ПАРКЕР С. ХАНТИНГТОН

ПАРКЕР С. ХАНТИНГТОН

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

ПЯТЬ СИНДИКАТОВ [2]

Переведено каналом Книжный шкаф

https://t.me/lilybookcase

Просим НЕ использовать русифицированные обложки книг в таких социальных сетях, как: Тик-ток, Инстаграм, Твиттер, Фейсбук.

Текст предназначен для ознакомительного чтения. После прочтения просьба сразу удалить файл. Этот материал может быть защищен авторским правом.

Примечание автора!

Дорогие читатели,

Во-первых, если вы начинаете эту книгу, но еще не читали "Ашера Блэка", я рекомендую вам это сделать. В книге очень мало пересказов, чтобы не мешать развитию сюжета. В любом случае, этот роман можно читать и как самостоятельное произведение, так что если вам не хочется этого делать - счастливого чтения! В то же время, здесь будут упоминания об Ашере Блэке, которые могут оказаться спойлерами и сбить с толку тех, кто не читал книгу!

При этом я знаю, что некоторые из вас будут ненавидеть меня за эту книгу. Поначалу я тоже ненавидела себя за то, что выбрала Минку в качестве любовного интереса для Николайо. Но несмотря на то, насколько Минка беззаботна, а Николайо загадочен и задумчив (и раздражителен), мне кажется, что они оба одинаково переживают боль. Боль Минки режет ее так же глубоко, как боль Николайо - его, и когда я поняла это... ну, я поняла, что они должны быть вместе.

Собственно, именно этот урок я и усвоила во время написания истории их любви - все люди похожи друг на друга в своей способности чувствовать боль. Та девочка, которую вы знаете в школе? Та, что носит дорогую одежду и обводит вокруг пальца всех красивых парней? Она способна чувствовать ту же боль, что и вы. Тот парень на работе? Тот, который поднимается по карьерной лестнице в офисе и, кажется, имеет все? Он тоже способен чувствовать боль.

Некоторые люди носят свои маски лучше, чем другие. Вы просто никогда не знаете, когда кому-то больно. Некоторые люди, и это так неправильно и порочно, носят маски жестокости. И хотя это на сто процентов неправильно, это еще один способ, которым боль увековечивает страдания своих жертв. Потому что быть жестоким нехорошо, и это Минка знает слишком хорошо.

Итак, читатели, пока вы пробираетесь через историю Минки и Николайо, я надеюсь, что эти послания дойдут до вас. На самом деле, я знаю, что так и будет, потому что у меня самые добрые, самые сопереживающие читатели!

И я люблю вас всех за это.

xoxo,

Паркер

ПЛЭЙЛИСТ

“I Hate You, I Love You” Gnash

“I Have Questions” Camila Cabello

“Over and Over” 5 Seconds of Summer

“Don’t Dream It’s Over” Crowded House

“Doing It Wrong” Drake

“I Met A Girl” Sam Hunt

“Wildest Dreams” Taylor Swift

“Toxic” Jayme Dee

“The Pain is Gone” Black Lab

Прощение

1. действие или процесс прекращения чувства злости или обиды на (кого-либо) за оскорбление, недостаток или ошибку;

2. действие или процесс прекращения чувства сильной досады, неудовольствия или враждебности по отношению к кому-либо или чему-либо.

ПРОЛОГ

Следы, которые оставляют люди,

часто оказываются шрамами. 

Джон Грин 

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

20 лет

В особняке дяди Луки царит жуткая тишина, когда я бесцельно брожу по нему. Он и мой брат Реньери отключились несколько часов назад, и в три часа ночи я тоже должен спать. Но как бы я ни старался, мне не удается отгородиться от звуков собственных мыслей.

Прошло четыре дня с тех пор, как отец дал добро на убийство Винсента Романо. Четыре дня прошло с тех пор, как наши солдаты Андретти потерпели неудачу. И четыре дня прошли в полной тишине, тревожном спокойствии, похожем на затишье перед бурей.

Когда я сворачиваю за угол, где должен находиться Джованни, один из охранников дяди Луки, я хмуро смотрю на пустой коридор. Джио не самый бдительный из наших охранников, но он знает, что не должен покидать свой пост, особенно после такого грандиозного провала.

Беспокойство просачивается сквозь кожу, струится по позвоночнику, пока я не выхватываю пистолет и не настораживаюсь. Я проклинаю себя за то, что оставил телефон в гостевой комнате. Это может быть пустяком, но я не собираюсь рисковать жизнью Ренье. А если что-то случится, не будет возможности предупредить его.

Впервые за двадцать лет привилегированной жизни меня возмущают размеры жилища дяди Луки. Два дня назад папа перевез нас с Ренье сюда, потому что меньший размер легче укрепить, чем наше поместье, но это все равно абсурдно большое чудовище из мрамора и золота.

Раньше я никогда не жаловался на это, но, медленно продвигаясь к комнате Ренье на противоположной стороне флоридского комплекса, я не могу не проклинать расстояние. Ноги скользят по мраморному полу, носки моих ног не слушаются после многих лет тренировок. Я держусь ближе к стене, очищая каждый пройденный коридор, и каждый одинокий шаг становится более тревожным, чем предыдущий.

К этому времени я должен был миновать по меньшей мере восемь охранников, но этого не произошло. Какая бы угроза ни нависла над нами, она призрачна, а неизвестность делает ее еще более таинственной. И она неизвестна. Мы до сих пор не знаем, как, черт возьми, глава полиции Романо остался жив.

Винсент Романо должен быть мертв. Мы спланировали все до мелочей. Мы учли все возможные варианты. Что-то пошло не так, и пока мы пытаемся выяснить, что именно, на стороне Романо все молчит.

Это едва ли не хуже, чем тотальное объявление войны.

В свои двадцать лет я должен был возглавить семью Андретти в ближайшее десятилетие. Меня учили обращаться с оружием. Меня учили разрабатывать стратегию войны за территорию. Меня учили планировать убийства. Меня учили управлять мафиозной империей.

Но это? Ждать сложа руки? Этому я не обучен. Все во мне предвкушает действие, сходя с ума от мысли, что я еще хоть на секунду заперт в этой позолоченной тюрьме. Я почти благодарен за мысль о надвигающейся угрозе, лишь бы угроза исходила не от Ренье.

Беспокойство странно ощущается рядом с напряжением в моем теле, когда я прохожу каждый коридор и комнату. Только в последнем коридоре, ведущем к комнате Ренье, по моей загорелой плоти пробегают мурашки. Доверяя реакции своего тела, я останавливаюсь, замираю за поворотом и напрягаю слух до предела.

Тишина, но через полсекунды я слышу тихий звук. Легкий шорох, которого здесь быть не должно. А в этом мире всему необычному не стоит доверять. Этот звук, этот едва заметный намек на воздействие, может с тем же успехом оказаться боевым кличем.

Кто-то сегодня умрет, и будь я проклят, если это буду я или Реньери.

1

Вспыльчивый нрав 

довольно скоро

сделает из тебя дурака.

Брюс Ли

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Семь лет спустя....

Люси смеется надо мной.

Почему? Я не знаю, но знаю, что Люси и смех никогда не бывают хорошими вещами - как по отдельности, так и вместе. Я встречал ее всего один раз, но уверен, что она чокнутая, а еще уверен, что плохие новости преследуют ее, как Норман Бейтс преследует свою мать. (прим. Норман Бейтс - персонаж, убийца, психопат, страдающий раздвоением личности, созданный писателем Робертом Блохом, герой знаменитого триллера Альфреда Хичкока «Психо» и его сиквелов).

В последний раз, когда я видел Люси, я помог ее фальшивому жениху убить девятнадцать хорошо вооруженных мужчин, помог устранить высокопоставленного члена совета директоров компании из списка Fortune 500 и был вынужден на месяц затаиться в гребаной глуши.

Я только вернулся из Нигде, Оклахома - серьезно, так это называется. И я не хочу возвращаться в Нигде. (прим. Нигде некорпоративное сообщество в округе Каддо, штат Оклахома, США).

Теперь Люси стоит в моей гостиной, без приглашения и без предупреждения. Все как в прошлый раз, только Ашера с ней нет. Кстати, об этом тупице: он хочет жениться на ней по-настоящему. Так почему его девушка стоит в моей гостиной?

И откуда, черт возьми, она знает, где я живу?

В прошлый раз, когда она была здесь, я принял меры предосторожности, чтобы предотвратить подобную ситуацию. Я засунул ее в коробку, а когда пришло время перевозить ее снова, попросил одного из своих людей полчаса бесцельно возить нас по окрестностям.

И вот она стоит посреди моей гостиной с выражением отвращения на лице, разглядывая мою сумку для ночевки, заляпанную затвердевшей грязью Нигде, Оклахома. Не сомневаюсь, что моя загорелая кожа и темные волосы выглядят не менее отвратительно после месяца ненадежной воды в душе и мытья тела в качестве шампуня.

Она переводит взгляд на мое лицо.

— Я слышала, ты вернулся.

Ее губы подрагивают, и это скорее ухмылка, чем улыбка.

Я сразу же начинаю подозревать.

— ...Ладно... — По моему тону ясно, что я не знаю, зачем она здесь, и не хочу, чтобы она здесь была.

На самом деле, я даже не знаю, как она вообще здесь оказалась. У меня самая современная система безопасности. Даже если мои охранники не работали в мое отсутствие, она все равно не должна была проникнуть внутрь.

Кто она, черт возьми, такая?

Обладательница красивым каре и женихом-убийцей?

Опять эта раздражающая ухмылка.

— Я взломала твой дверной замок.

— Здесь нет дверного замка.

Чтобы попасть в мой дом, нужно обойти сканер сетчатки глаза и замок с отпечатком руки. А на случай, если это произойдет, есть сигнализация, которую нужно снять с охраны, введя код при входе, и панели под полом, которые измеряют отпечаток походки человека, идущего по ним.

Но знаете, чего здесь нет?

Дверного замка.

Люси что-то задумала.

Я знаю это.

Ее ухмылка расширяется.

— Я знаю, но ты бы видел свое лицо. — На мой хмурый взгляд она смеется. — Расслабься. Боже, ты такой напряженный.

На фоне стен, отделанных деревом, и деревянных полов в моем доме Люси выглядит так, словно она здесь самая настоящая. Одетая в белое платье, которое выгодно подчеркивает ее бледную кожу, вечно зеленые глаза и черные волосы, я и не догадался бы, что она из приемной семьи.

На самом деле я узнал об этом только после глубокого поиска в Интернете, когда узнал ее настоящее имя - Елена Люси Ривз. До этого поиск, который я вел в конце сентября прошлого года, ничего не дал.

Ничего.

Эта женщина была призраком.

Никаких социальных сетей.

Никаких трудовых книжек.

Никаких записей о рождении.

Теперь, пережив три очень публичных покушения на свою жизнь, назначив дату свадьбы с Ашером Блэком, бывшим сотрудником семьи Романо и генеральным директором «Блэк Энтерпрайз», и публично унизив Рене Туссена, бывшего финансового директора «Блэк Энтепрайз», Люси - одна из самых известных женщин в трех штатах.

А это значит, что своим присутствием она только ухудшает мое положение.

Ей нужно убираться отсюда.

И немедленно.

На самом деле, я бы хотел, чтобы она вообще сюда не попала, и как только она уйдет, я планирую немедленно исправить ситуацию.

— Как ты сюда попала? — повторяю я, мое терпение иссякает.

Да его и не было изначально, особенно когда речь идет об этой женщине. Любопытная и ненормально умная, Люси - не тот человек, с которым у меня есть желание иметь дело. Как Ашеру это удается, ума не приложу.

Она пожимает плечами.

— Компания Ашера сделала систему безопасности, которую ты использовал. Было несложно найти главный код доступа в лаборатории.

Вот ублюдок.

Я отказываюсь от этой линии вопросов, уже планируя некоторые обновления для своей системы безопасности.

— Почему ты здесь?

— Я была в городе и хотела выпить чашку чая с другом.

Понимаете, о чем я? Она сумасшедшая. Абсолютная психопатка. Ашер совершает самую большую ошибку в своей жизни, связывая себя с этой девчонкой. Да еще и всего за три месяца.

У нее хватает наглости закатывать на меня глаза, хотя я ничего не сказал.

— У меня не было возможности поблагодарить тебя за то, что ты сделал.

— Ты могла бы написать сообщение.

Или вообще оставить меня в покое.

Она снова закатывает глаза.

— Боже, да ты настоящий кусок работы. Знаешь, что? Благодарить кого-то за то, что он рискует жизнью, чтобы помочь твоему жениху, - это не совсем то, что можно сделать по телефону. Я хотела поблагодарить тебя лично. Кроме того, я пришла сказать, что если тебе когда-нибудь понадобится услуга, то я у тебя в долгу.

Я скрещиваю руки.

— Что я могу от тебя хотеть?

Я знаю, что ее ответ мне не понравится, когда она откидывает голову назад и смеется.

Ее вечная ухмылка вызывает беспокойство, а выражение лица такое, будто она знает что-то, чего не знаю я.

— Вот моя услуга. Предупреждение - будь осторожен с этим.

И с этими загадочными словами она выходит за дверь.

Все официально.

Невесте Ашера лучше находиться в психиатрической клинике, чем бродить по улицам Манхэттена.

2

За каждую минуту гнева

вы теряете шестьдесят

секунд счастья. 

Ральф Уолдо Эмерсон

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Месяц спустя...

Я просыпаюсь от проклятого звука визга. Он громкий, резкий и неприятный для моих нежных ушей. Это звук металла, режущего металл, и я сразу же узнаю его источник. Это происходит уже не в первый раз с тех пор, как я стала ночевать в шикарном доме Джона у Центрального парка.

Кстати говоря, мясистая рука Джона раскинулась по моему телу, его пухлые пальцы вцепились в мою загорелую плоть. Медленно, осторожно, стараясь не разбудить его, чтобы у него не возникло никаких идей, я отстраняю его пальцы от своей правой груди. Я не хочу, чтобы он слишком быстро стал мне противен. Это помешает моим планам.

Ведь он - тот самый.

Тот, за кого я выйду замуж.

С этим парнем я сорвала джек-пот. Ему за пятьдесят, у него нет никаких проблем с гневом, у него небольшой сексуальный аппетит, и, к счастью, он надевает презерватив, когда входит в меня.

А на данном этапе моей жизни это все, на что я могу надеяться.

Я осторожно, бесшумно сползаю с кровати и легко ускользаю от двери в спальню с практикой, накопленной за годы пребывания в роли другой женщины. В этом стиле жизни, где женщины сменяют друг друга быстрее, чем нью-йоркские модели превращаются в недотрог, красться приходится почти ежедневно.

К счастью, у Джона нет жены. У него есть только я. И мы собираемся пожениться... Просто он еще не знает об этом. Как перейти от точки А - спать с ним - к точке Б - камню размером с моим зубом - это проблема на более поздний срок.

А сейчас мне нужно разобраться с бесцеремонным соседом, который снова считает, что строительная бригада работает в столь ранний час. Меня бесит этот звук в шесть утра. Это происходит почти каждый день в течение последнего месяца, и я больше не могу этого выносить.

Сейчас выходные. Мне нужно выспаться. На самом деле, мне нужно много сна, чтобы справиться с головной болью, с которой я сталкиваюсь ежедневно. А этот неуловимый сосед, кем бы он ни был, отнимает у меня эту возможность своей ночной строительной бригадой, которая работает с позднего вечера до раннего утра.

Как остальные соседи - и даже Джон, который гораздо хуже меня умеет жаловаться, - не остановили это, ума не приложу. Существуют городские нарушения, чтобы предотвратить подобные вещи. Мне ли не знать, ведь я учусь на юридическом факультете Уилтонского университета, школы Лиги плюща и одного из самых престижных университетов в стране.

Когда-то идея учиться в Уилтоне была бы просто недоступной. Теперь это необходимость, которую я не могу испортить. Как и в случае с Джоном. Я еще раз оглядываюсь, благодарная за то, что коридор пуст, прежде чем спуститься по лестнице.

Зайдя на кухню, я хватаю платье с пола, куда Джон бросил его вчера вечером, после того как раздел меня догола, и одеваюсь сама. Схватив с дивана одну туфлю на каблуке, я с раздражением ищу вторую туфлю, нежелательную жертву вчерашней сексуальной вылазки.

Когда я, наконец, нахожу ее, визг уже прекращается, но это не мешает мне выйти на улицу с пылающими от ярости глазами. Мои русые волосы растрепаны со сна, нефритовые глаза покраснели от внезапного пробуждения, а платье надето наизнанку.

Тем не менее, я продолжаю.

— Это неприемлемо, — кричу я ближайшему работнику.

Он смотрит на меня, оглядывает мои каблуки, платье и голову, а затем пожимает плечами. Мой рот открывается, когда он берет молоток и начинает вбивать гвоздь в дерево перед собой. Невероятно. Вот почему я ненавижу людей, почему я не терплю никого, кроме Мины, моей младшей сестры.

— Эй? — Я машу рукой перед его лицом.

Он бросает на меня еще один взгляд, пожимает плечами и продолжает работать. В нескольких футах от него фыркает другой рабочий. Я сужаю глаза и смотрю на него, гнев во мне разгорается с новой силой. У меня всегда был вспыльчивый характер, но из-за моей неспособности ладить с другими людьми я мало на кого могу напасть.

Но этот человек?

Он просит об этом.

Я наклоняюсь вперед и с усмешкой смотрю на него.

— Это. Неприемлемо. — Я стараюсь говорить медленно, разбивая слова на небольшие куски слогов, чтобы мои слова могли просочиться сквозь его толстый череп.

Он тупо смотрит на меня.

Я пытаюсь снова.

— Вы не можете шуметь в такую рань. Я сообщу о вас в город, если это продолжится. Я это сделаю. Вы потеряете лицензию на работу. Вы попадете под следствие.

Он смотрит на меня, слегка поджав губы, и поднимает правое плечо, слегка пожимая плечами.

Что с этими людьми не так?!

Я хмурюсь, изучая его лицо. Он старше меня как минимум на двадцать лет, так что ему, вероятно, где-то около сорока. Он не похож на кого-то важного, но сидит здесь и развлекается, словно считает себя неприкасаемым.

Я покажу ему, что он неприкасаемый.

Я делаю рывок вперед, готовая вцепиться ему в лицо и устроить словесную взбучку на всю жизнь, но останавливаюсь, почувствовав, что кто-то приближается к нам вне зоны моей видимости. Оба рабочих расширяют глаза и отводят их, впервые испугавшись.

Я хмурюсь. Они должны бояться меня. Это меня обижает. Я заслуживаю того, чтобы упиваться их страхом. Уф. Жизнь иногда так несправедлива.

— Что здесь происходит? — раздается сзади меня глубокий мужской голос.

Я срываюсь с места, устав от этого утра. Я поворачиваюсь, готовая дать кому-то - кому угодно - столь необходимую словесную взбучку, которая уже несколько недель копилась и копилась внутри меня.

Но как только я вижу его лицо, я останавливаюсь.

Великолепные темные глаза, загорелая кожа, черные волосы и линия челюсти, способная прорезать стекло, предстали перед моим голодным взором. И все это упаковано в мускулистое тело ростом примерно на пятнадцать сантиметров выше моих метр семьдесят два.

Обладатель голоса опирается на перила дома, его руки небрежно скрещены, а на лице - бесстрастное выражение. И как бы мне ни было неприятно это признавать, я останавливаюсь и изучаю его.

Нечестно быть настолько красивым, да еще и вонять такой самоуверенностью. Особенно перед лицом моего гнева, который резко контрастирует со спокойным, напористым видом этого мужчины.

Боже, и его холодность.

Подавляющая темнота в его глазах соответствует мрачному выражению лица. А если учесть выдающиеся скулы, резкую линию челюсти и гладкие, лишенные выражения черты лица, я на мгновение задумываюсь, настоящий ли он вообще.

Может, он статуя, отстраненная и застывшая, как камень.

А может, он никогда не улыбается.

Но кто я такая, чтобы судить?

В последнее время я тоже редко улыбаюсь.

После того как я посмотрела на него во всем его ледяном, идеальном великолепии, меня вдруг одолело желание поправить прическу, одеться и сделать все остальное, чтобы придать себе более презентабельный вид. Это желание застает меня врасплох, что, конечно же, вызывает еще больший гнев.

Я никогда не была такой раньше.

Злилась? Конечно.

Рассчитывала? Всегда.

Но возбуждалась? Никогда.

Сколько себя помню, я всегда выбирала один тип мужчин - богатых, влиятельных и, как правило, старше. Я уверена, что этот парень не стар, и не знаю, богат он или влиятелен. И все же я здесь, реагирую на один только вид этого красивого незнакомца.

И мне это неприятно.

Я закаляю глаза, заставляя себя смотреть в них стальным взглядом, и снова укрепляю свою решимость.

Похоть не служит мне никакой целью.

Я здесь, чтобы обеспечить лучшее будущее для себя и своей сестры, и все во мне говорит о том, что вожделение к этому мужчине - этому великолепному, красивому, равнодушному мужчине - только помешает.

