тебе продолжать подвергать кого-либо из нас опасности, Лидия. Клянусь богом, я занимаюсь этой работой несколько лет и видел, как это делается ни раз, и я никогда не встречал такой бескомпромиссной женщины, как ты, когда дело доходит до…

— Может быть, они были просто бесхребетными, — выплевываю я, отводя от него взгляд. Я не могу смотреть на него, потому что сочетание гнева, разочарования и влечения становится слишком сильным. Я продолжаю спрашивать себя, тот ли это человек, на которого я бы посмотрела дважды, если бы встретила его на улице, и я не могу ответить на этот вопрос. Он невероятно красив, с его точеными чертами лица, яркими глазами и мускулистым телом, но я не могу с уверенностью сказать, обратила бы я на него внимание больше, чем на любого другого красивого мужчину. Я прохожу мимо множества из них каждый день и тут же списываю их со счетов. Я уверена, что он чувствует то же самое ко мне, я могу признать, что я не уродина, но я и не супермодель. У меня обычные светлые волосы, которые вьются на холоде и в жару, голубые глаза, как у тысячи других девушек в этом городе, и приятная фигура со средним размером груди. Я никогда не думала о себе как о сногсшибательной женщине, просто я та, кто умеет красиво ублажать.

Но когда мы с Левином находимся в одной комнате, кажется, происходит что-то, еще какая-то химия, какой-то магнетизм, от которых мне хочется вырвать ему сердце через нос и одновременно повалить его на себя в постели, и я могу сказать, что делаю тоже самое с ним. Это заставляет меня хотеть взорваться разными способами, и я не знаю, сколько еще я смогу это выносить. Я вообще не знаю, смогу ли я, именно по этой причине я и сбежала сегодня.

Звонок на наш этаж звенит, когда я погружаюсь в размышления, хотя бы о том, как не сойти с ума, и Левин быстро хватает меня за плечо и вытаскивает наружу, подталкивая к своей… наше комнате.

— От тебя останутся синяки, — жалуюсь я. — Гриша будет гадать, что случилось, если у меня будут синяки…

— О, теперь ты беспокоишься о Грише. — Левин бросает на меня абсолютно уничтожающий взгляд, затаскивает меня в комнату и захлопывает за нами дверь, запирая ее. — Ты придумаешь оправдание, если понадобится, ты умная девочка, но я не думаю, что тебе это понадобится. Я довольно хорош в том, чтобы не оставлять следов.

В этот момент он доволок меня почти до кровати, поворачивая лицом к себе, когда произносит последние слова, и я чувствую, как учащается пульс, когда его глаза встречаются с моими. Я ненавижу это, но не могу сдержать свою реакцию на него. Он так близко, держит меня грубо, но не настолько грубо, чтобы причинить боль, рассказывает мне о том, как он не оставляет следов, и мой пульс бешено колотится в горле не только из-за страха.

— Если ты пошевелишься, Лидия — с этим предупреждением он отпускает мое предплечье, и мне требуется мгновение, чтобы даже осознать, что он сказал, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться или попытаться убежать снова. Прежде чем я успеваю полностью осознать это, он лезет в ящик рядом с кроватью и что-то достает, и у меня нет времени сделать перерыв.

Он двигается быстрее, чем должен быть способен человек его габаритов. Кажется, что в течение секунды холодный металл сжимается вокруг моего запястья, а затем он обхватывает другой конец вокруг столбика кровати.

Я моргаю, пытаясь осознать то, что вижу.

Наручники. Он надел на меня наручники. И в другой руке у него еще одна пара.

— Левин! — Я выкрикиваю его имя, не в силах полностью осознать происходящее. — Что ты… ты не можешь…

— О, я, конечно, могу, — уверяет он меня. — Ложись на кровать.

— Я…

Черт. Слышать, как Левин Волков, мой похититель, таким тоном приказывает мне лечь на кровать, пока одно из моих запястий приковано наручниками к кровати, заводит меня больше, чем следовало бы. От этого по мне пробегает дрожь, я застываю на месте достаточно надолго, чтобы он издал стон разочарования.

— Прекрасно. Он хватает меня за талию, бесцеремонно швыряет на кровать и хватает за другое запястье, прежде чем я успеваю увернуться, застегивает на нем другой наручник, а затем наполовину перепрыгивает, наполовину перелезает через меня, чтобы закрепить другой конец наручника за столбик кровати с другой стороны от меня.

— В тот самый первый день, когда ты проснулась, я сказал тебе, что привяжу тебя к кровати, если понадобится, — резко говорит Левин, стоя в ногах кровати и глядя на меня. — И после сегодняшнего я сказал тебе, что позабочусь о том, чтобы ты больше не выходила из этой комнаты.

— Что… как я должна писать? Или есть? — Я смотрю на него недоверчиво, в ужасе. — Левин…

Он ухмыляется.

— Слышать, как ты произносишь мое имя, умоляя, будучи прикованной наручниками к моей кровати…

Черт. Он возбужден. Я вижу это отсюда, — толстую выпуклость в его джинсах, которой он так часто щеголяет рядом со мной точно так же, как мои трусики слишком часто бывают влажными из-за него. Но не прямо сейчас. Прямо сейчас я зла. Я прикована наручниками к кровати и не возбуждена. Я зла. Вне себя от ярости.

Верно?

Верно же?

21

ЛЕВИН

Я не уверен, что когда-либо за всю свою гребаную жизнь был более возбужден, и во всем виновата Лидия Петрова.

Секс, особенно с ней, был последним, о чем я думал, когда, выйдя из ванной, обнаружил, что ее нет. Интересно, поскольку буквально накануне вечером я довел ее пальцами до оргазма, а затем кончил прямо на ее платье. Но в тот момент я был так зол из-за того, что она снова меня переиграла, что я даже больше не думал о том, что я был в душе, что мне хотелось присоединиться к ней в постели, гладить ее руками, пока она сонно не проснется, а затем делать с ее расслабленным, податливым телом все, что угодно.

Я был чертовски взбешен.

Было нетрудно догадаться, куда она отправится в первую очередь. Она снимала столько денег, сколько могла, в банкомате, который был ей хорошо знаком, тот, что напротив ее квартиры, а затем поднялась наверх, чтобы забрать все остальные вещи, без которых, по ее мнению, не могла жить. После этого она отправилась бы на ближайшую железнодорожную станцию, которая доставила бы ее к бабушке.

Я знал, куда она направляется, я был просто рад, что застал ее в ее квартире, прежде чем преследовать ее на вокзале или следовать за ней в какой-нибудь другой город. Возможно, тогда я действительно потерял бы самообладание.

Но сейчас…

Я стискиваю зубы, борясь с волнами возбуждения. Я знал, что планировал сделать, но я не был готов к тому, насколько великолепно она будет выглядеть, прикованная наручниками к моей кровати, к тому, как легко множество сценариев заполнят мой разум, всем тем, что я мог бы сделать с ней там, пока она лежит в основном беспомощная и связанная.

Она вне себя от ярости, ее светлые волосы спутались вокруг лица, голубые глаза горят, ее тело абсолютное совершенство даже под толстой одеждой, которая на ней надета, и я хочу трахнуть ее так сильно, что это причиняет боль.

Я никогда не пользовался женщинами и не собираюсь начинать сейчас. Но мне приходится физически отстраняться от Лидии, удаляясь в ванную, пока она извивается и проклинает меня оттуда, где я ее удерживаю, и всю дорогу я сжимаю челюсти.

Что она делает со мной? Я чувствую себя почти физически расстроенным рядом с ней, как будто я не контролирую свои эмоции и определенно не контролирую реакции своего тела. Я законно зол на нее за то, что она подвергла нас обоих такой большой опасности, и все же прямо сейчас я чертовски тверд, мой член вот-вот прорвется сквозь ширинку джинсов, как будто я не излил свою сперму на нее прошлой ночью, потому что потерял контроль над своим возбуждением.

Я бы сделал почти все, чтобы вытащить ее из своего гостиничного номера, чтобы перестать испытывать подобные чувства, кроме одной вещи, которая действительно помогла бы — позвонить Владимиру и сказать ему, что я не могу закончить работу. Это не только означало бы понижение в должности или что хуже для меня, это передало бы ее тому, кто займет мое место, кому-то, кто наверняка будет гораздо менее мягким и всепрощающим.

Мысль о том, что чьи-то руки прикасаются к ней любым способом, заставляет меня чувствовать жажду убийства. Я не хочу, чтобы к ней прикасался другой мужчина, даже Гриша, который должен это сделать, чтобы мы выполнили эту работу. Мысль о том, что кто-то причинит ей боль, вызывает у меня желание содрать кожу с этого человека, просто думая об этом.

Эта ревность, которую я чувствую, это чувство собственничества вышло из-под контроля. Я никогда ни к кому этого не испытывал, и невозможно, чтобы я начал сейчас, за исключением того, что так и есть. У меня такое чувство, что она сводит меня с ума.

Я открываю краны в ванной, плещу в лицо ледяной водой. Это вызывает достаточный шок в моем организме, чтобы на мгновение уменьшить мое возбуждение, и я смотрю в зеркало, все еще мокрый, свирепо разглядывая себя.

— Возьми себя в руки, Волков. Она обычная девушка. Скорее всего, в Москве есть еще сотня таких девушек, как она. Когда это будет сделано, найди одну, найди двух, черт возьми, найди пятерых, если хочешь, и трахай их всех сразу, пока не насытишься. Но не позволяй себя убить из-за…

Я слышу, как она тихонько хнычет из спальни.

Черт возьми.

Я достаточно успокоился, чтобы не выходить из себя из-за нее, но мое возбуждение упрямо отказывается спадать. Я чувствую, что был в состоянии полу-твердости или даже больше с тех пор, как она проснулась в этой комнате, и это, откровенно говоря, изматывает.

Я даю себе еще несколько минут подышать, брызгаю на лицо холодной водой и вытираю его полотенцем, прежде чем вернуться в спальню.

Вид Лидии, прикованной наручниками к моей кровати, ничуть не менее возбуждающий, чем это было раньше.

Блядь.

Она не совсем борется с наручниками, вероятно потому, что она достаточно умна, чтобы понимать, что ей от них никуда не деться. Но она слегка ерзает поверх пухового одеяла, немного повернув голову, чтобы я не мог видеть ее лица.

Моя первая мысль — что она притворяется, что ей нужно в туалет, чтобы освободиться от наручников.

— Лидия? — Я произношу ее имя, надеясь, что она посмотрит на меня, но она продолжает отводить взгляд, ее кулаки сжаты над наручниками.

— Лидия, посмотри на меня. — Я хмурюсь, в меня закрадывается легкое беспокойство, я хочу убедиться, что с ней все в порядке, по крайней мере, настолько в порядке, насколько это вообще возможно в данных обстоятельствах.

Она все еще отказывается подчиняться. Она зла на меня. Что ж, я могу это понять, но у меня есть причина для того, что я сделал, и она в безопасности для нас обоих. Я кружу вокруг кровати, борясь с собственным разочарованием, пытаясь заговорить с ней, и тут я вижу ее лицо и сразу понимаю, что происходит и почему она не смотрит на меня.

Ее челюсть сжата, взгляд по-прежнему упрямо отказывается встречаться с моим, даже когда я стою прямо перед ней, а губы плотно сжаты, так же плотно, как и ее бедра.

— Лидия. — Я понижаю голос, произнося ее имя на этот раз по-другому, так, как я хочу его произнести. Насыщенным и гладким, как шоколад, или шелковистая кожа голосом, тот вид соблазнения, который… о боже мой, я действительно мог бы использовать на ней.

Ее глаза встречаются с моими, и волна чистой, нефильтрованной похоти проходит через меня, когда я узнаю этот взгляд.

Она зла, да, но это не причина, по которой она не хочет смотреть на меня или почему она ерзает. Ее лицо раскраснелось, щеки порозовели, а в глазах появилось то самое стеклянное выражение, которое я так хорошо знаю.

Я сразу вспоминаю, как она отреагировала, когда я прижал ее к двери в тот первый день, как это меня возбудило. Сейчас она реагирует примерно так же, и я готов поспорить, что это выводит ее из себя ничуть не меньше, чем меня сегодня.

У Лидии Петровы, знает она или нет, есть извращенные стороны.

И одна из них определенно — связывание.

22

ЛЕВИН

На мгновение кажется, что все мои мысли разом улетучиваются, кроме одной, сосредоточенной на розовощекой, слегка извивающейся девушке на кровати передо мной. Это смешно. Это безумие. Я стискиваю зубы, пытаясь перестать смотреть на нее, перестать думать о каскаде неуместных мыслей, проносящихся в моей голове, но я не могу.

У меня и раньше были женщины, связанные в моей постели, но никогда при подобных обстоятельствах, и никогда такие, как она. Я не знаю, что в ней такого, но она выглядит невероятно красивой, даже больше, чем когда-либо несмотря на то, что ничто из того, что на ней надето, даже отдаленно не сексуально. Она раскрасневшаяся, без макияжа, сердитая, а волосы растрепаны вокруг лица. Она выглядит для всего мира как дикая кошка, и, клянусь богом, я хочу позволить ей вонзить в меня свои когти.

— Левин. — Она почти рычит на меня, это первое слово, слетевшее с ее губ с тех пор, как она пыталась убедить меня не приковывать ее наручниками к кровати, и звук моего имени на ее губах пронзает меня, усиливая поток желания, который в настоящее время сводит меня с ума.

Я такой чертовски твердый, и дрочить — последнее, чем я хочу заниматься прямо сейчас. Чего я хочу, так это погрузить свой ноющий член между ее губ, между ее ног, погрузиться в ее тепло и почувствовать блаженное облегчение от ее теплого мягкого языка или тугой киски, поглаживающей меня до оргазма.

— Пожалуйста, отпусти меня, — всхлипывает она, и мое внимание возвращается к ней. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами раскрасневшаяся, и это, наряду с моим затяжным разочарованием по поводу ее поведения, является единственным оправданием того, что слетает с моих губ дальше.

Легкая ухмылка кривит мои губы, когда я смотрю на нее сверху вниз.

— Зачем? Ты определенно выглядишь так, как будто тебе это нравится.

Глаза Лидии распахиваются шире, чем когда-либо, занимая огромную часть ее нежного личика, когда она смотрит на меня.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — шипит она, и я коротко смеюсь.

— Ты хочешь сказать, что так извиваешься на кровати, потому что пытаешься освободиться? Ты знаешь, что это не избавит тебя от наручников. Ты собираешься сказать мне, что ты такая розовая и краснеешь, потому что злишься? — Я придвигаюсь ближе к кровати, и ее учащенный вдох, то, как сжимаются ее бедра, говорит мне все, что мне нужно знать. — Ты возбуждена, Лидия. — Я смотрю на нее сверху вниз, мне до боли хочется прикоснуться к ее груди, изгибу талии, скользнуть руками под ее свитер и погладить ее нежную кожу. — Возможно, ты злишься на то, как ты здесь оказалась, но тебе нравится, когда на тебя вот так надевают наручники. Бьюсь об заклад, ты даже не знала об этом до этого момента. Это правда?

Смесь возбуждения и стыда в ее глазах, которые она, кажется, не может скрыть, как бы ни пыталась, подсказывает мне ответ, но я все равно жду ее ответа.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. — Она вызывающе вздергивает подбородок, дергая за манжеты, как будто они могут поддаться. — Никого бы не возбудило это…

— О, уверяю тебя, многие женщины согласились бы на такое. — Я ухмыляюсь и вижу, как ее взгляд скользит вниз, к выпуклости на моих джинсах, и обратно, слишком быстро, чтобы я мог заметить, но я заметил. Ее спина слегка выгибается, когда она это видит, ее бедра вдавливаются в матрас, и от одного этого небольшого движения мне кажется, что я вот-вот взорвусь. — Гриша когда-нибудь связывал тебя?

— Конечно, нет! — Огрызается она. — Он, он…

— Он что? Ты слишком болтлива для девушки, прикованной наручниками к кровати. Теперь скажи мне, Лидия, если ты впервые вот так связана, или в наручниках, ты собираешься признаться мне, что это тебя заводит? Что, если бы я прямо сейчас снял с тебя джинсы и трусики и коснулся твоей киски, ты бы была мокрая насквозь?

Волков, какого хрена ты делаешь? Как будто мой рот говорит без моего разрешения, направляясь в направлении, которого я не ожидал. Я должен выйти из комнаты, черт возьми, оставив ее в наручниках, чтобы она не смогла сбежать, я должен попросить вторую комнату для себя, и просто проверять, как она, чтобы покормить ее и отпускать в ванную, снимая с нее наручники, когда ей придет время идти к Грише.

Мысль о том, чтобы держать ее в таком плену, вызывает у меня отвращение и одновременно заводит меня. Я не хочу на самом деле держать ее в наручниках каждый момент, когда у нее нет возможности быть свободной для прохождения финала миссии, это не в моем стиле, и, честно говоря, я нахожу это отталкивающим. Но мысль о том, чтобы держать ее прикованной к кровати, пока я не насытился с ней удовольствием, держать привязанной, чтобы она обслуживала меня, — эта фантазия заставляет мой член набухать и покачиваться в джинсах, пока я не начинаю думать, что могу кончить в штаны, как какой-нибудь подросток, который еще даже не был внутри женщины.

Из всех, кого я когда-либо встречал, эта женщина уничтожает меня так, как я никогда не мог предвидеть. И в глубине души я знаю, что, если она не скажет мне категорически не прикасаться к ней, я не выйду из этой комнаты, пока не попробую ее на вкус.

— Левин…

— Ответь мне. — Мой голос повелительный, исходящий из какой-то части меня, которая полностью вышла за рамки сценария. — Ты мокрая, котенок? Мокрая для меня, прикованная к моей кровати?

Лицо Лидии краснеет, но она с вызовом смотрит на меня.

— Нет.

— Ты уверена? Сказать тебе, что я делаю с плохими девочками, которые мне лгут?

Лидия тяжело сглатывает, но она не теряет ни грамма своего бунтарства, и это только возбуждает меня еще больше.

— Дай угадаю, — саркастически говорит она. — Ты собираешься перевернуть меня и шлепать до тех пор, пока я не попрошу пощады? Своей рукой или ремнем? Или мне выбирать?

Черт. При этом напрягается каждый мускул в моем теле, мой член становится таким твердым, что может переломиться пополам, мои боксеры пропитываются предварительной спермой от того, как сильно эта приводящая в бешенство женщина заводит меня. Я чувствую, что схожу с ума, и все из-за нее. Видение ее обнаженной, лицом вниз на кровати, ее задницы, горящей красным от того, что я бью по ней ладонью, чтобы наказать ее, заставляет меня трепетать. Но сейчас у меня на уме не эта фантазия.

— Нет, котенок, — говорю я ей тихим голосом. — Это не то наказание, которое я имел в виду, если ты солгала мне.

— О? — Лидия изогнула бровь. — Тогда что ты собираешься делать?

— Я собираюсь лизать эту мокрую киску, пока ты не кончишь, а потом я собираюсь делать это снова и снова, пока ты не сможешь больше терпеть и не начнешь умолять меня остановиться.

У Лидии отвисает челюсть. Она смотрит на меня так, словно никогда раньше не видела, ее глаза на лице круглые, как блюдца, а то, как ее бедра приподнимаются над кроватью, точно говорит мне, что я обнаружу, если прикоснусь к ней между ее шелковистых бедер.

— Ты должна сказать мне остановиться сейчас, если собираешься, — предупреждаю я ее. — Потому что я собираюсь прикоснуться к тебе, Лидия, и как только мои пальцы и рот коснутся твоей киски, я не смогу остановиться.

Она потеряла дар речи, я вижу это, но принимаю это как да. Я уже на грани того, что не смогу остановиться. Она такая красивая, такая возбужденная, раскрасневшаяся и извивающаяся в моей постели, и я хочу ее так сильно, что это причиняет боль. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо так сильно хотел женщину, когда-либо был так возбужден. Это все, что я могу сделать, чтобы не трахнуть ее, но я не могу переступить эту черту, жестко говорю я себе, забираясь на кровать. Лидия, застыв на мне смотрит, как я опускаюсь на колени в конце кровати, протягивая руки к ее лодыжкам. Что бы еще мы ни делали, я не могу позволить себе быть внутри нее. Я не могу позволить этому зайти так далеко, как бы сильно я ни хотел погрузить свой член в нее по самую рукоятку и трахнуть ее так, как ее никогда раньше не трахали.

Она с шипением втягивает воздух, когда я провожу руками по ее икрам, джинсы холодят под моими ладонями, когда я двигаюсь вверх.

— Если ты думала, что прошлая ночь была хорошей, — бормочу я, мои руки поднимаются вверх по ее бедрам, когда я раздвигаю ее ноги и двигаюсь между ними, — это окажется пустяком, когда я закончу с тобой сейчас, Лидия. — Я тянусь выше, пока мои руки не оказываются у края ее свитера, поднимая его, чтобы обнажить кремовую плоть ее живота, которую я так сильно хочу увидеть. — Я собираюсь доставлять тебе удовольствие, пока ты не закричишь.

Она ахает, когда я задираю ее свитер. Я не могу снять его полностью, когда у нее скованы руки, и я не настолько жесток, чтобы рвать предмет ее одежды, но я полон решимости увидеть ее грудь. Я подтягиваю мягкую ткань повыше, пока не обнажаются два мягких холмика, прикрытых ее черным хлопковым бюстгальтером, а затем оставляю его там, зажатым у нее под мышками, когда тянусь к чашечкам и, не сводя с нее глаз, оттягиваю их вниз, чтобы впервые увидеть ее грудь.

— Левин! — Лидия визжит, задыхаясь, но я едва слушаю.

— Черт возьми, ты прекрасна, — стону я, наклоняясь вперед, чтобы зажать свое лицо между ними, обхватывая одну ладонью, когда поворачиваю голову, чтобы лизнуть ее сосок. Ее кожа гладкая и горячая, и я чувствую, как ее сердце бешено бьется, как пойманная птица, под моей щекой, когда я нежно посасываю плоть ее груди, наслаждаясь прикосновением. Она стонет надо мной, ее тело изгибается, когда я поднимаю голову, чтобы обхватить ртом ее сосок, посасывая его, пока слегка не прикусываю, и она задыхается.

— Левин, о боже…

— Ты будешь произносить мое имя еще много раз, прежде чем я закончу. — Я смотрю на нее, все мое тело изнывает от желания, когда я смотрю на нее раскрасневшуюся и растрепанную, ее голова мечется на подушке от ощущения моего рта на ее груди, а я едва прикоснулся к ней. Она невероятно отзывчива, бесстыдна в своем удовольствии, и это только усиливает мою потребность, заставляет меня еще больше хотеть прикоснуться к ней и посмотреть, что она умеет.

Ее груди идеальны, чуть больше того, что помещается в моих руках, ее соски размером с монеты и темно— розовые, покрасневшие от всасывания моим ртом к тому времени, как я заканчиваю заниматься ими обоими. Ее спина выгибается, когда я облизываю, посасываю и покусываю ее груди, наслаждаясь их мягкостью и ощущениями ее тела, зная, что другого шанса у меня может не быть.

Возможно, это единственный раз, когда я вот так прикасаюсь к Лидии Петровой, и я намерен наслаждаться каждым моментом.

— Я не могу дождаться, когда попробую тебя на вкус, — бормочу я, скользя вниз, когда мои губы скользят по ее упругому животу, чувствуя, как ее кожа подергивается и дрожит под моими губами, когда я двигаюсь. Она задыхается от каждой ласки, когда я провожу руками по ее талии, ощущая изгибы, запоминая ее форму. Нельзя сказать, что я никогда раньше не наслаждался женщиной, я люблю женщин, люблю трахать их, люблю пробовать их на вкус, их форму, ощущения и вид, то, что каждая из них отличается и по-своему красива. Но Лидия… что-то в ней заставляет меня хотеть запечатлеть ее в своей памяти, выгравировать ее очертания на своих ладонях, и я знаю, насколько это чертовски опасно. Эта женщина, единственная из всех женщин в мире, проникла мне под кожу, и, кажется, я не могу избавиться от нее.

Она уйдет по собственному желанию, когда все закончится, говорю я себе, игнорируя укол разочарования, который приходит при этой мысли. И тогда она может стать для меня горько-сладким воспоминанием, которое я смогу спрятать подальше, продолжая жить так, как это было раньше.

Но сейчас я собираюсь наслаждаться каждым моментом, которым только смогу.

Я опускаюсь еще ниже, к поясу ее джинсов, слегка прикусывая тазовую кость, когда начинаю расстегивать пуговицу и молнию, и на мгновение боюсь, что она остановит меня, что она не позволит мне зайти так далеко. Но она зашла слишком далеко, задыхаясь и приподнимая бедра, чтобы я мог стянуть с нее джинсы, и хотя я мог бы одновременно снять с нее трусики, я хочу насладиться и этим, актом раздевания ее в первый и, возможно, единственный раз.

Становясь на колени между ее ног, я отбрасываю в сторону ее джинсы и смотрю на нее сверху вниз, мой член напрягается в джинсах при виде этого.

Она выглядит распутной и похотливой, ее полные розовые губы приоткрыты, свитер сбился под мышками, чашечки лифчика приспущены, обнажая груди, кожа покраснела от моего рта, а соски затвердели. А теперь мой взгляд опускается к ее трусикам и доказательствам, которые я так долго ждал увидеть.

Ее хлопчатобумажные трусики лавандового цвета облегают ее холмик, облегающие и тугие, и там, прямо над ее киской, я вижу именно то, что и ожидал увидеть — влажное пятно, где ткань влажно прилипает к ней, распространяясь по мере того, как ее возбуждение возрастает от того, что она вот так обнажена передо мной.

— Какой непослушный маленький котенок, — шепчу я, протягивая руку, чтобы провести кончиком пальца по ее трусикам, от того места, где, я знаю, скрыт ее твердый маленький клитор, до влажного пятнышка, прижимая их к ее входу, и дрожь, которая проходит по ней, заставляет меня чувствовать, что я могу сойти с ума от желания.

Я не могу больше ждать ни минуты, чтобы попробовать ее на вкус, но я хочу растянуть дразнение, насладиться каждой секундой этого. Я раздвигаю ее бедра шире, когда она ахает, наклоняюсь, чтобы прижаться ртом к хлопку ее трусиков, и лижу ее там, проводя языком по влажному пятну, когда впервые пробую Лидию на вкус.

— Черт, ты такая сладкая на вкус, — стону я, прижимаясь ртом к ней, когда втягиваю ткань в рот, просовывая под нее язык, чтобы ласкать край губок ее киски, обнаженная горячая плоть сводит меня с ума.

— Левин! — Она вскрикивает, выгибаясь и извиваясь напротив моего рта. — Пожалуйста, ты… пожалуйста…

— Пожалуйста? — Я отстраняюсь, порочно улыбаясь ей, когда тянусь к краю ее трусиков и начинаю стягивать их вниз. — Пожалуйста, что, Лидия? Должен ли я заставить тебя просить об этом? Должен ли я заставить тебя умолять?

— Черт. — Она задыхается, откидывая голову назад, когда я снимаю с нее трусики и отбрасываю их в сторону, оставляя ее обнаженной ниже пояса. Когда я провожу руками по внутренней стороне ее бедер, Лидия смотрит на меня сверху вниз, все ее тело дрожит от желания. — Ты уже приковал меня наручниками к своей кровати, ты, садистский мудак. — Она прищуривается, глядя на меня. — Ты действительно собираешься заставить меня умолять тебя есть мою киску?

Я бы не признался в этом в этот момент, но гораздо позже, оглядываясь назад, я совершенно уверен, что именно в этот самый момент я и влюбился в Лидию Петрову.

23

ЛИДИЯ

Я ненавижу его.

Я ненавижу его.

Черт возьми, я так сильно хочу, чтобы его рот был на мне.

Боже, я буду кричать, если он не набросится на меня прямо сейчас.

Блядь, пожалуйста!

Это могло бы подвести итог мыслям, проносящимся в моей голове, с того момента, как Левин начал дразнить меня по поводу моего возбуждения, когда я была прикована наручниками к его кровати, до прямо сейчас, когда он впервые смотрит на мою голую киску, дразня меня тем, что я вынуждена умолять его съесть ее.

Он прав, я никогда не была прикована наручниками к кровати, вообще никогда не была связана, на самом деле. Я никогда не встречалась и не спала с кем-то извращенным настолько. Я также никогда не думала просить об этом, никогда не фантазировала об этом и не думала, что это будет чем-то, что меня заведет.

Я не знаю, открыла ли я новый излом, или это просто потому, что это Левин приковал меня наручниками к своей кровати, но с того момента, как он запер меня в них, и я осознала свое затруднительное положение, я была одновременно безумно зла и безумно возбуждена. Нет смысла отрицать это сейчас, когда я полуголая и на грани того, чтобы моя киска была сожрана мужчиной, который выглядит так, словно умирает от желания попробовать меня на вкус.

Черт возьми, он великолепен. Я переспала с несколькими красивыми мужчинами, даже Гриша, черт бы побрал его душу, очень привлекательный мужчина. Но я не думаю, что у меня когда-либо был такой великолепный и одновременно ужасающий мужчина между ног, как Левин. Даже полностью одетый, он выглядит как настоящий секс, с этими темными коротко подстриженными волосами и сильной челюстью, острым носом и пронзительными голубыми глазами, темной щетиной на подбородке и мышцами, которые я вижу, как напрягаются под его рубашкой при движениях. И этот член…

Я отчетливо помню, какой он большой, каким он казался, огромным, твердым и пульсирующим в моей руке, и помню горячий поток его спермы по моей руке, когда я дрочила ему, пока он прижимал меня пальцами к двери. У меня слюнки текут при воспоминании, и я задаюсь вопросом, как бы он ощущался у меня во рту, касался моего языка, каким бы он был на вкус…

Мои фантазии выходят из-под контроля, но я не могу остановиться. Я вижу, какой он твердый, натягивает джинсы. Джинсы так туго обтягивают его массивную выпуклость, что я вижу его очертания практически до вен. Это похоже на что-то прямо из порнофильма: я прикована наручниками к кровати моего горячего русского похитителя, пока он жадно смотрит на мое обнаженное тело, и тот факт, что он так сильно возбуждается от меня, возбуждает еще больше.

— Я собираюсь лизать тебя, пока ты не закричишь, — бормочет он, а затем сжимает внутреннюю сторону моих бедер, двигаясь между ними, глядя вниз на мою обнаженную киску, когда он раздвигает мои бедра шире, чтобы мои складки раскрылись для него.

Мое лицо горит так же горячо, как и похоть, которую я вижу в его глазах. Я знаю, что он может видеть все: мои набухшие внешние складки и покрасневшие внутренние, мой пульсирующий клитор, открытый его взору, возбуждение, заливающее мою киску, бедра и одеяло подо мной. Не думаю, что я когда-либо была такой мокрой, и я знаю, что это результат всего этого: тумаков, поддразниваний, эксгибиционизма. Я, должно быть, еще более извращена, чем когда-либо предполагала, думаю я с очередной вспышкой возбуждения и смущения, а затем великолепные ярко-голубые глаза Левина поднимаются на мои, и мне хочется исчезнуть и кончить сразу.