И я не позволю этому случиться.

3

Ты будешь наказан

не за свой гнев;

ты будешь наказан

своим гневом.

Будда

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Это одна из тех вещей, по которым можно сразу догадаться, что небо голубое, щенки глупо милые, а эта женщина - яростная сука. С горящими зелеными глазами, яркими рыжими волосами и изящной фигурой она - мокрая мечта любого мужчины.

Но открою вам маленький секрет - принц Чарминг не хочет жениться на разъяренной стерве.

И судя по огню в ее глазах, который сочетается с ее рыжими горячими волосами и безумным количеством нахальства, которое она обрушивает на моих обдолбанных техников безопасности, ей есть что выбрать.

Со мной.

Я смотрю на нее, скрывая свое беспокойство, как опытный профессионал. Она - новое существо, а новое никогда не бывает хорошим. Мне приходит в голову, что все это, что бы это ни было, может быть ловушкой. Изощренная уловка, связанная с чертовой наградой за мою голову.

Я улучаю момент, чтобы подпитаться своей паранойей, позволяя ей разрастаться, расти и поглощать меня. В конце концов, именно благодаря ей я так долго оставался в живых.

Да еще и вопреки смехотворным шансам.

Я хорошо скрываю свою подозрительность за привычной маской безразличия, а вместо этого небрежно вздергиваю бровь, как бы говоря: "Ну и что?".

В конце концов, она так и не ответила на мой вопрос.

Она выпячивает бедро и кладет на него стройную руку - воплощение нахальства. При этом она даже умудряется выглядеть невозмутимой, что говорит мне все, что я должен знать об этой женщине.

— Кто ты такой, чтобы лезть в мои дела? Вали. Я вполне могу справиться с этим, — она жестом показывает на парней позади себя, — сама.

Даже если бы я был просто сторонним наблюдателем, я бы увидел, что все обстоит с точностью до наоборот. Она даже не может сказать, что эти парни ведут себя так, потому что они слишком обдолбанные, чтобы нормально функционировать. Люк и Тристан, может, и лучшие в установке систем безопасности, но они также не могут отказаться от косяка. Я никогда не видел их не под кайфом.

Я размышляю, стоит ли мне что-то говорить, но я уже несколько раз видел ее гуляющей по району. Одного раза достаточно, чтобы вызвать мое беспокойство, но несколько раз - это уже тревожно. Если я не буду деликатно относиться к этой ситуации, она может стать для меня проблемой.

Поэтому, не забывая говорить тактично, я говорю:

— Ты находишься на моей территории, — что, черт возьми, гораздо лучше, чем "убирайся отсюда".

Ее глаза расширяются, и она отстраняется от Люка и Тристана, обращая все свое внимание на меня. Позади нее они возвращаются к своей работе, уже заскучав от нашего разговора. Но, возможно, они просто не хотят смотреть на меня. Как и большинство людей, которых я встречал, они всегда с трудом устанавливали со мной зрительный контакт.

— Ты, — прошипела она, ее ядовитый голос — невидимое, но смертоносное оружие. Я даже могу представить, как он рассекает воздух.

Более слабый мужчина отступил бы. Он бы увидел безумие в ее глазах и сдался. Я много кто - и мудак, и ублюдок, и мразь, - но меньший человек не из их числа. Я не могу не ответить на вызов, прозвучавший в ее голосе, что-то во мне хочет приблизиться и ответить на ее гнев своим собственным.

По правде говоря, я злюсь не на нее.

Я злюсь на то, что мне пришлось провести месяц в центре Нигде.

Я злюсь на Люси за то, что она вломилась в дом.

Я злюсь на то, что мне пришлось перестраивать систему безопасности, устанавливая детали по меньшей мере от дюжины разных компаний на случай еще одной попытки взлома с использованием мастер-ключа.

А еще больше я злюсь на то, что мой младший брат заказал на меня покушение после того, как стало известно, что я помог Ашеру совершить налет на склад.

Это те вещи, на которые я злюсь, а не эта женщина истеричка. Но, черт возьми, она - легкая мишень. Пыхтя и отдуваясь передо мной, я не сомневаюсь, что она считает себя большим, плохим волком. Она еще не знает, что я ем волков на завтрак.

— Я, — насмехаюсь я, мой голос холоден и уничижителен.

Снисходительность в моем тоне очевидна. Выпрямившись и сделав шаг навстречу, я прислоняюсь к перилам поближе к ней и небрежно скрещиваю руки. Мое лицо - воплощение отстраненности, пока я с тщательной точностью медленно провожу глазами вверх и вниз по ее подтянутому и изящному телу.

Любой может заметить, что в неправильно подобранной одежде и с растрепанными волосами она сейчас совершает походку позора. Я намеренно натягиваю на лицо забавное выражение, инстинктивно понимая, что это ее разозлит.

Так и есть.

Она делает шаг ближе, наглый для такой мелочи, и говорит:

— Ты будил меня каждый чертов день на протяжении последнего месяца. Это последняя капля.

Я поднимаю бровь.

— Чертов?

Ее это не забавляет.

— Да. Каждый. Чертов. День. Но больше нет. Я сообщаю о тебе в город. — Она хмурится на меня. — Если бы ты был повежливее, я бы тебя предупредила.

— Как-то я в этом сомневаюсь, — говорю я беззаботно.

Не зря же уже месяц по ночам шумят, а соседи по обе стороны от меня ни о чем не сообщают. Мы - Джон, Декс и я - заключили соглашение. Они закрывают глаза, задают вопросы о таинственном соседе, а я, если возникнет необходимость, оказываю им услуги.

Эти услуги обычно связаны с кровопролитием.

Как по мне, бизнесмены хуже мафиози.

А у нас троих достаточно связей в городе, чтобы делать все, что захочется. В том числе и шуметь в шесть утра, хотя это не имеет значения. Декс и Джон - мои единственные соседи, находящиеся достаточно близко, чтобы слышать.

Они ни черта не скажут.

— Н-но ты...

Я прервал ее.

— Послушай, милая, — говорю я, интуитивно понимая, что это прозвище еще больше разозлит ее, хотя не уверен, почему я этого хочу. Возможно, потому что я мудак. — Ты явно не в своей тарелке. Я избавлю тебя от лишних хлопот и позволю тебе уйти, сохранив четверть своего достоинства.

Она на мгновение замирает, глядя на меня самыми зелеными глазами, которые я когда-либо видел. Она действительно красива. Я не удивлен, что она скрывается здесь, учитывая, что по соседству живет плейбой.

С телом убийцы, легкой россыпью веснушек на переносице и дерзким блеском в глазах она выглядит как эклектичная смесь между Королевой Пчел и Девушкой по соседству. Как будто она без колебаний вырвет ваше сердце и скормит его бездомному щенку, потому что он голодает, ей плохо, а вы ей не нравитесь.

А еще она похожа на типаж Декса. Да и вообще на любого мужчину, но особенно на него. Декс - тридцатилетний технологический миллионер, сделавший себя сам. Он голубая кровь, но деньги, которые он заработал, на сто процентов его собственные и являются побочным продуктом его технологического мастерства.

Декс подключил меня к домашней сети и системе наблюдения, которую невозможно отследить. Он среднестатистический парень, но абсолютное животное, когда дело доходит до женщин, быстро перебирает их, иногда даже несколько раз за день.

Я не сомневаюсь, что это одна из таких девушек, хотя по какой-то причине она ведет себя так, будто собирается задержаться здесь надолго. У меня возникает искушение разжать и скрестить руки, используя свое крепкое телосложение, чтобы отпугнуть ее, но я решил, что есть такая вещь, как излишнее запугивание. Я бы не хотел, чтобы она побежала к чертовым копам.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но через мгновение снова закрывает его, хмыкает и уходит от меня. Я стараюсь не смотреть ей вслед, но ничего не могу с собой поделать. У нее красивая задница, а у меня уже давно не было возможности заценить женщину.

Но когда я поворачиваюсь в сторону дома Декса, ее там нет.

Я поворачиваюсь назад и удивляюсь, когда вижу, как она тихо входит в дом Джона. У него нет семьи. У него нет жены. У него нет дочери. Так какого хрена она совершает свой позорный проход перед мужчиной, который почти в три раза старше ее?

И почему, блядь, это беспокоит меня?

4

Не думайте, что вы

вызываете мой гнев.

Видите ли, сердиться

можно только на тех

кого уважаешь.

Ричард М. Никсон

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Я хочу убить этого придурка, но время, которое потребуется для этого, равносильно уменьшению времени, проведенного с Миной. Я провожу с ней два часа по субботам в ее государственном доме милосердия.

И все.

Два часа в неделю.

Восемь часов в месяц.

Сто четыре часа в год.

Это меньше, чем средний человек спит за две недели.

Эта отрезвляющая мысль только укрепила мою решимость забрать Джона. С этими мыслями я проглатываю гневную отповедь и прокладываю себе путь мимо надоедливого соседа Джона. Только когда я миновала красные кирпичные ступени и вошла в двери из красного дерева, я позволила себе сделать успокаивающий вдох.

Закатив глаза на свой наряд, я раздеваюсь донага и беру с дивана рубашку, которую Джон надевал вчера. Я влезаю в нее, застегивая только одну пуговицу над пупком и оставляя напоказ остальные части своего тонизированного тела. Я узнала об этом его предпочтении несколько недель назад и с тех пор встречаю его в рубашках.

Я не умею приспосабливаться.

Я заказываю доставку завтрака и оплачиваю его черной картой AmEx, которую Джон подарил мне на прошлой неделе. Захлопываю дверь перед лицом курьера, когда он охает при виде меня в рубашке Джона, закатываю глаза и несу пакет на кухню.

Я раскладываю еду по тарелкам в модной столовой посуде Джона, чтобы все выглядело так, будто это я приготовила. Выбросив пустой пакет в мусорное ведро и набросав на него кучу салфеток для дополнительной маскировки, я направляюсь в его спальню с убедительной улыбкой на лице.

— Привет, соня. — Я подмигиваю ему, когда он стонет.

Я терпеливо наблюдаю, как он делает вид, что просыпается, с трудом поднимаясь с простыней. Я не могу удержаться, чтобы не сравнить Джона с его соседом-придурком, и именно так я понимаю, что сошла с ума.

Тем не менее, я отмечаю, что Джон дряблый там, где его сосед твердый, а это повсюду. Его руки, его живот, его лицо и даже его ноги. Что-то в том, что я вижу Джона, мужчину, с которым сплю по необходимости, после того, как увидела его соседа, мужчину, который меня так привлекает, что я на мгновение поглупела, так удручает.

Это заставляет меня задуматься о том, не окажусь ли я навсегда в ловушке такой жизни.

И если да, то буду ли я когда-нибудь счастлива?

И имеет ли вообще мое счастье значение в великой схеме вещей?

У меня нет ответов на эти вопросы, которые я игнорирую уже довольно давно, поэтому вместо этого я сосредотачиваюсь на Джоне и заставляю себя забыть о неумолимом взгляде красивого незнакомца по соседству.

Он медленно садится, разглядывая мои ноги и декольте, а затем обращает внимание на тарелку в моей руке.

— Ты снова приготовила завтрак? — спрашивает он, его голос звучит с нетерпением.

— Конечно. — Я снова сладко ухмыляюсь, надеясь, что выгляжу как мечта любого мужчины-женоненавистника - женщина, которая выглядит как ангел Victoria's Secret, готовит как Марта Стюарт и раздвигает ноги быстрее, чем женщина, работающая на углу улицы.

Ага.

Парни - это здорово, не так ли?

А Джон - король их всех.

Как и последние парни.

Так что я понесла потери и сделала ему чертов сэндвич.

Он был ужасен.

Вместо того чтобы отдать его ему, я попросила доставить "Subway". Смертельно богатый и состоящий в дальнем родстве с Ротшильдом, Джон никогда не ел "Subway" и даже не слышал о нем. Естественно, я взяла на себя ответственность и за сэндвич.

Когда я поставила поднос рядом с ним, он похлопал по кровати и сказал:

— Присоединяйся ко мне.

Бросив на него дразнящий взгляд, я качаю головой и иду в сторону его ванной. Не доходя до двери, я оборачиваюсь к нему, и, как я и предполагала, он смотрит на меня с выражением тоски в глазах.

Убедившись, что его взгляд по-прежнему прикован ко мне, я расстегиваю единственную пуговицу и дразнящим движением позволяю ткани медленно сползти с моих плеч. Подмигнув ему напоследок, я закрываю дверь, прерывая его взгляд на мое обнаженное тело.

Вот так ты и копаешь золото.

Попасться.

На.

Крючок.

Но моя проблема никогда не заключалась в том, чтобы заполучить мужчин. Я всегда пыталась их поймать.

Быстро приняв душ, я направляюсь в Чайна-таун, где живет моя младшая сестра. От обветшавшей краски до рыбного запаха в коридорах - здание запущено и обветшало, но это намного лучше, чем то, где мы выросли.

Когда социальные службы забрали Мину, мне было всего восемнадцать. Я была слишком молода, чтобы вернуть ее, а моя инкубационная капсула, к которой я отказываюсь обращаться иначе, чем к женщине, родившей меня, и не пыталась.

Теперь, четыре года спустя, мне двадцать два года, я учусь на последнем курсе в Уилтоне и до сих пор не вернула свою младшую сестру. Как бы многого я ни добилась, даже поступив в Уилтон, подозреваю, что всегда буду чувствовать себя неудачницей. По крайней мере, до тех пор, пока не получу опеку над Миной.

В свои двенадцать лет Мина чувствует, что ее детство проходит в этой дыре. Ей нужно быть рядом с кем-то, кто заботится о ней, кто любит ее. И что бы ни говорила ее сотрудница, она должна быть со мной - не здесь, в этом ужасном месте.

Администратор улыбается мне, когда я захожу. Я улыбаюсь в ответ, хотя это и вынужденно. Вежливость никогда не была моей сильной стороной. Я всегда считала это пустой тратой времени, и чаще всего люди все равно не искренни. Но улыбка на моем лице выглядит убедительно, потому что я не могу позволить себе произвести плохое впечатление на того, кто обладает властью отменить мое время с Миной.

Она важна для меня больше, чем что-либо или кто-либо еще.

И когда Мина видит меня и улыбается, я впервые искренне улыбаюсь с тех пор, как увидела ее на прошлой неделе. С рыжими волосами, невинными зелеными глазами и яркой улыбкой Мина - точная копия меня десятилетней давности. Единственное отличие - она не умеет ходить.

Но это, похоже, проблема только для ее сотрудницы, Эрики. У нас все было хорошо, пока они не наведались в наш дом и не сочли его непригодным для воспитания несовершеннолетнего инвалида. Я заботилсь о Мине, и ее любили и лелеяли, она была здорова и сыта, счастлива и смеялась.

Где была Эрика, когда я ночами спала на испачканном мочой ковре? Где была Эрика, когда я рылась в пустых шкафах в поисках еды? Где была Эрика, когда у меня не было ни зубной щетки, чтобы почистить зубы, ни шампуня, чтобы помыть голову?

Нигде.

Как будто меня никогда не существовало.

Только-только мне исполнилось восемнадцать, а она уже забрала единственного человека, который когда-либо имел для меня значение.

Отгоняя мрачные мысли, я взъерошиваю волосы Мины.

— Привет, малышка.

Она застонала.

— Мне двенадцать, а не шесть.

— И ты все еще будешь малышкой, когда тебе будет в тринадцать раз больше.

Не колеблясь ни секунды, она говорит:

— Ты, вероятно, будешь мертва, когда мне будет семьдесят восемь, и ты точно будешь мертва, если мне исполнится сто пятьдесят шесть.

Несмотря на болезненность ее слов, я ухмыляюсь. Я пользуюсь любой возможностью проверить ее математические способности. Может быть, Мина и не сильна во всех предметах, но она - математик, когда дело доходит до умственной математики. Развивать эту ее способность - единственный плюс этого забытого места.

— А если серьезно, то как у тебя дела?

Она закатывает глаза, ее красивые зеленые глаза ярко горят под густым пологом ресниц.

— Я в порядке. Почему ты всегда спрашиваешь меня об этом?

— Потому что я твоя сестра и беспокоюсь. — Я оглядываю ее миниатюрное тело и сужаю глаза. — Ты стала худее? Ты ешь? Тебя здесь кормят? У тебя достаточно еды? Они дают тебе то, что тебе нужно? Ты х...

Она поднимает на меня руку и смеется, красиво откидывая голову назад.

— Минка! Остановись! Боже! Я в порядке. Я обещаю.

Я вздыхаю.

— Я беспокоюсь о тебе.

— Я знаю.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Я беспокоюсь о тебе.

— Ты уже говорила это.

— Ну, я беспокоюсь, ладно? — Я сажусь на пластиковый стул рядом с ее инвалидным креслом, и дешевый материал скрипит под моим весом. — Что ты хочешь сделать прямо сейчас?

Она ухмыляется и в своей невероятно взрослой манере замечает:

— То есть теперь, когда тебе надоело тратить наше время, спрашивая меня, все ли у меня в порядке?

— Ты такая соплячка.

— На прошлой неделе я тоже была в порядке, когда ты меня спрашивала.

— Ты отстой.

— И я была в порядке, когда ты спросила меня на позапрошлой неделе.

— Моя любовь тратится на тебя.

— И на поза-позапрошлой неделе.

— Я заблокирую колеса твоей инвалидной коляски.

Это заставило ее замолчать.

Она расширяет глаза, и тогда мы смеемся, слезы застывают в наших глазах, а в моей душе теплится надежда.

В такие моменты я забываю, что я не очень хороший человек. Что я разозлила и оттолкнула всех, кто когда-либо со мной общался.

В такие моменты я чувствую, что могу двигаться дальше от того, кто я есть, от человека, которым я никогда не хотела быть.

От человека, которого я ненавижу.

5

Правда освободит вас,

но сначала она вас разозлит.

Джо Клаас

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Я сосредотачиваюсь на пешеходах, пока Убер, в котором я нахожусь, стоит на красный свет. На другой стороне улицы мое внимание привлекают двое мужчин.

Одному на вид около тридцати, а другому не более чем на несколько лет старше двенадцатилетней Мины.

Мои глаза сужаются, когда я вижу, как старший мужчина протягивает ребенку несколько купюр. Ребенок смотрит на деньги с минуту, затем убирает купюры в карман, достает коричневую картонную коробку и протягивает мужчине шоколадку в фольге.

Для неподготовленного глаза весь этот обмен выглядит достаточно невинно - просто бедный ребенок пытается заработать на продаже шоколадных батончиков, а богатый человек пытается помочь. Но мои глаза видят, что происходит на самом деле.

На самом деле я хорошо знаю, что происходит.

Ведь когда-то я была таким же ребенком.

Я подавляю желание оглядеть улицу. Где-то на этой улице находится босс этого ребенка, будь то его родитель, соседский дилер или какой-нибудь другой отморозок, считающий, что использовать детей для торговли наркотиками - это нормально.

Какая-то часть меня хочет открыть дверь и помочь парню, вытащить его из той передряги, в которую он попал. Но я этого не делаю. Вместо этого я молча сижу, пока водитель Убер отъезжает от перегруженной улицы, потому что, как и большинство вещей в жизни, это слишком сложно. Слишком много переменных и слишком много неопределенности.

Если бы я помогла ребенку, то могла бы нанести больше вреда, чем пользы. Пришли бы социальные службы, и кто знает? Может быть, я разлучила бы ребенка со старшей сестрой, которая изо всех сил пытается вытащить ее и брата из этой передряги.

А может, я разлучила бы ребенка с младшим братом или сестрой, которые еще не родились. Тогда я лишу ребенка будущего защитника, а этого я хочу меньше всего.

Эта мысль заставила меня задуматься о следующих нескольких неделях. Мой приближающийся выпускной маячит передо мной, как маяк, но вместо того, чтобы вести меня к берегу, он заставляет мой мозг плыть по течению. Чем ближе и ближе, тем более потерянной я себя чувствую.

Не поймите меня неправильно. Я знаю, куда иду. До окончания университета я найду новое место жительства, найду работу на полставки, пока буду готовиться к сдаче экзаменов. И если все пойдет хорошо, я подам документы и поступлю на ускоренную программу юридической школы Уилтон, которая позволит мне получить степень юриста за один год, а не за два.

Тем временем я буду работать с Джоном, и, в конце концов, он сделает мне предложение. Как только он сделает это, у меня будет стабильная обстановка в доме и финансовые средства, чтобы подать на опекунство над Миной. Я также буду на пути к стабильной карьере.

Таков план. Он относительно прост, и шаги вполне понятны и достаточно просты, чтобы им следовать...

Но проблема в том, что я не хочу.

Я не хочу готовиться к экзаменам.

Я не хочу получать степень доктора юриспруденции.

И уж точно не хочу выходить замуж за Джона.

Вместо этого я хочу наслаждаться своей молодостью, смаковать ее и делать то, что обычно делают люди моего возраста.

И это заставляет меня чувствовать себя такой злой, виноватой и потерянной.