— У тебя самая великолепная киска, которую я когда-либо видел, — рычит он. — Не могу дождаться, когда попробую ее.

И тогда он делает именно это.

Я, блядь, не девственница, и мне нравится думать, что я спала с мужчинами, которые достойно ценят женское удовольствие. Меня и раньше вылизывали

Но, боже, меня никогда так не съедали.

Левин лижет мою киску так, словно боготворит ее. Сначала он проводит языком по моим складочкам, дразня их, нежно втягивая в рот, пока я не начинаю извиваться и задыхаться, мой клитор жаждет прикосновений. Он облизывает мой вход, слизывает мое возбуждение в рот и громко стонет, его руки сжимаются на моих бедрах.

— Черт возьми, ты такая сладкая на вкус, котенок, — бормочет он. — Такая сладкая, как я и надеялся.

А потом он наклоняет голову и начинает набрасываться на меня всерьез.

Он проводит языком по моей киске серией долгих, медленных облизываний, от входа к клитору и повсюду вокруг, а затем его пальцы скользят выше, удерживая мою киску открытой, в то время как он плотно прижимается ко мне ртом и атакует мой клитор.

К тому времени, когда его язык касается тугого комочка нервов, и только это, я так возбуждена, что издаю звук, нечто среднее между хныканьем и вскриком, пронзительный стон, когда я прижимаюсь к его лицу, внезапное удовольствие захлестывает меня волной, которая мгновением позже, когда он продолжает вращать языком, превращается в полноценный оргазм. Я так возбуждаюсь от его прикосновений, поддразниваний и всего сценария эротического действия, что в тот момент, когда его язык начинает всерьез лизать мой клитор, я содрогаюсь у него во рту, сжимаю руки в кулаки, дергая за наручники, брыкаясь у его рта, жестко кончая ему на лицо.

— Левин…Левин! — Выкрикиваю его имя, извиваясь, когда он хватает меня, пытаясь удержать на месте, пока яростно ласкает мой клитор, не останавливаясь ни на секунду. — Я…

Он делает паузу ровно настолько, чтобы поднять на меня свои горящие голубые глаза, и ухмылка расплывается по его лицу, его рот все еще касается моей набухшей киски.

— Я же говорил тебе, Лидия. Я собираюсь есть эту киску, пока ты не закричишь, а потом я продолжу заставлять тебя кончать, пока ты не будешь умолять меня остановиться.

Я смотрю на него, ничего не понимая. Мой рекорд по оргазму от пальцев или орального секса — дважды за один сеанс, и обычно я кончаю один раз во время секса. Но когда Левин снова погружается в меня, его язык снова атакует мой клитор, я уже чувствую, как накатывает новый оргазм, мои бедра дрожат от удовольствия, когда он пожирает меня.

Он продолжает, его пальцы поглаживают мои складочки, раздвигают их, чтобы у него был полный доступ к моему клитору, он кружит языком и лижет, пока я не чувствую, что схожу с ума от удовольствия, а затем он закатывает глаза вверх, сосредотачиваясь на моем лице, пока он засасывает мой клитор в рот, и продолжает сосать.

— Левин! Черт возьми, Левин, я кончаю, я…

Второй оргазм накрывает меня, заставляя биться о его рот, когда по моему телу пробегает рябь, непостижимый всплеск удовольствия, когда он ритмично посасывает мой клитор, его язык трется о него, пока оргазм продолжается, волны экстаза, которые оставляют меня безвольной и беспомощно стонущей, а затем он отпускает, посасывание переходит в нежное облизывание, когда он вводит в меня два пальца.

— Я не могу, — стону я, вздрагивая, когда новое ощущение посылает по мне очередную волну удовольствия. — Я не могу кончить снова, Левин, я никогда этого не сделаю, я…

— О да, ты сделаешь это, — рычит он в мою промокшую, опухшую, сверхчувствительную плоть. — Эта киска кончит столько раз, сколько я решу.

И тут он начинает наносить удары.

Его пальцы так чертовски приятны на ощупь, сильные, толстые и безжалостные, когда он ласкает мою киску, словно трахает ее своим членом, длинными медленными толчками, а затем более быстрыми, в такт ритму его языка на моем клиторе, когда он лижет и сосет, пока я не начинаю дрожать, и, к моему изумлению, я чувствую, как накатывает еще один оргазм, по моему телу пробегает дрожь, когда он загибает пальцы вверх, и я понимаю, что потерялась.

— Я кончаю, я…

— Ты чертовски права, — удовлетворенно говорит Левин, а затем сильнее засовывает пальцы в мою сжимающуюся киску, посасывая мой клитор, пока я извиваюсь у него на лице. Когда я выгибаюсь навстречу ему, задыхаясь и бессвязно постанывая, он добавляет третий палец.

Третий палец снова толкает меня к краю, это уже не столько очередной оргазм, сколько непрерывный прилив удовольствия, захлестывающий меня, и я делаю именно то, что он сказал… я кричу.

Удовольствие настолько невероятное, что кажется почти чрезмерным. Он продолжает лизать мой клитор, обводит его кругами, а затем по очереди втягивает в рот, пока я корчусь, кричу и стону, одновременно желая умолять его остановиться и желая, чтобы это никогда не заканчивалось, и когда он добавляет четвертый, я наполняюсь его пальцами так же, как была бы наполнена его членом, если бы он трахнул меня.

И боже, я так близка к тому, чтобы умолять его трахнуть меня.

— Еще раз, Лидия, — уговаривает он, его пальцы теперь не столько толкаются, сколько втираются в меня, заставляя меня чувствовать себя такой наполненной, таким основательным наслаждением. — Еще один оргазм для меня, мой маленький котенок, а потом, если ты будешь умолять меня остановиться, я это сделаю.

Он просовывает в меня свои пальцы, лаская это мягкое местечко, от которого мне кажется, что я разваливаюсь по швам, и начинает быстро водить языком по моему клитору, и я хватаюсь руками за манжеты, когда я почти слетаю с кровати от сильного удовольствия от этого, и от финального оргазма.

— Левин, Левин, Левин, Левин! — Выкрикиваю его имя, извиваясь напротив его рта, мои бедра сжимают его лицо, когда я чувствую, что кончаю так, как никогда раньше, мое возбуждение выплескивается наружу, заливая его язык, когда он ласкает мою киску, его рот плотно прижат ко мне, когда он доставляет мне удовольствие на протяжении всего кульминационного момента, доводя мое тело до высоты, которую я никогда не представляла, пока я наконец не обмякаю на кровати, чувствуя, что я сделана из жидкости, более удовлетворенная, чем я когда-либо думала, что могу быть. — Пожалуйста, — шепчу я, ошеломленно глядя на него сверху вниз. — Хватит, пожалуйста, я не могу…

Левин улыбается мне, отстраняясь, и я вижу, как его губы, подбородок блестят от моих соков.

— Ты кончала на протяжении всего акта и в мой рот, Лидия, — бормочет он, высвобождая свои пальцы из меня, и я чувствую пустоту, моя киска сжимается от желания почувствовать, как он снова наполняет меня. — Черт возьми, ты такая охуенно вкусная. Я мог бы есть тебя всю ночь. Мне чертовски нравится вкус твоей спермы.

А затем, словно в доказательство своей точки зрения, он подносит руку к губам, вдыхая мой запах и дочиста облизывает пальцы.

Сначала я не могу говорить. Я чувствую себя бескостной и получаю такое глубокое удовольствие, что не могу пошевелиться, все еще прикованная наручниками к кровати. Левин отходит от меня, все еще полностью одетый, и когда он начинает подниматься с кровати, слова вылетают без моего понимания.

— Ты куда?

Левин испуганно оглядывается на меня.

— Я помогу тебе одеться через минуту. — Его голос хриплый, напряженный от желания. — Я должен — он беспомощно указывает на свою напряженную эрекцию. — Черт возьми, Лидия, я не могу больше ждать ни секунды. Я должен, блядь, кончить.

Эти слова пронзают меня горячей волной вожделения, которая проникает прямо в мою сверхчувствительную, набухшую киску.

— Нет, шепчу я, дергая за манжеты, чувствуя, что все еще схожу с ума от желания. Конечно, я бы ничего этого не сказала, если бы была в здравом уме. — Пожалуйста, не уходи.

Левин тяжело сглатывает, его кадык дергается, когда он поворачивается ко мне.

— Что ты имеешь в виду? — Хрипло спрашивает он, и я вижу, как подергивается его член в джинсах.

— Трахни меня. Делай все, что захочешь. Просто позволь мне заставить тебя тоже кончить… я не хочу, чтобы ты дрочил после того, что ты только что сделал. Дай мне…

Левин грубо проводит рукой по волосам, все его тело напрягается, как будто он напрягает все свои силы, чтобы не наброситься на меня в этот момент. От одной этой мысли по мне проходит еще один электрический импульс.

— Я не могу трахнуть тебя, Лидия. Я…мы…мы не можем этого сделать. Я и так зашел слишком далеко. Я не могу…

— Тогда позволь себе кончить со мной. Кончи мне в рот. Пожалуйста, Левин. — Я не знаю, что, черт возьми, со мной не так, но мысль о том, что он яростно дрочит в ванной в одиночестве после того, как только что доставил мне… я даже не знаю, сколько величайших оргазмов в моей жизни, заставляет меня чувствовать себя ужасно. Я тоже хочу доставить ему удовольствие. Я не могу с ним трахаться, мне даже не следовало этого говорить, но, конечно… Он же набросился на меня, почему я не могу поступить так с ним?

Я чувствую себя совершенно другим человеком, когда следующие слова слетают с моих губ. Лидия Петрова, конечно, никогда не сказала бы ничего подобного, но я говорю:

— Пожалуйста, Левин, позволь мне сосать твой член, — шепчу я, и я могу видеть пробегающую по нему дрожь желания, его глаза на мгновение закрываются, когда его рука тянется к напряженной выпуклости в джинсах.

Он в два шага пересекает комнату и возвращается к кровати, его руки уже расстегивают ремень, стягивают джинсы, так что он остается только в рубашке на пуговицах и боксерах, его член такой твердый, что торчит из ширинки в тот момент, когда джинсы сползают с бедер, кончик скользкий и с него капает от его возбуждения.

— Обнажись, — шепчу я, внезапно отчаявшись увидеть его всего. — Сними всю свою одежду, Левин, пожалуйста.

— Блядь. — Он ругается, его челюсти сжаты, но он все равно тянется к пуговицам рубашки. — Будет трудно удержаться от того, чтобы не трахнуть тебя, как сейчас…

— Пожалуйста. Я хочу тебя видеть.

Его челюсти ритмично сжимаются, когда он снимает рубашку, и, черт, он так великолепен, как я и представляла. Когда он стягивает боксеры и отбрасывает рубашку в сторону, позволяя мне увидеть каждый дюйм его мускулистого тела ростом шесть с чем-то футов, единственное, что я ненавижу в этот момент, это то, что я не могу прикоснуться к его широкой груди, поросшей темными волосами, или к его рельефному прессу из 8 кубиков, или провести пальцем по татуировке серпа и молота, которую я вижу на его боку, или любой другой, нанесенной чернилами на его точеном теле.

Хуже всего то, что я не могу прикоснуться к его огромному члену, сердито торчащему из его подтянутых бедер над мощными бедрами, истекающему предварительной спермой и заметно пульсирующему. Мои губы приоткрываются в тот момент, когда я вижу его, и я смотрю на Левина, настолько поглощенная своей похотью, что не могу мыслить логически.

— Дай мне в рот, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он смотрит на меня сверху вниз, его челюсть все еще работает, а затем, к моему шоку, он наклоняется, кладет одну руку мне на щеку и яростно целует.

Его губы полные и мягкие, на его губах все еще ощущается мой запах, и я целую его в ответ, выгибаясь вверх, когда мои руки бесполезно хватаются за наручники. Я снова возбуждаюсь, мои бедра сжимаются вместе, когда мой язык переплетается с его языком, и я ощущаю вкус себя у него во рту, и я снова задыхаюсь от желания, когда Левин прерывает поцелуй, оседлав мою грудь так, что его массивная эрекция оказывается всего в дюйме от моих губ.

— Я постараюсь быть нежным, — рычит он. — Но я такой чертовски твердый, Лидия, и я не могу ничего обещать.

— Мне все равно, — выдыхаю я. — Просто дай свой член мне в рот, прежде чем я начну умолять тебя трахнуть меня.

Глаза Левина расширяются, а затем он наклоняется вперед, одной рукой заводя мне за голову, чтобы сжать в кулак мои длинные светлые волосы, в то время как другой обхватывает свой член, направляя блестящую головку к моим губам.

Мне приходится открыть рот как можно шире, чтобы вместить кончик его члена, мой язык скользит, чтобы поласкать его, когда Левин просовывает первый дюйм своего члена между моими губами. Он закрывает глаза, его рука в моих волосах напрягается, когда он с шипением втягивает воздух.

— Блядь, котенок, — снова ругается он, покачивая бедрами, явно изо всех сил стараясь не вонзиться всей своей длиной в мое горло. — У тебя во рту так приятно…

Я поднимаю взгляд, не в силах говорить, но я стону на его члене, когда он толкает его глубже в мой рот, мой язык скользит вокруг головки, когда я пробую его на вкус, вдоль ствола, когда я чувствую его текстуру, вены и выступы его толстого ствола. Он приятный на вкус, слегка солоноватый, его кожа упругая и гладкая у меня во рту, и выражение полного блаженства на его лице, когда он вводит свой член глубже, заставляет меня хотеть большего.

— Это моя хорошая девочка, — стонет он, его глаза стекленеют от удовольствия, когда он просовывает еще несколько дюймов толстой длины между моих губ, головка касается моего горла. — Ты можешь взять все это, котенок? Ты можешь принять весь мой член?

На самом деле я не знаю, но я, блядь, так сильно этого хочу, что киваю, мои губы и его член блестят от слюны, когда он высвобождается, его челюсть сжимается от усилия, но ясно, что он хочет услышать это вслух.

— Скажи мне, милая, — хрипло произносит он, явно охваченный желанием так же сильно, как и я. — Скажи мне, что ты этого хочешь.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, уже снова извиваясь под ним. — Я хочу твой член, Левин. Трахни меня в лицо, если хочешь, мне все равно. Просто дай мне его, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты кончил.

— Черт, — ругается он, его лицо напрягается, когда он толкается между моих приоткрытых губ, на этот раз сильнее. — Ты станешь моей смертью, котенок.

А затем он засовывает свой член мне в рот, головка проскальзывает в мое горло, когда он подтягивает меня к подушкам настолько, что может схватить за волосы и начать трахать мое лицо.

Это не слишком грубо. Он явно осознает свой размер, даже если и дразнил меня по этому поводу прошлой ночью. Его толчки медленные, толкаются в мое горло, пока он не видит, что я борюсь, мое горло конвульсивно сжимается вокруг него, когда слюна покрывает его член, и тогда он высвобождает кончик, не желая полностью отрываться от моего рта.

— Скажи мне, если это слишком, — тяжело дышит он. — Черт, у тебя такой хороший рот, ты так хорошо сосешь мой член, черт…

Левин стонет, когда я беру его снова, толкаясь в мои губы, когда я беру его по самую рукоятку, и когда я провожу языком по его напряженным яйцам, его член погружается в мой рот и горло, его рука конвульсивно вцепляется в мои волосы, а его бедра становятся твердыми, как скала, изгибаясь от удовольствия, его рот открывается в гортанном крике.

— Черт! — выдыхает он. — Черт, Лидия, я собираюсь кончить, я не могу остановить это, черт, черт, я…

Чистая похоть разрывает меня при мысли о том, что я заставила его потерять контроль, этого сильного, опасного мужчину, что, взяв его член в глубокую глотку и проведя языком по яйцам, я заставила его кончить раньше, чем он хотел. И он это делает, толкаясь вперед, когда его голова запрокидывается назад, все его тело содрогается, когда я чувствую, как его член набухает еще толще, пульсирует между моих напряженных губ, а затем я чувствую, как он кончает, горячим потоком изливаясь в мое горло, когда я судорожно сглатываю.

— О боже, — стонет Левин, вырываясь из моего горла, когда я немного задыхаюсь, и толкается о мой язык, когда очередная струя спермы извергается из его пульсирующего члена. — Глотай мою сперму, хорошая девочка, мой маленький котенок, так хорошо, о, черт, мне так чертовски хорошо.

Его рука расслабляется в моих волосах, поглаживая, пока я продолжаю сосать, и он стонет.

— Проглоти все это, блядь, ты такая хорошая девочка…

Я чувствую, что снова схожу с ума от желания, когда он отрывается от моего рта, проглатывая остатки его спермы, мой клитор пульсирует от удовольствия, когда я слышу, как он говорит все эти грязные вещи, и от того, что я только что сделала… Впрочем, не все так грязно. Котенок. Котенок. Он назвал меня так, с нежностью, и я не могу выбросить это из головы. Не с ним надо мной, все еще наполовину твердым и великолепным, с его члена капает сперма на мою грудь, и я так возбуждена, что, кажется, могу умереть.

— Левин?… Левин? — Шепчу я, когда он скользит вниз по моему телу. — Заставь меня кончить еще раз, пожалуйста?

Он улыбается мне, его лицо расслаблено от удовольствия, глаза блестят.

— С удовольствием, — говорит он, а затем двигается ниже, его рот снова прижимается к моей намокшей киске, когда он начинает лизать мой ноющий клитор.

Я думаю, что умерла и попала в рай.

24

ЛИДИЯ

Боже мой, я не могу поверить, что мы, блядь, только что это сделали. Когда Левин заканчивает лизать меня, доводя до очередного содрогающегося оргазма, он поднимает взгляд от промежности между моих бедер, и наши глаза встречаются. Что-то проходит между нами, какой-то электрический разряд, и я вижу явную потребность на его лице, несмотря на то, с какой силой он только что кончил мне в рот.

На секунду мне кажется, что он собирается потерять контроль. Я думаю, что он собирается засунуть в меня свой огромный член, пока я буду корчиться прикованной на его кровати, и я собираюсь позволить ему. Мало того… я собираюсь наслаждаться каждой гребаной секундой этого.

Но он этого не делает.

Его голубые глаза задерживаются на мне, а затем внезапно он отрывается от меня, слезая с кровати и хватая свою одежду. Я вижу, как его член подпрыгивает между бедер, уже снова твердый, но Левин игнорирует это. Он снова натягивает джинсы, натягивает футболку через голову и направляется к двери.

Он уходит, не сказав ни слова, даже не оглянувшись. В спешке убираясь из комнаты он забыл помочь мне с одеждой, и я неловко ерзаю на матрасе. Когда мое возбуждение более чем удовлетворено, все остальное в моей ситуации возвращается ко мне… то, как мои запястья болят в манжетах, сильнее, чем когда-либо, из-за того, что Левин дергал за них, когда я сосала его, холодок на моей все еще обнаженной коже, факт того, что мои джинсы все еще обтягивают икры, а свитер под мышками при спущенном лифчике, липкое ощущение моего возбуждения, высыхающего на бедрах.

Я хочу в душ. Я хочу спать. Я хочу выбраться из этих богом забытых наручников.

Я не совсем уверена, как долго Левин отсутствовал. Кажется, я ненадолго задремала, разбуженная звуком его возвращения в ставшую темной комнату и включением света. Он молча подходит к кровати, не встречаясь со мной взглядом, и протягивает руку, чтобы расстегнуть наручники.

Его глаза остекленели, и от него пахнет дорогой водкой.

Когда наручники сняты, он выходит из комнаты, громко захлопывая за собой дверь.

Я удивлена, что он оставил меня здесь одну, но, возможно, он знает, что после этой последней неудачной попытки побега я полностью осознаю, что у меня нет другого выбора, кроме как подчиниться. Не то чтобы я остаюсь в надежде на повторение предыдущего. Для нас обоих было бы лучше, если бы мы никогда не делали этого снова, и мы оба это знаем. Я просто знаю, что мне никуда не деться. Если в следующий раз за мной придет не Левин, то это будет кто-то другой, возможно, несколько человек, и я верю ему, когда он говорит, что они не будут наказывать меня, заставляя кончать снова и снова.

За то теперь он дал мне секретное оружие. Я знаю, что мне придется лечь в постель с Гришей, и эта мысль вызывает у меня отвращение больше, чем я когда-либо могла подумать до того рокового утра. Но пока я буду в постели с Гришей, я буду представлять Левина. Я могу придумать множество способов отомстить, но представлять другого мужчину, когда он устраивается у меня между бедер, это кажется довольно приятным, даже если он понятия об этом не имеет.

Я медленно встаю с кровати, чувствуя одеревенение после столь долгого пребывания в наручниках, и осторожно проверяю кожу на запястьях. Я чувствую себя неплохо, может быть, немного раздраженной, но Левин позаботился о том, чтобы не надевать на меня наручники слишком туго.

Он очень вежливый похититель. За исключением тех случаев, когда он пожирает меня между ног.

Я снимаю св одежду, оставляя ее кучей на полу, и удаляюсь в ванную, где обещают горячий душ. Сперма Левина все еще на моей груди, там, где он капал на меня, и я отчетливо ощущаю, как соприкасаются мои бедра, когда я иду в ванную. Часть меня не хочет смывать свидетельства того, что произошло между нами, но я знаю, что мне нужна ясная голова для разговора, который, несомненно, состоится позже.

Левина все еще нет, когда я выхожу из душа. Я чувствую легкую боль, но заказываю себе бургер в номер и переодеваюсь в свою любимую пару мягких хлопчатобумажных пижамных штанов и майку, включая фильм на заднем плане. Каждый шум в зале заставляет меня приободриться, с большей надеждой, чем я хотела бы признать, учитывая, что я должна чувствовать к Левину, но он не возвращается ни к тому времени, как я заканчиваю ужин, ни к тому времени, когда я заканчиваю этот фильм и еще один, и я начинаю чувствовать себя слишком измотанной, чтобы дольше бодрствовать.

Он встречается с другой женщиной? У меня сжимается грудь при мысли об этом, хотя я знаю, что мне должно быть все равно. Не должно иметь значения, что он делает, но мой разум внезапно заполняется образами того, как он заключен в объятия какой-то другой великолепной женщины, ее роскошные светлые локоны рассыпаются вокруг него, когда она скачет на нем верхом, чтобы…

Лидия, остановись. Я стискиваю зубы, выключаю телевизор и свет, переворачиваюсь на бок и натягиваю одеяло до подбородка. Мне нужно немного поспать.

Когда я просыпаюсь, Левин находится рядом. Мне показалось, что прошлой ночью я слышала, как он, спотыкаясь, вошел, но я была слишком измотана, чтобы быть уверенной. Теперь меня будит звук того, как он хриплым голосом заказывает доставку еды в номер, и когда я сонно приподнимаюсь в полу-сидячее положение, он смотрит на меня затуманенным взглядом со своего дивана и вешает трубку. На нем все еще одежда, в которой он был прошлой ночью.

— Левин, должны ли мы… — Я давно не чувствовала себя так неловко на следующее утро. Я не могу перестать задаваться вопросом, пошел ли он трахаться с кем-то еще, не могу перестать вспоминать, каким твердым он был, когда уходил, все еще нуждаясь в большем, чем я могла ему дать или он был готов взять у меня. Но я не могу спросить об этом.

— Ты собираешься снова бежать? — Прямо спрашивает он. Его руки свисают между колен, когда он наклоняется вперед, его налитый кровью взгляд встречается с моим. Вопрос повис между нами, тяжелый в воздухе.

— Нет, — говорю я тихо. — Нет, я не собираюсь снова убегать.

— Хорошо. — Левин встает. — Я иду в душ. У тебя сегодня свидание с Гришей. Не забудь.

И с этими словами он исчезает в ванной.

Остаток дня мы очень мало говорим друг с другом. Я завтракаю, пока он в душе, оставляя бутерброд и сок, которые он заказал для себя, на кофейном столике. Он выходит из ванной полностью одетый, к моему большому разочарованию, и, собрав еду, покидает комнату, не сказав больше ни слова.

Он возвращается только за несколько часов до того, как я должна встретиться с Гришей. К тому моменту я практически царапаю стены от скуки, мне нечего делать, кроме как заказывать еду и смотреть телевизор. Я никогда не была так не активна, и к тому времени, когда Левин возвращается, я готова разорвать его за то, что он бросил меня на целый день. Конечно, я этого не делаю, потому что я не должна хотеть проводить с ним время. Я должна быть счастлива, что он оставил меня одну на весь день. Но все, что я могу сделать, это задаться вопросом, где он был?

Когда он возвращается, то выглядит слегка раздраженным. Он входит в комнату с матово-черной хозяйственной сумкой в руке и протягивает ее мне.

— Держи.

Я удивленно смотрю на него.

— Ты ходил за покупками для меня?

— Нет, — выдавливает Левин. — Это сделал твой парень.

— Мой… — До меня доходит, что он имеет в виду Гришу. Я больше не могу думать о нем как о парне, по крайней мере, не совсем. Сейчас он моя обязанность, потому что меня принуждают, потому что, в конце концов, он не тот, с кем я свободно выбрала отношения.

Я беру сумку из рук Левина и бесцеремонно вываливаю содержимое на кровать.

— Ты возвращался в мою квартиру? — Резко спрашиваю я, оглядываясь на него через плечо, когда мне приходит в голову, куда, должно быть, была отправлена одежда.

— Мне нужно было посмотреть, не было ли каких-либо признаков того, что кто-то еще следил за тобой вчера, — прямо отвечает Левин. — Что это? Просто одежда?

Я вздрагиваю. Это не просто одежда. Сверху дымчато-серое кашемировое платье с запахом, такое мягкое, что кажется, будто к нему прикасались на небесах, но под ним нечто совсем другое. Нижнее белье: кружевной и шелковый бюстгальтер балконет и вызывающие трусики в тон, а также записка:

Я надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня, Лидия. И надень это для меня сегодня вечером.

— Гриша —

Под ним пальто, которое я оставила в его квартире, когда убегала, и новая пара черных итальянских кожаных перчаток. Четкое заявление — тебе не обязательно возвращаться, но, если ты это сделаешь, это всего лишь пример того, чего ты можешь ожидать. Осыпанная подарками и любовью, как и раньше.

Если бы я не знала правды, это могло бы быть заманчиво, хотя бы из-за секса и привязанности. Но сейчас секс с Гришей был хорош, но он не мог сравниться с тем, что делали мы с Левином, а мы даже не трахались.

Я молча поднимаю нижнее белье, отчасти надеясь вывести его из себя, увидеть хоть какую-то реакцию. Мне кажется, я вижу, как темнеют его глаза, но по большей части он смотрит на меня безучастно, хорошо скрывая свои эмоции, если они у него есть.

— Значит, не только одежда.

— Нет. — Я с трудом сглатываю. — Не волнуйся, — натянуто говорю я. — На этот раз я не сбегу. Я не позову тебя, если не буду действительно в опасности.

— Хорошо. — Голос Левина прерывается, когда он смотрит на часы. — Тебе следует начать готовиться.

Я прикусываю язык, чтобы не отреагировать едко, и, собрав платье и нижнее белье, удаляюсь в ванную.

Час спустя я одета и накрашена, мягкое серое платье соблазнительно облегает мое тело, в глубоком вырезе, если я повернусь определенным образом, вспыхивает розовый оттенок, волосы завиты, а макияж слегка нанесен дымчато-серыми тенями для век, которые сочетаются с платьем и подчеркивают голубизну моих глаз. Несмотря на погоду, я надеваю пару бархатных черных сапог до колен, которые купил мне Гриша, и смотрюсь в зеркало.

Я жажду выбросить все, что когда-либо дарил мне Гриша, вычеркнуть его из своей жизни и начать все сначала. К сожалению, это означает большую часть приличной части моего гардероба. Возможно, он и оказался лживым мудаком, но у него хороший вкус в одежде.

Левин не скрывает своего выражения лица так хорошо, как я думала, когда я ухожу, и мысль о том, что, возможно, я произвожу на него такое сильное впечатление, что он не может скрыть жар в глазах или подергивающиеся мышцы на стиснутой челюсти, глубоко возбуждает меня.

— Я вызову такси. — Я делаю вид, что не замечаю этого. — Ты собираешься проводить меня?

Левин качает головой.

— Полагаю, я могу тебе доверять? Ты лучше понимаешь последствия, если снова сбежишь?

— Ты правильно предполагаешь. — Я оглядываюсь на него, направляясь к двери. — Я не сбегу.

— Хорошо — это все, что говорит Левин, когда я выхожу, тяжело закрывая за собой дверь.

Всю поездку на такси до квартиры Гриши мое сердце бешено колотится. Он открывает дверь после первого звонка, и я вижу, как его лицо светится, когда он видит меня в новом платье.

— Ты прекрасно выглядишь, Лидия, — говорит он, открывая дверь шире, и я захожу внутрь.

На кофейном столике в гостиной разложены мясные закуски и красное вино в графинах, в камине из белого мрамора уже вовсю горит огонь. Я снимаю свои бархатные сапоги на краю гостиной, мои пальцы ног утопают в плюшевом белом ковре. Гриша одет для него неброско: черные кашемировые джоггеры и приталенная серая футболка с v образным вырезом, и я точно знаю, как пройдет этот вечер.

Мы собираемся немного поболтать, поесть и выпить вина, а затем он собирается проверить мои границы. Он будет подбираться все ближе и ближе, прикасаясь все больше и больше, пока у меня не появится выбор — сдаться или сбежать во второй раз.

Я знаю, что у меня не будет другого шанса ни с Левином, ни с Гришей. Я должна довести это до конца.

Я пью немного больше, чем могла бы в противном случае, не настолько много, чтобы напиться и оступиться, но достаточно, чтобы снять напряжение. Это не сложно. Вино вкусное, насыщенное и фруктовое на вкус, хорошо сочетается с остальными дорогими закусками. Я ем, не в состоянии разогреть аппетит, но, кажется, это не имеет значения.

— Чем ты занимался, пока мы были порознь? — Небрежно спрашиваю я его, подливая еще немного вина в его бокал из графина. — Раньше ты никогда много не рассказывал мне о своей работе. Мне всегда было любопытно. — Я прижимаюсь к нему немного ближе, мое сердце начинает бешено колотиться от расспросов, но, если он заметит, я уверена, он будет достаточно эгоистичен, чтобы подумать, что это из-за него.

Гриша пожимает плечами.

— Все это ужасно скучно.

— Не думаю, что что-либо из того, что ты делаешь, показалось бы мне скучным. — Слова обжигают мне язык, но я все равно справляюсь с ними. Я беру сушеную вишню с подноса на кофейном столике, кладу ее ему в губы, провожу кончиком пальца по краю одной из них, когда он берет ее. Я вижу, как подергивается его член под тканью джоггеров, что меня не удивляет. Я не сомневалась, что смогу его возбудить. Сейчас я беспокоюсь о том, смогу ли я сделать это стоящим.

— Очень лестно, Лидия, но я уверяю, что это наскучило бы тебе до слез. — Его рука скользит по моему плечу, касаясь выреза моего платья. — Здесь задействовано много математики, а я знаю, как сильно ты ненавидишь математику.

Он наклоняется вперед, и мое сердце замирает в груди, зная, что сейчас произойдет.