Потому что я точно знаю, что люблю Мину, и я действительно хочу найти способ, чтобы мы были вместе. Но если бы я действительно этого хотела... У меня бы не было проблем с планами, верно? Я бы не сомневалась в себе каждую секунду.

Я бы не чувствовала себя так, как сейчас.

Итак, с каждой секундой, приближающей выпускной, я чувствую себя все более дезориентированной. Я вижу свое будущее все яснее и яснее, и оно выглядит таким чертовски мрачным. Мне хочется повернуть в другую сторону, сделать разворот и затеряться в море.

Потому что все, что угодно, должно быть лучше, чем работа, на которую я не хочу идти, чем брак с человеком, за которого я не хочу выходить замуж.

Вот почему, когда водитель Убер подъезжает к дому Джона, я остаюсь в машине, мои руки дрожат, а решимость трепещет. Я пытаюсь делать глубокие вдохи и выдохи, но они не помогают мне успокоиться.

Вместо этого я чувствую приближение панической атаки. Обычно, когда они случаются, я не могу их остановить. Поэтому я нахожу тихое место, где можно спрятаться, и пережидаю их, чувствуя каждое резкое сжатие сердца, борясь за каждый глоток воздуха.

А после?

Со мной просто кошмарно иметь дело.

Я вымещаю боль, разочарование и гнев на всех, кто находится рядом со мной. Я вырываюсь и жестоко обращаюсь с окружающими. Как будто боль вытесняет ту толику человечности, которая осталась во мне, и я позволяю гневу в себе подпитывать мои действия.

Я бы никому не пожелала послепанического приступа, и уж точно не должна испытывать его прямо перед входом в дом Джона, где мне нужно всегда быть на высоте. К счастью для меня, резкий стук кулака по двери машины застает меня врасплох, прежде чем паническая атака успевает разразиться.

Натянув на лицо фальшивую улыбку на случай, если это Джон, я поворачиваюсь к окну. Когда я вижу, кто это, то сразу же хмурюсь. Открыв дверь, я спрашиваю:

— Что тебе нужно?

Сосед Джона игнорирует мой вопрос, предпочитая задать свой собственный.

— Что ты здесь делаешь?

Я выхожу из машины, и как только дверь захлопывается, водитель Убер ловко уносит ноги, и мне жаль, что я не могу пойти с ним. Но в то же время я этого не делаю, потому что не хочу лишать свои жаждущие глаза возможности насладиться этим мужчиной, с которым мне предстоит встретиться сегодня вечером.

И снова я поражаюсь своей тяге к этому незнакомцу. Высокий, мускулистый мужчина одет в черную толстовку, черные джинсы и черную футболку. Все в этом мужчине, начиная от полностью черного костюма и заканчивая черными волосами и карими глазами, должно сливаться с темнотой ночи, но это не так.

По крайней мере, не для меня.

На самом деле он - все, что я вижу, все, на чем я могу сосредоточиться.

Если бы за его спиной бушевал пожар, а вокруг нас бродили голодные волки, я бы все равно не смогла оторвать от него глаз. Я ненавижу этого человека, я уверена в этом. Я ненавижу то, что он олицетворяет, - все то, что я никогда не смогу получить в жизни.

И одного этого должно быть достаточно, чтобы я возненавидела его. Отвернуться от него и не обращать внимания на тоску и вожделение, которые одолевают меня всякий раз, когда я смотрю в его сторону и замечаю его напряженные глаза и точеные черты лица. Конечно, если я могу преодолеть отвращение к близости с меткой, я смогу проложить себе путь через туманное облако похоти и выйти на другую сторону невредимой.

И все же я не могу оторваться от его очарования. Я потерялась в этом странном притяжении между нами, и, судя по его горячему взгляду, думаю, не только я одна это чувствую. Возможно, я романтизирую и преувеличиваю это влечение, потому что, благодаря бесконечной череде отметок за отметками, я уже давно не предавалась подобным чувствам.

Но та малая часть меня, которая протестует против существования моего тщеславия, желает, чтобы я испытывала эти чувства по любой другой причине, кроме как потому, что он - единственный парень, который физически удерживал мое внимание с тех пор, как началась моя кампания по поиску золота.

Неужели я настолько поверхностна? До сих пор я считала, что из всех моих не самых лучших качеств именно мелкость мне не свойственна. Физическое влечение к мужчине всегда было для меня непозволительной роскошью, и я никогда не заботилась о нем и не потакала ему.

Но с ним я нарушаю эти правила, вожделея того, кого не могу иметь. Это не принесет мне ничего хорошего. Я зря трачу время. Моя решимость добиваться Джона ослабевает в присутствии его соседа, в череде вариантов "что если", которые он представляет.

Что, если мне не нужны деньги? Что, если бы Мину никогда не забирали? Что, если бы я была обычной девушкой с обычными проблемами? Стала бы я потакать этому? Что бы я чувствовала? То, как болезненно сжимается мое сердце при этих вопросах, приводит меня в ужас.

И от этого я ненавижу его еще больше.

За то, что именно он стал причиной столь пугающей, контрабандной линии самоанализа.

А еще за то, что мне нужно это время наедине с собой, а он вторгается в него и в мои мысли. Потому что минута подготовки, которую я обычно даю себе перед тем, как войти к Джону, необходима для моего здравомыслия. Я использую ее, чтобы закалить себя, напомнить себе, что у моего безумия есть причина.

Мина.

И последнее, что мне нужно, - это прерывание, тем более прерывание со стороны мужчины, который меня привлекает.

Поправка: мужчина, который вмешивается в мои дела.

Напоминая себе, что я ненавижу его, я скрещиваю руки и не пытаюсь скрыть презрение в глазах и голосе, когда говорю:

— Как это может быть твоим делом?

Он замечает мою оборонительную позу и делает шаг ближе.

— Некоторые назвали бы то, что ты делаешь, бродяжничеством. Может быть, я выполняю свой гражданский долг.

Мои глаза сужаются, и я позволяю студенту-юристу возразить:

— Во-первых, я не бродяжничаю. У меня есть цель быть здесь. Во-вторых, даже если я бездельничаю, ты ничего не можешь с этим поделать. Я не нарушаю никаких законов. — Я жестом показываю на общественный тротуар под нами. — Это общественная собственность. — Я заставляю себя нахмуриться, когда понимаю, что мне нравится спорить с ним, что мне нравится быть рядом с ним.

Он ухмыляется, его взгляд одновременно угрожающий и вызывающий.

— Вообще-то, бродяжничество кодифицировано в уголовном законодательстве Нью-Йорка в разделах 240.35, 240.36 и 240.37.

Его слова заставили меня нахмуриться.

Кто этот человек?

По моему опыту, единственные люди, которые настолько хорошо знакомы с законом, изучали его, нарушали или защищали. Это студенты юридических факультетов, преступники или люди, у которых слишком много свободного времени. Я никогда не была склонна к стереотипам, но он не похож ни на одного из этих трех.

На самом деле он похож на кинозвезду - на одного из тех суровых красавцев из голливудского списка "А" с затравленными глазами, которые снимаются в боевиках до возраста Лиама Нисона и до сих пор не ушли на пенсию.

На самом деле я не удивлюсь, если узнаю, что он актер. Я не знаю. У меня не так много времени, чтобы смотреть телевизор, и у меня нет денег, чтобы ходить в кино. Парни, с которыми я встречаюсь, тоже не из тех, кто ходит в кино. Они, к моему ужасу, обычно целыми днями лежат в постели голые.

Судя по его слегка довольному выражению лица, я слишком долго молчала, поэтому я хмуро отвечаю:

— Верно.

Потому что он прав. В нью-йоркском уголовном законодательстве в этих разделах прописано "блуждание", но он еще и пытается меня разыграть, и если бы перед ним стоял кто-то другой, он бы, наверное, отлично справился с этой своей впечатляющей покерной рожей.

Но перед ним не кто-то другой. Это я, человек, который провел последние четыре с лишним года, изучая все тонкости нью-йоркских и федеральных законов. А также тот, кто не любит и никогда не любил пускать все на самотек.

Конечно, это мой любимый недостаток характера. И уж точно самый забавный. Исходя из этого, я опираюсь на свои обширные знания нью-йоркского законодательства. И хотя упомянутые им статьи касаются бродяжничества, они не распространяются на тот вид бродяжничества, которым занимаюсь я.

Очевидно, он пытается запугать меня неясным, но верным знанием закона. Законы технически верны, но в данном случае они неприменимы. Но, учитывая мою специальность, он выбрал не ту тему для разговора, и я не собираюсь проявлять к нему милосердие.

Не с этой нелепой похотью, текущей по моим венам. Мне нужно напомнить себе - а может, и ему, если он заинтересован, но зачем ему еще подходить ко мне, - что мы несовместимы.

Я продолжаю:

— Вот только эти пункты ко мне не относятся. Мы не в транспортном центре и не в школьном кампусе, и у меня нет маски на лице. — Когда его глаза на мгновение мерцают от шока, я не останавливаюсь. — Я не толкаю наркотики и не проститутка.

Не совсем.

Между проституцией и золотоискательством есть различия, но они не настолько велики, чтобы я испытывала комплекс превосходства над проститутками.

— Школа права Джефферсона? — спрашивает он без запинки, имея в виду юридическую школу Уилтона и ближайшую к району Джона юридическую школу.

Я туго киваю, не желая выдавать себя больше, чем нужно. Я не хочу, чтобы он знал меня. Быть незнакомкой - моя единственная защита от влечения к нему.

— Это хорошая школа, — медленно продолжает он.

— Может быть, я умный человек. Неужели в это так трудно поверить?

У этого придурка хватает смелости поднять плечо в ленивом пожатии.

— Умный человек не пришел бы сюда из-за Джона.

В моих глазах вспыхивает огонь, и я мгновенно защищаюсь.

Неужели этот парень знает, что я золотоискательница?

В любом случае, я отбрасываю в сторону ту часть себя, которая наслаждается этим обменом мнениями, и рычу на него:

— И позволь мне угадать... Умный человек был бы здесь из-за тебя.

Он приподнимает губы в дразнящей улыбке.

— Нет. Умный человек убежал бы от меня.

Он наклоняется ко мне еще ближе, и, черт возьми, я не убегаю, хотя знаю, что он прав.

Я должна бежать.

От этой жизни.

От Джона.

От него.

Вместо этого я остаюсь стоять на месте, не сводя с него глаз, и мое сердце бьется в неустойчивом ритме. И когда он уходит, не сказав ни слова, оставляя меня в ярости от того, что он до меня добрался, я принципиально не хочу его слушать. Но по какой-то причине я это делаю.

В тот вечер я не иду к Джону.

6

Никогда не ложитесь спать сумасшедшими.

Не спите и боритесь.

Филлис Диллер

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Несколько ночей спустя я, спотыкаясь, спускаюсь с последней ступеньки у дома Джона и хватаюсь за перила лестницы, выпрямляясь перед тем, как удариться лицом о неумолимую мостовую тротуара.

Когда я вновь обретаю равновесие, я смотрю вперед и с удивлением обнаруживаю темную фигуру, маячащую в тени в нескольких футах от меня. Я сразу же делаю шаг назад, в сторону дома Джона, мысленно оценивая расстояние между собой и дверью.

Стоит ли мне бежать или лучше закричать во всю мощь легких?

Я открываю рот, чтобы закричать, потому что, честно говоря, я не в лучшей форме. Может, я и худая, но мои физические упражнения состоят исключительно из секса с мужчиной, к которому я едва ли могу проявить достаточный энтузиазм, кроме нескольких фальшивых стонов и толчков бедрами то тут, то там, и прогулок по кампусу и Нью-Йорку, но только тогда, когда мне это совершенно необходимо. Что в общем-то означает, что я точно не бегун, не говоря уже о быстром беге.

А с тех пор как в моей жизни появился Джон, я позволяю ему оплачивать мои поездки на такси. За пределами кампуса я не проходила ни одного квартала уже больше месяца. В последний раз я ходила пешком, чтобы добраться из общежития до столовой... чтобы съесть кекс.

Мои глаза расширяются, когда фигура делает шаг ко мне. Я открываю рот, чтобы закричать, но мужчина говорит первым.

— Расслабься.

Я сразу же узнаю его голос, хотя слышала его всего два раза. Он обрушивается на меня, как цунами - глубокое, опасное и всепоглощающее. Таинственный сосед Джона выходит из тени и критически смотрит на меня.

Хотя я узнаю его, я не расслабляюсь. После последней встречи с ним я не могу перестать думать о нем в последнее время - и часто пытаюсь перестать. У меня есть подозрения на его счет. Около месяца назад я видела, как Люси заходила в его дом. Сначала я подумала, что она изменяет Ашеру, но потом поняла две вещи.

Во-первых, никто в здравом уме не станет изменять Ашеру Блэку. (Если честно, я не уверена, что Люси в здравом уме. Но... она также приветливо помахала мне рукой со ступенек соседского дома Джона, чего не стала бы делать, если бы ей было что скрывать.)

А во-вторых, Люси не сопровождал ее телохранитель, высокий мускулистый мужчина, который обычно следует за ней повсюду, куда бы она ни пошла. Поскольку я сомневаюсь, что Ашер позволил бы ей подвергать себя опасности, могу поспорить, что сосед Джона в безопасности.

Но безопасность в мире Ашера и Люси - понятие относительное.

Потому что я также готова поспорить, что, как и Ашер, сосед Джона как-то связан с мафией. В конце концов, он более чем хорошо знает закон; я никогда не видела, чтобы Люси общалась с кем-то, кроме Ашера и Эйми; и, судя по интенсивности и запугиванию, которые всегда исходят от этого человека мощными, бурлящими волнами, этот парень связан именно с Ашером.

И это подозрение заставляет меня быть в состоянии повышенной готовности.

Я не беспокоюсь за свою безопасность. Он никогда не угрожал мне и не заставлял меня беспокоиться о своей физической безопасности. К тому же, выросшая в кишащем бандами районе, я обладаю неплохим радаром отморозков, и я не думаю, что он один из них. Но это не значит, что я ослаблю бдительность.

Поэтому я терпеливо жду, пока он меня рассматривает, и думаю, о чем он думает. Его взгляд недружелюбен и отстранен, но это он подходит ко мне. А не наоборот. Что это значит, я не знаю.

Но я все равно жду его, потому что не могу его не ждать.

И снова меня поражает осознание того, что все в этом человеке притягивает.

Его лицо, его тело, его голос, его аура - все это манит меня и притягивает, пока я не перестаю слушать голос в моей голове, который умоляет меня думать о моей младшей сестре и ее будущем.

То, как я реагирую на этого человека, жалко и отвратительно, но как бы я ни старалась, все равно не могу остановиться. Даже повторяя в голове слова "Мина, Мина, Мина, Мина, Мина, Мина", я не могу напомнить себе о том, как плохо вожделеть его. По крайней мере, я заставляю себя не приближать к нему свое тело, не позволять себе поддаться его беспричинному магнетизму.

И я просто стою здесь, не имея силы воли сделать что-либо, кроме как наблюдать за тем, как он наблюдает за мной, и ненавижу себя за это.

Я также ненавижу его за это.

— Чего ты хочешь? — наконец, спрашиваю я, нарушая тяжелое молчание.

Как и в прошлый раз, когда мы разговаривали, я не жду ответа на свой вопрос.

— Джон Клинтон? — Он снисходительно вскидывает бровь и кивает головой в сторону дома за моей спиной.

— Он мой друг. — Я защищаюсь, скрещивая руки, и это движение привлекает его внимание к моей груди. Я сужаю глаза, пытаясь убедить его - и себя - в том, что мне не нравится, как он на меня смотрит. И только потому, что мне не нравится его реакция, я добавляю в свой голос еще немного агрессии, когда спрашиваю: — А тебе-то что?

Он ухмыляется, приподнимая губы, такие красивые и чужие, и это напрасно для такого раздражающего человека.

— Он мой друг.

Я фыркаю, с трудом в это веря.

— У Джона нет друзей.

И это правда. Насколько я знаю, Джон ходит на работу и сидит дома. Вот и все. А в остальном Джон - загадка. Как и его сосед, за исключением того, что мне очень хочется разгадать тайну соседа Джона. Уже не в первый раз я признаю, что из него получился бы прекрасный хищник. В конце концов, он смог заставить меня, фригидную ледяную королеву, когда дело доходит до желания мужчин, флиртовать. И вчера я поняла, что именно это я и делала. Я флиртовала с ним, демонстрируя свои познания в юриспруденции без какой-либо иной причины, кроме той, что он меня привлекал и я хотела произвести на него впечатление.

Боже, какая же я глупая.

Сосед Джона идет вперед с хищной грацией, каждый шаг рассчитан, методичен и нетороплив, но при этом производит тот же эффект, что и быстрая и беспощадная атака. Хотя его глаза устремлены на меня, он бдительно следит за всем, что нас окружает.

Бдительный.

Осознает все, что нас окружает, но больше всего - меня.

— Может, я его единственный друг. — Он делает шаг ближе. — Может быть, я его лучший друг. — Еще один шаг. — Может быть, я забочусь о нем.

— И я представляю угрозу? — Я опускаю взгляд на свое миниатюрное тело, но тут же жалею об этом, когда его глаза прослеживают тот же путь по моему телу.

Мое дыхание сбивается, а в его глазах вспыхивает вожделение.

И я сразу же узнаю этот взгляд.

Просто я никогда не думала, что увижу его в ком-то, кто меня привлекает.

— По-моему, ты выглядишь довольно угрожающе, — говорит он, удивляя меня.

Этот человек, у которого бедра - стволы деревьев, грудь - расстояние до Тихого океана, а руки с гребнями, как холмы, считает, что я выгляжу угрожающе?

До чего дошел этот мир?

— Тебе есть о чем поговорить, — отвечаю я, кивая головой в его сторону, на подавляющее присутствие, которое он собой представляет.

Конечно, он осознает, какой он человек. Какую угрозу представляет собой его присутствие для всего мира. Я бы также сделала жест в его сторону, но мои предательские руки трясутся от нашей близости, поэтому я крепко сжимаю кулаки и прячу бесполезные вещи в глубокие карманы своего свитера с надписью Wilton University Law Review.

Я отчетливо осознаю, что на правом нагрудном кармане свитера вышита моя фамилия. Несмотря на то, что она не сопровождается моим именем, мысль о том, что он имеет хоть малейшее представление о моей личности, приводит меня в замешательство.

Не из-за его потенциальных мафиозных связей, а потому, что любое знание, которое не разделено между нами, дает ему некую власть надо мной, которую я предпочла бы сохранить. Это глупое и детское представление, и я, вероятно, слишком много думаю, но может быть, я действительно просто воображаю эту соблазнительную борьбу за власть между нами? Наши слова, словно руки, перетягивающие невидимый канат.

Я говорю себе, что это ненависть. Ненависть - это бесконечная игра в перетягивание каната между двумя людьми, которым лучше оставить все как есть, но не хватает зрелости, чтобы сделать это. Но я не вижу в нем особой незрелости, и благодаря метафорической вращающейся двери, которую мои доноры спермы и яичников установили в квартире моего детства, я знаю, что такое настоящая ненависть, и это не она.

Это нечто совсем другое.

— Почему ты здесь? — задает он тот же вопрос, что и в прошлый раз, когда я его видела, и на долю секунды я снова задумываюсь, знает ли он, что я копаюсь в золоте.

Я никогда не говорила, что сплю с Джоном, но предположить, что женщина, тайком выходящая из дома мужчины около полуночи, спит с ним, не так уж сложно. И именно это сейчас и произошло, за исключением того, что я ушла за пособием по подготовке к экзамену и планировала вернуться.

А сейчас? Я не уверена.

Я застряла перед этим человеком, и не потому, что он не дает мне уйти. Уверена, если бы я попыталась уйти, он бы не стал меня останавливать. Ему было бы все равно. Но я застряла перед ним, потому что не хочу уходить.

Я хочу быть здесь.

Я хочу увидеть, куда заведет нас сильный магнетизм.

И я не знаю, почему это происходит.

Я ненавижу его. С той самой секунды, как я его встретила, я его ненавижу. Учитывая предательскую реакцию моего тела на его присутствие, я знала, что он будет проблемой для меня, для моего будущего и, самое главное, для Мины. И все же я стою перед ним.

И что еще хуже - я хочу быть здесь.

Я хочу, чтобы мир остановился хотя бы на одну чертову секунду, чтобы я могла навсегда остаться в этом моменте, когда мужчина, который меня привлекает, смотрит на меня так, будто я ему тоже нравлюсь.

Не слишком ли многого я прошу?

— Почему ты здесь? — снова спрашивает он, делая еще один шаг ко мне. — Что ты задумала?

Мои глаза расширяются, но я не делаю ни шагу назад, когда он вторгается в мое личное пространство. И на долю секунды я наслаждаюсь его близостью, позволяя себе поддаться глубокой боли, которую я чувствую к нему. Но, Боже, помоги мне, я не позволю этому человеку увидеть, какое сильное влияние он на меня оказывает.

— Что? — Это слово срывается с моих губ как шепот, потому что я понятия не имею, о чем он говорит.

Задумала?

Конечно же, он не имеет в виду мое золотоискательство. Потому что, какой незнакомец, даже он, стал бы так откровенно задавать вопросы? С таким же успехом он мог бы сказать: так ты золотоискательница или как? Но что-то подсказывает мне, что он спрашивает не об этом, и остается одно слово - что?

— Почему ты здесь? — медленно повторяет он, как будто не думает о моем интеллекте, несмотря на то, что знает, что я учусь в Уилтоне на юриста. — Почему ты в этом районе?

Я утихомириваю свое колотящееся сердце, которое колотится от нашей близости. От того, что, если я вздохну слишком сильно, моя грудь прижмется к его телу. Мне требуется секунда, чтобы понять, что он повторился, а когда я это делаю, мне требуется еще одна секунда, чтобы осознать, о чем он говорит.

Если он связан с мафией, то, скорее всего, у него паранойя. Я чужой, неизвестный человек, и я на его территории. Но... Я ночую у Джона уже около двух месяцев, а он только сейчас вступил со мной в противостояние? Это не имеет смысла.

И как я только недавно с ним познакомилась?

Я познакомилась с Дексом на второй день ночевки у Джона, но прошло два месяца, прежде чем я, наконец, встретила его. Это значит, что он либо никогда не бывает здесь, либо всегда у себя дома. В любом случае, он замешан в криминальном бизнесе, так что мне не стоит потакать ему и его назойливым вопросам.

Но я это делаю, потому что не могу остановиться в общении с ним, и сама не знаю почему.

Я отвечаю:

— Я здесь ради Джона. Я с Джоном.

Не знаю, пытаюсь ли я убедить себя или его.

Наверное, и то, и другое, потому что я не хочу быть с Джоном, но и не могу быть с таким, как он.

Между нашими телами остается сантиметр пространства, но когда он наклоняется вперед, он уничтожает его. И этот первый контакт между нами заставляет мои чувства взлететь. Ожидание. Предвкушение. Его лицо наклоняется к моему. Медленно. Дразняще.

Проходят секунды, прежде чем его губы касаются моей челюсти, а затем он проводит кончиком носа по чувствительному изгибу моей шеи, его прикосновение такое легкое, но такое, такое родное.

И когда он, наконец, достигает моего уха, он открывает рот, его губы чувственно касаются моей нежной кожи, и шепчет:

— Я чувствую, как ты реагируешь на меня. Я чувствую, как твои соски напрягаются, прижимаясь к моему телу. Ты хочешь меня. Джон тебя не интересует. Я выясню, почему ты здесь на самом деле.

Сразу после этого он отступает от меня и уходит.

Несмотря на то, что он ушел, я все еще чувствую его, прижатого к себе.

А его слова?

Я понятия не имею, что они означают, но знаю, что ничего хорошего они мне не сулят.

7

Гнев — это всего 

одна буква, которой 

не хватает до слова

«опасность».

 Элеонора Рузвельт

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Тьма желанна.

Это моя свобода.

Это мой друг.

Это моя семья.

Когда приближается чернота ночи, я встречаю ее с распростертыми объятиями. Уже одетый во все черное, я готов покинуть безопасные пределы своей самодельной тюрьмы. Засунув два пистолета в кобуры под толстовкой, я выхожу из своего дома.

Хотя я бегу трусцой по ступенькам, улицы молчат, не замечая моего присутствия. Мои шаги быстры и в то же время легки - это результат того, как меня учили двигаться. Как пантера, хотя я, конечно, более смертоносен.

В Нью-Йорке люди боятся имени Ашер Блэк, но на самом деле им стоит опасаться моего. Призрачное и грозное, мое имя - всего лишь миф, который редко произносится шепотом и является не более чем прелюдией к безжалостной смерти.

При свете дня я - Николас "Ник" Эндрюс. Ночью я - Николайо Андретти. Но только те, кто называет меня этим именем, либо заказывают смерть, либо приветствуют ее.

И то и другое происходит от моей руки.

Сегодняшний вечер - ночь для первого, и он неизбежно приведет ко второму.

Обычно для встречи с Винсентом Романо я беру машину, но сегодня мы почему-то встречаемся в Центральном парке. Как бы рискованно это ни было, мой разум жаждет открытого воздуха, и это как нельзя более подходящий повод.

Держась поближе к тени, я замедляю шаг, смакуя каждый глубокий вдох искаженной свободы.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Это просто воздух, который я вдыхаю, но этот воздух находится в нескольких кварталах от моего дома. И этого небольшого расстояния от моей самодельной тюрьмы достаточно, чтобы освободить ту часть моей души, которая чахнет в своей клетке при виде дома.

С каждым вдохом я расслабляюсь.

Но с каждым вдохом напрягается и другая часть меня, всегда настороженная и всегда бдительная.

Я смотрю на улицу, изучая деревья, дома, окна, машины, номерные знаки, запахи и звуки. Я впитываю все, мгновенно анализируя окружающую обстановку, потому что если я задержусь на мгновение, то могу оказаться мертвым.

С таким ударом по голове я никогда не могу быть в безопасности. Возьмем, к примеру, вчерашний вечер. Я видел ту девушку, выходящую из дома Джона, уже в третий раз меньше чем за неделю. До этого я видел ее на камерах наблюдения почти полдюжины раз с тех пор, как вернулся из Нигде.

Что-то в отношениях между ней и Джоном меня не устраивает, и это не потому, что она меня привлекает. Скорее всего, это больше связано с тем, что я уже несколько лет не получал секса, чем с ее красотой.

Да, она чертовски великолепна...

Но как и миллион других женщин.

Просто в ней есть что-то такое, что инстинктивно притягивает мой взгляд и не отпускает, и это вызывает у меня подозрения. А это, в сочетании с ударом, делает меня параноиком. Я почти хочу добавить еще один чертов уровень безопасности к системе, которую парни наконец-то закончили устанавливать, но для этого придется смириться с раздражающими нерешительными взглядами, которые они бросают на меня, когда думают, что я не смотрю, и тяжелым облаком с запахом марихуаны, которое распространяется за ними вслед. Нет, блядь, спасибо.

И самое главное, мне нужно выяснить, почему она бродит по этому району, если я хочу спать по ночам. Ни за что, блядь, Джон. Я не верю в это дерьмо. Какова бы ни была причина ее присутствия здесь, я выясню ее. Я всегда доверял своим инстинктам, а они подсказывают мне, что она что-то скрывает, и ради всего святого (в буквальном смысле) я не стану их игнорировать.

В конце концов, когда я работал в семье Андретти, наш величайший убийца Аллегра была девушкой. Парень мог быть чертовски уродлив, с еще более уродливым характером, но несколько удачно подобранных знойных взглядов и сладких слов от Аллегры, и тупые ублюдки действительно убеждались, что они ей нужны.

Я не тупой урод, и знойные взгляды и сладкие слова меня не волнуют. Но, черт возьми, девушка Джона заставляет мою кровь биться в жилах. С семизначной суммой на моей голове, похоть, которую она гонит по моим венам, достаточно подозрительна.

Как я уже говорил, никогда нельзя быть слишком осторожным.

Решив, что на улице я один, я продолжаю движение, быстро и бесшумно переходя улицу, пока мои ноги не упираются в противоположный тротуар. Как только это удается, моя темная фигура воссоединяется с тенью, скрываясь в глубине ее безвестности.

Я ускоряю шаг, когда чувствую, что за мной следят. Как только я добираюсь до проема в Центральный парк, я пользуюсь им, бесшумно сворачивая влево и ныряя в деревья. Мои ноги легки, я иду по траве, стараясь ступать осторожно.

Никаких следов.

Ни звука.

Ничего.

Меня здесь никогда не было.

Как только я вижу достаточно широкое дерево, я пригибаюсь за ним и прячусь, чтобы убедиться, что дерево защищает меня со всех сторон от любой надвигающейся угрозы. Руки тянутся под толстовку и нащупывают оружие, но я держу его в кобуре.

Иногда оружие только усложняет ситуацию.

Но как только я слышу мягкий стук ботинок по траве, слишком мягкий для походки неподготовленного человека, мое оружие выхватывается и направляется в сторону звука. Медленно я выхожу из тени, никогда не убивая за укрытием.

Люди называют меня по-разному, но трус никогда не будет одним из них.

— Опусти оружие, парень, — говорит хриплый голос в направлении звука.

Я опускаю его, как только узнаю голос Винсента, но не ослабляю хватку. Вместо этого я внимательно осматриваю местность, прежде чем снова скрыться за деревьями, приютившись в бухте, окруженной зеленью со всех сторон, кроме той, через которую я вошел.

— Черт побери, — говорит Винс с явным раздражением в голосе, пробираясь под особенно низко свисающей веткой. Он бормочет что-то похожее на "гребаный параноидальный олух", прежде чем встретиться со мной за деревьями. Он видит, как я сканирую темноту позади него, и закатывает глаза. — Все чисто. Мои люди очистили территорию.

— Никогда нельзя быть слишком осторожным, — отвечаю я, не сводя глаз с темноты позади него.

— Я доверяю своим людям.

— А я нет. — Удовлетворенный, я возвращаю свой взгляд к его глазам и изучаю его.

Хотя мы и не родственники, у Винсента Романо такие же глаза, как у меня, - темно-карие, холодные и расчетливые. Обычно они настороженные, но сейчас выглядят просто усталыми. Вообще, все в нем сейчас не так. Я не знаю, в чем именно дело, и, учитывая тип Винсента, вряд ли когда-нибудь пойму это, но в моей голове звучат всевозможные тревожные звоночки.

На мои слова Винсент вздыхает, но звук легкий.

Ожидающий.

Как будто он ожидал этого.

Как будто он знает меня, хотя это невозможно.

Я даже себя не знаю.

— Рад тебя видеть, сынок, — наконец, говорит он.

Я не твой сын.

— Я тоже, Винсент.

— Винс.

— Точно, — я делаю паузу, — Винсент.

Он снова недовольно ворчит, но я не обращаю на это внимания. Если я перестану проводить границы между собой и семьей Романо, то еще глубже погрязну в этой неразберихе. Люди могут считать меня предателем семьи Андретти, но я просто делаю то, что мне нужно, чтобы выжить.

И когда я могу, я ограничиваю свою связь с Романо.

К сожалению, это удается нечасто.

Поэтому я останавливаюсь на таких маленьких моментах, когда могу сделать что-то вроде отказа называть исполнителя Романо по его прозвищу. Это небольшое действие, но оно говорит о многом. Иногда кажется, что самые маленькие победы превосходят самые большие подвиги.

Я еще раз осматриваю окрестности, навострив уши в поисках любых признаков угрозы - кроме человека, стоящего передо мной.

Наконец, я спрашиваю:

— Зачем ты меня сюда позвал?

Я хочу спросить, кого он хочет, чтобы я убрал на этот раз, но воздерживаюсь.

Возможно, на нем есть прослушка.

Он вздергивает бровь.

— И тебе привет.

— Винсент. — Я нетерпеливо скрещиваю руки.

Как бы мне ни нравилась свобода на природе, мы оба знаем, что для меня это риск - быть таким незащищенным. Риск, на который он эгоистично попросил меня пойти. И как бы мне ни хотелось отрицать это, я прекрасно понимаю, что какая-то часть Винсента заботится обо мне настолько, чтобы не просить меня идти на такой риск.

Так что, что бы это ни было, оно должно быть важным.

И это заставляет меня быть на грани.

Винсент делает размашистый жест рукой, и я вздыхаю, прежде чем развести руки и ноги в стороны. Он использует прибор, чтобы прочесать меня, не обращая внимания на звук, который издает палка, когда проходит мимо моего оружия.

Он не ищет оружие.

Он ищет жуков.

Я не обижаюсь на это. Более того, я от всей души приветствую это действие. Это стандартный протокол. К тому же это еще одна столь необходимая черта, проведенная между нами. Это говорит о том, что он не доверяет мне настолько, чтобы не сканировать меня.

Я не его семья.

Я не Романо.

Я все еще чужак.

И это так близко к тому, чтобы стать Андретти, как только можно в наши дни.

Закончив проверять меня на наличие жучков, он опускает прибор на бок и выпрямляется.

— Я пришел сюда не с приказом об убийстве.

Я спокойно киваю, хотя внутри меня все бушует. Если я не нужен ему для работы, то у него должна быть чертовски веская причина, чтобы просить меня встретиться с ним, когда на мою голову свалилось пять миллионов долларов.

Меня нелегко убить, но я уверен, что какой-нибудь талантливый человек попытается это сделать за такую сумму.

И так же поступят ничтожества. Те, кто не так изящен.

Именно они по-настоящему опасны, потому что их не волнует сопутствующий ущерб.

Они взорвут проданный кинотеатр, если в нем буду я.

Они будут стрелять в толпу, если есть шанс, что пуля долетит до меня.

Они причинят вред любому, кто им понадобится, чтобы убить меня.

Если бы у меня были друзья, они бы охотились за ними.

Если бы у меня была семья, они бы и за ними пришли.

Хорошо, что у меня нет ни тех, ни других. А мой брат не в счет. Реньери - тот, кто заказал это убийство.

Я сопротивляюсь желанию скрестить руки, вместо этого крепче сжимаю заряженное оружие, лежащее в каждой ладони.

— Тогда почему я здесь, Винсент?

— Осторожнее, парень, — предупреждает он, услышав в моем голосе серьезность.

И правильно делает.

Иногда я забываю, что я больше не Николайо Андретти.

Я даже почти не Николайо.

Я просто Ник.

А то, что я Ник, означает, что я не должен разевать рот на капо семьи Романо.

Даже если мне очень-очень хочется.

Я вздыхаю.

— Будет сделано.

— Я здесь, чтобы помочь.

Это еще одна неприятная черта Винсента. Он относится ко мне так, будто я не расходный материал. Он спрашивает, как у меня дела. Он пытается узнать меня получше. Он пытается помочь. Он говорит мне, чтобы я был осторожен, как будто я не являюсь одной из самых больших угроз в этом городе.

Думаю, он также искренен.

Мой отец пытался убить его, а Винсент Романо до сих пор помогает мне. Он держит меня на работе. Он поддерживает денежный поток. Он проверяет меня. Это сложная ситуация, в которой много плюсов и минусов с моей стороны, со стороны Ашера и Винсента.

Но это не значит, что Винсент должен делать это для меня.

Это не значит, что то, что Винсент делает для меня, не является щедрым.

Он может легко найти другого киллера. Возможно, не такого опытного, как я, если только Ашер не хочет вернуться в мафиозный бизнес. Но все же. Я не единственная рыба в этом городе. И все же Винсент здесь. Передо мной.

И он здесь не для того, чтобы дать мне еще одно имя, еще одну смерть.

Он здесь, чтобы помочь мне, и я не думаю, что когда-нибудь пойму, что с этим делать.

Я неловко ерзаю, моя обычная уравновешенность ослабевает.

— Почему мне нужна помощь? — спрашиваю я, и эти слова звучат очень похоже на то, что я сказал Люси некоторое время назад.

— Твой брат увеличил на тебя сумму. Пять миллионов долларов.

И с этими словами во мне бушует неистовая буря, пока я не начинаю сомневаться, является ли этот гнев внутри меня мимолетным явлением или навсегда - неизбежным взрывом.

8

Тьма не может изгнать тьму:

только свет может сделать это. 

Ненависть не может изгнать

ненависть: только любовь

может сделать это.

Мартин Лютер Кинг

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

20 лет

Я слышу звуки выстрела.

Если бы я мог, я бы покончил с этим - что бы это ни было - без кровопролития. Я бы очень хотел. Но я не наивен. Я осознаю неизбежность, и это именно так. Кто-то сегодня умрет. В этом доме слишком много оружия, слишком много истории и слишком много гнева, чтобы обойти неизбежность смерти.

Первое, что бросается в глаза, - это то, что передо мной всего четыре человека. У дяди Луки их около тридцати, и они защищают территорию. Либо их больше, чем тех, кто бродит по поместью, либо эти люди хорошо обучены, по крайней мере лучше, чем наши.

В любом случае шансы у нас с Ренье невелики.

Самый молодой из них выходит вперед, спокойный, несмотря на направленное ему в лицо оружие. Высокий, с жутко голубыми глазами и темными волосами того же оттенка, что и у меня, он, возможно, на несколько лет младше меня. Но выглядит он старше, словно повидал на своем веку немало, и это сильно его состарило.

Именно зрелость, которую я вижу в его глазах, заставляет меня опасаться его больше, чем трех его спутников, которые по меньшей мере вдвое старше его и столь же грозного телосложения. Я внимательно наблюдаю за тем, как он берет инициативу в свои руки и делает еще один шаг ко мне.

Я качаю головой, показывая, чтобы он остановился. Еще один шаг, и он был бы достаточно близко, чтобы обезоружить меня. Не сомневаюсь, он бы тоже попытался. Именно так поступил бы я на его месте.

Он приостанавливается, и я вижу, как в его глазах промелькнуло понимание. Это была проверка, и теперь он знает, что меня не обмануть. Что угроза, которую я представляю, не только физическая, но и интеллектуальная. Наступает минута молчания, и я жду, когда он начнет торговаться. Так же поступил бы и я, если бы мне в голову направили пистолет.

И, к сожалению, ему есть с чем торговаться.

В конце концов, в комнате за его спиной спит мой младший брат. Если бы это было не так, я бы подождал. Я бы вызвал подкрепление и подождал, пока прибудут еще солдаты Андретти. Но у меня не было на это времени.

Если бы я убил этих людей раньше, надежно спрятавшись за углом, угроза все равно могла бы существовать. Их могло быть еще больше. Может быть, даже уже в комнате Ренье. Откуда мне знать?

Я в затруднительном положении, и я сделал выбор.

Эти люди? Они собирались ворваться в комнату Ренье, и я их остановил.

Возможно, ценой своей жизни.

Но ради моего младшего брата я готов рискнуть всем.

По крайней мере, так у меня есть возможность выторговать жизнь Ренье. Чтобы они отозвали всех, кто еще может быть здесь с ними, и остановили это, пока Ренье не пострадал.

— Ты не сможешь перестрелять всех нас, пока один из нас не встретит тебя пулей, — говорит лидер.

— Я знаю.

Но я могу сделать предупредительный выстрел, достаточно громкий, чтобы разбудить Ренье и дать ему хоть малейший шанс на спасение. Возможно, даже достаточно громко, чтобы предупредить всех оставшихся охранников Андретти. Это не самый предпочтительный способ справиться с ситуацией, но один из лучших вариантов.

Именно поэтому я снял глушитель со ствола своего пистолета.

Я жду, пока этот парень поймет это - если он еще не понял.

Он кивает головой.

— Это самоубийственная миссия.

— Да.

— Ты - Николайо Андретти.

— Да.

— И твой брат спит в комнате позади меня.

Я киваю, потому что врать бессмысленно.

— Да.

— Ему всего четырнадцать.

Это проверка. Чтобы проверить, заслуживаю ли я доверия.

К сожалению, я должен быть таким.

— Восемнадцать, — отвечаю я, заставляя себя не сжимать челюсти.

Четырнадцать лет делают Ренье неприкасаемым, слишком юным, чтобы убивать, согласно негласному кодексу чести мафии. Но восемнадцать делают Ренье мужчиной. Это делает Ренье честной дичью. Но, как я понимаю, этот парень уже знает об этом. Он знает возраст Ренье и проверял меня.

Опять же, я бы так поступил.

Когда он кивает, мои подозрения подтверждаются.

— И все же я бы не хотел его убивать.

Эти слова радуют меня. Они приносят мне облегчение, но я не ослабляю хватку. Я не опускаю пистолет. Я держу оружие на уровне его головы, моя рука гораздо тверже, гораздо спокойнее, чем мое сердце.

— И что ты хочешь получить взамен?

— Твоего дядю.

Я смотрю на него, понимая его дилемму. Дядя Лука спит за дверью, охраняемой самыми современными технологиями. Его комната - это, по сути, сейф, доступ к которому имеют очень немногие. Ренье, как оказалось, один из них.

Но и я тоже.

— Что бы ты сделал, если бы не увидел меня? — Или получил бы Ренье, добавляю я про себя, но эта мысль слишком немыслима, чтобы произнести ее вслух.

— Сделал бы шум.

— Он бы это услышал. Он был бы готов.

— И мы тоже.

Я снова смотрю на четверых, одетых в черное, громоздкое пуленепробиваемое снаряжение и обвешанных оружием. Я даже заметил несколько гранат, прикрепленных к двум мужчинам. Они выглядят так, будто готовы к войне.

Как будто они готовы умереть за то, чего хотят.

— Вы Романо? — спрашиваю я, но это больше похоже на утверждение.

Потому что, если уж на то пошло, Романо - это часть хардкора и часть сумасшествия. Ходят слухи, что сумасшествие передается по наследству от мужчин, а женщины передают хардкор, но если это так, то мне бы не хотелось встретить женщину Романо. Мужчины представляют достаточно угрозы.

— Да.