Его губы, прохладные и влажные от вина, касаются моей кожи. Я содрогаюсь от отвращения, но он не видит разницы между этим и желанием.

Он не Левин, это точно.

Левин. Мне приходит в голову, что воспоминание о том, что мы сделали вчера, будет не просто местью. Это будет моим спасением. Гриша заметит, если я не намокну, но даже мимолетного воспоминания о губах Левина, скользящих вверх по моему бедру, достаточно, чтобы мое естество сжалось, внутренние складки моей киски затрепетали при воспоминании о том, как его язык касался моего клитора. Я не только намокну, я сделаю это, вспоминая язык Левина, его четыре пальца, растягивающие меня, как он делал бы со своим членом, тем самым членом, который был у меня между губ, когда я глотала его сперму. Те же губы, которые Гриша поднимает для поцелуя, стонет, когда его член твердеет, отставляет свой бокал с вином и мой, когда притягивает меня ближе.

И внезапно, когда меня согревает тлеющий уголек мести, мне становится хорошо.

Возможно, в конце концов, это будет не так уж и сложно.

25

ЛЕВИН

Мне всегда говорили, что, если тебя мучает мысль об одной женщине, самое быстрое средство — затащить в постель другую. Не то чтобы я знал. Я никогда не позволял женщине до такой степени заводить меня. Но я полагаю, что все когда-нибудь случается в первый раз и для меня Лидия, очевидно, именно этот самый первый раз. Единственный способ удержаться от того, чтобы не швырнуть ее на кровать и трахать до тех пор, пока она снова и снова не выкрикнет мое имя, — это держаться от нее как можно дальше, а также напиваться до тех пор, пока я не буду уверен, что все равно смог бы поднять свой член.

После того, как я вылизал ее и позволил ей сосать меня, пока я не кончил ей в рот, у меня возникло отчаянное, непреодолимое желание трахнуть ее так тщательно, прежде чем она отправится к Грише, чтобы он почувствовал форму моего члена, когда войдет в нее. Именно из-за этого собственничества я держался в стороне и именно поэтому я сегодня вечером в баре, пока Лидия на свидании, пытаюсь одновременно выпить и потрахаться с моей жгучей потребностью в ней.

Она просто женщина, говорю я себе, заказывая чистую водку и занимая свое место в баре. Красивая, но ничего экстраординарного. Этот город полон такими.

Проблема, конечно, в том, что в ней есть нечто определенное, чего я никогда не ожидал найти в женщине, то неопределимое качество, которое делает ее необыкновенной для меня. Я наконец-то нашел женщину, которая является моей ахиллесовой пятой, и, конечно же, она единственная, кого я не должен иметь ни при каких обстоятельствах.

Я игнорирую всех, кто подходит к бару со светлыми волосами. Я не хочу представлять лицо Лидии у женщины, похожей на нее, я хочу вообще не думать о ней. Но независимо от того, кто подходит: брюнетка, рыжеволосая, с густыми черными волосами, стройная, с пышными формами или спортивная, я не могу перестать сравнивать их с ней.

— Разбитое сердце?

Я бросаю взгляд рядом со мной и вижу великолепную женщину почти моего роста, которая стоит тут и смотрит на меня с веселой ухмылкой на лице. Она гибкая и плоскогрудая, в золотом мини платье, которое держится на цепочке, накинутой на ее блестящую кожу, ее густые черные волосы ниспадают шелковым водопадом почти до задницы. Я мгновенно представляю, как эти волосы наматываются на мой кулак, когда я натягиваю неровную юбку на ее гладкие бедра и вхожу в нее сзади, и я чувствую волну облегчения, которая сама по себе почти оргазмична.

По крайней мере, я все еще могу фантазировать о другой женщине.

— Ты немой? — Полные губы женщины подергиваются, когда она берет у бармена мартини, прозрачный и прохладный, с лимонной ноткой. Она подносит его ко рту, и капля прилипает к бантику купидона, когда она опускает его. У меня возникает желание слизнуть ее.

— Не так драматично, — говорю я наконец, поворачиваясь к ней лицом. — Можно сказать, у меня есть кое-что на уме.

— И ты хочешь перестать думать о ней? — Она улыбается, одна рука опускается на мое колено, когда она наклоняется ближе, и я не могу не улыбнуться в ответ.

— Ты очень дерзкая. — Мне это нравится в женщинах.

— И мне нравится отвлекать мысли мужчин от того, что их беспокоит. — Она моргает длинными черными ресницами, и я быстро улавливаю тот факт, что она не собирается делать это бесплатно.

Даже лучше. Я без колебаний плачу за компанию, если это добровольная компания. На самом деле, я часто предпочитаю ее. Можно не беспокоиться об обмене чувствами, не беспокоиться о том, что ни одна из сторон не получит того, что им нужно. Я испытаю оргазм и подарю несколько оргазмов своей партнерше, и ей будет щедро заплачено.

Выигрывают все.

— В таком случае, позволь мне угостить тебя выпивкой, и мы сможем обсудить наш совместный вечер. — Я подмигиваю ей, и она соблазнительно улыбается мне.

Даже когда я жестом приглашаю бармена подойти, я чувствую неприятное ощущение в животе, когда вспоминаю Лидию, хотя предпочел бы, чтобы этого не было. Я не хочу думать о том, какой она была на вкус, как она чувствовалась под моими руками, о ее прекрасном теле или ощущении ее рта…

Ну вот, опять.

Я заказываю напитки, поворачиваюсь к женщине и вижу, что подол ее золотого платья немного задрался к бедрам. Я не могу не задаться вопросом, надето ли на ней что-нибудь под ним.

— Какие вечера тебе нравятся? — Спрашиваю я ее, передавая мартини, и ее ресницы трепещут.

— Все, что угодно джентльмену, главное, чтобы он был к этому готов.

Я сделаю все, что ты захочешь за определенную плату.

К счастью для нее, у меня есть огромный банковский счет и член, и оба остро нуждаются в опустошении.

Я не трачу свои деньги беспечно, и сейчас как раз те времена, когда они пригодятся.

— Ко мне или к тебе? У меня пятизвездочный номер, но, если ты предпочитаешь собственное жилье.

— Ко мне удобнее, — говорит она, делая деликатный глоток мартини и с хорошим запасом. Она подмигивает мне, и я чувствую, как мой член подергивается от множества возможностей, которые это может повлечь. — Кроме того, это совсем рядом.

— Ну что ж. — Я плачу за наши напитки и встаю, протягивая ей руку. — Покажешь дорогу?

— Джентльмен, который сразу переходит к делу, я вижу. Надеюсь, ты не всегда такой.

Я придвигаюсь к ней ближе, ощущая округлости ее задницы на своих бедрах, когда провожу по ним пальцами.

— Не волнуйся, — шепчу я ей на ухо, позволяя своему дыханию согреть его. — Я очень скрупулезен во всех вещах. И я не джентльмен.

— Мне нравится, как это звучит. — Она надевает тяжелое, подбитое мехом черное пальто и берет меня за руку, когда мы выходим на московский холод.

Я не намерен позволить этому пройти так, как это произошло с Элизабет, и превратиться в еще одну ночь, когда все, о чем я могу думать, это женщина, которую я не имею права хотеть. Я сосредотачиваюсь на всем, что в моих силах, чтобы отвлечься от мыслей о том, что Лидия, должно быть, делает в эту минуту. Прикосновение ее руки в перчатке к моей, хруст грязного городского снега под моими ботинками, тяжесть в воздухе, обещающая еще больше этого. Звуки уличного движения, свет уличных фонарей, отражающийся от лица моей прекрасной спутницы, обещание удовольствия впереди.

Ее отель, как и было обещано, находится всего в квартале отсюда, не такой роскошный, как тот, где я остановился, но все равно один из лучших в городе. Должно быть, у нее все хорошо с головой, думаю я, пока мы идем к лифту во французском стиле, и это неудивительно. Она красива и соблазнительна в городе, полном богатых мужчин, которые хотят удовольствия, а не любви.

Ее номер мягко и красиво оформлен в пастельных и золотых тонах — общей цветовой гамме отеля, насколько я могу судить.

— Дай мне минутку, пока я переоденусь во что-нибудь более удобное, — говорит она, подмигивая. — Что ты думаешь о ванне с пеной и вине, чтобы начать наш вечер?

— Звучит восхитительно. — Мои напряженные мышцы согласны, я был на грани взрыва от стресса и возбуждения в течение нескольких дней, и даже двух оргазмов с Лидией и еще нескольких от моей собственной руки было недостаточно, чтобы расслабить меня. Я также сомневаюсь, что это сработает, но, по крайней мере, это будет началом.

— А что касается остального? — Ее рука задерживается на груди. — Хочешь испытать все полностью?

Я киваю.

— Ты можешь глянуть карточку там, чтобы выбрать то, что тебе понравится.

По моему опыту, отличительной чертой роскошного эскорта является отсутствие торговаться. В скромном меню я назову цены, и она последует моему примеру, зная, что, когда все закончится, я оставлю сумму, значительно превышающую ее стоимость. Женщина такого класса никогда не берет клиентов, которые, по ее мнению, нарушат это взаимопонимание, и это делает знакомство лучше для всех. Мы можем наслаждаться друг другом, не беспокоясь, не колеблясь и не останавливаясь для повторных переговоров, а затем идти своими путями, полностью удовлетворенные.

Я откладываю меню, вытаскиваю свой тонкий бумажник, чтобы оставить деньги для этой цели в деревянной коробке на ее прикроватной тумбочке, из которой доносится аромат розы и лимона, когда я открываю ее. Я хочу получить полный опыт, как я уже сказал — доступ к каждой части ее тела, ничего не сдерживаемого, всю ночь для моего удовольствия и все, что мне может понадобиться, чтобы изгнать мою потребность в Лидии.

— Левин? — Я забыл, когда именно мы обменялись именами, но теперь я помню, что ее зовут Айва, по крайней мере, так она себя назвала. Я оборачиваюсь и вижу ее, стоящую в дверях ванной, пар уже окутывает комнату за ее спиной. На ней льдисто-голубой шелковый халат длиной до пола, но с кружевными вставками по бокам и рукавам, открывающими проблески ее кожи, когда она двигается, раздвигающийся до середины бедер, когда она выходит из дверного проема и тянется ко мне.

— Ты готов? — Ее взгляд скользит по мне. — Ты слишком нарядно одет. Позволь мне помочь с этим.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на успокаивающем прикосновении ее длиннопалых, нежных рук, когда они двигаются по моему телу, снимая с меня пальто, рубашку и брюки, ее ногти нежно царапают выступы моего пресса, когда она спускается к моему поясу, мягкость тыльной стороны ее ладони касается моего твердеющего члена, когда она снимает с меня брюки. К тому времени, как она заканчивает, ее пальцы скользят по мне в прикосновениях, которые должны казаться случайными, но я знаю, что они полностью преднамеренные, я возбужден, и я снова чувствую волну облегчения.

Я все еще могу сделать это ради другой женщины.

Я следую за ней в теплую, наполненную паром ванную. Ванна на когтистых лапах, более чем достаточно большая для двоих, до краев наполнена пенистыми пузырьками, и ее руки тянутся к поясу халата, когда она расстегивает его, позволяя ему сначала упасть с плеч, а затем медленно соскользнуть по спине, когда она смотрит на меня через плечо, наблюдая, как я наслаждаюсь стриптизом.

Ее тело — совершенство. У нее соблазнительные формы во всех нужных местах, с намеком на мускулы на спине и предплечьях, ее бедра изгибаются и соприкасаются друг с другом, когда халат спадает на пол, ее густые шелковистые волосы развеваются над полной круглой попкой, когда она очаровательно улыбается мне.

А потом она поворачивается, и я смотрю на ее грудь.

Высокая, полная, дерзкая, с темными кончиками сосков, сочетающимися с курчавой порослью подстриженных лобковых волос между бедер. Она проводит по ним пальцами, приподнимая бровь.

— Надеюсь, ты не возражаешь, — мягко говорит она. — Я нахожу, что некоторым мужчинам это нравится. Но если ты хочешь побрить меня или посмотреть, как я бреюсь…

— Нет, — быстро отвечаю я ей. — В этом нет необходимости. Я ценю это так же, как если бы ты была умницей.

При этом ее лицо немного проясняется, рот все еще соблазнительно изогнут, и я наблюдаю, как она залезает в ванну, позволяя мне мельком увидеть слегка припухшие губы между ее бедер, блестящие от возбуждения. Я понимаю, что это возбуждает ее, и это только усиливает мое собственное возбуждение. Мне нравится, когда женщины, с которыми я встречаюсь, получают удовольствие, а не просто терпят это ради обещания выплаты, которую это принесет.

Я захожу вслед за ней, тихо постанывая, когда погружаюсь в горячую воду, пузырьки пенятся вокруг нас, когда Айва прислоняется ко мне спиной, между моих раздвинутых бедер. Ее голова откидывается назад, прижимаясь к моей ключице, и мой член трется между нами, набухая от тепла ее гладкой плоти и твердого изгиба позвоночника.

— Мм, — тихо стонет она, беря мою руку, чтобы положить ее себе на грудь. — У тебя прекрасный член. Я не могу дождаться, когда почувствую его внутри себя.

Я прижимаюсь к ней в ответ, и она хихикает, чуть крепче прижимая мою руку к себе.

— Мне нравится, когда меня трогают здесь, — шепчет она, призывая меня поиграть с ее грудью.

Я хочу. Черт возьми, я хочу. Я хочу сделать то, что делал сто раз до этого, и забыться в удовольствии с желающей, красивой женщиной. Перед нами простирается ночь, долгая и наполненная часами, которые мы оба могли бы использовать, чтобы доставить друг другу удовольствие до вершин экстаза, и, черт возьми, я хочу этого.

Я не хочу осложнений. Я не хочу любви. Я не хочу женщину, которая заставляет меня хотеть забыть всех других женщин.

Черт возьми, Лидия сегодня в постели другого мужчины. Нет причин, по которым я не могу сделать то же самое.

Грудь Айвы заполняет мою ладонь, полная, теплая и скользкая от мыла, и я должен сжать ее. Играть с ее соском, пока она не застонет, провести рукой между ее бедер, дразня ее до первого оргазма за ночь.

Но я не могу.

Даже мой член смягчается, отвлекаясь от мыслей, думая о руках Гриши на Лидии и о том, как сильно это заставляет меня хотеть убить его собственноручно. В груди у меня сердито сжимается, и я убираю руку, вылезая из ванны.

— Левин? — Айва поворачивается в ванне, когда я выхожу, спиной к ней, когда я тянусь за полотенцем и начинаю сердито вытираться. Может быть, нужно было просто воспользоваться моментом, но я уже знаю лучше. Никогда за всю свою жизнь я не наслаждался охотно ни одной женщиной, которая привлекала мое внимание. Тот факт, что я выбрался из ванны, сам по себе является доказательством того, что отношения с Лидией уже зашли слишком далеко.

— Прости, — говорю я ей, все еще вытираясь полотенцем. — Должно быть, я озабочен больше, чем думал. Я, конечно, оставлю тебе деньги, ты же не виновата, что…

Что-то упирается мне в бок, острое, и я вздрагиваю.

Черт.

— Меня волнуют не деньги, — мягко говорит она. — И к твоему затылку также приставлен пистолет, так что не бери в голову никаких идей, Левин Волков.

Я не говорил ей свою фамилию.

Блядь, блядь, блядь!

26

ЛЕВИН

У меня сбоку нож, а у затылка пистолет, и я не был готов ни к тому, ни к другому. Я совсем не ожидал, что ночь пройдет так.

Ты становишься мягкотелым. Отвлекаешься. Ты бы засек ее за милю, с той секунды, как она подошла к тебе в баре, если бы ты был в своей игре.

Я знаю, что это правда. И я также знаю, что, если я собираюсь выбраться из этого живым, мне придется действовать быстро.

— Иди вперед, — резко говорит она, ее голос теперь гораздо менее приятный. — У меня есть к тебе вопросы, и ты ответишь на них.

— И что потом? — Я не утруждаю себя тем, чтобы скрывать, насколько чертовски взбешенным, я знаю, это звучит. — Ты собираешься зарезать или застрелить меня? Или это то, с чем ты собираешься определиться, пока мы разговариваем?

— Заткнись, — огрызается она, и острие ножа чуть острее впивается мне в бок.

— Я думал, ты хотела, чтобы я говорил?

Острие поворачивается, и я чувствую маленькую теплую струйку, стекающую по моей коже.

— Двигайся, — шипит она, и я повинуюсь. Я хочу, чтобы она думала, что я собираюсь сотрудничать, по крайней мере, сейчас.

Несколько футов до двери, если что. Я не знаю, какое еще оружие или хитрости она припрятала в спальне, и я не уверен, что хочу это выяснять. Но мне также нужна секунда, чтобы решить, что я собираюсь делать. Меня уже очень, очень давно не заставали так врасплох, и я проклинаю себя на каждом шагу, медленно продвигаясь к дверям, которые ведут обратно в спальню.

— Эта ночь проходит не совсем так, как ты себе представлял, не так ли? — Спрашивает она с шелковой насмешкой в голосе. — Ты думал, что к концу ночи вонзишь свой клинок в меня. Каково это — знать, что на тебя набросилась женщина?

— На самом деле я большой поклонник женщин, которые набрасываются на меня, — сухо говорю я ей, переступая порог. — На самом деле, если ты хочешь пересмотреть условия…

— Заткнись. — Она толкает меня вперед, приставляя острие ножа к моим почкам, а дуло пистолета к затылку. Я ненадолго закрываю глаза, потому что знаю, насколько опасным будет мой следующий шаг. Если я не рассчитаю время идеально, если я не схвачу ее вовремя, я буду тяжело ранен или умру.

Она хочет от меня ответов, но я не думаю, что она без колебаний убьет меня и упустит их, если будет думать, что я убью ее вместо этого.

Я жду, пока мы не оказываемся за дверями ванной. И затем я пригибаюсь в тот же момент, когда хватаю ее за запястье, держащее нож, намереваясь увернуться от выстрела, который, я знаю, прозвучит в тот же момент, когда я удержу ее от втыкания лезвия мне в бок.

В тот момент, когда я двигаюсь, я перестаю думать. Я позволяю своему телу взять верх, двигаясь с быстрой, непринужденной грацией, выработанной долгими годами тренировок в ситуациях, подобных этой, позволяя инстинкту самосохранения вести меня, когда моя рука сжимается вокруг ее запястья, и я поворачиваюсь.

Выстрел прогремел у меня над головой, отчего в ушах зазвенело, но я не сбавил скорости. Я выворачиваю ее руку в сторону в то же мгновение, когда я вскидываю другую руку, чтобы заблокировать ее, когда она снова начинает целиться из пистолета, отбрасывая его в сторону резким ударом по ее руке, от которого, я знаю, ее пальцы на мгновение немеют, так что пистолет падает на пол с мягким стуком.

Если я дам ей хотя бы мгновение, она придет в себя. Я не сомневаюсь, что она тоже хорошо обучена. Я чувствую это по тому, как она двигается, как изгибается ее гибкое тело, когда она пытается вернуть утраченное превосходство, но она и так слишком далеко зашла в невыгодном положении.

Я толкаю ее спиной к дверям в ванную, все еще борясь с ее хваткой на ноже. Она пытается ударить коленом мне в голый пах, и я никогда так сильно не жалел, что на мне нет одежды для боя. На самом деле, я не совсем уверен, что когда-либо раньше дрался голым. Если и дрался, то я определенно этого ни хрена не помню.

Мне удается выгнуть бедра назад как раз вовремя, чтобы пропустить удар по яйцам, и я одним быстрым движением бью ее по лодыжкам, чувствуя, как нож впивается мне в бок и царапает плоть, когда она спотыкается и начинает падать.

Мы очень близки к успеху. Я цепляюсь за ее извивающееся тело, держа руки в тех местах, где раньше хотел, чтобы они были совсем по-другому, и мне удается перевалить ее через край, сильно прижимая ее запястье к краю ванны, когда я, наконец, заставляю ее бросить нож.

Я мгновенно хватаюсь за него. Мой пистолет вместе с одеждой, то есть слишком далеко, чтобы быть полезным мне прямо сейчас. Держа его в одной руке, я сжимаю другой рукой ее горло, толкая ее под воду, пока она брыкается и пытается закричать, цепляясь за мое запястье, царапая меня.

Черт. Я не хочу убивать женщину. Это то, чего я очень старался избежать. Но я также не могу просто отпустить ее. Она что-то знает достаточно, чтобы прийти за мной, и, если это связано с тем, что я поручил Лидии, это подвергает опасности и ее.

Этого я не могу допустить.

Спустя несколько секунд я вытаскиваю ее из воды, встряхивая.

— Кто тебя послал? — Рычу я, свирепо глядя на нее сверху вниз. — Если ты будешь сотрудничать, возможно, мы сможем что-нибудь придумать.

Она смеется сдавленным, задыхающимся звуком.

— Ни за что, Волков. Я предпочту, чтобы ты убил меня, чем это сделает мой босс.

— Я не буду убивать тебя, если ты будешь сотрудничать. Кто знает? Возможно, у моего босса даже найдется для тебя работа, если ты так хороша, как я думаю. Но если ты продолжишь бороться со мной…

— Я ни на что не отвечу…

Я снова заталкиваю ее под воду, стиснув зубы. Я ненавижу каждую гребаную вещь во всем этом, но я не могу просто так ее отпустить. Если она не будет сотрудничать, мне придется убить ее.

Эта ночь прошла совсем не так, как я планировал.

Я отбрасываю нож в сторону, хватаю ее обеими руками и снова вытаскиваю ее, брызжущую слюной, из воды.

— Ты ужасно хочешь умереть, — рычу я на нее. — Мне просто нужно знать, как ты узнала мое имя. Кто тебя послал и почему ты охотилась на меня сегодня вечером.

— О, и это все? — Сарказм в ее голосе удивительно силен для человека, жизнь которого так близка к концу. — Просто покончи с этим, Волков. Если ты меня отпустишь, я попытаюсь убить тебя снова, но не раньше, чем попытаюсь получить от тебя ответы, которые мне нужны. Выбор за тобой. Разберись в этом.

Она храбрая. Я вижу проблеск страха в ее глазах, но он хорошо замаскирован. Она жесткая и готова умереть вместо того, чтобы поделиться информацией, а это значит, что ее послал кто-то важный. Кто-то, способный заплатить за лучшее.

Владимир разозлится, если узнает об этом, и поймет, что я не допросил ее более тщательно. Я знаю, что должен допросить ее более тщательно. У меня есть к ней вопросы, на которые необходимо ответить, потому что тот, кто послал ее, несомненно, пошлет кого-то другого закончить ее работу.

Но я подвожу черту под пытками женщин.

— Еще один шанс. — Я немного сжимаю ее горло, чтобы дать ей понять, насколько я серьезен. — Если ты мне ничего не скажешь, тогда у меня нет выбора, Айва.

— Ты знаешь, что это не мое имя. — Ее глаза сердито вспыхивают на меня. — Я ни хрена тебе не скажу, Волков.

У меня нет выбора, как я и сказал ей. Горькая тошнота наполняет мой желудок и обжигает горло, когда я заталкиваю ее под воду, прижимая ко дну ванны, пока она корчится и вырывается, защитные силы ее тела не позволяют ей достойно встретить смерть.

Когда она перестает биться и я чувствую, как она обмякает под моими руками, я отступаю назад, стиснув зубы от мучительной волны тошноты, которую я чувствую. Это не должно отличаться от любого другого убийства, я это знаю, она была шпионкой, наемным убийцей, кем-то, кого послали причинить мне боль… и почти несомненно, добраться до Лидии. Я защитил одну женщину, убив другую. Но ощущения ужасные.

Просто приведи себя в порядок и убирайся отсюда. Лидия все еще у Гриши.

Меня охватывает внезапная ужасная потребность увидеть ее, прикоснуться к ней своими руками и знать, что с ней все в порядке не потому, что она нужна мне для работы, а потому, что я хочу знать, что она в безопасности. Сегодняшнее нападение потрясло меня больше, чем что-либо за очень долгое время, и я знаю, что это проблема для нас обоих.

Я перехожу на автопилот, убираю сцену, создавая впечатление, что смерть женщины — вовсе не убийство, а самоубийство. Быстрый удар ножом по обоим запястьям, ванна наполняется кровью, нож падает в воду после того, как я стираю с него отпечатки пальцев, и сцена установлена. Пистолет я беру с собой вместе со своим собственным, засовывая их сзади в джинсы, как только одеваюсь.

Все это потому, что тебе нужно было потрахаться. Неразумный ход, Волков.

Но не похоже, чтобы ночь с прекрасным эскортом когда-либо доставляла мне подобные неприятности раньше. Когда-то у меня была подозрительная ситуация, но она просто оказалась женщиной с очень взрывным характером. У меня не было никаких причин думать, что это что-то необычное…

За исключением того, что ты должен знать. В этом вся твоя работа.

Я знаю, что должен попросить снять меня с этой миссии и принять последствия. Я явно скомпрометирован, мое суждение не то, каким оно должно быть, и это будет иметь значение. Но я не могу заставить себя сделать это. Это не только ради меня самого из-за того факта, что я знаю, что столкнусь с порицанием со стороны Владимира и, возможно, даже наказанием. Дело в том, что я не могу оставить Лидию на милость того, кто займет мое место. Мне невыносима мысль о том, что кто-то из других мужчин Владимира причинит ей боль, прикоснется к ней, даже взглянет на нее и поэтому та же причина, по которой я знаю, что должен уйти, стала той же причиной, по которой я знаю, что не могу.

Я стискиваю зубы, впиваясь ногтями в ладони, когда в последний раз осматриваю ванную и быстро выхожу из гостиничного номера, убедившись, что меня никто не видит, когда я ухожу. Возможно, кто-то видел, как я поднимался наверх, но сомневаюсь, что кто-то вспомнит. В таком месте, как это, персонал знает, что нельзя говорить о том, кто уходит с сопровождающими, и никто другой не потрудится обратить на это внимание.

Мне нужно поговорить с Лидией.

Я смотрю на часы. Еще пара часов, и будет безопасно позвонить ей, не насторожив Гришу. Я знаю, что должен сопротивляться этому импульсу, но я не могу отделаться от мысли, что кто-то мог прийти и за ней, что я мог отправить ее в ловушку.

Просто подожди. Возвращайся в отель и жди.

В данный момент мне хочется пойти к Грише и забрать ее оттуда самому. Но вместо этого я заставляю себя вызвать такси и вернуться в отель.

Я заставляю себя выполнять эту работу.

Это никогда не было так сложно.

27

ЛИДИЯ

После этого, лежа рядом с Гришей, я чувствую оцепенение. До сегодняшнего вечера мне никогда не приходилось притворяться с ним. Когда мы были вместе раньше, до того, как я узнала все, — неверность, ложь и правду о том, кто он как личность, было все хорошо. Или, по крайней мере, я так думала. Тогда это был самый лучший секс в моей жизни.

Теперь, после того, что мы с Левином сделали вместе, это не может сравниться. На самом деле у нас даже не было секса, и химия все еще была настолько взрывной, что даже если бы я не знала всех ужасных вещей о Грише, я не думаю, что это было бы то же самое. Однако у него нет ни малейшего представления о происходящем. Я поняла это примерно на полпути, когда я симулировала оргазм от того, что он опустился на меня, просто чтобы сдвинуть дело с мертвой точки просто потому, что я не хотела на самом деле кончать с ним, а мысли о Левине приближали меня. Я поняла, что Гриша на самом деле никогда не знал меня так хорошо, как я думала, потому что у него не было ни малейшего гребаного представления о моем удовольствии. Он думал, что перевернул весь мой мир, до тех пор, пока не содрогнулся внутри меня, кончая в презерватив, который я настояла, чтобы он надел, а затем, пошатываясь, пошел в ванную, чтобы вымыться и выбросить его, прежде чем упасть в постель рядом со мной.

— Останься, — сказал он, заключая меня в объятия. — Останься, ты сможешь уйти утром. Я скучаю по тому, как сплю с тобой в своих объятиях.

У меня не было причин отказываться. Я никогда раньше не уходила, и настаивание на этом сейчас подняло бы всевозможные красные флаги. Итак, я лежала, положив его руку себе на живот, слушая, как он тихо храпит в темноте, мечтая о тишине и пустой кровати в гостиничном номере Левина. Даже присутствие Левина там и все те неприятные чувства, которые ситуация во мне вызывает, не могут побороть соблазна кровати, на которой я могу растянуться, во всей райской теплой мягкости пятизвездочного отеля.

Нет никаких шансов, что я усну в ближайшее время. Я смотрю в потолок над кроватью, пытаясь не думать о том, что делает Левин. Если я буду думать об этом слишком усердно, я начну задаваться вопросом, не встречается ли он с другой женщиной, и я знаю, что не имею права испытывать колючее чувство ревности, которое охватывает меня. Не тогда, когда я лежу в постели с другим мужчиной.

Не тем мужчиной, которого хочу. Просто кровать, в которую меня заставили лечь. Кровать, в которую он меня затащил.

Мне не идет на пользу чувствовать себя подобным образом или думать об этом. Я застряла в этой сделке, и ревность к Левину только усложнит ситуацию. Я очень сомневаюсь, что он сейчас где-нибудь кипит от ревности из-за того, что я оказалась в постели Гриши.

В конце концов, это он поместил меня сюда.

Я закрываю глаза, жалея, что не могу просто уснуть. Если бы я могла, то проснулась бы, позавтракала с Гришей и смогла бы уйти под предлогом занятий, или учебы, или чего угодно еще, что я смогла бы придумать. Вместо этого я лежу здесь со своими мыслями, и ни одна из них не особенно хороша или забавна.

Я могла бы использовать это время, если бы была умна.

В тот момент, когда эта мысль приходит мне в голову, мой желудок скручивается от страха. Мысль о том, чтобы выскользнуть из постели, прокрасться по квартире Гриши, рыться в его вещах… все это приводит в ужас. У меня не будет никакого оправдания, которое я смогу придумать, если он меня поймает.

Левин выбрал не ту девушку. Я не шпион. Я умна, но не до такой степени. Я не была создана для обмана, для скрытности, для лжи и всего подобного. Я никогда не была таким человеком.

Я не могу избавиться от чувства, что из-за этого меня убьют.

Я лежу, застыв в нерешительности, используя руку Гриши на своем животе как причину не пытаться встать, потому что это потревожит его и разбудит. Но если он пошевелится…

Это хорошая идея. Я знаю, что это так. Все, что я найду, сократит время, которое у меня есть на это. Способ смягчить мой приговор. Чем дольше все это продолжится, тем больше времени мне придется проводить с Гришей, в его постели, разговаривать с ним, обманывать его и жить с этим комом беспокойства в животе, от которого меня тошнит.

Когда он, наконец, переворачивается на другой бок, я не знаю, чувствовать ли мне облегчение или гораздо больший ужас. Теперь у меня нет никакого оправдания тому, что я не улизнула, кроме моего собственного страха. Если он поймает меня выходящей из комнаты или спускающейся вниз до того, как я возьмусь за что-нибудь, я скажу, что проголодалась и пошла перекусить.