Доверие. Он завоевывает доверие. Я оказал ему свое, раскрыв возраст Ренье. Он оказал мне свое, раскрыв свою принадлежность. В теории доверие - это прекрасно, но я знаю, что лучше. Обычно это прелюдия к предательству.

Вероломству.

Двуличности.

Ни одно из них не поможет в данной ситуации, но у меня нет другого выбора. Я строю мост и молюсь сильным мира сего, чтобы он не растоптал его. Или взорвет его, как поступил бы хороший солдат Романо.

— Я сделаю это, и Ренье будет жить?

— Да. И ты тоже.

Мои глаза слегка расширяются от такого откровения, прежде чем я успеваю отреагировать. Я даже не думал о том, что выйду из этого живым. Это щедрое предложение, дополненное уверенностью в безопасности Ренье.

— Откуда мне знать, что ты не убьешь меня, когда все закончится? Или Ренье?

— Доверие.

— Я никому не доверяю.

Он кивает.

— Эти трое уйдут. Я отдам им свое оружие.

Один из троих, стоящих за ним, открывает рот, но его заставляет замолчать легкое покачивание головы лидера. Оно быстрое, но властное.

Он снова заговорил:

— У тебя будет оружие на мне. Будем только я и ты. Если что-то произойдет, ты сможешь застрелить меня и спасти своего брата.

— Что помешает мне взять пистолет и застрелить тебя?

Позади него все его спутники напряглись, но я должен был задать этот вопрос. Я мог сказать, что он ждал этого, и это была желанная оливковая ветвь доверия между нами двумя. Мы оба знали, что я думаю о вопросе, и, озвучив эту мысль, я продемонстрировал честность, которая может только помочь в этой ситуации. Даже если моя особая марка честности подразумевает преднамеренное убийство.

Он ухмыляется.

— Если ты застрелишь меня и спасешь брата, вы двое станете новыми мишенями. Сейчас это Лука Андретти. Если я не вернусь, мои люди расскажут капо Романо, что произошло. Вы будете отмечены смертью. — Он делает резкую паузу. — Твой брат будет отмечен смертью.

Я даже не задумываюсь об этом, прежде чем киваю. Это справедливое предложение, более справедливое, чем то, которого заслуживает любой из членов этого дома, за исключением Ренье. Жизнь дяди Луки в обмен на жизнь Ренье. Я приму это. Черт, если бы мне дали выбор, думаю, дядя Лука тоже обменял бы свою жизнь на жизнь Ренье. В любом случае, это не имеет значения.

Я тот, кто сейчас здесь.

Именно я должен принять это решение, и я выбираю Ренье.

Всегда.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь, Ашер? — спрашивает один из старших парней у лидера.

На лице парня - Ашера - мелькает раздражение, снисходительность. Он ничего не говорит. Он молча снимает с себя пуленепробиваемое снаряжение и оружие, даже маленький нож, спрятанный у лодыжки. Он передает вещи своим людям, и через мгновение трое парней отступают.

Когда они уходят, я молча веду Ашера через несколько комнат вниз, где находится комната дяди Луки. Я игнорирую груз предательства, который тяжело ложится на сердце, и сосредотачиваюсь на своей цели - спасении Реньери. И где-то между этой и прошлой секундой я отгородился от мира, подменив свои эмоции надеждой.

Я знаю с абсолютной уверенностью, что после того, как я открою эту дверь, ничто в моей жизни уже не будет прежним.

Глубоко вздохнув, я ввожу 16-значный код и прикладываю ладонь к сканеру. Когда стальная дверь открывается с мягким и зловещим свистом, нас встречает легкий храп дяди Луки.

Возможно, дело в приближающейся смерти, а может, и в грузе вины, лежащем на моей совести, но этот звук обрушивает на меня неослабевающий шквал воспоминаний.

Рисуем на лице дяди Луки с пятилетним Ренье, дядя Лука храпит, заглушая наше невинное хихиканье.

Заползание в кровать дяди Луки в возрасте пяти лет, потому что мой отец был менее приветлив, и даже моя мать считала, что мужчины не плачут. Видимо, пятилетние дети считались мужчинами.

Сжимая руку дяди Луки, мы с Ренье смотрели, как тело нашей матери опускают в землю - ее тело было слишком изрешечено пулевыми отверстиями для открытого просмотра гроба в тот день, что было обычным явлением при таком образе жизни.

Не желая ослаблять свою решимость, я заставляю себя спускаться по стеблю воспоминаний. Сначала Ренье. По иронии судьбы, именно дядя Лука первым научил меня этому. Со временем я стал играть роль защитника, но до этого именно дядя Лука научил меня всему, что я знал о любви, семье и верности.

Тот самый дядя Лука, к которому приближается Ашер, и в его глазах мелькает отблеск тьмы и мести, от которого у меня сводит живот. И я подозреваю, что, как бы Ашер ни планировал убить дядю Луку, это будет медленно, и это будет больно.

А дядя Лука этого не заслуживает.

Поэтому, ни секунды не раздумывая, я поднимаю пистолет и нажимаю на курок.

После первоначального взрыва наступает момент тишины, когда глаза Ашера расширяются, и мы смотрим друг на друга. Я разрываю зрительный контакт и отворачиваюсь, с трудом сдерживая позывы к рвоте. Я не смотрю на мертвое тело дяди Луки. Не думаю, что смогу его переварить.

Вместо этого я выхожу из комнаты, и Ашер следует за мной по пятам.

А там, в коридоре, в одиночестве, с мутными глазами и дезориентированный ото сна, стоит Ренье. Он растерянно смотрит между мной и Ашером. Но потом он делает двойной взгляд, и я понимаю, что он видит.

Он видит меня.

Он видит Ашера.

Он видит пистолет.

И он в моих руках.

9

Гнев является кислотой, 

которая может нанести 

больше вреда сосуду,

в котором она хранится,

чем тому, на кого она изливается.

Марк Твен.

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Настоящее

Время уже давно ускользает от меня. Несколько недель назад я сдавала экзамены. Сейчас я только сдала последний экзамен и нахожусь в неделе от выпуска. Неделя до участия в церемонии вручения дипломов.

Неделя до того, как меня выгонят из Вейзерли Холл.

Мне нужно срочно найти новое место жительства. Лучший вариант? Браунстоун Джона. Я и так оставалась там почти каждую ночь. Он пишет мне почти каждый день, и я честно говорю, что делаю успехи.

Я ловлю его на том, что он смотрит на меня, когда думает, что я не смотрю. В его взгляде всегда чувствуется тоска, и это не просто моя надежда или тщеславие. Она есть, и она сильна. Наше совместное будущее начинает казаться все более неизбежным, и это только возрождает мою надежду на нас с Миной.

Еще месяц или около того, и у меня на пальце будет кольцо.

Я чувствую это.

Я благодарю водителя Убер и выхожу из машины, медленно поднимаясь по лестнице к дому Джона. Я открываю дверь запасным ключом и, оказавшись в прихожей, прислоняюсь к внутренней стороне входной двери и несколько минут дышу, сердце колотится так громко, что слышно в ушах.

Несмотря на то, что я уверена в том, на каком этапе находятся наши отношения, предложение переехать так рано - это большой шаг.

Это рискованно, но у меня нет выбора.

Нелла и Лорен, две мои единственные подруги из колледжа (и вообще когда-либо), покидают Нью-Йорк. Нелла возвращается в Аризону, а Лорен - в Канаду. Естественно, я не могу поехать с ними.

Где бы ни была Мина, там буду я.

И это происходит в одном из самых дорогих городов мира.

Ну и ладно.

Я расправляю плечи, поправляю волосы и поднимаюсь по темным деревянным ступеням к дому Джона, злобно покачивая бедрами, как только оказываюсь на верхней площадке лестницы. Для этой миссии я одела туфли на каблуках и джинсы-скинни, которые, как я знаю, сведут Джона с ума.

У тебя все получится. Это должно произойти. Ты войдешь туда и предложишь переехать. Он согласится, и следующим шагом после этого будет брак. Легко. Ты справишься, Минка. Ради Мины.

Но, даже мысленно подбадривая себя, я не могу не сомневаться в себе. Я никогда раньше не спрашивала никого, могу ли я переехать к нему. Я нечасто бываю не в своей тарелке, но здесь я точно не в своей тарелке. Я даже не уверена, достаточно ли времени прошло в наших отношениях. Прошло всего около двух месяцев, а для меня это большой срок. Но Джон намного старше меня, и два месяца для него могут оказаться сущим пустяком. Всего лишь всплеск на его радаре. От этого зависит так много, и я начинаю чувствовать себя неуверенно, сомневаясь, что все получится.

И когда я тихо открываю дверь в спальню Джона и вижу рыжеволосую женщину, тихонько подпрыгивающую на члене Джона, я точно знаю, что ничего не получится.

Мои глаза расширяются, когда я вижу это перед собой.

Среднего возраста.

Зеленые глаза.

Веснушчатое лицо.

Темно-рыжие волосы.

Полные губы.

И щедрая грудь.

Эта девушка - я.

Более старая версия меня, но все же я.

Только она не такая, потому что Джон не занимается со мной сексом без презерватива. Он не закрывает глаза и не сжимает кулаки, когда находится внутри меня. Он не благоговейно шепчет мне на ухо слово "малыш" снова и снова.

Эта версия Джона передо мной - чужая. Он поклоняется этой женщине. Он смакует ее вкус и ощущения, медленно входит в нее и прижимает ее тело к своему, словно любой дюйм пространства между их телами - это слишком много дюймов. И клянусь, это выражение его лица - такое непривычное для меня - может быть просто любовью.

Я сразу же поняла, что это такое.

Я - замена.

Я - женщина, которой Джон звонит, когда не может получить эту женщину. Какая бы история ни была у этих двоих, я ничто по сравнению с ней. Она - та женщина, которую он хочет, когда он со мной. Она - причина, по которой я ему нравлюсь, и она - причина, по которой он меня не любит.

И я знаю, без сомнения, что у меня никогда не будет кольца на пальце левой руки.

Не тогда, когда это кольцо будет на ней.

Моя первая мысль - Мина.

О, Боже, Мина.

После этой недели я стану бездомной. Мне негде жить. В голове проносится миллион вопросов. Что это значит для Мины? Что это значит для нас? Как я верну свою младшую сестру, если не смогу найти ни работу, ни жилье?

Я чувствую, что подвела сестру, и вся глупая надежда, которую я питала после последнего визита к ней, гаснет под удушающим грузом моей некомпетентности.

Но моя вторая мысль хороша для Джона.

Потому что, как бы я ни ненавидела его за это, я не могу ненавидеть его за то, что он чувствует что-то к кому-то еще.

Я могу ненавидеть его за то, что он разрушил мои шансы получить опеку над Миной. Я могу ненавидеть его за то, что он ввел меня в заблуждение. Я могу ненавидеть его за то, что он трахается с другой женщиной за моей спиной.

Или это я трахалась за ее спиной?

Не знаю.

Но в любом случае я не могу ненавидеть его за любовь к ней.

Тоскливые взгляды, которые он посылал мне, пока мы были вместе, я принимала за увлечение. Теперь я знаю лучше. Они были не для меня. Он хотел ее, а остановился на мне. Вот откуда эти взгляды.

Я была глупа, самонадеянна и наивна, думая, что смогу вальсировать в его жизни и все будет так просто. Он прожил гораздо больше, чем я, и это делает ему больше чести, чем я когда-либо отдавала.

И единственное, что мне остается, - это жить дальше.

Я пробыла в комнате меньше шестидесяти секунд, и они были слишком увлечены друг другом, чтобы заметить меня. Поэтому я медленно отступаю от двери, сосредоточившись на том, чтобы не шуметь. Чтобы мои шаги были легкими, а боль в сердце - тихой.

Потому что если я буду думать о чем-то другом, если я сосредоточусь на тяжести своего положения, разочарование, которое я с трудом сдерживала последние четыре года, захлестнет меня.

Однако, когда я проскальзываю мимо кухни и замечаю на стойке телефон той женщины, завернутый в яркий неоново-зеленый чехол, того самого нелепого неоново-зеленого оттенка, который, как утверждает Мина, является ее любимым цветом, я не могу остановить охватившее меня разочарование.

Но как только оно приходит, оно уходит.

Потому что сейчас трудно испытывать гнев, когда все, что может испытывать мое тело, - это печаль.

10

Слабые не умеют 

прощать. Прощение 

является чертой сильного.

Махатма Ганди

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

18 лет

Аарон ужасно целуется.

Именно об этом я думаю, выходя из затхлого лифта в мрачный коридор своего многоквартирного дома, где мы с Миной живем с тех пор, как мои биологические родители отказались от меня. Иногда женщина, родившая нас, бывает рядом. Иногда нет. Но что никогда не меняется, так это я и Мина.

Мы против всего мира.

В свои восемь лет она на десять лет младше меня, но она все еще моя лучшая подруга. И я размышляю, стоит ли говорить ей о том, что у меня только что был первый поцелуй, когда открываю дверь в квартиру и вижу перед собой незнакомку.

Она невысокого роста, примерно на полфута ниже меня. Однако, стоя в дорогих туфлях на каблуках и модной белой блузке, она пугает меня до глубины души. Мой взгляд метнулся к номеру на нашей двери, но когда я прочитала знакомые «42», написанные на беленом дереве рядом с жирной буквой D, я поняла, что попала по адресу.

Я открываю рот, чтобы закричать о помощи, но тут же понимаю, что мы с Миной живем не в том доме, где соседи прибежали бы на помощь. Вместо этого они, скорее всего, запрут двери и спрячут свои тайники с наркотиками на случай, если вызовут полицию.

Я закрываю рот и осторожно делаю шаг в квартиру.

— Где моя сестра? — осторожно спрашиваю я, сердце учащается, а глаза безуспешно сканируют каждый сантиметр крошечной однокомнатной квартиры.

Моей сестры здесь нет, но она должна быть здесь. Школьный автобус Мины должен был высадить ее час назад. Она должна быть здесь, делать уроки или смотреть старую диснеевскую кассету на неуклюжем 22-дюймовом телевизоре, который мой донор спермы успел оставить, спеша уехать подальше от яда, которым пропитаны Мина и моя мать.

— Мы отвезли ее в безопасное место, — отвечает женщина, ее тон обманчиво мягок.

— В безопасное, — медленно повторяю я. Я пытаюсь осмыслить ее слова, но в моем мозгу словно образовался непроницаемый осадок, блокирующий любую логику.

Безопасно?

Что может быть безопаснее, чем здесь? Со мной?

И кто эта женщина?

Куда она увезла мою сестру?

Я слишком напугана, чтобы паниковать, и слишком потрясена, чтобы дрожать.

Я понятия не имею, что происходит, но я слишком ошеломлена, чтобы что-то сделать, кроме как тупо стоять и смотреть на эту элегантную женщину. На ее красивую белую блузку, которая красивее, чем все, что у меня когда-либо будет; на ее приталенные брюки, профессиональные и элегантные; на ее волосы, собранные в строгий пучок; на ее карие глаза, широкие и молодые; на ее круглое лицо, на котором нет морщин, за исключением уголков глаз, где они образуют миниатюрные морщинки.

Мы смотрим друг на друга с минуту, и я понимаю, что должна что-то сказать, но не могу.

Мина. Где моя младшая сестра?

Мысли и вопросы уже там, давят на череп рядом со страхом, но они не успевают прорваться через губы. Вместо этого раздается громкое хныканье, пронзающее густую тишину. Кажется, он мой, и это было бы неловко, если бы я не была так поглощена беспокойством.

Какое-то время мы стоим молча, разглядывая друг друга. Наконец, женщина жестом указывает на шаткий деревянный стул на кухне. У нас нет ни столовой, ни стола, поэтому я обычно просто подтаскиваю одинокий стул, купленный за доллар в Армии спасения, к кухонной стойке и использую его как стол, при этом мои колени неловко стучат о дверцы шкафа.

У Мины, напротив, есть специальный поднос, который крепится к ее креслу на колесиках. Я накопила денег и купила его ей на Рождество в прошлом году. Она была в восторге, когда получила его, что, в свою очередь, привело в восторг меня.

С тех пор как я себя помню, мы с Миной всегда чувствовали то, что чувствовали друг друга. Если она плачет, я плачу. Если она смеется, я смеюсь. Так уж мы устроены с Миной, и какое-то предчувствие в моем нутре говорит мне, что, что бы ни сказала эта женщина, это конец всему прекрасному в моей жизни.

Поэтому, вместо того чтобы сесть, я скрещиваю руки. Я пытаюсь выглядеть устрашающе, как будто физическое противостояние между нами двумя защитит меня от суровой реальности ее слов, но я слишком ослаблена мыслью о жизни без Мины, чтобы даже заставить себя говорить.

Она вздыхает.

— Меня зовут Эрика Слейтер. Я социальный работник Мины.

Заставляя себя успокоиться и мыслить рационально, я недоверчиво сужаю глаза. Трясущимся голосом я спрашиваю:

— У вас есть удостоверение личности?

Она мягко улыбается и кивает головой. Покопавшись в сумочке, она протягивает его мне.

— Меня назначили к твоей сестре после того, как была подана официальная жалоба.

Я сканирую ее удостоверение глазами. Оно выглядит законным, хотя для социального работника эта женщина выглядит слишком шикарно. От ее наряда и осанки веет богатством. Не обычным богатством, потому что по сравнению с моей убогой квартирой все выглядит как "Ритц", а настоящим богатством.

Богатством, которое говорит о лете в Хэмптоне и зиме в Афинах, о личных водителях и сшитой на заказ одежде, о меню с такими дорогими блюдами, что на них нет цены.

О богатстве, которое я вряд ли когда-нибудь увижу снова, как только она выйдет за дверь.

— Жалоба, — говорю я, мой голос полон вызова, но в голове у меня все сдувается.

Я поняла, что это возможно, после того как ко мне подошла учительница третьего класса Мины и спросила, где наши родители. Я сказала ей, что наша мама работает, а папы нет. Последняя часть была правдой, но я сомневаюсь в первой.

Поскольку ее так часто нет дома, я никогда не знаю наверняка, чем занимается дорогая мама и где она вообще находится.

В любом случае, когда слово "мама" насильно проскользнуло мимо моих губ, я заметно поморщилась, и глаза мисс Сноу сузились. После этого она стала уделять больше внимания мне и Мине. Это был просто вопрос времени. Но время, как известно, подкрадывается незаметно, как бы ты к нему ни готовился.

И вот я здесь, смотрю на то, чего давно ждала, но все еще не готова.

Потому что как я могу быть готова к тому, что у меня отнимут мою младшую сестру?

Женщина вздыхает, привлекая мое внимание к себе. Она осматривает помещение, и я пытаюсь понять, что она видит своими глазами.

Плесень на потолке.

В воздухе витает слабый запах мочи.

Ветхий надувной матрас размером с двуспальную кровать, дыра в ногах которого заклеена скотчем.

Мои простыни валяются на полу, превратившись в импровизированную кровать.

Квартира уродлива и отвратительна, но это также место, где я научила Мину читать; где она утешала меня, когда я плакала после того, как моя первая влюбленность разбила мне сердце на первом курсе, а ее четырехлетний мозг был слишком невинным и юным, чтобы понять источник моих слез; и где мы с Миной развивали наше сестринство, наш девиз "Мы против мира".

— Это не то место, где должен расти восьмилетний ребенок с расщеплением позвоночника.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не могу.

Она права.

В глубине души я знаю, что Мина заслуживает большего. И в этом есть и моя вина. В 18 лет я почти закончила школу. Я должна работать больше, чем на полставки, которая едва позволяет оплачивать аренду жилья в секции 8. Иногда нам с Миной приходится ходить на продовольственную кухню, где мы часами стоим в очереди, чтобы получить нормальную еду.

Но она никогда не жаловалась.

Разве это не считается за что-то?

Когда Эрика снова заговорила, ее голос был полон сочувствия.

— Если обстоятельства изменятся, ты сможешь воссоединиться с сестрой. А пока можешь навещать ее в доме престарелых в Чайна-Тауне.

Она жалко улыбается мне, не понимая, что она только что сделала. Она дала мне надежду. Она сказала мне, что есть возможность снова обрести Мину. Вернуть мою младшую сестру.

И в этот момент я обещаю себе, обещаю Мине, что сделаю все, чтобы вернуть ее.

Все, что угодно.

11

Прощайте ваших врагов, 

но не забывайте их имена.

Джон Фицджеральд Кеннеди.

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Для человека, за голову которого назначена награда в пять миллионов долларов, моя жизнь чертовски скучна. Прошла неделя с тех пор, как Винсент сообщил мне об увеличении моего вознаграждения на три-пять миллионов долларов, а я до сих пор не предпринял никаких действий.

Если честно, я сидел в своем доме и прятался, как маленькая сучка.

Я говорю себе, что это потому, что на кону не только моя жизнь. Мне нужно думать о своих охранниках. Находясь на виду у всех, я подвергаю риску не только их, но и жизни всех, кто находится рядом со мной.

Но несколькими минутами ранее, когда дверь машины захлопнулась и я тут же выпрямился, я понял, что сам себя обманываю.

Кого, черт возьми, я пытаюсь обмануть?

Я сидел дома, ничего не делая в приятный субботний день, потому что ждал ее возвращения.

И когда раздался звук ее машины, я выглянул из-за занавески окна и увидел ее темно-рыжие волосы, мягкие локоны которых нежно трепал ветер. Я на мгновение задумался о том, что делаю.

Я пялился, как дрочащий подросток.

Был ли я смущен? Безусловно.

Остановился бы я? Чертовски маловероятно.

Я еще секунд десять наблюдал за тем, как она вприпрыжку поднимается по ступенькам к дому Джона, прежде чем она открыла дверь ключом и скрылась из виду. Я вздохнул и вернулся в свой кабинет.

Не прошло и минуты, а я все еще сижу за своим столом, испытывая искушение поискать ее в Интернете.

Я не знаю ее имени, но не так давно уловил на ее свитере фамилию Рейнольдс, а годы работы убийцей и затворником дали мне возможность развить исследовательские таланты, сравнимые с самыми известными сталкерами. На краткий миг я замешкался, мои пальцы замерли над клавиатурой.

Я могу получить записи с камер наблюдения за пределами моего дома.

Я могу сделать снимок ее лица.

Я могу прогнать его через все известные человеку программы распознавания лиц.

Это будет просто.

Я могу сделать все это... но тогда я опущусь на самое дно.

Правда в том, что, поговорив с ней несколько раз, я в глубине души знаю, что она не причастна к убийству, но мне нужна причина, чтобы заглянуть в ее прошлое - к ней. Но...

Она не мишень.

Она не отмечена смертью.

Она - никто.

И я понятия не имею, почему мне это так чертовски интересно.

Я вздыхаю, смотрю на потолок, сосредоточившись на пятне, где пересекаются углы стен. Когда я красил стены в серый цвет, то случайно оставил светло-серую точку на ярко-белом потолке. Я мог бы исправить это, но в то время мне нравилась идея несовершенства.

Это был осязаемый, видимый недостаток, и он был моим.

Это был я.

Но через некоторое время я начал возмущаться. Я даже назвал пятно Засранцем, потому что, как засранец, мое несовершенство издевалось надо мной каждый день, когда я смотрел на него, не имея ничего другого в своей жизни.

Лежать на дне день за днем становится скучно.

Избыточно.

Монотонно.

Утомительно.

Иногда, когда мне становилось совсем невмоготу, я поддавался безумию, дергавшемуся на задворках моего мозга, и разговаривал со своим Засранцем на потолке. После третьего раза или около того я понял, что разговариваю с неодушевленным предметом, называя пятнышко краски на потолке Засранцем, и перестал.

В то время это был абсолютный минимум.

С тех пор я опустился еще ниже.

Например, целый день ждать, пока на глаза попадутся огненные волосы и созвездие блеклых веснушек.

Например, раздумывать, стоит ли заводить киберпреследование совершенно незнакомого человека.

Например, направить свою энергию на случайную красотку, потому что не хочу думать о том, что мой младший брат, которого я по-прежнему люблю и за которого готов отдать жизнь, так сильно хочет моей смерти, что готов заплатить пять миллионов долларов, чтобы это произошло.

Не-а.

Не буду думать об этом.

Я лучше буду весь день пялиться на своего Засранца.

И я так и делаю.

Я пялюсь на эту чертову штуку до тех пор, пока серость ее цвета не расплывается в белый, и я не уверен, что то, что я вижу, - это цвет, который существует в любом цветовом спектре.

Я смотрю на эту чертову штуку до тех пор, пока моя шея не начинает болеть от взгляда в потолок, а плечи не начинают болеть от тяжести, которую несет моя шея.

Я пялюсь на эту чертову штуку до тех пор, пока крошечный кусочек вечернего света, оставшийся снаружи, не превращается во всепоглощающую тьму, а моя скука даже не регистрируется в моем сознании, потому что мой разум отключился.

Выключен.

Неработоспособен.

Не работает.

И когда со стороны улицы Джона раздается легкий стук закрывающейся двери, этот едва уловимый звук чудесным образом регистрируется в моем мозгу, заставляя меня сорваться с места и лететь к двери. Я кричу своим охранникам, чтобы они оставались позади, полагая, что они слышали, как я встал.

И по какой-то чертовой причине моя скука достигает предела, я открываю дверь и так красноречиво говорю:

— Привет.

Я даже не помню, когда в последний раз приветствовал кого-либо чем-то, кроме пули.

Но привет?

Это так обыденно.

Так нормально.

Так дружелюбно.

Другими словами, это полная противоположность мне, и от этого мне хочется смеяться. Вполне уместно, что женщина, вызывающая у меня реакцию, столь отличную от всех остальных, получает от меня приветствие, столь же выбивающееся из общего ряда. А поздороваться, как будто я чертов подросток, который только-только обрел уверенность в себе, чтобы впервые заговорить с девушкой после того, как открыл свой первый журнал "Плейбой" или еще какую-нибудь хрень, - это уж точно не в моем характере.

Она смотрит на меня, ее маленькое личико перекошено в милую хмурость.

— Чего ты хочешь?

Это ее излюбленный вопрос, который она всегда задает, а я, кажется, никогда не могу на него ответить. И, несмотря на выражение "мне все равно", которое обычно постоянно приклеено к моему лицу, уголки моих губ приподнимаются в искренней улыбке, забавной, как я заметил, когда я нахожусь рядом с ней. Только в этот раз я позволил себе показать это короткой улыбкой, потому что, какого черта. Если я здороваюсь с ней как обычный Джо, то могу и улыбнуться.

— Ничего, — отвечаю я таким тоном, который говорит об обратном.

Она закатывает свои изумрудно-зеленые глаза и поворачивается ко мне спиной. Красивая спина, стройная и подтянутая, но то, к чему она ведет, еще приятнее. Я не отрываясь смотрю на ее задницу. Круглая и упругая, она притаилась под божьим даром для мужчин - штанами для йоги.

Не раздумывая, я провожаю взглядом ее удаляющееся тело и принимаю глупое решение. Прислонившись спиной к дому, я хватаю со столика в прихожей два пистолета, заправляю их в задний пояс своих темных джинсов и бегу за ней.

Спонтанность ощущается как свобода среди моей идеально спланированной жизни.

Она смотрит на меня, от нее волнами исходит враждебность и, осмелюсь сказать, печаль.

— Я не в настроении для этого. Чего ты хочешь?

— Мне скучно, — честно отвечаю я.

— Скучно, — повторяет она. На ее губах это слово звучит по-иностранному.

— Ага. Я так и сказал.

— И что, по-твоему, я должна с этим делать?

— Ты уже это делаешь.

И она делает. Просто быть здесь с ней, с кем-то, кроме меня и двух охранников, которые дежурят в моей комнате безопасности, творит чудеса с моим мозгом. По правде говоря, это может быть кто угодно, и я буду доволен.

Серьезно.

Кто угодно.

Кроме Ашера, Винсента, Люси, моих охранников, Романо, Андретти, моего брата...

Она поворачивается ко мне, останавливая нас обоих вместе с моей мыслью.

— Стоп. Что бы ты ни думал, что делаешь, просто остановись.

— Остановись. — Я играю с этим иностранным словом на языке, его звучание непривычно для моих ушей.

Мне никогда раньше не говорили остановиться.

Это впервые.

И это сексуально.

Мне нравится это слово. Мне нравится, как оно звучит на ее пухлых губах. Мне нравится, что она не обращает на меня внимания. И мне, наверное, стоит перестать с ней разговаривать. Так будет лучше. И я так и сделаю. Еще одна минута, мысленно обещаю я себе и ей. Мне нужна еще одна минута. Я был честен, когда сказал, что она лечит мою скуку.

Уголки моих губ снова отклоняются вверх, и я жду, когда она скажет что-то еще.

— Ага. Я так и сказала, — передразнивает она меня.

Я уже собираюсь ответить что-то, что, несомненно, было бы умным, когда слышу знакомый щелкающий звук, и я бросаюсь в бой, ныряя за ее тело и закрывая его своим.

Не прошло и секунды, как раздается отчетливый звук.

Приглушенный выстрел.

12

В ярость друг меня привел.

Гнев излил я, гнев прошел.

Враг обиду мне нанес.

Я молчал, но гнев мой рос.

Уильям Блейк. 

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

На мгновение я застыла.

В шоке.

Что только что произошло?

Но прежде чем я успеваю сформулировать свои вопросы - а именно, что за черт? - сосед Джона уже слезает с меня, выхватывая из штанов два пистолета и вкладывая их в свои большие ладони. Они свободно болтаются у него по бокам, пока он небрежно перемещает мое ошеломленное тело за укрытие припаркованного автомобиля, используя нижнюю часть правой ноги, но при этом оставаясь мягким.

Я широко раскрытыми глазами наблюдаю, как он взводит курки сразу обоих пистолетов. Они издают вынужденный вой, тихий в своей опасности благодаря глушителям, закрепленным на концах каждого ствола. Хотя мне и не следует этого делать, я выглядываю из-за машины, чтобы осмотреть повреждения.

На земле пустой улицы лежит человек. Его глаза закрыты, ресницы с силой упираются в щеки. Почему-то это первое, что я замечаю в нем.

Не кровь, текущую из его руки, которая стекает вокруг упавшего пистолета, лежащего на земле помимо подергивающихся кончиков пальцев.

Не багровая жидкость, просачивающаяся сквозь штанину его джинсов и стекающая на гравий, который лежит под грубой тканью.

Не то, что его рот раскрыт, а язык слегка высунут за тонкие губы, когда он стонет от боли.

Не то, как он прижимает неповрежденную руку к раненой коленной чашечке, пытаясь остановить кровотечение, но безуспешно.

Эти наблюдения будут потом.

Но на кратчайшие мгновения я сосредотачиваюсь на его закрытых глазах и вижу в них себя. Я там, в том, как они отгораживаются от мира и боли, которая приходит вместе с ним, и я не знаю, почему я вижу это только сейчас.

Я сделала так много вещей, которыми не горжусь, и, возможно, я была так увлечена своей целью воссоединиться с Миной, что отгородилась от всего.

Если бы я открыла глаза, узнала бы я себя?

И, что еще важнее, хочу ли я вообще открывать глаза?

Я не позволяю себе задерживаться на этих вопросах дольше, чем требуется для их обдумывания.

Вместо этого я сосредоточиваюсь на виде соседа Джона, который шагает вперед, уверенно держа оружие в руках. Его лицо - жутко пустая маска, лишенная реакции и веселья, которое я видела на нем всего несколько секунд назад.

И я не знаю, что меня больше настораживает - его странная вспышка веселья или то, как он спокоен перед лицом опасности.

Как будто он сам - опасность, и стрельба в него - не более чем милое занятие.

Я вижу это по тому, как блестят его расчетливые глаза, темные и предвкушающие, когда он неторопливо идет к своей добыче. Его спокойное поведение настораживает. Он напоминает мне пантеру, когда смотрит на нападающего и замедляет свое приближение.

И на краткий миг я задумываюсь, течет ли у этого человека кровь, как у всех нас.

Чувствует ли он боль, как все мы.

Наклонившись и выхватив у нападавшего пистолет, он укладывает его на землю, хватает за больную ногу и начинает идти, волоча его за собой по тротуару и оставляя за собой длинный след из темно-багровой жидкости.

Мне даже не кажется странным, что меня это не пугает. Но то, что в нас стреляли? Да. Для меня это впервые, и это определенно было удивительно. Но смотреть, как сосед Джона тащит за собой тело, словно тянет за ручку особенно большой чемодан? Как ни странно, не смущает.

Вот почему из меня получился бы прекрасный адвокат. Большинство вещей, которые должны меня беспокоить, не беспокоят. Может быть, это неправильно. А может, и нет. В любом случае, я считаю это навыком выживания, за который я благодарна.

Сделав еще несколько шагов, сосед Джона поворачивает голову через плечо и рассматривает меня, как будто только что вспомнил, что я здесь. Как будто я всего лишь посторонний предмет. Он устанавливает со мной зрительный контакт и оценивает мое лицо, а затем пробегает глазами по моему телу, изучая меня с ног до головы.

Я не думаю, что он проверяет меня, как и не думаю, что он проверяет, все ли со мной в порядке. Он просто смотрит на меня. Изучает меня. Оценивает меня. И когда мы устанавливаем зрительный контакт, возникает негласное соглашение о том, что мы не будем звонить в полицию.

Я знаю, почему не буду. Я не могу привлекать к себе неблагоприятное внимание, не тогда, когда я так близка к тому, чтобы подать на опекунство над Миной. Любой шаг назад - это шаг, который я не могу себе позволить сделать.

Но я не знаю, почему он этого не делает.

В конце концов, он не сделал ничего плохого.

Это была классическая самооборона.

Она была жесткой и нестандартной, но, тем не менее это была самооборона. Может быть, его оружие не зарегистрировано? Я смотрю на дорогие дома за его спиной и сразу же отбрасываю эту мысль. Владение незарегистрированным оружием не стало бы проблемой для того, кто может позволить себе жить здесь.

Или, возможно, дело в связях с мафией, которые, как я подозреваю, у него есть. Но не лучше ли позвонить в полицию, если ничего подозрительного не происходит, чем скрывать это, нарушать закон и рисковать привлечь внимание полиции?

Я не знаю, да мне и не важно.

Потому что честно?

Его рассуждения не имеют значения. Пока копы не начнут обращать внимание на мою жизнь, я буду довольна. У меня и так хватает забот с социальными службами, и я подозреваю, что этот человек чувствует то же самое, только с мафией и полицией.

После недолгого созерцательного молчания он говорит:

— Ты можешь уйти, если хочешь, но их может быть больше.

У меня челюсть отпадает, потому что в этой ситуации сейчас так много неправильного. Сначала в нас стреляли. Потом он застрелил нападавшего. Теперь он тащит парня к себе домой одной рукой, как будто он Тор и это самое простое дело на свете.

Он даже держит телефон в одной руке, небрежно отправляя сообщение.

И вдобавок ко всему он только что дал мне разрешение уйти.

Как будто мне это нужно.

Если это вообще возможно, я ненавижу его еще больше.

И все же я следую за ним, потому что он прав. Нападающих может быть больше, а он, похоже, может с ними справиться. Но ведь нападавший не стрелял в меня, верно? Я вздрагиваю. Либо он стрелял в меня, либо очень плохо целился. Скорее всего, последнее.

В любом случае, сосед Джона спас меня.

Так что же мне делать?

Я планировала вернуться в общежитие пешком. Это двадцать пять минут ходьбы, но после того, что только что произошло? Мало шансов. Вместо этого я достаю телефон, вызываю Убер и продолжаю следовать за соседом Джона.

Я ускоряю шаг и иду рядом с ним, где и планирую находиться до тех пор, пока не приедет мой Убер и я не почувствую себя в безопасности. Отведя взгляд от человека, которого он тащит, я сосредоточиваюсь на своем телефоне. Оповещение сообщает мне, что водитель уже в пути.

Я вздрагиваю, когда вижу примерную стоимость поездки, хотя мой счет в Убер по-прежнему привязан к черной карте American Express Джона. Полагаю, это будет последний раз, когда я ею воспользуюсь. Уже не в первый раз у меня возникает соблазн заказать два билета на самолет до Фиджи в один конец и сбежать с Миной, но я знаю, что она заслуживает большего, чем жизнь в бегах.

Я вздыхаю и впервые за долгое время задумываюсь, а не я ли это?

Если я лучше, чем то, что у нее есть сейчас.

А может, и нет.

В конце концов, я только что покинула дом своего сладкого папочки, застукав его за сексом с моей старшей версии меня, а горячий сосед моего сладкого папочки последовал за мной на улицу, спас меня от пули, которая, вероятно, предназначалась ему, и сейчас тащит раненого нападавшего обратно в свой особняк за сорок миллионов долларов.

Такого безумия не придумаешь.

И я сомневаюсь, что социальная служба одобрила бы все это.

— Как прошел день?

Я поворачиваю голову к соседу Джона, и мой рот опускается в шоке.

— Ты что, серьезно?

Он пожимает плечами и продолжает говорить своим низким и невыразительным голосом:

— Когда ты уходила от Джона, ты выглядела расстроенной.

Одного его тона достаточно, чтобы мне захотелось откинуть голову назад и рассмеяться.

Как ему это удается?

Как ему удается говорить что-то подобное, граничащее с заботой, и при этом звучать так, будто ему на все наплевать?

Вместо того чтобы рассмеяться, я издала непривлекательное фырканье.

— Итак, теперь мы говорим о нашей личной жизни? — Я сделала паузу, прежде чем начать быстро говорить: — Сколько ты заработал в прошлом году? Когда в последний раз у тебя был секс? Тебе нравится сверху или снизу? Ты когда-нибудь занимался ана...

— А как у тебя с личной жизнью? — спрашивает он, как будто мы не разговаривали об этом совсем недавно. Он по-прежнему уверен, что я не с Джоном, только на этот раз он прав.

— Уже никак, — бормочу я.

Между нами раздается стон нападавшего от боли. Мы не обращаем на него внимания, и через несколько секунд он снова теряет сознание от боли. После еще одной минуты молчания мы уже почти вернулись к комплексу домов. Они уже в пределах видимости, когда сосед Джона снова заговорил.

В его голосе слышится улыбка, которая, как обычно, не доходит до лица, когда он говорит:

— Мне нравится сверху.

Я закатываю глаза, но не могу не ухмыльнуться.

Но улыбка слетает с моих губ, когда я вижу, как Джон выходит из своего дома, а рыжая девушка следует за ним по пятам. Увидев меня, она сужает глаза и смотрит на меня сверху вниз, нахмурив губы. Она выглядит еще более изумленной, чем я, когда заметила, как мы похожи.

Джон тоже хмурится, когда видит меня. Он смотрит между мной и соседкой, его глаза полны подозрения, а затем берет рыжую за бедро и отталкивает ее позади себя. Сделать себя щитом между нами и рыжей - странный поступок альфа-самца для того, кто ходит на маникюр и педикюр дважды в неделю.

Я ухмыляюсь при этой мысли, но как только замечаю умные глаза соседа Джона, застываю. Он изучает рыжеволосую, прежде чем снова взглянуть на меня. Он явно умен, и, видя, как он собирает все воедино, я жду.

Я жду, что осуждение, которое все остальные выносят мне, неизбежно наступит.

Но оно не приходит.

И, черт возьми, это смущает мое сердце.

13

Иногда, когда я

злюсь, у меня есть право

злиться, но это не

дает мне право

быть жестоким.

Неизвестный

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Твою мать.

Я смотрю на женщину, стоящую позади Джона, а затем на женщину рядом со мной, ошеломленный их сходством. Не нужно быть гением, чтобы понять, что происходит. Я сужаю глаза на Джона, который закатывает свои.

Теперь он трахается с двойниками?

И судя по его защитной позиции по отношению к женщине позади него, она - та, кого он хочет. И все встает на свои места. Джон трахал Рыжую-младшую, когда не мог иметь Рыжую-старшую, а Рыжая-младшая...

Молодая.

Умная.

Великолепная.

С мужчиной, достаточно старым, чтобы быть ее дедушкой? С мужчиной, не обладающим ничем, кроме капризного характера.

И это говорит человек, который не может не раздражаться.

Я видел это миллион раз, живя на территории Андретти. Черт, я вижу это по всему Нью-Йорку, а ведь я даже не часто выхожу на улицу.

Рыжая-младшая - золотоискательница.

Интересно...

За этим должна быть какая-то история. В любое другое время мне было бы любопытно узнать. Когда я хочу что-то узнать, я не останавливаюсь, пока не выясню это. Но сейчас у меня есть дела поважнее.

А именно - с подонком, чью мясистую ногу я сжимаю в руке.

— Джон, — холодно приветствую я.

Я могу использовать его время от времени, но это не значит, что он мне нравится.

Он беспокойно смотрит на Рыжую-младшую, а потом говорит:

— Я получил твое сообщение. Что случилось?

— Мы ждем Декса.

— Камеры? — спрашивает он, имея в виду систему, которую мы втроем установили по всему радиусу пяти кварталов.

Я киваю, и мы вчетвером погружаемся в тишину, пока черная машина медленно не сворачивает на улицу. Ногой я незаметно толкаю нападавшего на землю, за припаркованный автомобиль и за пределы видимости водителя черной машины.

Я держу подошву ботинка над ртом парня, чтобы он не мог говорить. Ослабевший от боли и потери крови, он не пытается бороться со мной. Я слышу испуганный вздох Рыжей-Старшей, но все ее игнорируют.

Я напрягаюсь по мере приближения машины, и моя рука автоматически тянется к одному из пистолетов, спрятанных в одежде. Но когда я вижу черно-белую наклейку Убер на стекле машины, я расслабляюсь. Слегка.

— Ты вызвала Убер? — спрашиваю я Рыжую-младушю.

Она кивает, избегая встречаться взглядом с Рыжей-старшей и Джоном. И, не говоря ни слова, садится в машину, как только она останавливается перед нами. Не прошло и десяти секунд, как она и машина исчезли из виду.