Я постепенно рационализирую это, пока медленно поднимаюсь с кровати, двигаясь все медленнее, чтобы не разбудить его. Кровать из пены с эффектом памяти, ковер мягкий и плюшевый, так что промолчать не так уж сложно. Дверь все еще открыта, он не потрудился закрыть ее, когда мы поднимались наверх, как бы показывая средний палец на мысль о том, что его жена может появиться снова и застать нас врасплох.

Если честно, было немного похоже на то, что он устанавливает свое господство.

Я беру телефон с собой, когда выскальзываю из комнаты, на всякий случай. Если Гриша проснется и обнаружит, что меня нет, я не хочу, чтобы он его просматривал. Есть только один контакт — Левин под вымышленным именем, и это, похоже, тоже вызвало бы тревогу.

Я никогда не пыталась зайти в кабинет Гриши. До этого меня это никогда не волновало. Я проводила время во всех остальных комнатах квартиры, но Гриша редко работал, когда я была здесь, и у меня никогда не было причин хотеть заходить внутрь. Теперь, когда я спускаюсь по лестнице и подхожу к кабинету так тихо, как только могу, мне приходит в голову, что он, возможно, заперт.

Так и есть. Один поворот ручки, и я могу сказать, что не попаду внутрь. Что расстраивает потому, что тот факт, что дверь заперта, означает, что там, вероятно, есть что-то действительно полезное.

Я выдыхаю, уставившись на дверь. Больше я ни о чем не могу думать. Гриша аккуратный и требовательный человек, он не оставляет бумаг или других вещей разбросанными повсюду. Я могу обыскать остальную часть квартиры, но я знаю, что ничего не найду. Если там есть что-то, что могло бы пригодиться Левину, оно будет за этой дверью.

Но я не могу проникнуть в нее.

Я как раз собираюсь вернуться наверх и проскользнуть обратно в постель к Грише, когда телефон в моей руке вибрирует. Я чуть не выпрыгиваю из собственной кожи, прижимая другую руку ко рту, чтобы заглушить едва не вырывающийся испуганный вскрик. Я быстро опускаю взгляд на телефон, и мои глаза расширяются.

Это Левин.

Какого черта он мне звонит? Особенно после того, как он был так зол на меня за то, что я позвонила, когда я взбесилась и ушла из квартиры после последнего свидания?

Только в экстренных случаях, черт возьми.

Я быстро ныряю в ближайшую открытую комнату, которая оказывается гостевой ванной. Я закрываю за собой дверь, включаю свет, запирая ее, и прислоняюсь к краю раковины, торопливо отвечая.

— Алло? — Мой голос похож на приглушенный шепот, но в тишине дома он все равно звучит для меня слишком громко. — Что ты делаешь? Предполагается, что я должна быть в постели с Гришей.

— А ты нет?

Его голос спокоен и собран, как всегда, но я слышу намек на что-то еще — напряжение, от которого по моим нервам пробегает дрожь. Я чувствую, что что-то не так.

— Я собирался осмотреть его кабинет, посмотреть, что я смогла бы найти, пока он спал. Но он заперт.

— Это моя хорошая девочка.

По тому, как он это произносит, я могу сказать, что слова вырвались раньше, чем он хотел. Наступает минута молчания, и я чувствую, как по мне разливается тепло, как сжимается живот, что не имеет ничего общего с тревогой, которую я испытывала мгновением ранее.

— Дверь заперта, — повторяю я, мой голос звучит немного более задыхающимся, чем раньше. Я ненавижу это. Я ненавижу, что он так со мной поступает. Не так ли? — Я не смогла войти. И он не оставляет вещи валяться без дела, так что это был практически мой единственный шанс. Я уже собиралась вернуться в постель, когда зазвонил мой телефон. Кстати, почему ты звонишь?

Я начинаю бредить, я это слышу. Я плотно сжимаю губы, заставляя поток слов остановиться, пока жду его ответа, мой пульс снова учащается.

— Я хотел убедиться, что ты в безопасности.

Это такое простое, честное заявление, что требуется минута, чтобы до меня дошло. Мою грудь сжимает от эмоции, которую, я знаю, я не должна испытывать, и от проблеска страха тоже.

— Я в квартире Гриши, — шепчу я. — Там, куда ты меня поместил. Почему я не должна быть в безопасности?

— Без причины. — Левин прочищает горло, и у меня складывается отчетливое впечатление, что он не совсем говорит мне правду. — Свидание прошло хорошо, я так понимаю, если ты все еще там?

— Каково твое определение слова «хорошо»? — Я слышу нотку негодования в своем голосе. — У нас было вино и мясная нарезка, и я позволила ему соблазнить меня, чтобы я забыла о его неверности и о том факте, что у него есть жена и дети, и притворилась, что теперь я не ненавижу его до глубины души. Ты это имеешь в виду?

Слова настолько едкие, что я удивляюсь, как они не обжигают телефон. Левин на другом конце провода на мгновение замолкает, и мне интересно, о чем он думает. Хотела бы я знать.

— Ты переспала с ним?

Я могу сказать, что он пытается сказать это без эмоций, чтобы слова звучали ровно и без интонации, но я знаю лучше. Даже за то короткое время, что я его знаю, я успела подхватить некоторые его манеры, манеру говорить. Если я позволю себе слишком много думать об этом, чего я очень стараюсь не делать, я бы списала это на другой аспект химии, которой у нас, похоже, в избытке.

— Определи слово «спала». Потому что я еще не выспалась.

Я точно не знаю, почему я так говорю. То, что я должна была сказать, было да, у меня был секс с Гришей. Насколько он знает, все снова в порядке. Я внесла свой вклад и буду продолжать это делать, пока ты не скажешь, что я могу остановиться. Но часть меня хочет уколоть Левина, найти эту жилку ревности и копаться в ней, вырезать до тех пор, пока я точно не узнаю, почему он так настаивает, чтобы я выполняла эту работу, и все же, кажется, все это время ненавидит ее.

— Что вы двое делали? Расскажите мне точно.

Я колеблюсь.

— Что ты имеешь в виду? Я не…

— Ты сказала, что вы спали вместе. Что он делал? Что вы двое делали вместе?

Что-то неприятно скручивается у меня в животе.

— Он… мы начали целоваться на диване, и он…

— Ты сама что-нибудь делала? Он к тебе прикасался? Набросился на тебя?

— Я не понимаю, зачем тебе все это знать. — Я тяжело сглатываю, хватаясь за край столешницы другой рукой. — Левин, я…

— Просто скажи мне.

В его голосе есть что-то резкое, укус, приправленный той ревностью, которую я слышала раньше, и которую я не понимаю.

— Он… — Я облизываю губы, стараясь говорить очень тихо, приглушенным шепотом, который звучит слишком интимно для того, что я говорю. — Он скользнул рукой по моему бедру на диване. Под моим платьем, пока он целовал меня. Медленно, как будто ждал, что я остановлю его.

— И ты это сделала?

У меня пересыхает во рту.

— Нет.

— Ты этого хотела? — В его голосе снова слышна ревность, ее резкий намек. Это похоже на булавочные уколы по моей коже.

— Нет. Я хотела остановить его. Но не смогла. Ты сказал мне позволить ему делать все, что он захочет, на этот раз.

— Потому что это работа. Твоя работа.

— Да.

В этот момент я понимаю, что это такое. Почему Левин заставляет меня пересказывать ему подробности моей ночи с Гришей, почему этот разговор будет продолжаться до тех пор, пока он не услышит все это. Он доводит до нас обоих, что это такое, что это миссия, работа, и что то, что произошло между мной и Левином в гостиничном номере, не может повториться. Он пытается положить этому конец, заставляя меня сказать все это вслух.

Это не какой-то странный фетиш, как я подумала сначала. Левин хочет услышать, как я рассказываю графические подробности моей ночи с другим мужчиной. Это жестокий метод остановить то, что есть между нами.

— Продолжай. — Голос Левина напряжен. — Что было дальше?

— Я… — Я чувствую, что не могу дышать. Я не хочу всего этого говорить. Но я выдавливаю из себя слова. — Он продолжал целовать меня, его рука скользнула вверх по моему бедру, к трусикам. Он спросил, надела ли я то, что он прислал мне, и я ответила да.

— Это его возбудило?

— Да, — шепчу я. — Но он медлил с этим. Как будто он хотел заставить меня хотеть его так, как я хотела его раньше. Он долго целовал меня на диване, прикасаясь ко мне поверх трусиков. Он продолжал шептать мне, какой влажной он хотел бы, чтобы я была для него. Как он хотел, чтобы я промокла насквозь к тому времени, когда он снова попробует меня на вкус.

— И ты была мокрой для него, Лидия?

Голос Левина стал тише, практически хриплым рычанием. Я качаю головой на другом конце провода, как будто он может это видеть, мое горло сжимается.

— Не для него, — шепчу я и снова слышу тяжелую тишину.

— Он вылизывал тебя на диване? Ласкал тебя, пока ты не кончила?

— Нет. — Я прикусываю нижнюю губу. — Я вообще не кончила сегодня вечером. Я притворилась.

— Ни разу?

— Нет.

— Ты сейчас мокрая? — Голос Левина становится более хриплым, и я могу сказать, что он изо всех сил старается поддерживать разговор в нужном русле, не дать ему принять такой оборот, который уведет его очень далеко от того, что, как я знаю, он намеревается. — Твоя киска мокрая, Лидия? Тебе нужно кончить?

— Он меня не завел, если ты об этом спрашиваешь. — Я пытаюсь уклониться от ответа, потому что я знаю, последнее, что нам нужно услышать, что ответ — да, я мокрая, и мне больно думать, что я умираю, от желания, чтобы кончить, но ведь я воображала, Левина на протяжении всего времени, просто чтобы пройти через это, так что у Гриши не было повода спросить, почему я не смогла возбудиться.

— Что произошло? Скажи мне правду, Лидия.

— Ты знаешь ответ. — Шепот звучит сдавленно даже для моих ушей. — Левин, не могли бы мы, пожалуйста, перестать говорить о…

— Мне нужно знать остальное. — Его голос тоже звучит хрипло, сдавленно. — Заканчивай рассказывать, Лидия. Но делай это, засунув одну руку в трусики. Потри для меня свой клитор, пока рассказываешь, а когда закончишь, сможешь испытать оргазм в награду за то, что так усердно работала сегодня вечером.

Наступает мгновенная пауза, пока я стою в потрясенном молчании, задаваясь вопросом, смогу ли я сделать то, что он мне говорит. Я не должна этого хотеть, но моя киска пульсирует, когда он говорит это, мой клитор ноет, когда я чувствую, как новая волна возбуждения пропитывает тонкую ткань между моих бедер.

— Где ты сейчас находишься? — Тихо спрашивает Левин.

— В ванной внизу, — выдавливаю я.

— Сядь на пол, Лидия. Я хочу, чтобы ты раздвинула ноги и запустила руку в трусики. Пока медленно, пока ты рассказываешь мне, что произошло.

— Зачем ты это делаешь? — Шепчу я, но уже повинуюсь, мои колени слабеют, когда я медленно опускаюсь на пол, халат, который я поспешно накинула вместе с трусиками, когда выскользнула из кровати, распахивается, когда я раздвигаю ноги в точности по инструкции.

— Ты знаешь зачем, Лидия, — бормочет Левин. — Теперь будь хорошей девочкой и делай, что тебе говорят.

Я знаю зачем. Он наказывает себя за свое желание и вознаграждает меня за выполнение моей работы, в то же время пытается заставить меня ассоциировать удовольствие с Гришей. Он пытается убедиться, что я не сбегу от этого, что я смогу сделать это снова и пытается убедиться, что он не повторит то, что мы делали в гостиничном номере.

— Твоя рука в трусиках?

Медленно я просовываю руку под шелк и кружева, мои пальцы касаются гладкой кожи моей киски.

— Да, шепчу я.

— Я хочу, чтобы твои пальцы были на твоем клиторе, Лидия. Скажи мне, какая ты влажная.

Я тяжело сглатываю, просовывая пальцы между припухшими внешними губами. Я задыхаюсь в тот момент, когда пальцы касаются моего клитора. Я ничего не могу с собой поделать, я промокла насквозь, настолько, что пальцы скользят по моей плоти, а мой клитор сверхчувствителен и пульсирует от прилива удовольствия в тот момент, когда я прикасаюсь к себе.

— Я… очень мокрая, — выдавливаю я. — Мне действительно нужно кончить, Левин.

— У тебя получится, — уверяет он меня. — Теперь отвечай на мои вопросы, Лидия. Гриша вылизывал тебя на диване?

— Нет. — Я качаю головой, мои пальцы медленно потирают твердый бугорок моего клитора, волна удовольствия ударяет по мне с каждым легким трением. — Он просто просунул свои пальцы мне под трусики. Он целовал мою шею, пока делал это, пока касался моего клитора. Он сказал, что хочет не торопиться, что он хочет, чтобы я выкрикивала его имя к тому времени, когда, наконец, кончу для него.

— И ты это сделала?

— Не потому, что я этого хотела.

Левин на мгновение замолкает, и я еще глубже впиваюсь зубами в губу, пока мои пальцы обводят клитор, пульсация возбуждения распространяется по мне. Я не думаю, что смогла бы остановиться сейчас, что бы ни случилось.

— Ты тоже трогаешь себя? — Спрашиваю я приглушенным шепотом и чувствую, как все мое тело напрягается при мысли о Левине с его членом в руке, поглаживающем его в то же время, как я прикасаюсь к себе для него.

— Нет, — резко говорит он. — Это о тебе, Лидия. Что было дальше? Что он делал перед тем, как ты легла спать?

— Только это. Мы немного посидели на диване. Он целовал меня и прикасался ко мне, но пока не позволял прикасаться к себе. Он сказал, что хотел, чтобы все это было обо мне, что это был его способ загладить свою вину передо мной. — Я прерывисто вздохнула. — Он скользнул пальцами внутрь меня, пока целовал, сказал мне, что не может дождаться, когда его член снова окажется внутри меня, что это было слишком долго …

— А потом вы поднялись наверх?

Я киваю, снова забывая, что он не может меня видеть.

— Как только мы оказались наверху, он…он начал раздевать меня. Мы оба разделись. Он взял мою руку и положил ее на свой член, сказал, что скучает по тому, каково это… прикасаться к нему. Что он скучал по моему рту…

— Ты отсосала ему, Лидия?

— Да, — шепчу я и чувствую внезапную волну стыда, хотя знаю, что сделала в точности то, что мне сказали. — Я набросилась на него. Недолго, только до того, как он сказал, что больше не может этого выносить, но что хочет заставить меня кончить, прежде чем трахнуть.

— Но он не заставил тебя кончить?

— Нет. — Я чувствую, как пульсирует мой клитор под кончиками пальцев, и издаю тихий стон. Я ничего не могу с собой поделать. Смесь того, что я всю ночь фантазировала о Левине, в то время как кто-то другой был во мне пальцами, языком и членом, в сочетании с его грубым голосом с акцентом в моем ухе, когда я поглаживала свой клитор, заставляет меня жаждать оргазма. — Левин…

— Ты близко, не так ли? — Его голос становится хриплым, более глубоким. — Ты собираешься кончить очень сильно, не так ли? Но ты еще не закончила.

— Я не…

— Что дальше? — Снова эта резкость, требующая ответа. — Он вылизал тебя, не так ли? Он лизал твою киску и пытался заставить тебя кончить, но не смог?

— Да. Я не смогла кончить. Какое-то время он был ко мне внимателен, делал все, что мне нравится, но я не могла. Поэтому я притворилась.

— И он не понял? Ты уверена?

— Он не понял. — Шепчу я слова, слишком тихо, чтобы их можно было расслышать, мои пальцы быстрее двигаются по моему напряженному, пульсирующему клитору. — А потом…

— Ты заставила его надеть презерватив? Или ты позволила ему вытащить его и кончить на тебя?

— Я заставила его надеть презерватив, прежде чем он трахнул меня. Он не хотел, он сказал, что у него такой стояк, что больно, и он не мог ждать, но я настояла.

— Хорошая девочка. — Рычание Левина мне в ухо заставляет мою голову откинуться на деревянную спинку позади меня, пульсация проходит по всему телу, и я едва не падаю с обрыва. — Продолжай тереть свой клитор, Лидия. Я хочу два пальца внутри тебя прямо сейчас. Трахай себя рукой, пока рассказываешь мне, как он тебя трахал, и я скажу тебе, когда ты сможешь кончить.

— Левин…

— Сейчас.

Я засовываю телефон между головой и плечом, наклоняюсь, чтобы стянуть трусики, и повинуюсь. В тот момент, когда мои пальцы скользят внутрь моей киски, я сжимаюсь вокруг них, волна удовольствия охватывает меня так сильно, что я громко стону, стиснув зубы, чтобы сдержать звук. Я ничего не могу с собой поделать.

— Левин, я такая мокрая…

— Я знаю, что ты такая, малыш, — бормочет он, и дрожь проходит сквозь меня от этого нежного обращения. Возможно, он не хотел этого говорить, но я слишком далеко зашла, чтобы указывать на это. — Расскажи мне, как он тебя трахал. Это было медленно и сладко? Быстро и жестко? Он перевернул тебя и трахнул сзади?

— Нет, это было… это было миссионерство. Он старался действовать медленно, но было очевидно, что к тому времени он был слишком возбужден. Он продержался недолго…

— Конечно, так и было.

Я не упускаю из виду насмешку в тоне Левина. Я знаю, что должна пропустить это мимо ушей, но я не могу. Я так близка к краю, моя киска сжимается вокруг моих пальцев, мой клитор пульсирует, и я одновременно так сильно хочу кончить и ненавижу, что он заставил меня сделать это. Вопрос возникает прежде, чем я успеваю его остановить:

— Как долго ты продержишься? — Шепчу я, засовывая пальцы глубже, и слышу тишину на другом конце провода.

— Достаточно долго, чтобы заставить тебя по-настоящему выкрикивать мое имя, Лидия.

Я знаю, что должна кончать с мыслями о Грише, говорить о Грише. Я знаю, именно поэтому Левин заставил меня это сделать. Но это толкает меня за грань, за грань того, что я могу контролировать.

— Левин, я кончаю, — шепчу я, задыхаясь, когда мои бедра раздвигаются, мои бедра дергаются вверх, когда я засовываю пальцы глубоко в свою сжимающуюся киску, другая моя рука летает по клитору. — Я не могу остановить это, Левин…

— Расскажи мне, что ты почувствовала, когда он вошел в тебя, — требует Левин. — Расскажи мне, Лидия.

— Это было ни на что не похоже, — шепчу я, закрывая глаза, когда все мое тело содрогается, я стискиваю зубы, чтобы не вскрикнуть от удовольствия. — Левин, черт…

Больше ничего не могу сказать. Все, что я могу сделать, это молчать, когда я жестко кончаю, все мое тело сотрясается от удовольствия, в котором я так сильно нуждалась, и голос Левина заставляет меня содрогаться от ощущений, подобных которым я никогда не испытывала, это заставляет меня обмакнуть руку в очередной прилив возбуждения, оргазм накатывает на меня волнами, которые заставляют меня потерять дар речи, мысли и все остальное на несколько секунд, пока я не сижу, содрогаясь, обмякнув, когда я медленно убираю руки от груди и моя киска неистово пульсирует.

— Ты все еще там? — Хрипло шепчу я, и на мгновение из-за тишины мне кажется, что он повесил трубку.

— Тебе понравилось, Лидия? — Левин спрашивает таким напряженным и хриплым голосом, что я знаю, что он чувствует. Я могу представить, какой он твердый, его член толстый, набухший и твердый, умоляющий, чтобы к нему прикоснулись, и я чувствую новую волну желания, когда представляю, как становлюсь на колени перед ним в гостиничном номере, заглатываю его член, пока он не кончит на меня так же сильно, как я только что кончила на него.

Это было для него, независимо от того, как бы кто-то из нас ни хотел притворяться, что это не так.

— Да, — шепчу я. — Большая часть ночи мне не понравилась, но мне понравилось это.

— Подумай об этом, когда будешь трахать его в следующий раз, — говорит Левин. — Потому что тебе придется трахать его снова утром, Лидия. Это то, что вы бы сделали после того, как померились. Ты бы проснулась и позволила ему снова ввести в себя его член, и ты бы простонала его имя и сказала ему, как сильно ты по нему скучала, и терла свой клитор для него, пока он трахал тебя и снова кончал в тебя.

— Это то, что ты хочешь сделать? — Слова вылетают снова, прежде чем я успеваю их остановить. — Ты хочешь разбудить меня своим членом, Левин?

— Лидия. — В его голосе слышатся предупреждающие нотки, которые я узнаю мгновенно. — Не играй в эту игру. Это не закончится хорошо ни для кого из нас, если ты это сделаешь.

— Ты хотел, чтобы я сделала это, чтобы заставить меня хотеть Гришу. У меня обратная психология. — Я тяжело сглатываю, снова чувствуя горький спазм в животе, теперь, когда возбуждение проходит. — Но я думала о тебе, пока он трахал меня, Левин. Я думала о том, как ты приковал меня наручниками к своей кровати и лизал меня, пока я не кончила. Я думала о твоем члене у себя во рту и о том, какой вкусной была твоя сперма. Я думала о том, как сильно я хотела твой большой гребаный член внутри меня. Так что ты можешь подумать об этом сегодня вечером, пока будешь в гостиничном номере, пытаясь не дрочить, потому что ты знаешь, что будешь помнить мой вкус на своих губах, когда кончишь в своей руке.

— Лидия.

— Спокойной ночи, Левин. Увидимся завтра.

Я вешаю трубку, прежде чем он успевает сказать еще хоть слово. Мое сердце бешено колотится, когда я кладу телефон на колени, крепко зажмурив глаза. Я знаю, что говорить с ним так, был неправильный выбор. Но я ничего не смогла с собой поделать.

Теперь ясно, что это по-своему мучает его, как и меня. И несмотря на то, что до сих пор во мне никогда не было особо мелочной жилки, по-видимому, я не могу не думать об одном и том же, снова и снова точно так же, как это было, когда я поняла, что буду фантазировать о Левине, пока Гриша будет трахать меня.

Хорошо.

28

ЛИДИЯ

Утром, с прояснившейся головой, я потрясена тем, что Левин заставил меня сделать. Я думаю об этом, когда Гриша делает именно то, что предсказывал Левин — просыпается твердым и жаждущим меня, сворачивается калачиком позади меня, целует мой затылок в шею и надевает еще один презерватив, прежде чем войти в меня.

Я не кончаю. Я не могу. Сейчас все кажется неправильным. Я не могу заставить себя хотеть его или вызвать хоть малейшее желание к нему. Я лежу и жду, когда все закончится, издаю звуки, которые, я знаю, я должна издавать, стону его имя, пока он не вздрагивает у меня за спиной, и я знаю, что он закончил.

Все, чего я хочу, это вернуться в отель и вздремнуть. Я справляюсь с завтраком, улыбаясь и киваю, пока Гриша ведет со мной светскую беседу, расспрашивая о занятиях и обсуждая то, что мы могли бы сделать вместе, теперь, когда помирились. Ясно, что он считает завершенной всю грязную историю с тем, как его жена поймала нас в прошлом, и чувствует, что наши отношения вернулись на твердую почву.

Технически это хорошо. Это то, что должно было произойти. Но прямо сейчас это похоже на гребаный ад.

— Если мы собираемся быть вместе долго, — небрежно замечаю я, намазывая тост клубничным джемом ручной работы, — разве я не должна знать немного больше о том, чем ты занимаешься? — Я имею в виду, если мы собираемся строить совместную жизнь, ты же знаешь, что я делаю…

— Примерно так. — Гриша улыбается. — Это действительно то, чего ты хочешь, Лидия? Я имею в виду, быть в поле зрения. Если ты хочешь сразу поступить в докторантуру, я мог бы помочь тебе быстро получить должность. У меня есть связи. Если ты не хочешь проводить все это время, копаясь в грязи, на жаре и в таких плохих условиях жизни…

Он вздрагивает, когда я смотрю на него, пытаясь придать своему лицу выражение, соответствующее разговору. Мысль о том, что я захочу пропустить всю ту часть своей работы, над которой я работала, что я захочу никогда не выходить в поле, на раскопки, для меня абсолютно безумна. Но это приобретает смысл, если я думаю о том, что за человек Гриша и это заставляет меня задуматься, как я вообще могла думать, что мы подходим друг другу, что мы когда-либо могли быть вместе.

Конечно, он воспринял бы нахождение в жаркой пустыне, обливание потом на раскопках, когда я бы трудилась под палящим солнцем в поисках артефактов, осколков керамики и старых руин как абсолютное страдание. Конечно, он предпочел бы находиться в офисе, руководить студентами, быть ответственным. Гриша — мужчина, который любит роскошь, комфорт, власть и внимание.

Ни одна из этих вещей никогда не имела для меня особого значения.

— Мы можем поговорить об этом, — говорю я осторожно. — Я долго ждала возможности отправиться на раскопки. Я должна была поехать в Рим этим летом. Так что, я думаю, это то, что я должна была бы рассмотреть…

— Мне ненавистна мысль о том, что ты так долго будешь вдали от меня. — Он тянется к моей руке, поглаживая тыльную сторону, как будто это должно быть романтично. — И вообще, как долго продолжается что-то подобное? Три месяца?

— Четыре, в середине учебного года, но, может быть и дольше. Хотя это то, чего я всегда хотела. Это моя мечта.

— Конечно. — Я думаю, его тон должен быть успокаивающим, но для моих ушей это звучит просто снисходительно. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, Лидия. Просто я думаю о том, что могло бы быть лучше для нас…

— Я все еще ничего не знаю о том, чем ты занимаешься. — Надеюсь, на моем лице больше любопытства, чем раздражения. — Мне действительно интересно. Я знаю, ты сказал, что это скучно, но я хочу узнать о тебе больше, больше того, чем мы делились в прошлом, особенно если…

— … если у нас будет совместная жизнь. Да, я знаю. — Гриша слегка хмурится. — Это всего лишь бизнес, Лидия. Я делаю инвестиции. Это очень трудно объяснить тому, кто не работает в этой области. Я даю другим деньги, инвестирую в их предприятия, чтобы заработать больше денег самому. На самом деле, ничего такого интересного.

Он впечатляюще расплывчат, надо отдать ему должное.

— Что за бизнес? — Невинно спрашиваю я, откусывая от своего тоста. — Что-нибудь, что тебя особенно привлекло?

— В основном технический, — говорит он с натянутой улыбкой. — Обычные заведения. Рестораны или бары, что-то в этом роде.

— Я бы с удовольствием когда-нибудь сходила туда, в который ты вложил деньги. — Я улыбаюсь ему. — Посмотрела бы, что ты помог создать.

— Конечно. — Он откусывает последний кусочек от собственного завтрака, вставая. — Но вообще-то мне пора на работу. Я могу вызвать тебе такси домой…

— Я не спешу. Я могу запереть, когда буду уходить. Я просто хочу есть.

— Конечно. — Он наклоняется, обходя центральный остров, где мы сидели за завтраком, и дарит мне долгий поцелуй в губы. — Я хочу поскорее увидеть тебя снова, Лидия. Может быть, завтра вечером?

— Конечно. — Я заставляю себя улыбнуться, хотя чувствую, как мой желудок сжимается от беспокойства. — Я бы с удовольствием.

Прежде чем я покину квартиру, как только Гриша уйдет, я еще раз проверяю, не оставил ли он ключей, с которыми я могла бы попасть в его кабинет. Я проверяю каждую комнату, даже роюсь в комоде в спальне, но там ничего нет.

Чувствуя себя слегка побежденной, я звоню Левину, который говорит, что заберет меня в двух кварталах от квартиры. Я надеваю пальто и перчатки, больше всего на свете желая, чтобы мне не приходилось возвращаться сюда снова. Я больше не хочу иметь ничего общего с Гришей, особенно после сегодняшнего утреннего обсуждения.

Но у меня нет выбора.

Левин заметно молчалив, когда я сажусь в машину. Я смотрю на него, на профиль его точеного, красивого лица, теперь с тенью щетины на подбородке, и я снова слышу его голос в своем ухе, говорящий мне прикоснуться к себе, говорящий мне кончить. Сейчас я чувствую желание, которое не смогла проявить сегодня утром. Сидя рядом с ним, я чувствую жар и холод во всем теле, мою кожу покалывает, когда я складываю руки на коленях и жду, когда он что-нибудь скажет.

— Ты что-нибудь выяснила? — Наконец спрашивает Левин, когда мы подъезжаем к отелю.

— Не совсем. Я пыталась задать ему несколько вопросов о его бизнесе, но далеко это не продвинулось. Он очень молчалив по этому поводу.

— Как и ожидалось. Но тебе нужно кое-что выяснить. Попробуй поговорить с ним после секса, когда он в хорошем настроении, расслабленный.

— Это должно было произойти сегодня утром. — В моем голосе звучат резкие нотки, как будто я хочу, чтобы Левин знал, что произошло. Я хочу, чтобы он ревновал. Я хочу увидеть, как напрягается его челюсть, как сжимаются его руки на руле, и я получаю именно это.

— Достаточно, — тихо говорит он.

— Что? Ты не хочешь проговорить сегодняшнее утро? Может быть, я могу помастурбировать для тебя в гостиничном номере, пока буду рассказывать, как именно Гриша разбудил меня своим членом…

— Лидия!

Голос Левина гремит по машине, и я мгновенно становлюсь маленькой и притихшей, съеживаясь на своем сиденье.

— У меня были свои причины для того, что я сделал прошлой ночью, — тихо говорит он. — Но, возможно, это был не лучший способ сделать это. Мы не будем говорить об этом снова.

Часть меня хочет сопротивляться, продолжать дразнить его. Но в глубине души я знаю, что будет лучше, если мы не будем говорить об этом.

Я не могу справиться с тем, что происходит между мной и Левином, с напряжением и химией, которые теперь постоянно кажутся на грани взрыва, а также сосредоточиться на этой работе, которую я должна выполнять, не испортив ее. Я чувствую, что постоянно нахожусь на тонкой, как бритва, проволоке, чтобы не сделать или не сказать чего-то, что выдаст Грише, что я больше не хочу его и не забочусь о нем.

Мне никогда не приходилось так лгать или обманывать кого-либо. Это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать в своей жизни.

— Он хочет увидеть тебя снова? — Лаконично спрашивает Левин, когда мы подъезжаем к отелю, и я киваю.

— Завтра вечером.

— Хорошо… — это все, что отвечает Левин, но, судя по тону его голоса, мне кажется, что он вообще не считает это ничем хорошим.

Легче не становится. Следующее свидание, на которое Гриша приглашает меня по моей просьбе, — ресторан, в который, по его словам, он вложил деньги, и это глянцевое, современное заведение, хотя я не могу по-настоящему насладиться едой из-за своих нервов. Я знаю, чего можно ожидать, когда мы вернемся в его квартиру, и я боюсь этого.