Я поднимаю ногу с нападавшего, который с трудом сидит прямо, но не делает больше никаких движений.

— Что случилось? — спрашивает Джон, глядя на лежащего на полу нападавшего, как только машина сворачивает за угол.

Я пристально смотрю на Рыжую-старшую позади него и молчу.

Джон вздыхает.

— Она своя.

Я молчу, потому что он уже должен знать меня лучше.

Моя осторожность не знает границ.

Они работают со мной уже более пяти лет, но я до сих пор проверяю своих охранников на наличие проводов и жучков, когда они меняются сменами, - не потому, что не доверяю им, а потому, что люди несовершенны и имеют слабости, и я не хочу позволить им уничтожить и меня.

Если честно, я тоже не исключение из этого правила.

У меня было слабое место, и звали его Ренье. В те времена, если бы кто-то держал его над моей головой, я бы превратился в пешку, делающую все, чтобы обеспечить его безопасность. Черт, та неразбериха, в которой я сейчас нахожусь, существует именно по этой причине.

К тому же, учитывая, что я годами убивал людей за деньги, я, вероятно, самый несовершенный из всех. И что хуже всего, я из тех, кто размышляет о своих недостатках, а жизнь в подполье дает мне много времени для этого.

Вот почему я ненавижу находиться рядом с Ашером. Находясь рядом с ним, я чувствую, что я слишком несовершенен, что я делаю жизнь неправильно. Ашер прожил мою жизнь. Он учился под руководством королевских особ мафии. Он жил жизнью ремонтника.

Все это я тоже делал. Но в чем разница? Он вышел в лидеры, а я нет. И, возможно, никогда не выйду. Так что да, я помогу ему. В конце концов, он порядочный человек и многое для меня сделал. Но я не могу общаться с ним, хотя он никогда не отказывается от приглашения.

Потому что, когда я смотрю на него, я вижу то, чем я не являюсь.

Но что хуже всего?

Я вижу то, чем могу быть.

Проходит около десяти минут, прежде чем Декс извлекает свой член из женщины и отправляет ее в путь.

А пока Джон, Рыжая и я ждем. И после первых четырех минут, в течение которых мы слушали, как мудак на земле стонет от боли, я грубо бью его по затылку основанием своего верного "Смит-и-Вессона", вырубая его.

Это вызывает шокированный вздох Рыжей.

Джон ободряюще похлопывает ее по плечу, шепчет ей что-то на ухо, от чего она улыбается, и смотрит на меня.

— Тебе обязательно было делать это вот так, Николайо?

— Ник, — поправляю я рассеянно. Я хмуро смотрю на свой "Смит и Вессон", а затем засовываю его обратно в джинсы, надежно пристроив рядом с моим прекрасным "Кольтом", на рукоятке которого выгравирован замысловатый рисунок кобры. — И да. Я не хотел, чтобы его микробы попали на мой "Кольт".

В конце концов, "Кольт" мне нравится больше, чем "Смити". Я больше ему доверяю, и, что еще важнее, он из лучших запасов.

Джон закатывает глаза, и мы снова стоим втроем в тишине. Я осматриваю улицы, высматривая очередных проходимцев, и легонько пинаю лежащего на земле парня, чтобы убедиться, что он еще в отключке.

Я бы и за миллиард долларов не стал сотрудничать с этим унылым мешком дерьма, но кто знает?

Какой-нибудь идиот, возможно, так и сделал.

Если так, то он может быть еще на свободе.

И это заставляет меня быть начеку, пока, наконец, Декс не выходит из своей парадной двери с миниатюрной брюнеткой, спотыкающейся позади него. Она одета в облегающее платье, а на ее худенькие плечи накинут один из пиджаков от костюма Декса. Через несколько секунд к обочине подъезжает машина, похожая на ту, что забрала Рыжую-младшую.

Декс открывает перед девушкой дверцу, и она откидывается назад, чтобы небрежно поцеловать его. Он грубо похлопывает ее по попке и закрывает за ней дверь, как только она забирается на заднее сиденье машины. На его лице беззаботная ухмылка, когда он небрежно идет в нашу сторону.

Как только Декс замечает, что Джон тоже здесь, он спрашивает:

— Камеры?

Я киваю, и мы вдвоем смотрим на Рыжую, которая смотрит на Джона.

Вздохнув, Джон говорит:

— Ладно. Дайте нам минутку.

Я тянусь вниз и хватаю бессознательного парня за ногу. Мы с Дексом подходим к моему дому, а парень волочится по земле за нами. На заднем плане мы слышим, как Рыжая протестующе хмыкает, а затем молча заходит в дом Джона.

Я жду, пока Джон присоединится к нам, а затем нажимаю несколько кнопок на новой системе безопасности. После быстрого сканирования сетчатки глаза и руки маленький гаджет на дверной ручке прокалывает мою кожу и берет каплю крови. После анализа дверь открывается сама, и мы втроем заходим внутрь.

Я отбрасываю ногу парня и машу Джону и Дексу, чтобы они оставались в стороне, пока я иду по коридору, датчики пола улавливают отпечаток моей походки, и отключаю систему безопасности, чтобы Джон и Декс последовали за мной.

Декс смотрит на лежащего на полу парня, затем вздыхает и неохотно берет его за ногу. Даже с его относительно высоким телосложением Декс с трудом удерживает вес нападавшего. Когда он, нападавший и Джон проходят через прихожую, закрыв дверь, я быстро ставлю на охрану систему безопасности.

Декс опускает ногу парня рядом со мной.

— Перебор, — решает он, и это, наверное, о многом говорит, ведь он живет и дышит техникой. У него даже есть своя собственная звездная, первоклассная система безопасности.

— Это необходимо, — отвечаю я в том же тоне, не комментируя тот факт, что за мою голову назначена награда в пять миллионов долларов благодаря одному разозленному, неумолимому и невежественному младшему брату.

Им не нужно это знать.

Если они узнают, то, скорее всего, из чувства самосохранения выкинут меня с острова.

И тогда мне придется убить их за то, что они меня разозлили.

А Декс мне вообще-то нравится.

Джон? Не очень. Он просто занимает место и воздух.

— Главы стран даже не имеют такого уровня домашней безопасности, — добавляет Джон.

Я холодно смотрю на него и говорю:

— Может, я важнее.

Джон молчит, но Декс фыркает, и мы втроем отправляемся в мою комнату безопасности. Я даже не успеваю ничего сказать, как Эммет и Райкер, два охранника в комнате, уже встают и выходят из комнаты, чтобы разобраться с бессознательным парнем, лежащим на полу в фойе. Я отправляю им быстрое сообщение, чтобы они тоже позаботились о следах крови на улице.

Я сажусь на стул перед компьютером и открываю программу для нашей уличной системы безопасности. Когда мы втроем устанавливали ее одному из техников Декса, мы договорились, что система будет работать из моего дома.

Так меньше всего шансов, что ее взломают.

Система также открывается только тогда, когда мы все трое вводим пароль. Это механизм безопасности, который мы добавили для нашей конфиденциальности и защиты, чтобы мы не шпионили друг за другом, хотя меня бы это не остановило. Это также гарантирует, что мы проверяем его только тогда, когда все согласны, что это необходимо.

Скрытые камеры, расставленные по нескольким кварталам Нью-Йорка, безусловно, нарушают тонну федеральных законов и законов штата о защите частной жизни, но это необходимо, когда мы живем так, как живем. У каждого из нас есть своя система безопасности на улице, но с этой системой я смогу отследить, откуда пришел злоумышленник и что он делал до того, как попал на нашу улицу.

Но что делать?

Хотя Декса трудно назвать невинным, он, как никто другой, посчитал нужным установить дополнительный уровень защиты, когда устанавливал систему. Защиту от нас. А это значит, что каждый раз, когда мне нужно будет ею воспользоваться, я должен буду звать этих ублюдков присоединиться ко мне.

Я ввожу свой код, серию случайных цифр, и встаю со своего места, чтобы Джон и Декс сделали то же самое. Когда они заканчивают, они оставляют меня работать, наделяя меня властью всезнающего бога.

И на краткий, поразительный миг я испытываю искушение злоупотребить ею.

У меня возникает искушение использовать ее, чтобы узнать больше о Рыжей-младшей, и я понятия не имею, почему.

Может, Декс был прав.

Людям нужна защита от нас.

От меня.

14

Мы считаем, что ненависть

это оружие, которое атакует

человека, который причинил нам вред.

Но ненависть - это изогнутый клинок.

И вред, который мы причиняем, мы

причиняем себе.

Митч Элбом

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Все улыбаются, кроме меня.

Улыбка на моем лице есть, но она не искренняя, как у них.

Она фальшивая, некрасивая и напряженная.

Обычно я отличная актриса. Просто спросите моих жертв. Я притворялась, что испытываю оргазм под самыми грубыми мужчинами - как внутри, так и снаружи, - и если вы спросите их, они, вероятно, скажут вам, что это лучший секс в моей жизни.

Но, правда в том, что у меня никогда не было хорошего секса.

И об этом странно думать, когда декан Уилтонской школы права имени Рузвельта объявляет мое имя, мою концентрацию и слова "Suma Cum Laude". (пер. с наибольшим почётом).

Глубоко вздохнув, я снова наклеиваю на лицо фальшивую улыбку и прогуливаюсь по длинной сцене, сосредоточившись на том, чтобы не упасть на задницу и не выставить себя дурой перед потенциальными папочками, работодателями, профессорами и коллегами.

Я сексуально покачиваю бедрами, пожимая руку декана и подмигивая камере, ведущей прямую трансляцию со сцены. Сейчас в толпе сотни миллионеров и миллиардеров на церемонии вручения дипломов юристам в Уилтоне.

Возможно, я выдаю желаемое за действительное, но хорошо поставленное подмигивание может привлечь внимание одного из них. В чем я отчаянно нуждаюсь, поскольку до завтрашнего дня мне нужно съехать из Вейзерли-холла, а я до сих пор не нашла себе жилье.

От этой мысли моя улыбка становится еще более принудительной, и декан шепчет в уголок рта:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, — неубедительно вру я.

Он ничего не комментирует, потому что, будем честны, ему все равно.

Никого, кроме Мины, это не волнует, и от этого мысль о том, что мне не удалось выполнить что-то из моего контрольного списка, чтобы вернуть ее, становится еще более невыносимой.

На моем лице нет ни одной искренней улыбки, когда я позирую для последнего снимка фотографам, расположившимся у подножия сцены. Как только последний снимок сделан, я стираю с лица напускную улыбку, прежде чем выйти на противоположную сторону сцены и присоединиться к остальным выпускникам, которых уже вызвал декан.

Я сажусь рядом с незнакомцем, и через мгновение следующий выпускник, выходящий на сцену, садится по другую сторону от меня. Она тоже незнакомка. И пока я сижу между ними, зажатая между двумя незнакомыми мне людьми в тот момент, который должен стать одним из самых гордых в моей жизни, я не могу не чувствовать себя несчастной.

У этих двоих наверняка есть члены семьи и друзья в толпе.

А у меня?

У меня никого нет.

Я не могу взять с собой Мину, чтобы было кому присмотреть за ней во время церемонии. Я понятия не имею, где мой отец. Женщина, которая меня родила, надежна, как презервативы из магазина Dollar Tree. У моих единственных друзей вчера прошли церемонии вручения дипломов, и они уже покинули штат.

Остаюсь только я.

Это мое величайшее личное достижение, и я одна.

Как я сюда попала?

После окончания церемонии вручения дипломов я вынуждена выбирать между тем, чтобы смешаться с толпой богатых покровителей, и тем, чтобы соблюсти договоренность о встрече с потенциальной соседкой по комнате, которую я нашла на Craigslist (прим. сайт электронных объявлений) два дня назад.

Объявление на Craigslist призывало женщину-соседку поселиться в дополнительной комнате в квартире на углу Бродвея и Уайт - бесплатно в обмен на услуги по уборке. Я должна буду убирать всю квартиру, мыть посуду каждый день и готовить еду три раза в день. За продукты будет платить другой сосед/арендатор.

Если бы я была одна, это была бы отличная сделка.

Но это не так.

У меня есть Мина.

И эта обязанность означает, что у меня не будет времени на то, чтобы найти работу на полный рабочий день, которая мне необходима, если я хочу позволить себе квартиру, одобренную социальной службой, получать доход, достаточно стабильный, чтобы содержать ребенка-инвалида, и приобрести стабильные условия жизни.

О, и оплатить услуги адвоката, чтобы подать на опекунство. Я бы сделала это сама, но у меня еще нет свидетельства о праве на наследство, которое может понадобиться, если придется подавать иск об опеке.

Но проживание в этом доме даст мне время найти приличную работу, подготовиться к сдаче экзаменов на степень бакалавра и подождать, пока освободится доступная квартира.

С одной стороны, это лучшее предложение, которое я нашла, позволяющее мне жить рядом с государственным приютом для детей Мины, не платя за квартиру непомерную сумму в Нью-Йорке.

С другой стороны, если это что-то похожее на последнее объявление на Craigslist, на которое я ответила, то мне лучше найти богатого человека, который будет пиявкой в толпе состоятельных ньюйоркцев, присутствующих сегодня на церемонии вручения дипломов в Уилтоне.

Но я не могу рисковать тем, что могу не найти кого-нибудь, поэтому, как только у меня появляется возможность, я мчусь обратно в общежитие и переодеваюсь в темно-синие брюки и симпатичную белую блузку. Я быстро расчесываю волосы и смотрюсь в зеркало, довольная тем, что выгляжу прилично, не выглядя так, будто у меня в заднице застряла палка.

Если бы я искала соседку по комнате, то хотела бы, чтобы она выглядела именно так.

Я вздрагиваю, когда смотрю на время. У меня недостаточно времени, чтобы дойти пешком до места встречи, поэтому я вызываю Убер, который, к счастью, все еще подключен к черной карте AmEx Джона. Я опустила карту в почтовый ящик Джона на следующий день после фиаско, но забыла удалить ее из своего аккаунта Убер.

Я благодарю его за это, когда водитель Убер подъезжает и сажусь в машину. Я называю ему адрес и всю поездку думаю о том, что произошло меньше недели назад.

Может, мне стоило вызвать полицию?

В конце концов, там было оружие.

Но мне не нужно, чтобы в моем досье значилось, что я участвовала в чем-то сомнительном, когда я пытаюсь доказать государству, что способна позаботиться о своей младшей сестре. И с этой мыслью я надела свое игровое лицо, когда водитель подъехал к жилому дому.

Портье приветствует меня и пропускает вперед, когда я вхожу. Здание хорошее, но не такое красивое, как некоторые из тех, в которых я бывала со своими жертвами. Тем не менее, оно гораздо лучше того, что я могу себе позволить, и это поднимает мне настроение, когда я вхожу в лифт и нажимаю "6".

Но после того как я выхожу из лифта на шестом этаже и стучусь в нужный номер квартиры, меня встречает человек с настороженными глазами, и мое настроение падает. Я сразу же чувствую себя дурой, ослепленной своим отчаянием.

Я увидела в объявлении на Craigslist фразу "Ищу соседку" и предположила, что, как и во многих других объявлениях, это девушка.

Я сильно ошибалась.

Одетый для собеседования с соседкой в испачканную женскую кофту и рваные джинсы, этот парень выглядит неважно. Когда он делает навязчивый шаг вперед, входя в мой личный пузырь без приглашения, я делаю поспешный шаг назад.

Если быть честной, я в отчаянии. Это значит, что пока он не вторгся в мое личное пространство, я все еще рассматривала возможность жить здесь. И когда он достает костюм горничной, достаточно маленький, чтобы поместиться в заднем кармане, я быстро и бесшумно бегу к лифту, понимая, что должна выбраться отсюда.

Я не смогу вернуть Мину, если буду мертва.

А я определенно думаю, что это вполне возможно, живя здесь.

Ведь какой здравомыслящий человек начнет собеседование с соседом по комнате с того, что сунет в руки потенциальному соседу по комнате сексуальный костюм?

Но, опять же, я также не в здравом уме.

Потому что, какой здравомыслящий человек не насторожится, отвечая на объявление в Craigslist, которое гласит:

Тема: ИЩУ СОСЕДКУ ПО КОМНАТЕ

Я человек двадцати лет, ищу девушку-соседку примерно того же возраста, что и я, должна быть готова убирать квартиру каждый день, должна быть хорошим поваром и готовить каждый день три раза в день на завтрак обед и ужин, я предоставлю продукты, но вы должны сами их забирать или заказывать через интернет, я дам строгое денежное пособие на продукты, опять же должна быть молодой. Поторопитесь, это суперское предложение не будет доступно долго. Много людей в Нью-Йорке. Много людей хотят жить здесь в новой недавно отремонтированной квартире на Бродвее.

Не считая грамматических ошибок и опечаток, этому парню далеко за двадцать, и в объявлении так много тревожных сигналов. Но это была моя последняя надежда, и я была и есть в таком отчаянии, и...

В голову приходит еще одна идея, возможно, более нелепая, чем ответ на объявление в Craigslist но, тем не менее, я решаюсь на нее.

Как я уже сказала, я в отчаянии.

И из-за этого отчаяния через двадцать минут я оказываюсь перед знакомым домом, мой палец завис над дверным звонком.

Это глупо.

Это опрометчиво.

Это безумие.

Но, может быть, это сработает.

15

Нельзя пожать 

друг другу руки

со сжатыми кулаками.

Индира Ганди.

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

— Кто-то следил за мной.

Ложь срывается с моих губ с легкостью, мой голос впечатляет гневом, страхом, раздражением и разочарованием. Возможно, это потому, что я действительно чувствую все вышеперечисленное прямо сейчас.

Я злюсь на то, как я провожу свой день вручения дипломов. Все остальные празднуют, а я здесь, пытаюсь обмануть незнакомого человека, чтобы он разрешил мне переехать. А еще я безуспешно пытаюсь убедить себя в том, что это хорошая идея.

Я видела, как месяц назад Люси вошла в это здание без охраны, а Ашер не позволил бы Люси отправиться в опасное место. Она знает его. Место в безопасности. К тому же, Минка, у тебя нет других вариантов. Не будь разборчивой. Нищие не выбирают.

А еще я боюсь, как бездомность отразится на будущем Мины.

Что будет, если социальная служба спросит меня, где я жила после окончания школы?

Что я скажу, чтобы убедить их в том, что Мина не окажется бездомной и под моей опекой?

Привет, меня зовут Минка Рейнольдс. Я была бездомной некоторое время, но не волнуйтесь, ребята. Как только я пересплю с подходящим парнем, мы с Миной найдем дом и будем жить долго и счастливо. Обещаю!

Сомневаюсь, что это будет хорошо воспринято.

А еще меня раздражает моя ситуация. Социальная служба вообще не должна была влезать сюда; мой донор спермы не должен был уходить; донор спермы Мины, кем бы он ни был, не должен был уходить; и никчемная женщина, которая нас родила, тоже не должна была уходить.

И в некоторые дни мне кажется, что я отношусь к категории людей, которые ушли.

В конце концов, мы с Миной не вместе, и это значит, что я ее бросила.

Даже если это не по моей воле.

И наконец, сейчас я разочарована в себе. Вот я стою на ступеньках соседского дома Джона и жду его реакции на мои слова. От того, что он скажет, может зависеть мое будущее, может зависеть будущее Мины.

И все же я не могу не заметить несимпатичное выражение его темно-карих глаз и чувствую себя обессиленной.

Он просто прекрасен.

Он как драгоценная статуя в музее. На которую можно смотреть издалека, но нельзя прикасаться или даже приближаться. И это не потому, что он хрупкий. А потому, что он, во всей своей эстетически совершенной, каменной славе, стоит больше, чем вы можете даже представить себе, не говоря уже о том, чтобы мечтать о том, чтобы сделать это в течение своей жизни.

Так что мне повезло, что я успела произнести эти слова еще до того, как он полностью открыл дверь. Потому что один взгляд на него, одетого только в треники, глубокие впадины его мускулистой груди, обнаженные для моего обозрения, - и я ошеломленно молчу.

Мой мозг решает заменить эту тишину воспоминаниями о его губах, прижавшихся к моей челюсти, его теле, прижатом к моему, и его сбивчивых словах, прошептанных мне на ухо. Я пытаюсь вытеснить воспоминания из головы и сосредоточиться.

Я вдруг чувствую себя уязвимой, ожидая его реакции.

Скажет мне уйти или попросит остаться.

И я не знаю, какой ответ предпочесть.

После минуты застывшего молчания сосед Джона хмурится, нависая над дверным проемом, как непоколебимая глыба, впитывая мои слова. Я бесстрастно наблюдаю, как темнеют его холодные карие глаза и как слегка опускаются обе брови.

То ли от неверия, то ли от растерянности, то ли от шока, я не знаю.

Он как всегда неразборчив. Его выражение лица меняется и двигается, он реагирует на слова и вещи, как обычный человек, но, в отличие от обычного человека, я не могу его прочитать.