Я не чувствую, что многого добилась. Он уклончиво рассказывает о своей работе и ее деталях, всегда возвращая их ко мне и моей дипломной программе. Он говорит о том, как он мог бы инвестировать в департамент, чтобы помочь обеспечить мне пребывание в должности там, о своей заинтересованности вкладывать больше денег в подобные вещи, но все это изложено в расплывчатых деталях о том, откуда именно берутся эти деньги. Все это сказано тоном человека, который хочет сказать не забивай этим свою хорошенькую головку, но знает, что лучше не использовать именно эти слова, и это меня бесконечно расстраивает. Это также заставляет меня хотеть быть рядом с ним все меньше и меньше.

Я пытаюсь сделать то, что предложил Левин, вытянуть из него больше информации после секса, но он почти сразу засыпает, как и в первую ночь, прижавшись ко мне и положив руку мне на живот. Я не утруждаю себя попытками снова встать, чтобы вынюхивать, и выключаю телефон, чтобы Левин не смог мне позвонить. Если ему нужно поговорить со мной, он может сделать это, когда снова заедет за мной утром.

Так продолжается почти две недели. Мы с Гришей видимся почти через день, а в промежутках я остаюсь в гостиничном номере, чувствуя, что вот-вот полезу на стены от отчаяния. Левин держится особняком, наши беседы кратки и сосредоточены на том, что я узнаю о Грише или, скорее, о том, чего я не узнаю, и это меня тоже расстраивает, хотя бы по той простой причине, что я хочу поговорить с ним и знаю, что не должна этого делать.

Я хочу уйти. Я хочу, чтобы это закончилось, и я провожу время в одиночестве, ломая голову над другими способами, которыми я могу найти информацию, которая нужна Левину. Гриша никак случайно не проговорился, и у меня заканчиваются способы задавать ему вопросы, которые не звучат подозрительно. Я не видела свою бабушку, и хотя Левин позволил мне позвонить ей один раз, чтобы узнать, как она, я остро осознаю потерю и этого времени.

Вся моя жизнь сейчас приостановлена. Мои занятия, время, проведенное с бабушкой, моя общественная жизнь — все. У меня было не так много друзей, которые скучали по мне или по которым я скучала в ответ, я всегда была слишком занята и сосредоточена на других вещах, но весь мой мир сузился до этого гостиничного номера и работы, на которую меня вынудили, и я хочу, чтобы это закончилось.

Каким бы ни был исход, я хочу обрести свободу.

Вот почему мне пришла в голову идея, которую, я могу сказать, Левин сразу же возненавидел, хотя он знает, что она хорошая.

— Я сделаю ему сюрприз в его офисе, — говорю я Левину утром, в один из дней, когда я не должна видеть Гришу. — Он сказал мне, где это. Может быть, я смогу взглянуть на что-нибудь у него на столе. Пока…

— Конечно, — резко обрывает меня Левин. — Я высажу тебя в нескольких кварталах отсюда, а потом встретимся. Постарайся запоминать все, что увидишь. Я также осмотрю здание, возможно, мы сможем послать кого-нибудь осмотреть его офис в нерабочее время. Это может помочь нам, Лидия.

В его голосе слышится слабая нотка ободрения, но в основном она затмевается уколом ревности, который я слышу. Что-то скручивается у меня внутри при мысли о Левине, сидящем в машине и ожидающем, пока я закончу с Гришей, но за этим следует не менее горькая мысль, что я делаю это, потому что он сказал, что я должна. Я тоже не должна расстраиваться из-за этого.

Узел в моем животе не проходит всю дорогу до офиса Гриши. Его секретарша выглядит удивленной, увидев меня, и я разыгрываю это, как могу, не уверенная, знает ли она, кто я. Я стою там, на взводе, когда она звонит ему, и хмурится, когда кладет телефон обратно, глядя на меня.

— Он просит зайти.

Мне приходит в голову, что Гриша, возможно, не совсем рад меня видеть. Я никогда не заставала его вот так врасплох, и я не знаю, относится ли он к тому типу мужчин, которые любят сюрпризы по крайней мере, не такого рода. Но когда я открываю дверь и вхожу, все, что я вижу, это довольный, голодный огонек в его глазах, когда он встает и обходит стол, чтобы поприветствовать меня.

— Лидия! Какой сюрприз. — Он тянется ко мне, притягивая в свои объятия для поцелуя. — Я собирался идти на обеденный перерыв, но теперь, когда ты здесь…

Он многозначительно приподнимает бровь, и я натягиваю на лицо, как я надеюсь, соблазнительную улыбку.

— Именно поэтому я и пришла. Я подумала, что тебе не помешало бы чего-нибудь сладенького.

Я думала, что эта линия может показаться чересчур сложной, но он полностью на нее клюет.

— Я очень голоден, — бормочет он, начиная подталкивать меня к дивану, который стоит у задней стены его кабинета, но я останавливаю его, кладу руки ему на грудь с самым страстным выражением лица, на которое только способна.

— На самом деле у меня есть немного фантазии, — застенчиво шепчу я. — Я не могу передать тебе, сколько раз я думала о том, как ты склоняешь меня над своим столом, перед тем большим окном, чтобы я могла видеть твое отражение в нем, пока ты…

— Какая непослушная девочка. — Гриша ухмыляется, притягивая меня для очередного поцелуя. — Я действительно хочу, чтобы все твои мечты сбылись, Лидия. Мы, безусловно, можем начать с этого.

Он разворачивает меня спиной к столу, который, как я вижу, завален бумагами и папками. Я не знаю, сколько из этого я успею прочитать, но есть причина, по которой я попросила именно о том, что я сделала.

— У меня нет презерватива, — бормочет Гриша. — Я так сильно хочу кончить в тебя, Лидия. Мысль о том, чтобы отправить тебя домой, полную моей спермы…

— Ты должен прерваться, — шепчу я. — Мы не можем рисковать…

— Нет, ты, конечно, права. — Его голос звучит слегка сдавленно. — Если ты хочешь вместо этого наброситься на меня…

— Нет, я хочу, чтобы ты был внутри меня. — Кажется, почти невозможно выдавить из себя слова, но я справляюсь с этим. — Просто выйди.

— Я могу кончить тебе в рот?

Я киваю, отчаянно желая покончить с этим. Я надеюсь, что он истолкует это как нетерпение, и я думаю, что так оно и есть, потому что в одно мгновение я прислоняюсь спиной к столу, его руки скользят по мне, а моя задница прижимается к краю.

Гриша поворачивает меня лицом вниз, его руки хватаются за мою юбку, и я слышу его стон, когда он стягивает мои трусики, и звук расстегиваемой молнии. На минуту мне кажется, что он собирается перейти прямо к делу, но я чувствую, как он опускается на колени позади меня, и я знаю, что он собирается это вытянуть.

Черт. По крайней мере, это даст мне больше времени на разведку.

Требуется недюжинная концентрация, чтобы имитировать удовольствие при попытке прочитать. Я стону так убедительно, как только могу, пока Гриша ест меня сзади, просматривая имена в папках, бумагах, выискивая что-нибудь примечательное, пока я не решаю, что это продолжается достаточно долго, и хватаюсь за край стола, издавая долгий, дрожащий стон, который, я надеюсь, убедит его, что я кончила на его языке.

Я даже близко не подошла к этому.

— О боже, Лидия — Гриша стоит на ногах, его рука на моей спине, прижимая меня к себе, пока он возится со своим членом. — Я так долго хотел быть в тебе вот так, чтобы чувствовать тебя, по-настоящему чувствовать тебя…

Молчать это все, что я могу сделать, чтобы не обращать на него внимания, когда он входит в меня, толкаясь сильно и быстро, пока я пытаюсь сосредоточиться на том, что лежит передо мной на столе. Я вижу имя Фернандес, лист бухгалтерской книги и файл с надписью «Поставки», как раз в тот момент, когда Гриша делает последний, дрожащий толчок и вырывается из меня.

Я знаю, что я должна сделать. Мне приходится бороться с желанием подавиться, когда я опускаюсь на колени, тянусь к нему, когда он хватает меня за затылок, снова и снова прокручивая в голове то, что я видела, чтобы не забыть это, когда я вернусь к Левину.

Левин. Я представляю, что это он, и его член у меня во рту, его горячая сперма у меня на языке, и это удерживает меня от рвотных позывов, когда я сглатываю, слыша стон удовольствия Гриши надо мной.

— Это был настоящий сюрприз, — говорит он, затаив дыхание, когда я снова встаю, поправляя платье. — И у меня есть сюрприз для тебя, Лидия. Я собирался рассказать тебе, когда снова тебя увижу, но после этого, я думаю, ты это заслужила.

— О? — Я моргаю, глядя на него, пытаясь оставаться увлеченной. Я хочу уйти, выбраться из офиса, но заставляю себя выглядеть любопытной, наклоняться к нему, как будто я хочу быть здесь.

— Я уезжаю в командировку в Мексику. Я уезжаю в пятницу. Я знаю, что у тебя занятия на следующей неделе, но, если бы ты могла отпроситься — он делает шаг вперед, потирая ладонями мои руки. — Мы никогда не ездили в отпуск вместе. Я знаю, что мне придется над этим поработать, но это могло бы стать реальным шагом вперед в наших отношениях…

— Я должна узнать, позволят ли мои профессора мне избежать наказания за пропуск, убедиться, что не будет последствий. Но это звучит замечательно, — быстро добавляю я, прежде чем Гриша почувствует себя отвергнутым. — Я хочу поехать! Просто сначала мне нужно кое-что проверить. Ты не против?

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь выглядеть взволнованной, и Гриша ведется на это. Он улыбается, слегка сжимая мои руки.

— Просто дай мне знать, когда мы увидимся завтра, — говорит он. — Я запланировал для нас совершенно особенный вечер, и, если ты скажешь мне да, это только улучшит ситуацию.

— Я узнаю, — обещаю я ему, наклоняясь для еще одного поцелуя. Он уклоняется, и у меня есть секунда, чтобы осознать почему, он же только что кончил мне в рот, затем он целует меня в щеку. Это выводит меня из себя, и я должна бороться, чтобы не показать этого.

Я отсосала тебе и проглотила твою сперму, меньшее, что ты мог сделать, это поцеловать меня после.

Я ничего так не хочу, как избавиться от его вкуса у себя во рту.

— Увидимся позже, — говорит Гриша, еще раз целуя меня в щеку, и затем я свободна.

Я пишу Левину по пути вниз, морщась, пока прохожу два квартала до места, где мы должны были встретиться. Я вижу машину, которая ждет меня, и проскальзываю внутрь, только чтобы увидеть напряженное, раздраженное выражение его лица, когда я это делаю.

— Что-то не так? — Спрашиваю я, в моем тоне сквозит такое же раздражение.

— Почему что-то должно быть не так? — Левин выпаливает, заводя машину на передачу.

— Я не знаю, потому что я только что распутничала, чтобы узнать больше информации, а у тебя такое выражение лица, будто это тебе пришлось там облажаться?

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, и Левин бросает на меня резкий, сердитый взгляд.

— Лидия…

— Не надо мне тут Лидий. Я не хочу этого делать, и ты это знаешь, но я, блядь, смиряюсь и все равно делаю это в чертовски буквальном смысле. Все, что тебе нужно делать, это сидеть там и ждать моего возвращения. Насколько я понимаю, у тебя самая легкая часть гребаной работы…

Левин разворачивает машину так резко, что я качаюсь вбок, ударяясь плечом о дверцу, когда он сворачивает в переулок, резко останавливаясь на холостом ходу, когда он резко оборачивается, чтобы впиться в меня взглядом.

— Лидия, ты, блядь, понятия не имеешь…

— О чем? — Шиплю я. — Хотела бы я, чтобы кто-нибудь что-нибудь мне сказал, потому что вся эта неопределенная чушь становится действительно…

Он расстегивает мой ремень безопасности так быстро, что мне требуется мгновение, чтобы осознать это, и к тому времени, как я понимаю, что он соскальзывает, он уже схватил меня за обе руки, притягивая к себе, когда его рот обрушивается на мой, горячий, твердый и почти неистовый от того, как он целует меня.

Его язык собственнически скользит в мой рот, а его руки крепко сжимают меня, и я чувствую, что таю от этого, когда его рот наклоняется к моему, его стон наполняет машину, когда я с ужасом осознаю, что означает его поцелуй со мной.

Я вырываюсь изо всех сил, прерывая поцелуй.

— Ты же не хочешь этого делать, — шепчу я, задыхаясь. — Гриша…

— Мне похуй на то, что делал Гриша, — рычит Левин. — Но если у тебя во рту его вкус, я хочу избавиться от этого.

Его губы снова крепко прижимаются к моим, и одна из его рук отпускает мою руку, скользя вниз по моему телу, пока он возится с моей юбкой. Я чувствую, как он судорожно втягивает воздух, когда его пальцы находят край моих трусиков, нетерпеливо просовывая их под край, и он снова стонет, когда обнаруживает, насколько мгновенно я стала влажной для него, с того момента, как его губы коснулись моих.

— Блядь, Лидия…

— Левин… — Я выдыхаю его имя у его рта, все мое тело внезапно сжимается от желания, болит. — Пожалуйста…

— Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить, малыш? — Снова это ласковое обращение, прошептанное у моих губ. — Ты хочешь, чтобы мои пальцы были внутри тебя? Ты хочешь почувствовать меня вместо него?

— Да. Да, пожалуйста. — Нет никаких колебаний, нет смысла притворяться, что это не так. Я отчаянно нуждаюсь в нем, отчаянно хочу стереть воспоминания о том, что было несколько минут назад, отчаянно хочу, чтобы другие руки коснулись моего тела. Я тянусь к его молнии, мгновенно ощущая толстый, твердый бугорок его члена под своей рукой, и слегка сжимаю его, начиная расстегивать молнию.

— Лидия, нет…

— Я хочу, чтобы ты был у меня во рту. — Я тяжело сглатываю, потирая рукой его член, чувствуя, как он пульсирует сквозь джинсы. — Я хочу отсосать тебе, пока твои пальцы во мне, пока ты заставляешь меня кончать. Пожалуйста, Левин…

— Черт. — Он проводит рукой по волосам, откидывая голову назад, пока его пальцы движутся под моими трусиками, дразня меня. — Как, по-твоему, я должен сказать нет, когда ты так умоляешь о моем члене?

— Я ожидаю, что ты скажешь да, — выдыхаю я, расстегивая его молнию, моя рука скользит внутрь, нащупывая горячую, напряженную плоть его члена, и я вытаскиваю его, наклоняя голову, чтобы прижаться губами к набухшей головке.

— О, чертов ад, — стонет Левин, и я чувствую, как его пальцы скользят ниже, прижимаясь к моему входу, когда я обхватываю губами головку его члена, дразня под ней языком. — Да, черт возьми, Лидия, черт…

Его пальцы пытаются проникнуть глубже, под край моих трусиков, и я слышу его рычание разочарования за мгновение до того, как чувствую, как его рука сжимает их сильнее и затем внезапно они рвутся, он отрывает их от меня, когда я чувствую порыв прохладного воздуха на своей мокрой киске, а затем внезапно два пальца Левина оказываются внутри меня, глубокие и толкающиеся, и я вскрикиваю вокруг его члена.

— Так-то лучше, — рычит он, его пальцы сжимаются, когда я скольжу вниз по его члену, потираясь о самые чувствительные места, пока я изо всех сил пытаюсь обхватить его губами. — Черт, Лидия, ты такая влажная для меня. Такая горячая и тугая…

Я хочу сказать ему, что он может трахнуть меня. Я хочу сказать ему, чтобы он узнал, насколько крепко я обхвачу его член, поднял меня и усадил на него, трахнул меня прямо здесь, в машине, пока я выкрикиваю его имя. Я никогда не была такой распутницей, никогда раньше не испытывала такого отчаянного возбуждения, но я хочу его.

Я также знаю, что это заходит слишком далеко.

Другой рукой он перебирает мои волосы, а я скольжу губами по его члену, посасывая и облизывая, слыша, как он стонет надо мной.

— Протяни руку и потри свой клитор, пока я ласкаю тебя пальцами, Лидия, — бормочет он. — Я хочу, чтобы ты трогала себя, пока я заставляю тебя кончать, вводя свой член в твое горло.

Его грязные слова с акцентом заводят меня еще выше, еще ближе к краю, когда я выгибаю спину, отталкиваясь от его толкающих пальцев, моя собственная рука шарит подо мной, чтобы найти мой скользкий, ноющий клитор, когда я беру его до самой глубины своего горла, давясь его членом, когда я снова кончаю.

— Боже, это так чертовски хорошо…

Так и есть. Это так охуенно приятно, его пальцы лучше, чем большинство членов, которые у меня были, в сочетании с похотливым порывом прикасаться к себе ради него, мои пальцы кружат по клитору в идеальном ритме, когда он толкается в меня, и когда он толкается третьим, я беспомощно стону вокруг его члена.

— Ты собираешься проглотить мою сперму, как хорошая девочка? Ты собираешься замочить мою гребаную руку, пока будешь это делать, красотка?

Я киваю, не желая прекращать сосать его даже на мгновение, чтобы ответить. Он ощущается хорошо, заполняя мой рот, растягивая мои губы, когда я скольжу вверх, посасывая головку, когда я дразню нижнюю часть языком, а затем снова опускаюсь вниз, испытывая почти отчаянное желание попробовать его сперму. Я уже чувствую вкус чего-то скользкого на моем языке, когда я снова опускаюсь до конца, и Левин издает сдавленный стон, его пальцы проникают в меня так глубоко, как только могут.

— Черт, я скоро кончу… черт…

Я знаю, что это так. Я чувствую, как он твердеет, пульсирует, чувствую прилив спермы на моем языке, и я тоже на грани. Я оседлаю его руку, отклоняясь назад от каждого толчка его пальцев внутри меня, мои собственные пальцы сильно и быстро потирают мой клитор, и я чувствую, как все мое тело напрягается на грани кульминации, когда он набухает у меня во рту, и я слышу, как он стонет надо мной, его рука сжимается в моих волосах, когда первая горячая струя его спермы брызжет мне на язык.

— О боже, Лидия, черт, черт…

Я трещу по швам. Я не уверена, что когда-либо в жизни кончала так сильно, перед глазами все плывет, когда я беру в рот столько его члена, сколько могу, его сперма наполняет мой рот и струей стекает в горло, когда я глотаю, мое собственное тело содрогается от удовольствия, когда я чувствую, как мое возбуждение пропитывает руку Левина, мой клитор пульсирует под моими пальцами, мы оба сливаемся в приливной волне удовольствия, от которой мне кажется, что я тону в ней. Как будто я могла умереть от того, как это чертовски приятно. Я не останавливаюсь, пока не чувствую, что он закончил кончать. Я провожу языком по нижней стороне его члена, и он вздрагивает, его пальцы нежно скользят под моим подбородком, заставляя мой рот оторваться от его члена.

— Это слишком, — бормочет он, и я сжимаю пальцы, которые все еще внутри меня, не желая терять его прикосновение, когда он убирает руку с моих бедер.

Я чувствую себя почти застенчивой, откидываясь на спинку стула и поправляя юбку, пока Левин заправляет себя обратно в джинсы и застегивает ширинку. Его кожа раскраснелась, грудь вздымается, и когда он смотрит на меня, он ухмыляется, поднося руку ко рту и слизывая блестящее возбуждение, все еще прилипшее к его пальцам.

— Ты восхитительна на вкус, — бормочет он. — Если бы это не было так рискованно, я бы откинулся на спинку сиденья и притянул тебя к себе лицом прямо сейчас, просто чтобы почувствовать, как сильно я заставил тебя кончить.

Дрожь, которая проходит сквозь меня, ощутима.

— Я не хотела — шепчу я, тяжело сглатывая, слишком поздно вспоминая, что мы не должны были этого делать. Чем больше мы будем делать это, тем сложнее все будет в конце.

— Ты ничего не сделала, — мягко говорит Левин. мягче, чем я привыкла к тому, что он говорит. — Если в этом и была чья-то вина, то только моя.

Я не знаю, что сказать. Я не жалею об этом, приходит на ум вместе с я бы хотела сделать это снова, и я рада, что ты сделал. Но то, что выходит вместо этого, больше относится к работе, но, вероятно, не то, что кто-либо из нас хочет услышать прямо сейчас.

— Гриша попросил меня поехать с ним в деловую поездку в Мексику. Выезд в пятницу.

Я вижу, как все лицо Левина вытягивается, твердеет, его челюсть сжимается. Я снова вижу человека, которого встретила в тот первый день в гостиничном номере, человека, который здесь по работе и больше ничего, и это не должно вызывать у меня острую боль. Это не должно причинять боли. Но это так.

— Я видела имя у него на столе. Фернандес. Бухгалтерская книга, еще какие-то бумаги. Думаю, товарные накладные. Если это поможет…

— Что ты сказала ему о поездке? — Натянуто спрашивает Левин, и я сглатываю комок в горле.

— Я сказала ему, что сначала должна поговорить со своими профессорами. Что я вернусь к нему…

— Тебе следует поехать.

Я удивленно моргаю, глядя на него.

— Не слишком ли это опасно? Я думала, ты…

— Это хорошая идея. Ты будешь с ним, пока он в командировке, так что, возможно, он с большей готовностью проговорится. Возможно, ты даже познакомишься с некоторыми из людей, с которыми он работает, в зависимости от того, как много он тебе покажет. Возможно, ты получишь лучшее представление о том, что он делает.

— И я собираюсь поехать одна? — Страх пронизывает меня, пробирает до костей, пока я не чувствую тошноту.

— Нет, конечно, нет. — Левин смотрит на меня с намеком на удивление на лице, и я немного расслабляюсь. — Я последую за тобой туда, как только ты узнаешь подробности о том, где ты остановишься. Я буду держаться вне поля зрения, но я буду рядом, если тебе понадобится, чтобы я вытащил тебя из беды.

И тут меня осеняет — единственная вещь, о которой я действительно не думала во всем этом, по крайней мере частично, потому что я не думала, что Левин сочтет поездку хорошей идеей. Я собираюсь все время оставаться с Гришей. В промежутках не возвращаться в отель Левина, никаких коротких передышек, вообще никакого времени с Левиным. Я буду полностью в полном распоряжении Гриши. Это не должно меня огорчать. Это шаг в правильном направлении, если уж на то пошло, шанс для меня провести с Гришей достаточно времени, чтобы эта работа могла наконец закончиться. Я должна была бы так же сильно хотеть освободиться от Левина, как и от Гриши.

Как только я закончу эту миссию, я больше никогда не увижу Левина.

Так оно и должно быть. Но это почему-то не мешает мне высказать то, что у меня в голове.

— Я рада, что ты едешь. Там я буду чувствовать себя в большей безопасности с тобой.

Левин ничего не говорит. Но я знаю, что он меня услышал.

29

ЛЕВИН

Я никогда в жизни так не осознавал, насколько глубоко я облажался. Лидия проникла мне под кожу так, как не удавалось ни одной другой женщине так, как, я думал, ни одна женщина никогда не могла. То, что мы сделали в переулке, то, что я сделал, было ошибкой.

Я знаю, что так оно и было. Но я, блядь, ничего не смог с собой поделать.

Это была гребаная пытка — сидеть в машине и знать, что она в том здании с Гришей, его руки и рот на ней, он внутри нее. Я хотел подняться туда и оттащить его от нее, выбросить в окно его кабинета и смотреть, как он падает на улицу. Я сидел там, обдумывая множество убийственных мыслей, и когда она вернулась к машине с растрепанными волосами и раскрасневшейся кожей, все, о чем я был в состоянии думать, это стереть каждый намек на его прикосновение к ней.

Я не хотел, чтобы это зашло дальше поцелуя. Я действительно, черт возьми, не хотел. Но Лидия Петрова несмотря на то, что она совсем не похожа на тех женщин, которые сводили меня с ума в прошлом, для меня как гребаный наркотик. Как кошачья мята. Она заставляет меня чувствовать себя сумасшедшим.

И когда она умоляет меня…

Я лежал в гостиничном номере в ночь ее следующего свидания с Гришей, проклиная его, проклиная Владимира, проклиная всю эту гребаную работу. То, что она с ним, почти невыносимо, и будет только хуже, когда мне придется последовать за ними в гребаную Мексику и наблюдать, как он обращается с ней, как будто они на романтическом отдыхе.

Я больше не пытаюсь найти другую женщину, с которой можно выпустить пар. Я знаю, что это, блядь, ничего не изменит. Лидия занимает все мои мысли, единственная женщина, от которой у меня сейчас встает, и я не могу не задаться вопросом, не сломало ли это что-то во мне и что, черт возьми, я буду делать, когда ее не станет.

Потому что после этой миссии она исчезнет, и я ни черта не могу или должен с этим поделать.

Большую часть первого часа после того, как она выходит из гостиничного номера, я провожу в ванной, сжимая в кулаке свой член, вспоминая, как ощущался на мне ее рот, ее запах и вкус, как она сжимала мои пальцы, когда кончала. Какой чертовски влажной она была, тугой, горячей и совершенной, и как сильно я хочу ее трахнуть. Я вцепляюсь в край столешницы, пока костяшки пальцев не белеют, и сжимаю свой член почти так же сильно, отчаянно желая кончить и снять напряжение.

Когда я это делаю, то чувствую пустоту. Несколько часов спустя я делаю то же самое на диване, крепко зажмурив глаза, пытаясь не думать о ней с Гришей и вспомнить что-нибудь еще. Думаю о ней прижатой к двери этого гостиничного номера, кончающей мне на пальцы, когда дрочила мне, о ней прикованной наручниками к моей кровати, пока я лизал ее сладкую киску, пока она не смогла больше терпеть, о ее рте на мне в машине после того, как она умоляла меня.

Этого недостаточно. Она мне нужна. Мне нужно быть внутри нее, и мой кулак просто чертовски недостаточно хорош. Я издаю рычание разочарования, когда кончаю, мой член все еще упрямо лишь немного сдувается, даже после того, как я извергаю очередной оргазм по всему своему кулаку, выкрикивая при этом имя Лидии.

Я сойду с ума, если это поскорее не закончится.

Знать, что она спит в его постели, еще хуже. Я борюсь с желанием позвонить ей, в конце концов погружаясь в беспокойный сон, пока утром не звонит будильник и я не понимаю, что пора ее забирать. Мы возвращаемся в отель в тишине, и я закрываю за нами дверь, когда мы входим, вся поза Лидии неловкая и скованная.

— Я согласилась на поездку, — тихо говорит она. — Итак, мы уезжаем в пятницу. Я записала все детали — где мы остановимся, все это. Все, что я смогла от него узнать. Я предполагаю, что он едет туда по делу, о котором ты мне рассказывал что-то связанное с картелем, но он мало что рассказывает мне об этом.

— Это прекрасно. Тот факт, что ты вообще едешь, поможет. Я тоже буду там, и любую информацию, которую ты сможешь мне сообщить, я смогу использовать. Мы сделаем это вместе.

Она вздрагивает от этого. Я не хотел этого говорить. Я чувствую, что мне требуется вся моя сила, чтобы не поднять ее и не швырнуть на кровать, не взять то, в чем я так сильно нуждаюсь, и то, что, я знаю, она хочет мне дать. Я никогда в жизни так сильно не хотел ни одну женщину.

— Левин — она нерешительно произносит мое имя, и я поднимаю на нее глаза.

— Что?

— Могу ли я что-нибудь сделать? Я имею в виду нечто большее…

Ты можешь снять это платье, лечь на кровать и позволить мне трахать тебя, пока мы оба не кончим. Ты можешь скакать на моем члене, пока я не буду настолько истощен, что не смогу пошевелиться. Ты можешь…

— Левин?

— Мне нужно идти. Мне нужно быть в другом месте. — Слова вырываются с трудом и застревают у меня в горле. — Я уверен, ты хочешь отдохнуть …

— Ты сердишься на меня? — Ее голос звучит тише, чем я слышал его раньше, напряженный из-за того, что я могу только представить, это стресс и тревога последних недель. — Я сделала все, что могла.

— Я не сержусь. — Я стискиваю зубы, пытаясь сообразить, какие слова слетят с моих губ следующими. — Но если я не найду, где еще быть в ближайшие несколько минут, Лидия, ты закончишь тем, что задерешь юбку до бедер, а я зароюсь лицом между твоих ног. Итак, мне нужно уходить.

Ее глаза расширяются, мягкие, полные губы слегка приоткрываются, и мне кажется, я знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она это сделает, но я не могу уйти вовремя, чтобы это не заманило нас обоих в ловушку. Я вижу тоску в ее глазах, понимаю, что ей нужно, и, черт возьми, я хочу дать ей это.

— Что, если я скажу тебе, что хочу, чтобы ты это сделал? — Шепчет она слегка сдавленным голосом. — Что, если я скажу тебе, что это помогает не вспоминать, как он прикасался ко мне, потому что вместо этого я могу думать о том, как ты прикасаешься ко мне?

Что-то сжимается у меня в груди, меня охватывает чувство, которому я не могу полностью подобрать названия. Я пересекаю комнату в ее сторону несколькими быстрыми шагами и слышу, как она резко втягивает воздух, когда я встаю перед тем местом, где она сидит на кровати, вставая между ее ног, одной рукой хватая ее за колено, а другой обхватывая щеку.

— Ты пытаешься сказать мне, что думаешь обо мне, когда лежишь в постели с Гришей? — Бормочу я, глядя в ее мягкие голубые глаза. — Ты фантазируешь обо мне, Лидия?

Она тяжело сглатывает, и на мгновение мне кажется, что она собирается попытаться солгать, сказать нет. Я прижимаю ладонь к ее лицу, большим пальцем касаясь ее полной нижней губы.

— Не лги мне, малыш, — тихо бормочу я.

Она медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Так легче, — шепчет она. — Думать о…

— О чем? — Моя рука скользит вверх по ее колену, поднимая платье выше, дюйм за дюймом, пока мои пальцы скользят по ее гладкой, нежной коже. Одно прикосновение к ней вызывает у меня боль, все мое тело сжимается от волны потребности в ней. Кажется почти невозможным не довести это до конца, не опрокинуть ее обратно на кровать, широко раздвинуть ей ноги и глубоко войти в нее, но я знаю, что не могу зайти так далеко. Это должно быть о ней, иначе я полностью потеряю себя.

— Что мы делаем, что мы…

— Скажи мне, малыш. — Я снова провожу пальцами по ее губам, и мне до боли хочется поцеловать ее, почувствовать, как ее губы приоткрываются под моими, ощутить тепло ее языка у себя во рту. Но вместо этого я опускаюсь на колени, обеими руками задирая ей юбку до конца и осторожно раздвигая ее колени шире. — Скажи мне, о чем ты думаешь.

— Я… — она прерывисто дышит, когда я поворачиваю голову и оставляю поцелуй на внутренней стороне ее колена. — Я думаю об этом.

— Тебе придется рассказать немного подробнее, малыш, — бормочу я, скользя губами вверх, по мягкой коже внутренней стороны ее бедра. — Ты думаешь о моих губах здесь? Или где-то еще?

— Выше, — шепчет она сдавленным голосом. — Пожалуйста, Левин…

— Здесь? — Я касаюсь губами самой верхней части ее бедра, рядом со складкой, мои руки раздвигают ее колени шире. — Или здесь?

Она вскрикивает, когда я прижимаюсь губами к кружевной передней части ее трусиков, мое теплое дыхание касается мягкого материала, и я провожу языком по ней там, пробуя ее на вкус.

— Здесь, Лидия?

— Да, — выдыхает она. — Я думаю об этом. Я думаю о том, как приятно ощущать твой язык, о боже, Левин…

Слышать свое имя на ее губах сводит меня с ума. Я протягиваю руку, хватаю край ее трусиков и стягиваю их вниз, и она, задыхаясь, стонет надо мной, вцепившись руками в край кровати.

— Пожалуйста, — выдыхает она. — Пожалуйста, Левин.

— Боже, ты сводишь меня с ума, когда умоляешь. — Теперь мой голос похож на низкое рычание, мой член пульсирует, и мне требуется каждая капля самоконтроля, которая у меня есть, чтобы не встать и не вонзиться в нее. Она была бы чертовски хороша, горячая, влажная и тугая, и я закрываю глаза, отгоняя эту мысль.

— Вот о чем я думаю, — шепчет она, когда я тянусь к ней, раздвигая ее пальцами, чтобы я мог видеть ее, влажную, набухшую и розовую, и я провожу языком по краю ее клитора, когда она вздрагивает и вскрикивает, выгибая спину.

— Что еще? — Бормочу я, снова скользя по ней языком и постанывая от ее сладкого вкуса. — Что еще ты себе представляешь, Лидия? — Спрашиваю я.

— Я… — она снова стонет, когда я провожу языком по ее набухшим складочкам, обводя вход, когда она хватается за край кровати, ее бедра выгибаются вверх навстречу моему рту. — Я думаю о том, каково было бы тебе трахнуть меня.

О черт. Признание посылает ударную волну похоти через меня, напрягая каждый дюйм моего тела, мой член бешено пульсирует, когда я закрываю глаза, проникая языком внутрь нее. Она задыхается, выгибает спину, ее бедра широко раздвигаются для меня, и я хочу свой член в ней так сильно, что это причиняет боль.

— Ты такой большой, — шепчет она. — Когда я опускаюсь на тебя, когда ты заполняешь мой рот, я думаю о том, как хорошо было бы чувствовать его внутри меня. Вот о чем я думаю, когда я с…

Она снова вскрикивает, когда я засовываю в нее свой язык, изгибаю его, трахаю ее своим языком так, как хотел бы своим членом, и ее голова откидывается назад, все ее тело содрогается от удовольствия.

— Вместо него я думаю о твоем члене внутри меня, — стонет она. — Я думаю о том, как это было бы приятно. Как сильно я этого хочу…

— Блядь, Лидия — я вынимаю из нее язык, направляя его вверх, когда она двигает бедрами, ее глаза широко раскрыты и остекленели от удовольствия, когда она смотрит на меня сверху вниз. — Ты не представляешь, как чертовски сильно я хочу этого прямо сейчас…

— Да, — выдыхает она. — Я думаю об этом прямо сейчас. Я бы хотела, чтобы ты заставил меня кончить своим языком, а затем трахнул меня, наполнил своим большим гребаным членом…

У нее самый грязный рот из всех женщин, которых я знал, и в сочетании с ее нежной, сладкой привлекательностью это самое опьяняющее, что я когда-либо испытывал.

— Я не могу, — шепчу я, мой член сердито пульсирует в знак протеста, когда я говорю это. — Но я собираюсь заставить тебя кончить так чертовски сильно на моем языке, малыш…

А потом я засасываю ее клитор в рот, одновременно вводя в нее два пальца, и ее крик удовольствия звучит музыкой для моих ушей. Все ее тело содрогается и изгибается, ее возбуждение захлестывает мой язык, когда она сжимается вокруг моих пальцев, ее киска ритмично трепещет, когда она кончает, и на мгновение мне кажется, что я сейчас потеряю контроль над собственным оргазмом.

— Левин! — Она выкрикивает мое имя, и то, как она звучит, то, какая она на вкус сводит меня с ума. Я хватаю ее за бедра, удерживая ее там, пока провожу языком по ее клитору, посасывая ее чувствительную плоть, пока не слышу, как она почти всхлипывает от удовольствия, дрожа под моими руками и ртом.

Я еще раз нежно провожу языком по ее клитору, когда отпускаю ее, провожу кончиком языка по ее плоти, когда она издает еще один прерывистый вздох, а затем начинаю вставать, чувствуя дрожь от того, насколько я чертовски возбужден.

— Подожди, — выдыхает она, хватая меня за руку. — Тебе тоже нужно кончить.

— Дело не в этом, — мягко говорю я ей. — То, что я хочу сделать с тобой, Лидия… я не знаю, смогу ли остановиться, если начну. Если я почувствую твой рот…

Она тяжело сглатывает, ее кожа красиво раскраснелась, ее глаза все еще блестят от удовольствия, когда она немного откидывается назад, ее взгляд похотливо прикован к моему, когда она широко раздвигает для меня ноги, открывая мне полный, безудержный вид на ее идеальную обнаженную киску, набухшую и блестящую от оргазма.

— Тогда прикоснись к себе, — шепчет она. — Если ты не можешь позволить мне прикоснуться к тебе, не заходя слишком далеко, сделай это сам, пока я смотрю.

— Лидия…

— Ты можешь кончить на меня. — Она наклоняется, ее пальцы раздвигаются, позволяя мне увидеть каждый дюйм ее тела. — Я знаю, ты хочешь. Я знаю, ты хочешь, чтобы твоя сперма была на мне. Дай мне это, чтобы пофантазировать об этом в следующий раз.

Она как будто может читать мои гребаные мысли. Как бы сильно я ни хотел быть внутри нее, мысль о том, чтобы пометить ее таким образом, о моей сперме на ее коже, как будто она моя, сводит меня с ума. Она не моя, но я мог бы притвориться, всего на гребаную минуту.

— Я хочу, чтобы ты тоже кончил, — настаивает она, и моя рука уже тянется к молнии, как будто у нее есть собственный разум.

Это все еще не так хорошо, как быть внутри нее. Прикосновение моей руки к моей твердой, напрягшейся плоти все еще напоминает о том, сколько еще мне нужно для настоящего удовлетворения. Но видеть, как приоткрываются ее губы и горят глаза, когда она смотрит вниз на мой член в моей руке, как ее пальцы разжимаются, чтобы я мог их видеть, — это совершенно другой опыт.

— Ты такая чертовски красивая, — бормочу я, слова застревают у меня в горле, когда я провожу рукой по своему члену, глядя на нее, на то, какая она розовая и раскрасневшаяся, и все это из-за моего рта, заставляющего ее кончать. Я все еще чувствую ее вкус на своих губах, все еще чувствую ее сладкий аромат, и я обхватываю другой рукой свои напряженные, ноющие яйца, нежно потирая, пока моя рука ускоряется по всей длине моего члена. — Я собираюсь кончить на тебя в ближайшее время, Лидия. Я не могу смотреть на твою хорошенькую киску и не испытывать гребаной потребности кончить.

— Да, — выдыхает она, откидываясь назад, другой рукой задирая юбку так, что она задирается вокруг талии, не загораживая мне обзор. — Я хочу, чтобы ты кончил на меня, Левин, пожалуйста…

Черт. Мой член пульсирует в моей руке, и я делаю шаг вперед, моя рука массирует набухший кончик, когда я смотрю вниз на ее влажную, блестящую киску, чувствуя себя замученным, умирающим от голода человеком.

— Могу ли я…

Я наклоняюсь ниже, достаточно близко, чтобы коснуться ее своим членом. — Я не буду трахать тебя, бормочу я сдавленно. — Я просто хочу почувствовать…

— Да. — Она тяжело сглатывает, немного отклоняясь назад, ее глаза все еще прикованы к моему члену. — Я тоже хочу чувствовать тебя.

Я не могу остановиться. Я знаю, что переступаю тонкую грань, что я вот-вот буду на волосок от того, чтобы просто скользнуть в нее, но я продолжаю настаивать на этой черте, и я не могу удержаться от рационализации этого, когда я прижимаюсь своим членом к ее влажному теплу и издаю стон животного удовольствия, ощущая ее на своей набухшей головке члена.

Это чертовски приятно.

— О боже, Лидия — Я скольжу головкой члена по ее клитору предварительной спермой, перламутром стекая с кончика и растекаясь по ней, и я так чертовски близок. Я чувствую пульсацию в своей руке и знаю, что зашел слишком далеко, но сейчас я не могу остановиться.

— Левин…

Она снова произносит мое имя, и с меня, блядь, хватит.

— Я собираюсь кончить на весь твой маленький клитор, — стону я, моя рука теперь летает по моему члену, трется о нее, скользя по ее влажной плоти. — Я собираюсь кончить на всю твою киску, малыш. Ты тоже собираешься кончить снова? Когда почувствуешь мою горячую сперму на своей гребаной киске…

Последнее слово срывается со стоном, и рот Лидии приоткрывается, когда я сильно прижимаю головку члена к ее клитору, первая горячая струя накрывает ее, разливается по ее киске и плоскому животу и стекает по ее коже, когда мои бедра выгибаются вперед, и мне требуется вся моя сила, чтобы не вонзиться в нее, чтобы быть довольным, наблюдая, как мой член пульсирует напротив нее, когда я кончаю на нее.

Она стонет, задыхаясь, и когда я снова прижимаюсь членом к ее клитору, потирая, когда на нее выливается еще больше спермы, я слышу ее крик удовольствия, когда ее руки сжимаются в кулаки под одеялом, а голова откидывается назад.

— О боже, Левин, я кончаю… это так чертовски приятно, о черт…

Я чувствую, как она пульсирует напротив меня, чувствую, как она содрогается, когда через меня проходит еще одна волна удовольствия, теперь моя сперма по всему ее животу, бедрам и киске, и я отпускаю свой член, наклоняюсь, чтобы потереть ее покрытый спермой клитор двумя пальцами, глядя вниз на ее дрожащее тело, чувствуя себя наполовину безумным от желания.

— Еще раз, — рычу я на нее сверху вниз, чувствуя скользкий жар своей спермы под пальцами, когда втираю ее в ее кожу. — Еще один оргазм, малыш.

— Я не могу…о боже! — Она визжит, ее бедра приподнимаются под моей рукой, и я толкаюсь в нее двумя пальцами, забывая, что она вся в моей сперме, забывая обо всем, кроме того, как чертовски красиво она выглядит, покрытая мной, и как сильно я хочу, чтобы она была моей.

— Левин…

Она поднимает на меня глаза, тяжело дыша, содрогаясь в последних толчках своего третьего оргазма.

— Боже, я так сильно хочу, чтобы ты трахнул меня прямо сейчас.

— Я знаю, малыш, — бормочу я. Кажется, это самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать, — оторвать от нее руки. — Но мы не можем этого сделать.

Она кивает, ее глаза закрываются, когда я отхожу от нее.

— Я иду в душ, — шепчет она и встает с кровати, засунув руку под юбку, чтобы сперма не упала, когда она встает.

Я еще раз мельком вижу ее бледную кожу, испачканную моей спермой, и это зрелище вызывает во мне еще одну волну возбуждения, прежде чем она уходит. То, что это заставляет меня чувствовать, — это то, что, я знаю, я не должен испытывать ни на секунду. Но сейчас я зашел слишком далеко.

Боже, я в такой заднице.

30

ЛИДИЯ

С самого начала поездка в Мексику кажется пыткой. Я знаю, что сделала только хуже, поощряя то, что мы с Левином делаем вместе. Я должна была настоять, чтобы он держал свои руки подальше от меня, но я хочу его не меньше. Он использует меня, чтобы выполнить работу, а я использую его, чтобы сделать ее сносной, говорю я себе, чтобы оправдать то, что позволила себе сдаться. Пока мы на самом деле не займемся сексом, это не зайдет слишком далеко.

И боги… его язык и то, как он им пользуется, чертовски увлекательно.

Напротив, терпеть Гришу становилось все труднее и труднее, особенно учитывая, каким чрезмерно романтичным он пытается быть. Все это кажется таким фальшивым, таким надуманным. До того, как я узнала, что он женат, я, по крайней мере, могла наслаждаться цветами, подарками и ужинами, даже если иногда чувствовала себя немного виноватой, принимая их.

Я надеюсь, что Мексика станет концом всего этого, что Левин узнает, что ему нужно, и я смогу уйти от всего этого… до того, как я больше не смогу терпеть Гришу, и до того, как я так сильно влюблюсь в Левина, что уход от него разобьет мне сердце. Я знаю, что у этого нет будущего. Я знаю, что это увлечение, страсть, рожденная близостью и взаимной похотью, и что все остальное, что я чувствую, не может быть реальным.

Этого не может быть.

Гриша зафрахтовал для нас частный самолет в Мексику. Когда мы садимся в самолет, он заполнен цветами в вазах вдоль окон, и он лучезарно улыбается мне, когда мы заходим в салон.

— Я знаю, что это рабочая поездка, — говорит он, прикасаясь к моему лицу и поворачивая меня к себе. — Но я хотел побаловать тебя в любом случае, придать этому романтическое настроение. Мы никогда раньше не ездили в отпуск.

Потому что у тебя есть жена, хочу сказать я, но заставляю себя улыбнуться.

— Они прекрасны, — говорю я ему, когда он ведет меня к одному из мягких бежевых кресел, усаживая меня к себе на колени.

— Мы чудесно проведем время вместе, когда я не буду работать, — обещает он, притягивая меня для поцелуя. — И пока мы добираемся туда…

Я очень хорошо научилась переноситься мыслями в другие места, пока Гриша прикасается ко мне. Я думаю о том, что Левин сказал мне сегодня утром, прежде чем я ушла на встречу с Гришей, — о том, что важно, чтобы я рассказывала ему все, что услышу, даже мельчайшие детали.

— Дела Гриши угрожают другим сделкам, заключенным организацией, в которой я работаю, сказал он мне, плотно сжав губы. Я не решаюсь рассказать тебе даже об этом. Но ты должна понимать, насколько это важно.

Я спросила его, будет ли это опасно, и он заверил меня, что позаботится о моей безопасности. Но по выражению лица Левина я видела, что он не был полностью уверен. Это напугало меня больше, чем немного. У меня все еще есть телефон с его номером на случай чрезвычайных ситуаций, и мы договорились о предварительном расписании, когда я встречусь с ним, чтобы передать любую информацию, которая у меня может быть. Все это оставило неприятное ощущение в моем желудке, мое беспокойство было настолько сильным, что я едва смогла поесть перед уходом на встречу с Гришей.

Я не была создана для этого, думаю я, пока руки Гриши блуждают по моему телу. Я не была создана для соблазнения мужчин ради информации и шпионажа. Я ненавижу все это, и когда это закончится, я никогда больше не буду делать ничего подобного.

Полет проходит гладко, и мы приземляемся в Мексике, навстречу яркому солнцу и свежему ветерку, который треплет мои волосы, когда мы выходим из самолета. Я оглядываюсь по сторонам, когда мы выходим на взлетно-посадочную полосу, задаваясь вопросом, где Левин. Мысль о том, что он наблюдает за мной, заставляет мой пульс биться немного быстрее. Я чувствую себя в большей безопасности, зная, что он не может быть слишком далеко.

Мы арендовали для нас небольшой дом в квартале от пляжа. Это во всех отношениях укромное, романтическое место, каким я и ожидала его увидеть, с большим количеством уединения и уютом. Было бы идеально, если бы я была там с кем-то, с кем я на самом деле хотела бы провести романтический отпуск, но при нынешних обстоятельствах все, что это заставляет меня чувствовать еще большее беспокойство.

Гриша оставляет меня там, поцеловав и пообещав вернуться вскоре после встречи, и в итоге, пока его нет, я расхаживаю по дому, прокручивая в голове дюжину различных сценариев, и ни один из них не годится. Я знаю, что мы должны пойти куда-нибудь поужинать, когда он вернется, и я, наконец, заставляю себя принять душ, сосредотачиваясь на том, чтобы попытаться очистить голову.

Я надела легкий белый сарафан с кожаным поясом на талии и сандалии в тон, решив оставить волосы распущенными и нанести совсем немного макияжа. Если отбросить обстоятельства поездки, то приятно снова оказаться в тепле. Я немного сижу во внутреннем дворике дома, пока жду Гришу, наслаждаясь солнцем.

Встреча с Левином сегодня вечером — самая нервирующая часть всего этого. Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться, пока Гриша разговаривает со мной за ужином, пытаясь обратить внимание на его поведение, на то, как он рассказывает о том немногом, чем делится со мной, потому что я знаю, что прямой информацией я многого не получу.

План разработан, и все, что мне нужно сделать, это следовать ему. Я сижу во время романтического ужина, обнимаясь на диване перед камином, спасаясь от ночной прохлады, губы Гриши на моих, которые в конце концов приводят нас в спальню, до тех пор, пока он, удовлетворенный, не ложится рядом со мной, глубоко дыша в темноте.

— Думаю, я пойду прогуляюсь по пляжу, — говорю я ему, оглядываясь.

— Что? — Он подкатывается ко мне, и мой пульс немного учащается в горле. Это самая сложная часть, если он будет слишком сильно стараться удержать меня с собой в постели, я не смогу просто уйти. Все это зависит от того, будет ли Гриша счастлив и расслаблен со мной. — Разве я недостаточно тебя утомил? — Игриво спрашивает он, проводя пальцами по моему животу, и все, что я могу сделать, это не оттолкнуть его руку.

— Это просто смена часовых поясов, — говорю я ему, проводя пальцами по тыльной стороне его ладони. — И так приятно оказаться в тепле после московских морозов. Я ненадолго, обещаю.

— Хорошо, — наконец смягчается он. — Но не уходи слишком надолго, иначе мне, возможно, придется тебя искать.

Меня захлестывает облегчение, за которым следует острый укол беспокойства от его последнего комментария, но я делаю все возможное, чтобы отмахнуться от него. Все, что я могу сделать, это следовать плану и верить, что Левин знает, что делает.

Я неохотно целую Гришу, вылезаю из постели и снова надеваю сарафан. Я не могу выйти из дома достаточно быстро, и мне приходится намеренно замедлять шаг, когда я выхожу, чтобы не выглядеть так, будто я слишком спешу.

Я глубоко вдыхаю свежий океанский бриз, идя по пляжу, держа сандалии в одной руке, пока пальцы ног зарываются в песок, пытаясь получать удовольствие от любых мелочей, которые только возможны, чтобы мои нервы не вышли из-под контроля. Левин сказал мне, где он остановится, гораздо дальше по пляжу, а это долгая прогулка. Возможно, мне придется взять такси до дома, где остановились мы с Гришей, чтобы не отсутствовать слишком долго, но с этой проблемой мне придется разобраться позже.

После того, как кажется, что идти целую вечность, я наконец вижу его, высокий силуэт на фоне прибрежного отеля. Он поднимает руку, когда видит, что я иду к нему, и я немного ускоряю шаг, мое сердце внезапно учащенно бьется в груди по причинам, которые не имеют ничего общего с моим беспокойством.

— Лидия. — Левин подходит ко мне, лунный свет отражается от его лица, когда он оглядывается, уводя меня обратно в тень. — Было слишком сложно сбежать?

Я качаю головой.

— Не так сложно, как я думала. Он был…

— Тебе не нужно рассказывать мне о том, чем вы двое занимались до того, как ты пришла сюда. — Челюсть Левина сжимается, и я вижу румянец ревности на его лице. — Ты можешь сохранить это при себе.

— Я не собиралась вдаваться в графические детали. — В моем голосе тоже слышится легкая резкость. — Ты в порядке? Что-то случилось?

— Я в порядке. — Его челюсти снова сжимаются, когда он произносит это, и я могу сказать, что он лжет, но я не знаю, стоит ли мне настаивать на более подробных сведениях. — Что у тебя есть для меня?

— Я имею в виду, как и ожидалось, он не очень много рассказывал о том, что он здесь делает. Но он казался… — Я пытаюсь подобрать правильные слова, чтобы описать это. — Он казался немного более нервным, чем обычно. Нервничал.

— Для этого нужно иметь дело с картелями, — сухо говорит Левин. — Они точно не самые теплые товарищи по постели. Насколько… на грани…ты имеешь в виду?

— Он не выпрыгивал из кожи вон или что-то в этом роде, но я бы не ожидала, что кто-то будет вести себя так после действительно успешной деловой встречи. Он продолжал пытаться провести романтический вечер, но я могла сказать, что на самом деле он просто хотел лечь в постель…

— Хорошо. — Левин снова перебивает меня. — И вообще никаких упоминаний о его деловых связях?

— Только то, что там было больше людей, чем он ожидал. У меня сложилось впечатление, что их было больше… боссов? Высших чинов? Как бы ты их ни называл, он казался запуганным, кого бы ни встретил. По-моему, это лучшее, что у меня есть.

— Это больше, чем у нас было в Москве, если не считать того случая, когда ты ходила к нему в офис. — Левин слегка стискивает зубы, когда говорит это, и я понимаю, что его беспокоит. Это то же самое, что беспокоило его раньше, просто сейчас ему по какой-то причине труднее это скрывать.

Он ревнует.

— Каким бы опасным это ни было, я думаю, что поместить тебя в центр событий было правильным шагом, — продолжает Левин, и я чувствую, как мое сердце немного замирает.

— Что ты имеешь в виду? Насколько это опасно? Я думала, ты сказал…

— Я сказал, что позабочусь о твоей безопасности. Я имел в виду именно это. Но это небезопасно, Лидия, и ты это знаешь. Ты знала это, когда мы все это затевали. Любая близость ко всему этому сопряжена с некоторой опасностью.

— Я знаю, я просто…

Мой голос немного дрожит, и я вижу, как меняется выражение его лица, сменяясь сочувствием, когда он внезапно тянется к моей руке, притягивая меня немного ближе.

— С тобой все будет в порядке, Лидия. Я позабочусь об этом.

— Я надеюсь, что ты сможешь. — Я тяжело сглатываю, внезапно чувствуя себя очень одинокой, брошенной на произвол судьбы. В конце концов, если помощь мне противоречит тому, что ему нужно делать для своей работы, что он выберет? Я знаю, какого выбора следует от него ожидать.

— Просто сосредоточься на попытках выяснить все, что сможешь. Я придумаю, что с этим делать. Это моя часть работы.

Я киваю, пытаясь успокоиться.

— Мне, наверное, скоро нужно возвращаться, если нам не нужно поговорить о чем-то еще…

Левин колеблется, и я знаю, что не должна давить. Я не должна давить на то, что он чувствует, пытаться заставить его раскрыться, но этого трудно не делать. У меня внутри переплелось так много чувств, и я хочу знать, что он чувствует, потому что я больше не верю, что он холодный, жесткий человек, каким я его представляла вначале.

— Ты не хочешь, чтобы я возвращалась к Грише, — шепчу я. — Тебе ненавистна мысль о том, что я с ним в постели. Ты не хочешь, чтобы я уходила.

Челюсть Левина сжимается, глаза сужаются, и на мгновение мне кажется, что я зашла слишком далеко.

— Это имеет значение? — Он огрызается, отпуская мою руку. — Что это меняет? Почему мы должны об этом говорить? Это то, что должно произойти, Лидия. Мы и так позволили себе слишком много вольностей. Нам обоим нужно сосредоточиться.

— Это заставит меня чувствовать себя лучше, узнав. — Я подхожу ближе к нему, чувствуя, как теплый соленый ветерок обвевает нас при этом. — Это дает мне то, за что можно держаться. Это заставляет меня чувствовать себя в большей безопасности.

— Что? Знание того, что я хочу тебя? Понимание того, что мысль о руках другого мужчины на тебе заставляет меня чувствовать жажду убийства? Хочешь знать, что мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не трахать тебя в открытую каждый раз, когда ты возвращаешься от него, чтобы все, что ты когда-нибудь чувствовала, — это я?

Его руки тянутся ко мне, пока он говорит, сжимают мои предплечья, и на мгновение мне кажется, что он собирается встряхнуть меня.

— И чему это поможет, Лидия?

— Это заставляет меня чувствовать себя менее одинокой, — шепчу я. — Потому что я чувствую то же самое.

Его глаза слегка расширяются, мускулы на челюсти дергаются, и я чувствую, как напрягаются его руки, когда по нему пробегает дрожь.

— Я думаю о тебе всякий раз, когда он прикасается ко мне. — Я снова подхожу немного ближе, достаточно близко, чтобы мое тело почти касалось его, и протягиваю руку, чтобы коснуться его груди. — Я думаю о твоих губах и твоих руках и обо всем, чего у меня еще не было. Я думаю о том, чего я хочу, чтобы я могла терпеть то, чего не хочу. И знание того, что ты чувствуешь то же самое, заставляет меня чувствовать, что мне есть за что зацепиться. Потому что иногда…

Я делаю медленный, прерывистый вдох, чувствуя, как мои глаза затуманиваются, когда я смотрю на него, весь страх и беспокойство собираются в моей груди в тугой, почти невыносимый узел.

— Иногда мне кажется, что я теряюсь. Как будто после этого я уже никогда не буду прежней.

— Мне жаль. — Впервые я слышу настоящее сожаление в голосе Левина. — Мне жаль, что ты была втянута в это, Лидия. Это не должна была быть ты. Я бы чертовски хотел, чтобы это был кто-нибудь другой…

— Однако это не так. Это я. Мы не можем этого изменить. Но …

Я тяжело сглатываю, поднимаюсь на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам. Я знаю, что это ничего не исправит. Я знаю, что это может сделать только хуже. Но я отчаянно нуждаюсь в его прикосновении, в чем- то хорошем, в удовольствии, которое может смыть все это на некоторое время.

Я хочу его так, как никогда ничего другого в своей жизни.

— Лидия…

Он выдыхает мое имя у моих губ, его руки гладят мои предплечья, когда его губы двигаются напротив моих, его язык обводит уголок моего рта, когда я приоткрываю губы для него, желая большего. Я хочу, чтобы он поцеловал меня крепко и глубоко, чтобы у меня перехватило дыхание, чтобы он был тем, кем я запомню это путешествие, это место. Я не хочу вспоминать Гришу.

Я хочу помнить, как Левин Волков целовал меня, затаив дыхание, на пляже.

31

ЛЕВИН

Я знаю, что мне нужно остановиться. Мне нужно отпустить ее и уйти. Это никогда ничем не может закончиться. Это никогда никуда не приведет. И в конце все только усложнится.

Но, черт возьми, я не могу.

Я чувствую, как сильно она меня хочет. Я чувствую это по ее рукам, сжимающим мою рубашку, и по ее губам, прижатым к моим, по тому, как ее рот открывается для меня, когда мой язык скользит по его краю. И я хочу ее так же чертовски сильно.

Я люблю ее с того дня, как она проснулась в моем гостиничном номере.

От ощущения, как она задыхается у моего рта, затаив дыхание прижимается ко мне, у меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как все мои лучшие чувства покидают меня, и все, что осталось позади, — это желание, которое выходит за рамки желания, которое ощущается как потребность. Например, если я отпущу ее прямо сейчас, то, возможно, никогда не оправлюсь.

Я наклоняюсь вперед, мои руки на ее талии, когда я углубляю поцелуй, и я чувствую, как у нее немного подгибаются колени. Она спотыкается на песке, и когда я ловлю ее, я тоже спотыкаюсь, и мы оба падаем на песок. Лидия приземляется на задницу, заваливаясь назад, когда моя рука обнимает ее, и я слышу, как она смеется, когда я оказываюсь сверху, ее ноги по обе стороны от моих бедер, сарафан задран до бедер.

— Не вставай, — выдыхает она, сжимая в кулаках мою рубашку, чтобы притянуть меня ближе. — Не останавливайся.

Я даже не уверен, смогу ли я сейчас.

Я прижимаю ее к себе, моя рука обнимает ее за спину, и ее губы снова находят мои, когда одна из ее рук поднимается, чтобы провести по моим волосам, ее тихий стон наполняет ночной воздух между нами. Я не могу вспомнить, чтобы мне когда-либо было так тяжело за всю мою жизнь. Я жажду оказаться внутри нее в этот момент, прямо здесь, на пляже. Меня удерживает от этого тончайшая нить самоконтроля, знание того, что она заслуживает лучшего, лучшего, чем быстрый трах на песке.

Я хочу провести всю ночь, боготворя каждый дюйм ее тела, и я не уверен, что у нас еще будет столько времени.

Я видел ее с ним ранее сегодня вечером, когда последовал за ней, чтобы убедиться, что она в безопасности. Они ужинали в открытом патио какого-то элитного пляжного ресторана, бок о бок за круглым столиком, и я видел, как он наклонился, чтобы поцеловать ее. Не слишком долгий, не слишком романтический поцелуй, но все равно он заставил меня почувствовать, как будто моя кровь воспламенилась. Я не мог видеть его так близко к ней, зная, что он будет делать с ней позже. В тот момент я понял, что все зашло слишком далеко. Что я не должен позволять себе снова приближаться к ней так близко.

А теперь мы идем еще дальше, и я не могу найти в себе сил остановить это.

Ее руки скользят под мою рубашку, ногти царапают выступы моего пресса, и я содрогаюсь от желания под ее прикосновениями.

— Если ты продолжишь так прикасаться ко мне, — шепчу я ей в губы, прижимаясь своим лбом к ее лбу и закрывая глаза, — мы закончим тем, что займемся этим прямо здесь, на пляже.

— Мы могли бы вернуться в твою комнату, — шепчет она мне в губы. — Это не так уж далеко, верно?

При этом предложении меня охватывает волна чистой похоти.

— Тебе нужно вернуться, — бормочу я. — Какое у тебя может быть оправдание?

— Я скажу, что пошла прогуляться и потеряла счет времени. Я уже говорила, что теряюсь из-за смены часовых поясов. Я скажу, что нашла бар, который был открыт допоздна. Что я посидела на пляже и выпила. Я могу что-нибудь придумать.

Слова произносятся шепотом между поцелуями, ее губы касаются моих так, что это опьяняет, невозможно сопротивляться, невозможно отрицать.

— Он спит, — добавляет она. — Может быть, он проснется, когда я вернусь, но он крепко спит.

— Ты уверена, что он спит?

Лидия кивает.

— К тому времени, как я вышла из дома, он уже спал. Все в порядке, я придумаю оправдание. Не беспокойся об этом…

Она снова целует меня, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

Я знаю, что должен сказать ей, что беспокоиться об этом — моя работа, что все, что может поставить под угрозу ее отношения с Гришей, невозможно, что миссия — это самое важное. Но ее губы прижимаются к моим, ее язык горячий и мягкий у меня во рту, ее бедро гладкое под моей рукой, и я не могу заставить ни одну из этих мыслей коснуться моих губ.

Я не могу думать ни о чем, кроме того, как сильно я хочу ее.

Я поднимаю ее с песка, поднимаюсь на ноги, продолжая целовать, когда она прижимается ко мне. На мгновение кажется, что ни один из нас не сможет остановиться достаточно надолго, чтобы добраться до отеля, но каким-то образом мы отрываемся друг от друга, ее пальцы переплетаются с моими, пока мы идем по пляжу обратно к отелю.

Едва мы заходим в лифт, как мои губы снова прикасаются к ее губам, прижимая ее к стене, пока я нажимаю кнопку своего этажа одной рукой, другая запутывается в ее волосах, когда мой язык переплетается с ее языком. Я слышу ее стон, когда мои бедра прижимаются к ее бедрам, мой ноющий член прижимается к ее бедру, пока я пожираю ее рот, отчаянно желая большего. Когда решение принято, кажется, что каждая секунда, необходимая для возвращения в комнату, тянется на секунду дольше, чем нужно.

В тот момент, когда двери открываются, мы оба, спотыкаясь, выходим из лифта в холл, все еще держась за руки, как будто ни один из нас не может насытиться. Мы проходим несколько футов по коридору, прежде чем я тянусь к ней, прижимая ее спиной к стене, когда мой рот снова находит ее рот, все мое тело болит, как будто я не могу перестать прикасаться к ней даже на мгновение, все подавленное желание выходит наружу сразу, как только открываются шлюзы.

— Левин — она стонет мое имя, ее руки снова скользят мне под рубашку, и я знаю, что потеряю контроль, если не заведу ее в комнату, и быстро.

Я действительно не могу позволить себе быть арестованным за непристойное поведение в общественном месте прямо сейчас. Это единственная неудача в этой миссии, которую, я не думаю, что смогу уладить.

Каким-то образом мы добираемся до моей комнаты. Я нащупываю в кармане ключ, вынимаю его, когда Лидия касается губами моей шеи, моя рука все еще обнимает ее, когда я открываю дверь, и мы наконец оказываемся в тихой, прохладной тишине моей комнаты.

В тот момент, когда за нами закрывается дверь, я прижимаю ее к двери, мои руки на ее талии, когда я крепко целую ее, издавая стоны в ее губы.

С ней так чертовски хорошо. Я хочу ее всю сейчас, и я хочу не торопиться, и я хочу все, что будет между этим. Я понятия не имею, будет ли когда-нибудь больше, чем эта одна ночь, и я знаю, что у нас не так много времени. Это похоже на сладкую пытку, и самообладание это все, что я могу сделать, чтобы не подхватить ее на руки и не трахнуть у двери, здесь и сейчас.

Каким-то образом мне удается оттащить ее от двери, разворачивая и подталкивая спиной к кровати, в то время как мои руки находят юбку ее платья, и задирают ее, стягивая его через голову и отбрасывая в сторону. Под ним на ней нет лифчика. Я не думал, что смогу стать еще тверже, но мой член пульсирует почти болезненно, натягивая ширинку, когда мои руки скользят вверх по ее талии, обхватывая ее груди, когда она задыхается.

— Ты такая чертовски красивая, — шепчу я, слова выходят почти благоговейно, когда мои большие пальцы касаются ее сосков, а губы спускаются по ее шее. Лидия издает еще один тихий стон, и я нежно сжимаю пальцами ее соски, перекатывая их, пока ее спина не выгибается дугой, ее груди не прижимаются к моим рукам, а мои губы не спускаются ниже.

Я хочу, чтобы она была полностью, совсем обнаженной. Я провожу языком по одному напрягшемуся соску, мои руки скользят вниз к краю ее трусиков, пальцы скользят под край мягкой ткани, когда я спускаю их вниз по ее стройным бедрам. Ее кожа такая мягкая, теплая и благоухающая кокосовым мылом, и я провожу языком по изгибу ее груди, чувствуя, как ее ногти царапают мою кожу головы, а ее рука прижимается к моему затылку.

Одним быстрым движением я обнимаю ее, когда ее трусики падают на пол, поднимаю ее и укладываю спиной на подушки на кровати. Я начинаю подниматься вместе с ней, но Лидия затаив дыхание качает головой, ее голубые глаза широко раскрыты.

— Подожди, — выдыхает она. — Ты слишком нарядно одет. Я хочу…

Я чувствую, как у меня сжимается горло.

— Чего ты хочешь, малыш?

— Я хочу наблюдать за тобой.

Черт. Одна рука мгновенно тянется к моему поясу, а другой я тянусь за рубашкой, стягиваю ее через голову и бросаю на пол. Я вижу, как Лидия прикусывает нижнюю губу, когда она смотрит на меня, любуясь моей мускулистой татуированной грудью и руками, чернилами, стекающими к краям моих джинсов, обводя глубокие порезы мышц, которые там исчезают. Я вижу, как она втягивает воздух, когда я расстегиваю пуговицу джинсов одним большим пальцем, скользя вниз по молнии, мой член жаждет высвободиться, когда я одним плавным движением стягиваю брюки и боксеры.

Мой член ударяется о мой живот, он такой чертовски твердый. Я автоматически тянусь к нему, совершая один долгий, медленный поглаживающий жест, когда забираюсь на кровать, наслаждаясь голодным выражением лица Лидии, когда ее взгляд скользит вниз по моей груди, останавливаясь прямо на моем члене.

— Ты хочешь этого, малыш? — Я стону, и она молча кивает, ее зубы все еще покусывают нижнюю губу. — Скажи мне вслух. Скажи мне, что хочешь, чтобы я был внутри тебя.

Я не просто не хочу, чтобы были какие-либо сомнения. Я хочу знать наверняка, что это то, чего она хочет, это правда, но я также хочу услышать, как она скажет это для моего собственного удовольствия.

Я наклоняюсь, запечатлевая поцелуй чуть выше ее пупка, а затем чуть ниже.

— Скажи мне, что хочешь мой член. Если нет, то мне придется предположить, что ты хочешь, чтобы я сначала вылизал твою сладкую киску.

Лидия ахает, когда я опускаю рот ниже, проводя языком от одной тазовой кости к другой.

— Ну если ты так говоришь… — выдыхает она, и я хихикаю, прижимаясь губами к ее коже.

— С удовольствием, малышка, — бормочу я, мои губы скользят еще ниже, пока я не вдыхаю ее аромат, высовываю язык и провожу им по ее клитору, пробуя на вкус ее сладкое, скользкое возбуждение.

Ее реакция мгновенна. Ее бедра приподнимаются, руки хватаются за простыни, она задыхается, ее бедра раздвигаются для меня. Она выглядит такой красивой, открытой и уязвимой, и я провожу руками по внутренней стороне ее бедер, раздвигая складки так, чтобы у меня был доступ к каждому дюйму ее идеальной киски, пока я провожу языком по ее клитору.

— Левин! — Лидия выкрикивает мое имя, ее спина выгибается дугой, когда я втягиваю ее чувствительную плоть в рот, проводя по ней языком. Я хочу заставить ее кончить, но черт возьми, если мне не нужно быть внутри нее скорее раньше, чем позже. Я ждал столько, сколько мог, и, если не считать того, что она прямо не сказала мне, что передумала, я не думаю, что смогу ждать долго.

Я чувствую, как начинают дрожать мышцы ее бедер, дрожь, которая пробегает по ней, когда она вот-вот кончит. Ее сладкий вкус разливается по моему языку, и я стону, проводя языком по ее клитору, желая почувствовать, как она кончает для меня… При этом она почти кричит, ее бедра дико дергаются, когда она прижимается к моему рту, оседлав мое лицо до сокрушительной кульминации. Я чувствую, как она пульсирует под моим языком, ее киска намокла, и мой член пульсирует, когда мои бедра тоже дергаются, отчаянно желая войти в нее.

— Скажи это, — стону я, скользя вверх по ее телу, склоняясь над ней, когда тянусь к своему члену, направляя его между ее бедер. — Скажи мне, что хочешь меня внутри себя, Лидия.

— Я хочу тебя, — выдыхает она. — Я хочу тебя внутри себя. Пожалуйста. Я не могу больше ждать. Ты нужен мне…

Это все, что я могу вынести, услышав. Я наклоняюсь, захватывая ее рот своим, когда головка моего члена касается ее скользкого входа, и я чувствую, насколько она напряжена, каких усилий мне требуется, чтобы начать толкаться в нее, когда она задыхается от поцелуя.

— Блядь — я стону, когда первый дюйм моего члена проникает в нее, чувствуя, как ее киска напрягается и трепещет вокруг меня, последние толчки ее оргазма все еще сотрясают ее. Она такая чертовски приятная на ощупь, влажная и горячая, и ощущения ее на моей обнаженной плоти достаточно, чтобы напомнить мне, что я не остановился, чтобы надеть гребаный презерватив.

На самом деле я ничего не покупал. Я перестал думать, что могу трахать любую другую женщину, пока Лидия рядом со мной, и я сказал себе, что, не покупая презервативы, я мог бы точно избежать этого. И все же я здесь, на два дюйма внутри нее, обнаженная кожа к обнаженной коже, и я в гребаном раю.

Она замирает, когда видит выражение моего лица.

— Левин? Ты в порядке?

— Я не… мы не использовали… — Я едва могу выговорить слова. Она снова сжимается вокруг меня, пробегая рябью по всей длине моего члена, и это так приятно, что я едва могу это выносить.

— Все в порядке, — бормочет она. — Просто вытащи. Ты можешь кончать на меня, где захочешь. Все в порядке.

По тому, как она произносит эти слова, я могу сказать, что она сейчас так же мало контролирует ситуацию, как и я. Я не уверен, пожалеет ли она позже о своем выборе или нет, но я не могу мыслить достаточно трезво, чтобы остановиться, хотя и знаю, что прерываться небезопасный способ. Прямо сейчас я меньше контролирую свой оргазм, чем когда был подростком, но у меня также нет контроля, чтобы остановиться, не тогда, когда она меня подталкивает.

Ничто и никогда не было так приятно.

Я тянусь к ее рукам, поднимаю их над ее головой и прижимаю к подушке, когда снова целую ее, на этот раз мягче и медленнее по мере того, как я проникаю в нее глубже. Каждый дюйм — это чистый гребаный экстаз, и я борюсь, чтобы сохранить контроль, наполняя ее своим членом, постанывая, когда она обхватывает ногами мои бедра.

Я не знаю, как я вообще смогу отпустить ее после этого.

Лидия стонет мне в губы, ее тело движется в ритме моего, когда я погружаюсь в нее до конца и начинаю двигаться, сначала медленными, неглубокими толчками, пытаясь насладиться этим, не двигаться слишком быстро. Я знаю, у нас нет всего времени в мире, но я хочу, чтобы это длилось.

Ее груди касаются моей груди, ее ногти царапают мою спину, и это кажется мне за гранью совершенства. У меня было бесчисленное множество женщин, но сейчас я не могу вспомнить ни одну из них, ни имени, ни лица, ни тела, как будто она стерла все и всякое другое. Есть только она, и где-то в глубине души я знаю, что мне не следовало позволять этому зайти так далеко, что позже это все усложнит.

Но я потерялся в ней.

Мягкость ее кожи на моей, ее запах, звук ее стонов мне на ухо, ее прерывистое дыхание, когда она приближается к краю. Я чувствую, как ее тело напрягается под моим, выгибаясь и извиваясь, и я так близок к своему собственному оргазму, что все, что я могу сделать, это сдерживаться, чтобы она могла кончить на мой член, прежде чем я выйду.

Я не знаю, как мне удастся заставить себя вовремя остановиться.

— Левин! — Она выкрикивает мое имя, ее ногти впиваются в мои плечи, ноги сжимаются вокруг меня, а ее стоны превращаются в высокий звук, который вызывает у меня дрожь удовольствия. — О боже, Левин, я кончаю, я…

— Черт возьми, да. Кончай на меня, малыш. Кончай на мой член для меня…

— Пойдем со мной. Пожалуйста…

Я знаю, что она не осознает, о чем просит. Я хочу, больше всего на свете в этом гребаном мире, вонзить в нее свой член, когда я кончу и заполню ее. Я хочу почувствовать, как она сжимается вокруг моего члена, когда мы кончаем одновременно. Я хочу этого больше, чем дышать, но у меня остались крохи самоконтроля, и я использую их, чтобы держаться за край оргазма, пока она содрогается вокруг меня, вцепившись руками в мою спину, до того момента, когда я больше не могу этого выносить.

Я вырываюсь из нее, издавая стоны, когда моя рука обхватывает мой член, лихорадочно поглаживая, когда из него вырывается моя сперма, растекаясь по ее упругому животу и груди, стекая по соскам. Она смотрит на меня остекленевшими от удовольствия глазами, наблюдая, как моя рука дрожит над членом, все мое тело сотрясается от силы моего оргазма.

— Ты не должен был… — выдыхает она, когда снова может говорить, когда я падаю рядом с ней, прижимая свой наполовину твердый член к своему бедру и пытаясь отдышаться. — Я хотела, чтобы ты…

— Я знаю, — выдавливаю я. — Но потом ты могла пожалеть об этом. Это было неразумно. Я хотел, но…

Она поджимает губы и кивает.

— Наверное, так лучше, — говорит она на выдохе. — Потому что, это ничего не значит.

Требуется мгновение, чтобы слова дошли до меня. Когда она садится, я знаю, что должен забыть об этом. Я даже должен согласиться с ней… сказать, что это ничего не значит.

Но это было бы ложью.

Я хватаю ее за руку, прежде чем успеваю остановиться.

— Это не то, что я чувствую, Лидия, — тихо говорю я ей.

Она оборачивается и испуганно смотрит на меня.

— Что?

— Ты заставляешь меня чувствовать себя иначе, чем кто-либо другой. Я знаю, что не должен так говорить, это только все усложнит. Но я не хочу, чтобы ты уходила отсюда с мыслью…

Я тяжело сглатываю, чувствуя, как ее рука крепче сжимает мою.

— Я так долго пытался не делать этого, потому что знал, что это все изменит, Лидия. И я был прав. Ни с кем я не испытывал таких чувств, как сейчас. Я точно не знаю, как это работает…

Лидия смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Как что работает, Левин?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я… мы… мы не можем говорить об этом сейчас. Но после того, как миссия будет выполнена…

— После того, как миссия будет выполнена, я вернусь к своей жизни. — Лидия тяжело сглатывает. — Левин…

Она делает глубокий вдох, и в комнате воцаряется тишина, тяжелая тишина, которую я боюсь нарушить.

— Мне нужно привести себя в порядок, — тихо говорит она. — И вернуться к…

— Я знаю. — Я обрываю ее, не в силах больше слышать, как она говорит, что должна вернуться к Грише. Впервые я знаю, каково это — быть пойманным в ловушку, которую сам же и устроил.

Когда она встает, в последний раз сжимая мою руку, прежде чем уйти в ванную и подальше от меня, я чувствую, как вокруг меня смыкаются челюсти.

Я знаю, если я не буду осторожен — это будет мой конец.

32

ЛИДИЯ

Если раньше я думала, что сохранять видимость было трудно, то сейчас это кажется почти невозможным. Переспать с Левином было последним, о чем я думала, когда шла на встречу с ним на пляж. Это даже не представлялось возможным. И все же — мы оказались вместе в постели.

Я не жалею об этом. Я не могу. Впоследствии это казалось неизбежным. Как будто я лгала себе день за днем, притворяясь, что это не то, к чему мы в конечном итоге придем, как будто мы могли продолжать дурачиться и останавливаться, просто стесняясь настоящего секса, как пара старшеклассников, а не настоящих взрослых.

Это было, откровенно говоря, нелепо. И мы это выяснили.

Гриша едва проснулся, когда я вернулась в дом. Я беспокоилась, что он может почувствовать на мне запах другого мыла или какой-нибудь стойкий аромат одеколона Левина или простыней, поэтому я скользнула в душ у нас дома и снова ополоснулась, натираясь тем же кокосовым мылом, которым пользовалась раньше. Он немного пошевелился, когда я скользнула обратно в постель, но по-настоящему даже не понял, что я вернулась, и утром он просто спросил меня, как прошла моя прогулка. Он определенно не знал, как долго меня не было. Тогда мне стало ясно, что он меня ни в чем не подозревает. Он не думает, что я способна на что-либо из этого: на уловки, шпионаж или ложь, и я не знала, радоваться ли мне, что он вообще не заметил этого, или обижаться, что он считает меня недостаточно умной.

Еще три дня я продолжаю игру с Гришей.

Я сижу с ним за завтраком и веду светскую беседу, я валяюсь на пляже и читаю, пока он на встречах, и дремлю днем после обеда, чтобы компенсировать поздние ночные разговоры и обжимания с Левиным на пляже, пока Гриша спит.

Я больше не буду заниматься сексом с Левином. Я не могу. Если я это сделаю, я знаю, что уйти будет намного труднее. Каждый день, который проходит, я слышу его голос в своей голове, когда просыпаюсь после этого: Мои чувства к тебе другие. Это другие чувства. Если бы я не также чувствовала себя, это не имело бы значения. Но я чувствую. Каким-то образом Левин запал мне под кожу, и я хочу его больше, чем следовало. Я скучаю по нему, когда он уходит, что абсолютно нелепо. И я знаю, что, если мы снова окажемся в постели, будет только хуже.

Но через три дня я больше не могу этого выносить.

Ложиться в постель с Гришей после того, как была с Левиным, кажется в тысячу раз хуже. Я с трудом выношу его прикосновения, по моей коже словно ползают муравьи, и все, чего я хочу, это поскорее покончить с этим.

Когда я вижу Левина той ночью, после того как оставила Гришу спящим в постели, я не могу удержаться от срыва. Я пытаюсь, рассказывая ему то немногое, что мне удалось вытянуть из Гриши, передавая его манеры поведения и раздражительность всеми своими вопросами, удержаться от того, чтобы сказать то, что я действительно хочу сказать. Но потом Левин тянется ко мне, садясь рядом на одеяло, которое он принес, и я чувствую, что разваливаюсь на части.

— Я больше не могу этого делать, — шепчу я, когда он наклоняется ко мне, и он замирает, его голубые глаза изучают мои.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу продолжать метаться между вами обоими. — Мое сердце колотится в груди, горло сжимается от эмоций, потому что я не хочу останавливаться. Я начала страстно желать Левина, желать облегчения от прикосновений его рук ко мне, ощущения его рта, удовольствия, которое он мне доставляет и не только этого. Я хочу его силы, его осторожного характера, того, как он заставляет меня смеяться, того, как он был добр ко мне даже в самых странных ситуациях, того, что он совсем не похож на то, что я ожидала. Я все еще не до конца понимаю, кто он и чем занимается, но я знаю, что хочу от него большего. Я не хочу, чтобы это заканчивалось прямо сейчас.

Но я действительно не думаю, что смогу это больше выносить.

— Если ты хочешь, чтобы я закончила это, ты должен меня отпустить. — Я выдавливаю слова, чувствуя, что едва могу проглотить их сквозь комок в горле. — Или ты вытаскиваешь меня сейчас и придумываешь что-нибудь еще. Это выбор, Левин. Так и должно быть.

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах эмоцию, которой никогда раньше не видела и которой не могу полностью подобрать название.

— Лидия…

То, как он произносит мое имя, вызывает у меня желание разрыдаться. Я прикусываю нижнюю губу, говоря себе, что это ничего не значит, что это просто потому, что я измотана, у меня стресс, что все это больше, чем я могу вынести. Я никогда не была предназначена ни для чего из этого, и именно поэтому я такая эмоциональная.

Но в глубине души я знаю, что это нечто большее.

Он тянется ко мне, его рука скользит по моим волосам, обхватывает затылок.

— Я не могу потерять тебя, — шепчет он. — Я этого не вынесу. Я…

— Что ты собираешься делать? — Я тяжело сглатываю, отчаянно пытаясь не расплакаться. — Как ты собираешься вытащить меня из этого? Ты все это время говорил, что не мог…

— Не в Москве. — Он встает, прохаживается несколько шагов взад-вперед, а я сижу и смотрю на него снизу вверх. — Мы знали недостаточно. Но теперь все возможно. Достать Гришу здесь, в Мексике, будет легче, чем это было бы там.

Левин внезапно поворачивается, смотрит на меня, его глаза расширяются, как будто он только что о чем-то подумал.

— Ты можешь пустить меня в дом, пока Гриша на своих встречах? — Спрашивает он. — Так я могу поискать что-нибудь, что он оставил? Какие-нибудь бумаги, что-нибудь, что может дать мне информацию, которую я могу использовать?

Мой желудок немедленно сжимается.

— Что, если он вернется домой…

— С тех пор, как ты здесь, его расписание было довольно регулярным? Встречи и тому подобное? Судя по тому, что ты мне рассказала, его нет почти каждый день.

— Так и есть. Но однажды…

— Я буду быстр. — Левин смотрит на меня, и я вижу на его лице серьезность, которой никогда раньше не видела. — Это моя работа, Лидия. Это то, в чем я хорош. И если я смогу найти что-то, что поможет, я смогу вытащить тебя из этого. Я могу закончить это здесь.

Я боюсь надеяться, что это может быть правдой.

— Ты никогда не рассказывал мне, в чем конкретно заключается твоя работа, — тихо говорю я. — И я все еще не думаю, что ты собираешься это сделать, не так ли? Даже сейчас, когда я тебе так доверяю…

— Нет. — Левин глубоко вздыхает. — Лидия, это для…

— Пожалуйста, не говори, что это для моего же блага. — Я на мгновение закрываю глаза, все еще чувствуя, что сдерживаю слезы. — Ты действительно думаешь, что это поможет? Ты думаешь, это поможет нам покончить с этим? Полностью покончить? Мы вернемся в Москву, и я ухожу?

— Я думаю, что это возможно. Это шанс, но хороший. Он забирает все с собой каждый день?

Я качаю головой.

— Но он держит все свои вещи запертыми во второй спальне. Когда я спросила, он сказал, что это инвестиционные документы, и у него могут быть неприятности, если они не будут надежно защищены.

— Он обращается с тобой как с идиоткой, — рычит Левин. — Я могу попасть в запертую комнату. Это не проблема. Просто проведи меня в дом.

— Хорошо. — Я выдыхаю это слово, прежде чем успеваю передумать, потому что больше всего на свете хочу покончить с этим. Я хочу, чтобы это закончилось, чтобы я могла вернуться домой, навсегда оставить Гришу и всю эту работу позади. Я готова рискнуть, если это возможно.

— Завтра. — Левин с облегчением произносит это. — Я приду в полдень. Впусти меня сзади, и я быстро проскачу.

Я киваю, чувствуя, как у меня сжимается горло. Если Гриша застанет его в доме, я не смогу придумать никакого оправдания, чтобы все исправить, ничего, что избавило бы меня от неприятностей. Левину придется взять меня с собой, чтобы обезопасить, и если он этого не сделает…

Я не могу так думать. Он обещал мне, что я буду в безопасности. Я должна ему верить.

— Завтра, — повторяю я, а затем встаю и отступаю назад.

Я не могу позволить ему прикоснуться ко мне прямо сейчас, иначе я не смогу остановиться. Мне нужно утешение от того, что он заставляет меня забыть обо всем, и я потеряю себя в нем.

Поэтому я разворачиваюсь, даже не попрощавшись, и убегаю обратно по пляжу.

Левин у меня в полдень, как и обещал. Я открываю раздвижную дверь в задней части дома, впуская его, мое сердце бьется так сильно, что причиняет боль.

— Быстрее, — шепчу я. — Гриша ушел час назад, он не должен вернуться по крайней мере до пяти. Но я не хочу рисковать. Мы приближаемся к концу путешествия, впереди может быть не так уж много встреч, и…

— Я буду быстр, — успокаивает меня Левин. — В его тоне, в том, как он двигается, есть тот резкий, холодный профессионализм, каким он был со мной поначалу. В нем нет ничего от теплого, чувственного мужчины, который столько раз соблазнял меня в постели, который заставлял меня хотеть его так, как я и представить себе не могла. — Просто подожди в спальне.

Я чувствую, что меня сейчас стошнит, но я делаю, как он говорит. Я проскальзываю в спальню, закрываю за собой дверь и складываю руки на коленях, надеясь, что он сможет сделать это так быстро, как утверждает.

Чем он занимается на самом деле? Я чувствую новую волну беспокойства при этой мысли, мой разум перебирает моменты, которые кажутся невероятно нелепыми. Но когда я вспоминаю все это, все, что произошло с тех пор, как я споткнулась и упала на вокзале, кусочки складываются воедино лучше, чем мне бы хотелось.

Я вздрагиваю при каждом звуке, напоминая себе, что все, что я слышу, почти наверняка принадлежит Левину, а не Грише, вернувшемуся пораньше, чтобы удивить меня и повергнуть всех в панику. Секунды, которые тянутся, кажутся минутами, пока я, наконец, не слышу стук в дверь, который заставляет меня прикрыть рот, чтобы приглушить тихий испуганный звук, который я издаю.

— Лидия? — Из-за двери доносится голос Левина. — Ты в порядке?

Я тяжело сглатываю, поднимаюсь с кровати и пересекаю комнату, чтобы открыть дверь.

— Да, — говорю я ему тихим голосом, чувствуя себя немного неловко из-за того, что такая нервная. — Ты что-нибудь нашел?

— Я нашел. — Левин смотрит на меня, и я вижу намек на беспокойство в его глазах. — Я сделал фотографии и оставил бумаги такими, какими нашел их, так что не беспокойся о том, что он заметит неладное. — Он делает паузу. — Ты знала, что идешь с ним на званый ужин сегодня вечером?

Выражение моего лица, когда он говорит это, делает очевидным, что я этого не знала.

— Нет. — Я хмурюсь. — Гриша ничего не говорил.

— Вероятно, это его идиотская идея с сюрпризом, — бормочет Левин. — Послушай, Лидия, мне нужно позвонить, когда я вернусь в свой отель. Но если этот звонок пройдет так, как я думаю, все разрешится сегодня вечером. Просто не высовывайся до тех пор, поиграй еще немного с Гришей, и я тебя вытащу. Хорошо?

Он протягивает руку, его пальцы касаются моего подбородка, когда он наклоняет мою голову так, что я смотрю прямо ему в глаза.

— Хорошо?

Я киваю.

— Я продолжу эту игру. Не волнуйся. Я смогу продержаться в ней еще немного.

— Я знаю, что ты сможешь. — Его рука перемещается, чтобы обхватить мою щеку, когда его большой палец касается моей нижней губы, и дрожь пробегает по всему моему телу. — Я верю в тебя, Лидия. Ты самая смелая женщина, которую я когда-либо встречал.

Левин делает шаг назад, бросая взгляд в сторону входной двери.

— Мне нужно идти. Скоро увидимся, — обещает он, а затем, прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, направляется к стеклянной двери в задней части здания и исчезает.

У меня такое чувство, что я не могу дышать. Я понятия не имела, что сегодня вечером я собираюсь пойти на званый ужин с Гришей, почти наверняка с его деловыми партнерами, которые, как я знаю, являются членами картеля. От этой мысли у меня кровь стынет в жилах от страха.

Мне нужно пережить только сегодняшнюю ночь. И тогда Левин вытащит меня.

Он обещал.

Вопрос только в том, могу ли я верить в его обещание?

33

ЛИДИЯ

Нет никаких сомнений в приглашении на ужин, когда позже в тот же день прибывает курьер с посылкой, отправленной от Гриши. Это длинная коробка, перевязанная синим бантом, и я подозреваю, когда беру ее внутри, что это то, что он выбрал для меня, чтобы я надела сегодня вечером.

В этом я права. Внутри лежит открытка от него, в которой говорится, что он приглашает меня на званый ужин сегодня вечером в качестве своей второй половинки и что он хотел удивить меня — как приглашением, так и подарком в виде чего-нибудь красивого.

И это не просто платье.

Первое, что я вижу, — платье синего цвета, чего я и ожидала, поскольку он так часто говорил, что это его любимый цвет на мне. Это шелковое вечернее платье с глубоким v образным вырезом, присборенными бретельками в верхней части плеч и длинной юбкой, разделяющей бедра с одной стороны. В нем спрятана пара дорогих серебряных туфель на каблуках и маленькая бархатная коробочка, в которой, как я знаю, находятся украшения, еще до того, как я ее открываю, хотя я удивлена, насколько вычурны серьги, которые я нахожу внутри. Они из белого золота, украшены крупными каплевидными сапфирами в окружении бриллиантов. Они кажутся тяжелыми в моей руке, и я немного испугана ими. Гриша, конечно, и раньше дарил мне подарки, включая драгоценности, но ничего такого сверхъестественного.

Я снова смотрю на записку, где говорится, что Гриша вернется за мной в семь, а затем на часы. У меня еще есть время, чтобы подготовиться, и внезапно день кажется слишком длинным, слишком много часов тянется между моментом и моментом, чтобы их заполнить. Я чувствую, что выхожу из себя от беспокойства, и я знаю, что не смогу сосредоточиться ни на чем другом.

Я стараюсь. С тех пор, как я здесь, я занимаюсь своим обычным делом: легкий ланч во внутреннем дворике, собираюсь поваляться на пляже с книгой, вздремнуть, поставив будильник на пять. День ползет, пока я, наконец, не могу принять душ и начать готовиться к вечеринке.

Как бы это ни было сложно, я стараюсь не позволять своим мыслям возвращаться к Левину и к тому, что он запланировал, чтобы вытащить меня. Я не хочу показаться рассеянной или на взводе, я знаю, что Гриша ожидает, что я буду на седьмом небе от счастья из-за приглашения на вечеринку, и хотя немного нервничать это нормально, он будет ожидать, что это будет нервное возбуждение.

Если и был когда-нибудь вечер, когда мне нужно точно сыграть свою роль, то это будет именно этот.

Гриша пишет мне ровно в семь, сообщая, что он на улице. Я выхожу и вижу ожидающую меня длинную черную машину, водитель открывает дверцу, чтобы я могла проскользнуть внутрь. Я сразу вижу Гришу, одетого в сшитый на заказ костюм и держащего для меня бокал шампанского.

— Краеугольный камень нашего маленького отпуска, — говорит он с усмешкой, протягивая мне напиток. — Это был приятный сюрприз?

— Лучший, — говорю я ему, мне кажется, мне удается звучать на удивление искренне. Я улыбаюсь ему, наклоняясь для короткого поцелуя, прежде чем откинуться на спинку сидения. — Я не хочу размазывать помаду.

— Конечно. — Его пальцы скользят по моим, удерживая мою руку в своей, и я пытаюсь унять учащенный пульс, когда машина отъезжает от дома. — Я не могу дождаться, когда ты познакомишься с моими коллегами, Лидия. Я знаю, ты будешь идеальной.

В глубине моего желудка бурлит жгучий гнев из-за всего этого, который я изо всех сил стараюсь игнорировать. Я знаю, что делает Гриша. Он ведет свою прекрасную любовницу под руку с этими мужчинами, чтобы произвести на них впечатление, ожидая, что я буду улыбаться, жеманничать и играть роль его трофея. И мне придется, во всяком случае, ненадолго сегодня вечером.

Становится только хуже, когда мы прибываем и нас сопровождают внутрь. Я чувствую на себе взгляды, когда меня представляют, вижу, как на меня смотрят мужчины, и гордость на лице Гриши. Я чувствую себя экспонатом в зоопарке, и это все, что я могу сделать, чтобы подавить эмоции, пока он совершает обход, представляя меня коллегам, которым я улыбаюсь и киваю в ответ, зная, что на самом деле от меня не ожидают запоминания их имен или чего-то еще, кроме как быть украшением.

Сесть за ужин — это облегчение. Мы садимся примерно в середине стола, приносят первое блюдо — салат, наливают вино, и я сразу же тянусь за своим бокалом. По крайней мере, вино великолепное, и оно помогает мне успокоить нервы, пока за столом идет оживленная беседа.

Я понятия не имею, что будет дальше. К счастью, от меня не ждут выступлений. Это означает, что я могу скрыть свои худшие нервы, сосредоточившись на том, чтобы вспомнить, какие чертовы вилки и ложки использовать, чтобы не смущать Гришу.

Мы добираемся до десерта, когда мужчина во главе стола — человек, который, как я теперь знаю, является боссом, с которым работает Гриша, встает и постукивает вилкой по своему бокалу.

— Я устроил эту вечеринку сегодня вечером, — начинает он, обводя взглядом стол, — чтобы отпраздновать новое партнерство, над развитием которого мы так усердно работали с Гришей Федоровым.

На лице Гриши сияет улыбка, гордая и высокомерная, но я чувствую, как в моем животе образуется узел размером с кулак. Я всегда неплохо разбиралась в людях, и мужчина во главе стола не выглядит таким уж счастливым.

— Но сегодня я получил информацию, что то, над чем мы так долго работали, было совсем не тем, о чем нам говорили. На самом деле, я получил очень достоверные сведения о том, что это подвергает риску еще одно партнерство, которое мы долгое время считали одним из самых важных для нас. Более того, я получил достоверную информацию о том, что человек, с которым, как мы думали, у нас было деловое соглашение, на самом деле обманывал нас в течение нескольких месяцев.

Краем глаза я вижу, как лицо Гриши бледнеет. Я слышу шаги, доносящиеся от двери, и вижу, как босс картеля — Хорхе Фернандес, его мне представили ранее, кивает кому-то за спиной Гриши.

— Хватай его.

В одно мгновение все превращается в хаос. Гриша отпихивает меня в сторону, когда сам вскакивает, его рука тянется к спине, когда он вытаскивает пистолет, целясь в одного из охранников, идущих к нему. В этом одном действии все рисуют одновременно, стол внезапно заполняется мужчинами с нацеленным огнестрельным оружием, и я открываю рот, на грани крика, когда чувствую тяжелые руки на своих плечах, тянущие меня назад.

— Полегче, Лидия. Это я.

Голоса Левина в моем ухе достаточно, чтобы успокоить меня. Раздаются первые выстрелы, когда охранники окружают Гришу, и я смотрю, как Левин оттаскивает меня назад, за пределы досягаемости огня, а я в ужасе наблюдаю, как он стоит там с дикими глазами, пока они разоружают его.

Фернандес подходит к нему, его лицо темное и каменное, когда охранники ставят Гришу на колени, и я вижу ужас, который мелькает на лице Гриши, когда он понимает, что выхода нет. Я никогда раньше не видела, как умирает человек, и я не хочу делать это сейчас. Я поворачиваюсь лицом к груди Левина, когда раздается выстрел, и слышу тяжелый звук падения тела на пол, тела, которое, я знаю, принадлежит Грише. Он был плохим человеком во многих отношениях. Плохой муж, плохой отец, лжец и изменщик. Но я не уверена, что что-либо из этого означало, что он заслуживал смерти… не такой.

Однако в мире таких людей — мире, посреди которого я сейчас стою, все заканчивается так, если ты не на той стороне.

Левин прижимает меня к себе, когда комната начинает пустеть, охранники утаскивают тело. Я слышу приближающиеся тяжелые шаги и, подняв голову, вижу Фернандеса, стоящего перед нами, его лицо все еще мрачное.

— Ты позволил этому продолжаться слишком долго, Волков, — говорит он резким тоном. — Как долго у тебя была эта информация?

— У меня только что появилось достаточно доказательств, чтобы пойти к Владимиру и предложить нам сделать наш ход здесь, в Мексике, — спокойно говорит Левин. Он отходит от меня, явно пытаясь отвлечь внимание Фернандеса от меня, но все еще в пределах досягаемости, если он мне понадобится. — Я принес это тебе, как только узнал. У нас был человек внутри, но Гриша был хорош в том, чтобы играть в открытую. У него это получилось лучше, чем мы ожидали.

— Ты имеешь в виду девушку. — Фернандес смотрит на меня. — Я видел, как быстро ты ее вытащил. Это заставляет меня думать, что происходит нечто большее, чем просто ты ее куратор. — Он прищуривается, глядя на Левина. — Знаешь, я мог бы пойти к Владимиру. Рассказать ему, что я подозреваю. Я уверен, у него были бы кое-какие соображения по поводу того, что один из его лучших оперативников отвлекся из-за куска задницы.

Шок это все, что я могу почувствовать, чтобы не разинуть рот. Лицо Левина остается тщательно, впечатляюще пустым, когда он спокойно смотрит на Фернандеса, но я могу сказать по легкому подергиванию его рта, по тому, как он сжимает пальцы по бокам, что мы оба находимся на тонкой грани опасности.

За последние недели я научилась еще лучше наблюдать за людьми. И я узнала и его тоже.

— Я мог бы забрать ее. — Фернандес кивает мне. — В обмен на молчание обо всем этом, я имею в виду. Ты возвращаешься в Москву победителем, способным поставить себе в заслугу свержение Федорова. Я храню эту красотку для своей коллекции. Я не причиню ей вреда, — добавляет он. — Она не в моем вкусе. Но она бы мне понравилась.

Пальцы Левина снова подергиваются.

— Я не думаю, что это возможно, — спокойно говорит он.

— Почему нет? Она могла бы стать моей платой за все те неприятности, которые ты причинил. Думаю, ты кое-что задолжал.

Левин делает долгий, медленный вдох, глядя Фернандесу прямо в глаза.

— Это невозможно, — снова медленно повторяет он. — Потому что она моя невеста.

34

ЛИДИЯ

На мгновение я даже не могу говорить. Я совершенно ошарашена. Из всего, что я могла представить, что Левин может сказать, этого никогда не было.

На мгновение в воздухе повисает тяжелое молчание, а затем губы Фернандеса подергиваются, по его лицу разливается мрачный юмор.

— Значит, это она? — Спрашивает он с явным подозрением в голосе. — Что ж, тогда у меня есть предложение получше. Немного легкомыслия для вечера.

— О? Бровь Левина приподнимается. — Я весь внимание.

— Ты должен жениться на ней сейчас. Здесь. Нет времени лучше настоящего, верно, когда вокруг столько опасности? И даже есть свидетели. — Он кивает в сторону комнаты с другой стороны от того места, где мы стоим, где можно увидеть оставшихся гостей, нервно слоняющихся по арочному дверному проему. — Тогда она будет защищена от любого, кто может захотеть ее заполучить. Включая меня, — добавляет он с похотливой ухмылкой в мою сторону, и я вижу, как рука Левина снова дергается, как будто он ничего так не хочет, как застрелить человека на месте.

— Хорошо, — говорит Левин, его голос прорезает воздух между ними, резкий, как оружейный выстрел, и я испуганно вскрикиваю от неожиданности.

— Левин…

— Дай мне минутку, — резко говорит Левин, беря меня за руку. — С моей будущей женой.

Он тянет меня, менее нежно, чем когда-либо прежде, в нишу в дальнем углу комнаты. Он поворачивается так, что загораживает меня от взгляда Фернандеса, его рука касается моей щеки, как будто он любовник, успокаивающий мои нервы.

Что, в некотором смысле, я полагаю, является правдой.

— Это единственный выход, — тихо говорит Левин. — В противном случае он потребует тебя в качестве платы. И если я откажусь от этого, я могу не выбраться отсюда живым, и конец для тебя будет таким же. Таким образом, мы оба уйдем, а с последствиями разберемся позже.

— Ты имеешь в виду последствия того, что мы поженимся? — Я снова взвизгиваю, и рот Левина дергается. — Тебе это кажется смешным? — Спрашиваю я, свирепо глядя на него, и его рот снова дергается.

— Абсолютно нет, — уверяет он меня. — Но я обещаю тебе, Лидия, что решить проблемы, связанные с нашей женитьбой, как только мы выберемся отсюда, будет гораздо проще, чем иметь дело с Фернандесом здесь и сейчас.

— И у тебя все будет хорошо, когда ты вернешься в Москву? Кто такой Владимир…

— Мы можем поговорить об этом позже, — говорит Левин, оглядываясь через плечо. — У нас мало времени, Лидия. Скажи мне да или нет, и мы начнем с этого. Если ты скажешь нет, я сделаю все возможное, чтобы вытащить нас отсюда живыми, но шансы будут невелики.

Я знаю, что выбор, который мне предлагают, на самом деле не такой уж большой. Я думаю о том, как легко они подчинили себе Гришу. Я знаю, что Левин гораздо более жесткий человек, человек, который, как я быстро начинаю подозревать, имеет гораздо больше опыта в подобных ситуациях, чем он показывал раньше, но он в меньшинстве. Таким образом, мы с уверенностью уйдем отсюда вместе и живыми.

— Хорошо, — говорю я ему, и из меня сразу вырывается весь воздух. — Я выйду за тебя замуж.

Это брак по расчету, не более. Мы исправим это, когда вернемся в Москву. Это ничего не значит.

Однако, когда двадцать минут спустя я обнаруживаю, что стою в часовне комплекса, мы с Левином держимся за руки перед священником, на меня смотрят Хорхе Фернандес и несколько гостей, имен которых я даже не помню. Я едва слышу клятвы. Мои губы шевелятся, повторяя то, что мне сказали повторить, и я вижу по выражению лица Левина, что у меня, должно быть, все в порядке, но я чувствую, что парю над всем этим, смотрю на себя сверху вниз, делая то, чего я и представить себе не могла еще час назад.

Это не реально. Это не реально. Но какое-то время так и будет.

Я буду женой Левина Волкова.

Когда он целует меня, я знаю, что все кончено. Я чувствую, что тону в поцелуе, ищу во всем этом якорь фамильярности, и его рука обхватывает мою, удерживая меня ровно. Удерживает меня в вертикальном положении. Эта рука помогает мне вернуться к проходу и выйти из церкви. Это то, что подводит меня к машине, мы сидим в ошеломленном молчании друг напротив друга, когда она отъезжает от комплекса.

— Мы улетаем сегодня вечером, — говорит Левин напряженным голосом. — В Токио.

Я смотрю на него, туман лишь слегка рассеивается из-за нового потрясения.

— Что ты имеешь в виду, говоря в Токио? — Мой голос звучит хрипло и ошеломленно, совсем не похоже на мой собственный. — Почему мы не возвращаемся в Москву.

— Сначала я должен убедиться, что это безопасно.

— Безопасно? То, что мы только что сделали, должно было обезопасить нас. Я думала…

— От Фернандеса. — Левин перебивает меня, вцепившись руками в край сиденья. — Лидия, прости. Я должен был держаться от тебя подальше, я никогда не должен был…

— Нет, что тебе следовало сделать, так это сказать мне правду! — Мой голос повышается, и Левин пристально смотрит на меня. Я вижу, как он напрягается, готовясь к спору. — Я хочу знать, чем ты занимаешься, Левин Волков. Я хочу знать правду об этом, потому что я знаю, что ты пока мне ее не рассказал. Думаю, ты задолжал мне хотя бы это.

Наступает долгое, тяжелое молчание, а затем Левин кивает.

— Полагаю, это так, — тихо говорит он, потирая рот рукой. — Тогда ладно. Ты действительно хочешь знать?

Я киваю.

— Я хочу знать.

— Я убийца. Шпион. Я работаю на организацию под названием Синдикат. У них были дела с этим картелем, и Гриша встал у них на пути. Какое-то время он стоял у нас на пути. Поэтому его пришлось остановить. И теперь это так. — Левин резко выдыхает. — После того, как я нашел эту улику, я позвонил своему боссу, и получил разрешение разобраться с Гришей здесь, чтобы положить ему конец. Он был недоволен этим, но мне удалось его убедить.

Слова звучат ровно и без эмоций, но каждое из них ощущается как удар.

— Убийца? Шпион?

Это то, о чем я думала, или что-то в этом роде, сидя в спальне, пока Левин рылся в запертой комнате Гриши. На самом деле, у меня были подозрения с самого первого дня, и он выкручивался из них, заставляя меня чувствовать себя сумасшедшей из-за таких мыслей. Но теперь я вижу, что все это время была права.

— Мы никогда не должны были этого делать. — Я смотрю на него, мой голос звучит глухо. Я тянусь к левой руке, как будто хочу обернуть вокруг нее кольцо, но там ничего нет. Ни кольца, ни физического символа клятв, которые я только что дала, ничего, кроме слов, которые уже испарились. Это похоже на гребаный сон. — Мы не должны были больше видеть друг друга, когда все это закончится. Мы никогда не должны были делать то, что мы сделали.

— Я знаю. — Голос Левина спокоен в темноте машины, но я слышу в нем боль, которой не ожидала. — Я не хотел, чтобы все так вышло, Лидия. Но я не могу сожалеть об этом. Несмотря ни на что.

Эти слова поражают меня прямо в грудь. Я слышу в них искренность и не знаю, что сказать. Сожалею ли я об этом? Стала бы я что-то менять?

Я знаю, что правильный ответ сказать да. Что я бы перемотала время назад и никогда не оказалась бы в постели Левина Волкова. Что я бы принимала все свои решения по-другому.

Но я не могу сказать с уверенностью, что стала бы.

Остальная часть поездки в машине до ангара аэропорта проходит в тишине, если не считать короткого разговора Левина по телефону, посвященного нашим приготовлениям к перелету в Токио.

— Я в долгу перед тобой, — вот все, что он говорит. — У нас будет место, где остановиться, пока я не буду уверен в том, о чем думает Владимир.

Снова это имя. Я уже поняла, что оно должно принадлежать боссу Левина, и не спрашиваю. Я больше не хочу об этом говорить. Я чувствую себя измученной, и мне трудно поверить, что это моя брачная ночь.

Ночь, которую я собираюсь провести в одиночестве.

По крайней мере, я так думаю. Как только мы оказываемся в самолете, я протискиваюсь мимо Левина, чтобы пройти прямо в спальню в задней части самолета, закрывая дверь прежде, чем он успевает сказать хоть слово. Я опускаюсь на кровать, закрывая лицо руками.

Дело не в том, что я злюсь на него, на самом деле я просто устала. Я устала быть обманутой, от того, что мне лгут, от того, что меня используют. Я устала от того, что у меня отнимают выбор. И теперь он сказал мне правду, но я не уверена, что это лучше.

Измученная, я ложусь на кровать, все еще в платье, и засыпаю.

Некоторое время спустя я просыпаюсь от ощущения чьего-то тела за моей спиной. На мгновение мне кажется, что я снова в квартире Гриши, что это он свернулся калачиком у меня за спиной, а затем я чувствую знакомый аромат одеколона Левина.

На секунду это приносит мне облегчение. А потом я вспоминаю все остальное.

Я мгновенно сажусь, отстраняясь от него, и от этого легкого движения он немедленно просыпается. Он тоже садится, кладет руку мне на спину, и я отшатываюсь.

— Лидия…

— Не говори это так. Как будто это я здесь не права. Ты сказал, что будешь защищать меня…

— Так и есть, не так ли? Я женился на тебе, чтобы обеспечить твою безопасность.

— От одного человека. Но другой может захотеть убить и тебя тоже и, вероятно, меня, просто чтобы связать концы с концами Гриши и того, что он знал, что я, возможно, теперь тоже знаю.

Левин вздыхает.

— Я разберусь с Владимиром, Лидия. Мне просто нужно время, чтобы убедиться, что я не попаду в пасть волку, когда мы вернемся в Москву. Всего несколько дней, а потом мы отправимся домой. Я клянусь. И я знаю, что ты ничего не знаешь. Что Гриша дал тебе очень мало, и что тебя это не волнует. Я буду оберегать тебя.

Я слышу убежденность в его голосе. Я знаю, что он верит в это.

Вопрос в том, я верю ему или нет.

— Я никогда не планировал испытывать к тебе такие чувства.

Его голос доносится из темноты, низкий и тихий, заставляя меня вздрогнуть. Слова звучат намного яснее, чем я могла бы ожидать от него, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него в тусклом свете комнаты, чувствуя, что все это не может быть правдой.

— Что ты имеешь в виду?

Это нелепый вопрос. Я знаю, что он имеет в виду. В некотором смысле, я знаю, что мы всегда двигались в этом направлении, с того первого дня, когда я проснулась в его гостиничном номере с пульсирующей болью в голове и острым язычком и боролась с ним, пока не попыталась убежать, но он остановил меня, прислонив к двери гостиничного номера.

Я никогда раньше не знала такого человека, как Левин Волков. Но мне и не нужно знать, чтобы знать, что такой человек, как он, не часто получает отпор. Что такому человеку, как он, не противостоят, не дерзят, не говорят, куда он может это засунуть. Я сделала все это и даже больше. И он дал мне все, что мог.

Искры между нами загорелись в тот самый первый день. Если бы Левин отпустил меня, они бы угасли. Больше из этого ничего бы не вышло. Если бы он ушел и пришел какой-нибудь другой человек из его синдиката и заставил меня подчиниться, мне бы ничего не оставалось, как ненавидеть его. Но этого не произошло. И с тех пор каждое мгновение приводило к этому, к тому, что мы сидим в спальне частного самолета, летящего в Токио, мы молодожены, и между нами повисли слова, которые, я знаю, развиваются в том направлении, которое я должна была предвидеть, но почему-то никогда не предвидела.

— Я никогда не планировал ни в кого влюбляться, — тихо говорит Левин. — Я никогда не планировал жениться. Это не та жизнь, которую я вел. Но я влюбился в тебя, Лидия Петрова. И я хочу, чтобы этот брак был настоящим.

Между нами снова повисает тишина, тяжелая и полная неопределенности.

— Я не могу обещать быть хорошим мужем. Я не могу обещать покинуть Синдикат. Все не так просто, по крайней мере, для меня. Но Лидия… я могу попытаться. Я могу попытаться сделать тебя счастливой. Любить тебя так, как ты заслуживаешь. И все остальное…

Я делаю вдох. Пока мой рот не открывается, я не знаю, какие именно слова вырвутся. Когда они произносятся, они удивляют даже меня:

— Теперь я Лидия Волкова, не так ли?

Я оказываюсь в его объятиях, прежде чем успеваю произнести еще хоть слово, мы оба падаем на кровать, его руки запускаются в мои волосы, освобождая их от шпилек, которые держали их на званом ужине, а затем снова на нашей импровизированной свадьбе. Его рот находит мой, горячий, твердый и отчаянный, его язык переплетается с моим, когда я стону его имя, и оно теряется в поцелуе, таком же потерянном, как и я сама.

Его рука скользит по моему бедру, сжимает шелк моей юбки, задирая ее так, что он может раздвинуть мои бедра. Он перекатывается на спину, усаживая меня верхом на себя, все еще держа одной рукой меня в волосах, не прерывая поцелуя, когда его пальцы находят путь между моих бедер, проскальзывая под нежное кружево моих трусиков, когда он сжимает их в кулаке.

Они исчезли в одно мгновение, их вырвали, его пальцы снова ищут между моих мягких складочек, обнаруживая, что я уже влажная и жажду его. Левин стонет мне в рот, когда его пальцы скользят по моему клитору, мои бедра выгибаются под его рукой, мои уже ищут его ремень, пока я поглощаю его рот с такой же неистовой настойчивостью.

Это не традиционная брачная ночь. Но по-своему, это романтичнее всего, что я когда-либо представляла для себя. Пока самолет мчится по ночному небу, унося нас в место, где я никогда не была, в убежище, которое, как я ожидала, нам не понадобится, мы с Левином прячемся в нашем личном убежище друг в друге.

Его губы не покидают моих ни на мгновение. Никто из нас не хочет тратить время на раздевание, и поэтому он отодвигает мою юбку в сторону, пока я вожусь с его застежкой молнией, рука лихорадочно тянется к его члену, когда я выгибаю бедра, желая, чтобы он был внутри меня. Прошло три дня… четыре, и это слишком долго. Слишком много времени прошло с тех пор, как я чувствовала его горячее, твердое тело, когда он заполнял меня с тех пор, как я слышала, как он стонет от удовольствия, когда я сжимаюсь вокруг него с тех пор, как я чувствовала, как его пальцы поглаживают мой клитор в том идеальном ритме, когда моя плоть напрягается.

— Ты такая чертовски красивая, — выдыхает Левин мне в губы, его рука оставляет мои волосы, чтобы обхватить мою грудь через шелк, когда мои бедра начинают двигаться, скользя вниз по его члену дюйм за дюймом, пока я принимаю его в себя. Я не могу говорить, наслаждение слишком сильное, когда он наполняет меня, и я стону, погружаясь вплотную, его член проникает в меня так глубоко, как только может, пока его пальцы сжимают и перекатывают мой сосок теми же движениями, что он использует на моем клиторе.

Я в нескольких секундах от того, чтобы кончить сейчас. Все мое тело дрожит, трепеща по всей длине его члена, и я слышу, как он снова стонет, когда его рука опускается с моей груди на бедро, сильно притягивая меня вниз, когда он начинает толкаться вверх, как будто хочет войти еще глубже.

— Левин! — Я выкрикиваю его имя, когда он врезается в меня, его пальцы скользят по моему клитору, скользкому от моего возбуждения, и я чувствую, как мои бедра начинают дрожать. Ничто и никогда не было так хорошо, так ошеломляюще, сокрушительно идеально, и моя рука тянется к его рубашке, комкая ее, в то время как другая сжимает подушку у него за головой, когда я чувствую, что разрываюсь на части.

— О, черт, Лидия…

Я чувствую, как он идет со мной, его рука на моей спине, когда он прижимает меня к своей груди, его губы прижимаются к моим. Я чувствую, как все его тело содрогается, когда он теряет контроль, и он перекатывает меня на спину, входя в меня еще раз, прижимая к кровати, когда шепчет мое имя у моих губ.

Я не знаю, что готовит нам будущее. Я не знаю, как выглядит совместная жизнь. Левин совсем не похож на то, каким я когда-либо представляла свое будущее. Но сейчас, когда я лежу в его объятиях, прижатая к его груди, я тоже больше не могу представить, как бы я себя чувствовала без него.

Левин принес опасность в мою жизнь, но он принес и безопасность. Счастье. Страсть. Я не знаю, как именно складываются все кусочки головоломки, когда я думаю о том, что ждет нас по возвращении в Москву.

Но это также может быть именно тем, что мне нужно.

35

ЛЕВИН

Мы проводим три дня в Токио, и, думаю, это самое близкое к раю ощущение, которое я когда-ибо испытывал.

На взлетной полосе нас встретила черная машина и несколько людей Нобуры Накамуры, а затем сопроводили прямо к нему. Я видел плохо скрываемое беспокойство на лице Лидии, когда нас проводили к машине, а затем привезли в его поместье, провели в величественный кабинет, где, как я знал, он любит принимать своих гостей. Она хранила молчание, когда я представлял нас обоих, хотя я почувствовал дрожь, пробежавшую по ее телу, когда я представил ее как свою жену.

Теперь я Лидия Волкова, не так ли?

Я почувствовал, как будто мой мир изменился, когда она это сказала. Как будто все изменилось, и, возможно, она тоже этого хотела. Сейчас для меня важнее всего убедиться, что она останется в безопасности. Что я смогу отвезти ее обратно в Москву и что мы оба будем в безопасности. Жизнь в бегах, это не та жизнь, которой она заслуживает, и это не та жизнь, которую я дал бы ей.

Я должен убедиться, что Владимир может гарантировать мне это. И Токио на данный момент достаточно далеко, чтобы я мог заключить эту сделку в относительной безопасности. Мне только что пришлось попросить Накамуру об одной услуге, услуге, которая, как он напоминает мне, когда нас приводят к нему поговорить, решает все долги между нами.

— Клан Накамура принимает сторону только себя, — напомнил он мне. Что бы ни происходило между тобой и волком, мы не будем в этом участвовать. Ты сейчас здесь только потому, что я у тебя в долгу. Это закончится через три дня, когда ты уедешь.

Услуга, оказанная кланом Накамура, — вещь немалая. Но ради безопасности Лидии стоило ею воспользоваться.

Нам показали наш собственный небольшой частный гостевой домик в поместье, расположенный в глубине территории, с прекрасным видом и горячим источником на задней террасе.

— Это похоже на медовый месяц, — сказала Лидия с легким смешком, когда я закрыл за нами дверь и притянул ее в свои объятия.

Я хотел раствориться в ней, во всем этом. И я это сделал, на какое-то время. Я никогда не знал ничего подобного умиротворению, которое я чувствую в ее объятиях, тому, что она заставляет меня чувствовать, когда мы вместе. Я никогда не думал, что в этом мире есть кто-то для меня, не такая, как она. Не такая.

Но студентка-археолог, которую я подобрал на лестнице железнодорожной станции, изменила все.

На одну ночь я позволил быть только ей и мне, и никому другому. Мы оказались в постели, прижатые друг к другу, я чувствовал ее вкус на моих губах и ее присутствие повсюду вокруг меня, ее аромат на моей коже, пока я не начал чувствовать, что мы могли бы стать одним человеком, как и было сказано в свадебных клятвах. Когда луна полная и стоит высоко, снаружи доносятся тихие звуки ночи, и я выношу ее на палубу, погружаю в горячую воду и снова заключаю в объятия.

Это рай, подобного которому я никогда не знал. Оазис покоя в жизни, наполненной кровью и смертью. И я позволяю себе наслаждаться этим, хотя бы ненадолго.

Утром, пока она спит, я звоню Владимиру. Прием, по большей части, именно такой, какой я ожидал.

— Ты позволил этому зайти слишком далеко, Волков, — натянуто говорит Владимир по телефону, его голос самый холодный и жесткий, какой я когда-либо слышал. — Ты проявил к той девушке слишком много снисхождения, и мы чуть не сорвали сделку с картелем. Фернандес все еще в ярости. Потребовалось больше переговоров, чем мне бы хотелось, чтобы заставить его успокоиться из-за предательства Федорова. Итак, скажи мне, что мне теперь с тобой делать? Сейчас, когда ты чуть не провалил миссию из-за женщины?

— Я приму любое наказание, которое ты сочтешь необходимым, — говорю я ему, не обращая внимания на то, как сжимается у меня внутри, когда я это говорю. Я знаю, что говорю, что мне, возможно, придется вынести. — Но я хочу, чтобы Лидия была в безопасности. Теперь она моя жена, Владимир. Это дает ей некоторую защиту.

— Члены синдиката обычно не женятся.

— Это не запрещено никакими правилами. Это не одобряется, но не запрещено. И у нее есть защита. Ты это знаешь. Когда мы вернемся в Москву, что бы ты со мной ни делал, ей не причиняйте вреда.

На другом конце провода долгое молчание, а затем Владимир прочищает горло.

— Мне не нравится, когда мне диктуют мои собственные правила, Волков. Но ты прав.

Облегчение, которое я испытываю, ощутимо. Наступает еще одна пауза, и я почти слышу биение собственного сердца, учащенное и тревожное в ожидании того, какой приказ может дать Владимир. Лидия может быть в безопасности, но у меня нет таких гарантий.

— Была встреча, Волков. Чтобы решить, что с тобой делать. Хорошо, что ты согласился принять свое наказание.

Я стискиваю зубы.

— И что было решено?

— Тебя не убьют и не исключат. Возвращайся в Москву, Волков. Прими побои как мужчина и возвращайся к своей жене. Я дам тебе немного времени перед твоим следующим заданием. И на этот раз не облажайся.

— Два дня. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. — Два дня до моего возвращения. И тогда я подчинюсь твоему решению.

— Ты не в том положении, чтобы торговаться, — фыркает Владимир. — Но ладно, Волков. Два дня. Если ты опоздаешь, я пересмотрю наше соглашение.

Двух дней, говорю я себе, достаточно. Когда я вернусь из Синдиката, Лидия увидит жестокость, с которой ей придется справляться, а мне придется столкнуться. И я не знаю, сможет ли она это вынести. Но у нас есть два дня, прежде чем мне вообще с чем-либо придется столкнуться. Медовый месяц, как она и сказала.

Я не намерен терять ни секунды из этого.

Наказание, когда мы возвращаемся в Москву, было быстрым и жестоким. Когда я покидаю резиденцию Владимира, меня заталкивают на заднее сиденье машины, которая возвращает меня в отель, где мы с Лидией остановились, пока не найдем жилье, я едва могу двигаться. Боль пронзает каждую часть моего тела, и я с трудом добираюсь до нашей комнаты, спотыкаясь, чтобы увидеть выражение ужаса на ее лице.

Я знаю, что это тот момент, когда я могу потерять ее. Я предупредил ее, что вернусь в плохой форме. Что я ничего не могу с этим поделать. И все же, когда я поднимаю на нее взгляд, когда, спотыкаясь, бреду в ванную, а она следует за мной, садясь на край ванны, все, что я вижу, это спокойное принятие в ее глазах.

— Позволь мне помочь тебе снять рубашку, — мягко говорит она. — Вот так. Я помогу все убрать, но это будет больно.

Я знаю, что она видит. Синяки, уже багровеющие от веревки с узлами, и у меня на спине распоротая плоть.

Но она не вздрагивает. Она моет мне спину, ее прикосновения нежны, несмотря на всю боль, и она не произносит ни слова, пока все не будет сделано. Пока я не перевязываюсь и не коченею от долгого неподвижного сидения, а потом она помогает мне дойти до кровати, помогает лечь на живот, а сама сворачивается калачиком на матрасе рядом со мной, поглаживая мои волосы.

— Я хочу остаться с тобой, Левин Волков, — мягко говорит она. — Я знаю, что это будет нелегкая жизнь. И я бы солгала, если бы не сказала, что думала о том, чтобы уехать, когда мы вернулись. Что я не задавалась вопросом, будет ли это проще. Но я больше не вижу будущего без тебя. И я хочу тебя. На самом деле это все, к чему все сводится. Я хочу тебя.

— Я тоже хочу тебя, тихо говорю я ей, поворачивая голову на подушке лицом к ней. — Ты что-то изменила во мне, Лидия, в тот первый день, когда я встретил тебя.

Я натянуто беру ее за руку, которая лежит между нами.

— Нет простого выхода из той жизни, которую я выбрал, Лидия. Я не знаю, есть ли он вообще, если честно. Но я собираюсь попытаться найти его. Для тебя… для нас.

Я провожу пальцами по тыльной стороне ее ладони.

— Я хочу взять тебя с собой в настоящий медовый месяц. Может быть, в Грецию. Я хочу лежать на песке рядом со своей женой под голубым небом и больше никогда ни о чем не думать, кроме того, каким счастливым ты меня делаешь.

Медленно я поднимаю руку, которую держу, ее левую руку, ко рту и прижимаюсь губами к ее безымянному пальцу.

— Я собираюсь подарить тебе кольцо и снова попросить тебя выйти за меня замуж, Лидия Волкова. Мы сыграем свадьбу в церкви. И я заставлю тебя гордиться мной.

— Я уже горжусь тобой, — шепчет она, ее пальцы касаются моей нижней губы. — И я люблю тебя, Левин. Навсегда.

Когда она нежно прижимается своими губами к моим, это все, что я слышу в своей голове. Это единственное слово, снова и снова.

Навсегда.

P.S Как сложилась судьба Левина Волкова после Лидии можно узнать в трилогии Дикий

1. Дикий убийца

2. Дикая Принцесса

3. Дикая любовь

ПЕРЕВОДЧИК t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