Я не знаю, о чем он думает, когда его полные губы складываются в прямую линию.

Я не знаю, о чем он думает, когда проводит большой рукой по своим густым каштановым волосам.

Я не знаю, о чем он думает, когда вздыхает.

И вся эта неопределенность заставляет меня нервничать.

Она заставляет меня сомневаться в моем безумном плане, который я и так уже достаточно угадала.

Я стараюсь лучше изобразить действие, потому что мне нужно быть на высоте, если я собираюсь обмануть этого парня. Он неописуем, с чем я никогда не сталкивалась, и в этот момент он больше всего напоминает мне хранилище.

А хранилище нельзя обмануть, чтобы оно дало тебе свой пароль.

Нельзя обмануть хранилище, чтобы оно позволило тебе остаться в его доме.

— Это твоя вина, — добавляю я, нахмурив брови в раздражении, явно намекая на ту ночь на прошлой неделе.

— Зачем им следить за тобой? — наконец, спрашивает он, и я ненавижу его способность стоять так спокойно посреди своего собственного молчания и моих инсинуаций и обвинений.

— Я не знаю. Я даже не знаю, кто они такие. Но что я точно знаю, так это то, что неделю назад за мной никто не следил. Но кому-то понадобилось выследить меня у дома Джона, в меня стреляли, а теперь за мной следит крупный, неряшливый мужчина. — Я скрещиваю руки. — Звучит знакомо?

Он изучает меня с минуту.

— Это похоже на твою проблему. Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?

Мой мозг словно взрывается от его наглости.

— Серьезно?! Это все, что ты хочешь мне сказать? — И тогда я достаю свой главный козырь и пускаю в ход все свои навыки лжи, чтобы продать этот блеф. — Знаешь что? Не бери в голову. Забудь, что я тебе это говорила. — Я разворачиваюсь и уже на полпути спускаюсь по ступенькам, когда тихо, но достаточно громко, чтобы он услышал, бормочу: — Я просто обращусь за помощью к копам.

Проходит несколько секунд, и мои ноги уже ступают на тротуар, когда он говорит:

— Подожди. — Его голос холоден, как будто я причиняю ему неудобства одним своим существованием.

Я преувеличенно вздыхаю и снова скрещиваю руки, прежде чем повернуться к нему лицом.

— Что теперь? — спрашиваю я, мой голос представляет собой идеальный коктейль из отношения и раздражения.

— Опиши его.

Не задумываясь, я придумываю вымышленное описание, описывая более молодую версию парня, который пытался изнасиловать меня несколько месяцев назад.

— Высокий. Сильно сложен. Глаза широко расставлены. Светлые волосы. Голубые глаза. Нос, как у сокола. Может быть, лет тридцать?

Он кивает головой, как бы призывая меня продолжать.

Я продолжаю, черпая идеи из фильмов, которые я смотрела на факультативном курсе "Введение в развлекательное право" в прошлом году.

— У него была шляпа, низко надвинутая на глаза. Когда я увидела его во второй раз, это была толстовка с капюшоном. Черная. После этого он продолжал носить капюшон. Или, может быть, он менял толстовки, и все они были черными. — Я пожимаю плечами, как будто это все, что я знаю, и мне жаль, если этого недостаточно.

Но в голове я ликую и мысленно присуждаю себе "Оскар". Потому что, вау, это было достойное выступление.

Он скрещивает руки, толстые мышцы его бицепсов вздуваются, а мышцы живота пульсируют от этого движения, и оба они обнажены, чтобы я могла видеть, что рубашка не мешает.

— Сколько раз ты его видела? — Его голос звучит по-деловому, но я воспринимаю это как должное.

Как подтверждение того, что он мне верит.

Я подражаю тону его голоса, когда говорю, надеясь, что это заставит его воспринять мою ложь всерьез.

— Я видела его пять раз. Два раза в один и тот же день, но, за исключением толстовки, оба раза он был одет в разные вещи. Возможно, он следил за мной чаще, но я не знаю. Вот сколько раз я его видела.

— И что ты делала, когда видела его?

— В первый раз я немного испугалась, но постаралась сделать вид, что не заметила его. В другие разы у меня это получалось лучше.

Он одобрительно кивает, а я обдумываю, что сказать. Мне следует снова обратиться в полицию, потому что, как я подозреваю, ему не понравится, что они вмешиваются в его дела, учитывая всю эту историю с мафией.

Я понижаю голос, чтобы он был едва выше шепота:

— Ну... Первые несколько раз я думала о том, чтобы пойти в полицию и написать заявление. — Я понимаю его мрачное выражение лица и тревожно говорю: — Но я этого не сделала. Они наверняка решат, что я сошла с ума. У меня нет доказательств того, что за мной следили. Я должна была сделать фото. — Я добавляю в свой голос нотку уязвимости. — Но я была так напугана.

Я специально делаю паузу, давая ему время обдумать варианты, прежде чем закончить:

— Может быть, если ты пойдешь со мной и расскажешь полиции, что произошло здесь неделю назад, они мне поверят. Вообще-то, как тебя зовут? Я могу просто написать заявление о той ночи, и они приедут сюда. Тебе даже не придется выходить из дома. Обещаю. — К концу фразы я убедительно умоляю.

Это самый большой блеф, который я когда-либо совершала. Я не могу пойти в полицию. Я не могу вмешивать их в свою жизнь, когда хочу оформить опекунство над Миной. Но... он этого не знает. Поэтому я держу лицо прямым, а ложь - убедительной.

В его неразборчивой маске лица появляется небольшая трещина, и он вздыхает.

— Нам стоит поговорить об этом в доме.

Играя на своем нежелании, я не двигаюсь с места.

Когда он добавляет:

— На всякий случай, если этот парень последовал за тобой сюда, — я все равно не сдвигаюсь с места.

Я хочу, чтобы ему пришлось потрудиться ради этого. Тогда, когда он в конце концов предложит мне переехать, он будет думать, что все это его идея - с того момента, как ему пришлось убеждать меня войти в его дом, и до того момента, когда ему придется убеждать меня остаться.

В ответ на мое молчание на его лице исчезает настороженность, и он выглядит более человечным.

— Я не кусаюсь.

Я вздыхаю и добавляю:

— Хорошо. Но я все равно думаю, что нам стоит обратиться в полицию.

— Давай сначала все обсудим и посмотрим, какие у нас есть варианты.

— Хорошо, — соглашаюсь я, вздыхая, как будто я делаю ему одолжение.

Я поднимаюсь по ступенькам и переступаю порог его парадной двери, но он останавливает меня мягким прикосновением руки к моему плечу. От этого прикосновения у меня по позвоночнику пробегает дрожь, и я не могу не задаться вопросом...

Когда в последний раз ко мне прикасался мужчина, к которому я испытывала влечение?

Никогда.

Ну, не с тех пор, как он прикасался ко мне в последний раз, но это вряд ли считается. Он сделал это, чтобы доказать свою правоту. Чтобы доказать, что меня привлекает он, а не Джон. И, к сожалению, он слишком хорошо доказал свою правоту, и теперь я с болью осознаю это каждый раз, когда оказываюсь рядом с ним, поскольку при одном только его виде я беспомощно превращаюсь в путаницу спутанных гормонов.

С тех пор как началась моя золотоискательская кампания, я лишь однажды попыталась найти мужчину, который хотя бы отдаленно меня привлекал. Когда-то давно я пыталась подцепить Ашера, который был мне более чем симпатичен. Я увидела его в баре за пределами кампуса вместе с Эйми и Люси и решила, что он - настоящий джекпот. Он молод, красив и более правдоподобен, чем я с кем-то вроде Джона.

А еще у него больше влияния в этом городе, чем у всех, кого я когда-либо встречала. Социальная служба ни за что не отказала бы Ашеру Блэку в просьбе об опеке.

Но Ашер отшил меня почти сразу, как только я к нему обратилась. Он обращался со мной так, будто со мной что-то не так, и, возможно, так оно и есть. Но не из-за того, что я копаю золото. Я не стыжусь и никогда не буду стыдиться того, что исчерпала все возможные варианты, чтобы вернуть Мину.

Мне стыдно за то, что я позволила своему гневу, ревности и разочарованию взять верх над собой. И как плохо я относилась к Люси, Эйми и многим другим, кто встречался на моем пути.

И на долю секунды я потакаю своему влечению к соседу Джона. Я позволяю себе задуматься, что было бы, если бы мы были нормальными, и меня пригласили бы в его дом при нормальных обстоятельствах.

Захотел бы он меня?

Прижал бы меня к стене и поцеловал?

Повел бы меня наверх и осыпал бы мое тело похвалами, как Джон делал это с моим двойником?

— Подожди, — говорит он, бросая на меня странный взгляд, когда замечает мое выражение лица, и, к счастью, отгоняя отвлекающие мысли.

Я наблюдаю, как он подходит к стене напротив нас и нажимает несколько кнопок на том, что, вероятно, является его системой сигнализации.

— Хорошо. Все чисто.

Я делаю несколько шагов вперед, и как только я это делаю, дверь за мной автоматически закрывается с громким стуком. Я слышу несколько странных звуков, один из которых похож на звук гидравлики, и только после этого оборачиваюсь.

Я наблюдаю, как стальная пластина, выкрашенная под темную деревянную дверь, скользит по внешней двери, образуя второй защитный слой. Через несколько секунд после этого раздаются три громких щелчка, похожих на поворот нескольких замков.

Вот это да!

Зайдя в его дом, я поняла, что этот человек, скорее всего, связан с мафией. Но эта система безопасности? Зачем она нужна?

Это безумие.

Во что я ввязалась?

16

Гнев никогда не вспыхивает 

без причины, но она редко

бывает уважительной. 

Бенджамин Франклин

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Не. Блядь. Вероятно.

Кто-то следит за Рыжей младшей, и тот факт, что ей удалось его поймать, говорит мне, что это очередной бездарный халтурщик, пробующий свои силы в деле о пяти миллионах долларов.

И вряд ли они стали бы следить за ней, если бы не видели ее со мной в ночь перестрелки. А это значит, что Джекс, парень, который стрелял в нас той ночью, врал мне, когда говорил, что у него нет напарника.

Я вообще-то впечатлен.

Я не думал, что он способен на такое. Когда я допрашивал его той ночью, он болтал как маленький мальчик. К тому времени, когда я закончил допрос, у меня был номер его социального страхования, имя женщины, разбившей ему сердце, и обещание назвать всех его будущих отпрысков в мою честь.

От последнего предложения я с радостью отказался.

Но он продолжал.

П-первый мальчик будет Николайо.

Следующий будет Николас.

С-следующий будет Нико.

Следующий за ним будет Николаус.

А п-после него - Никлаус.

А если это будет д-девочка, я могу назвать Никки.

Или, м-может быть, даже Никита.

Николь тоже к-красивая...

Я ушел из подвала, где был и все еще держу его на руках, после того как он сказал "Николайо", но я смотрел, как он часами повторяет на видеозаписи, заикаясь, сотни вариантов моего имени, пока, наконец, не заснул на твердом полу.

Он все еще внизу, и если я пройду мимо открытой лестницы в подвал, Рыжая младшая наверняка услышит, как он плачет, потому что он так и делает. Он чертовски часто плачет. До такой степени, что я начинаю задумываться, нет ли у него каких-то проблем с развитием, о которых я должен быть внимателен.

Поэтому я обхожу это место стороной и веду ее на кухню.

Я предлагаю ей бутылку воды из холодильника, и мы оба занимаем места на барных стульях в конце кухонного острова.

— Меня зовут Минка, — наконец, говорит она.

Я киваю головой в знак признательности.

Имя ей подходит. Оно сильное, но женственное и уникальное. Я точно никогда не встречал никого, похожего на нее. В один момент она - разъяренный огненный шар, а в другой - эта женщина передо мной - не совсем кроткая, но и не совсем бесстрашная.

И я не знаю, как она может быть и тем, и другим.

В моей жизни все обычно черно-белое.

У меня есть четкие приоритеты, и, по большей части, я могу прожить свою жизнь эффективно, принимая решения легко и без лишней шумихи. Возьмем, к примеру, жизнь дяди Луки. Я любил его. Искренне любил. Но Реньери я любил больше, поэтому выбор между жизнью дяди Луки и Реньери был прост.

Его было легко сделать.

И если это решение не заставило меня смириться с жизнью, вести себя по-другому и не по характеру, как это делал бы сложный человек, то я не знаю, что заставит.

Сейчас, находясь так близко к этой женщине, я почти подавляю себя. Она ведет себя так по-разному каждый раз, когда я ее вижу, что я не могу не удивляться, как она может быть такой динамичной. Как она может быть такой сложной?

Я отбрасываю эту мысль, как только она приходит мне в голову, потому что, если я буду ее рассматривать, это может усложнить мою работу по убийству людей.

Я убиваю тех, кто убивает.

Все просто.

Черное и белое.

Никакой сложности.

Никаких слоев.

Все просто, и мне это нравится.

— Ник, — говорю я после долгого молчания, называя имя, которое я даю всем в наше время.

— Ник, — повторяет она, играя с моим именем во рту, и я не могу не задаться вопросом, как бы оно звучало из ее уст в разгар оргазма.

Я поправляю детский пушок, который вздымается при этой мысли, и принимаю к сведению, что мне нужно перепихнуться. Я еще не забыл, как чертовски возбудился, когда застал ее выходящей из дома Джона, и она чуть не упала со ступенек. На ней были джинсы, демонстрирующие ее длинные ноги и идеальную задницу, а рубашка задралась, когда она споткнулась, обнажив чертовски много кожи.

Может, она и вправду такая горячая, а может, мне действительно очень-очень нужно переспать. В конце концов, прошло уже довольно много времени, ведь не так уж много возможностей сделать это, когда ты на мушке и ты весь день сидишь дома.

Я даже не выхожу за продуктами. Я либо поручаю их одному из охранников, либо сам доставляю их, меняя службы случайным образом и используя свое вымышленное имя Ник Эндрюс в целях безопасности.

— Как насчет того, чтобы нанять для тебя охранников? — говорю я, переходя сразу к делу

— Что? — Ее глаза удивленно расширяются, и по какой-то причине мне кажется, что я вижу в них панику.

Возможно, ее пугает мысль о том, что за ней по пятам будут ходить мужчины с оружием?

Я пытаюсь оправдаться.

— Ты даже не заметишь их присутствия. Мои люди хорошо обучены. Они могут следовать за тобой на расстоянии, где не будут мешать. Они могут оставаться ночью возле твоей комнаты или даже возле твоего дома. Все, что ты пожелаешь. Ты даже не увидишь их, если не захочешь, но они будут рядом, чтобы защитить тебя, если тебе это понадобится.

Она решительно качает головой.

— Нет, я не хочу этого. Определенно нет.

— Ну, это лучше, чем идти в полицию. В худшем случае они посмеются над тобой. В лучшем - дадут охрану. Один парень, который будет парковаться у твоей квартиры или дома в течение двух недель и уйдет, когда ничего не случится. Я предоставлю тебе хорошо обученную охрану на то время, пока ты будешь чувствовать, что она тебе нужна.

— А что, если это навсегда?

— Тогда это навсегда.

Она бросает на меня неверящий взгляд.

Я обвожу жестом дом, который явно является побочным продуктом богатства.

— Мне это подходит.

Правда.

Вроде того.

Я получаю неплохие деньги за каждое убийство, от двухсот тысяч долларов до пяти миллионов, в зависимости от того, насколько сложным является убийство. Но, кроме того, я успел опустошить свою часть трастового фонда, прежде чем Ренье решил заняться моим имуществом.

Может, я и не богат, как Ашер Блэк, но я легко могу похвастаться родством с Ротшильдами, пусть и через двоюродного брата прапрадедушки, восемь раз удаленного от него Джона, и технического миллионера и голубую кровь Декса.

Проблема, однако, в том, что я не могу получить доступ к этим деньгам.

Они спрятаны на десятках счетов на случай непредвиденных обстоятельств. Я был глуп, когда заводил эти счета. Все они открыты на мое имя. Мое настоящее имя. И если я получу доступ к деньгам, я дам знать Андретти, где мои деньги, а в этом случае я, возможно, не успею слить все счета до того, как они получат к ним доступ.

Я бы не хотел рисковать.

Как бы то ни было, именно Ашер купил этот дом. В городе, в котором мне разрешено жить, потому что капо Романо разрешил. И я живу на деньги, которые получаю от ударов по врагу моей семьи. Удары, для которых Винсент Романо щедро нанимает меня. Под вымышленным именем Ник Эндрюс, которое создали для меня техники Ашера.

Я очень сильно завишу от доброй воли семьи Романо, и меня это не перестает удивлять, учитывая, что между семьями Андретти и Романо сложилась непростая история.

Но все равно я не против.

Я не могу заплатить за пожизненную охрану, но я могу обратиться за помощью к друзьям моих охранников. А может, даже использовать это как тренировку для нескольких стажеров из охранной компании Ашера, "Блэк Секьюрити".

Предложение я делаю щедрое.

Но по какой-то причине она отвечает мне категорическим "нет".

Она даже не объясняет мне, почему.

Она просто скрещивает руки и хмурится на меня, преисполненная чувством, которое, как я понял, так ей свойственно. Я едва знаю ее, но за все время, что я с ней встречался - буквально каждый раз, - она была полна решимости. Это самая постоянная черта в ней.

Она все еще злится из-за строительного шума?

Я сужаю глаза, глядя на нее. Она похожа на человека, который затаил обиду.

— Это хорошая сделка, — говорю я.

— Ну, я не хочу.

— Почему, черт возьми, нет?

Она кривится от этого ругательства, и я жалею, что произнес его. Я сквернослов. Я ругаюсь, как гребаный моряк. В мыслях, вслух и даже во сне. А она, видимо, нет. Я вспоминаю, что она сказала, когда мы впервые встретились - черт.

Она снова скрещивает руки.

— Я не хочу, чтобы за мной следовали какие-то незнакомые мужчины и шли туда, куда я иду.

Я смотрю на нее сверху вниз.

— И куда же ты ходишь? — Я не могу не спросить, вспоминая ее позорную прогулку к дому Джона и мои подозрения, что она золотоискательница.

Возмущать ее сейчас, наверное, не самое лучшее решение, но я не осуждаю ее за это, ведь я тоже делаю некоторые сомнительные вещи ради денег. Но я хочу, чтобы она сказала о себе вслух.

По какой-то причине, которая, скорее всего, имеет большее отношение к тому, какой я хреновый, чем к тому, что я думаю о ее поступках, я хочу знать, признается ли она в этом.

Я хочу, чтобы эта великолепная, разгневанная женщина сказала мне свою правду без стыда.

Но когда она этого не делает, когда она говорит:

— Не твое собачье дело, — я слегка прогибаюсь в своем кресле.

Я разочарован.

Но я не могу ее винить.

Я не говорю о себе.

Я не говорю о своем прошлом, настоящем или будущем.

Я даже больше не позволяю людям называть меня Николайо, если только я не собираюсь их убить или они не занимают слишком высокое положение в семье Романо, чтобы я мог их исправить.

Я вздыхаю, потому что мне не нужно ее подтверждение, чтобы знать, что мои подозрения верны. А если она копает золото, то, скорее всего, ей нужны деньги.

Деньги, которые у меня есть, но к которым я не могу получить доступ.

Конечно, я могу порыться в своих сбережениях, полученных от выплат по кредитам, но она также легко может попросить еще, еще и еще, как только я начну ей потакать.

Да и не похоже, что я убиваю достаточно людей, чтобы стать сахарным папочкой этой женщины.

Поэтому я предлагаю единственное, на что, как мне кажется, она может согласиться.

— Ты можешь жить со мной, и я буду тебя защищать.

И, черт возьми, я надеюсь, что не совершаю гребанной ошибки.

В этой жизни я уже совершил их слишком много.

17

Остерегайтесь ярости

терпеливого человека.

Публилий Сир

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

20 лет

В это время года в Мэриленде холодно.

Но прошел всего месяц с тех пор, как я покинул Флориду, а я все еще не привык к смене климата.

И, конечно, не помогает то, что я бездомный.

Вдоль Потомака есть мост, под которым я сплю, а за десять долларов в месяц у меня есть доступ к душевым и тренажерам в ближайшем "Планете Фитнес". Я провожу в спортзале по несколько часов в день, чтобы спастись от холода и ежедневно принимать душ.

Сотрудники тренажерного зала думают, что я какой-то любитель фитнеса, и я их не поправляю. Я, конечно, выгляжу и веду себя соответствующе. После месяца ежедневных четырехчасовых занятий в спортзале мое тело стало почти неузнаваемым. Я и раньше был строен, но теперь на моем теле появились мышцы в тех местах, о которых я и не подозревал.

Обычно капо Андретти любят, чтобы мы были стройными, но худыми. Слишком много мышц может сделать тебя медлительным. Но с тем количеством и типом тренировок, которые я делаю, я стал быстрее, чем когда-либо, и сильнее.

Жаль, что у меня никогда не будет возможности использовать свои улучшенные навыки.

И, учитывая место, где я нахожусь, я надеюсь, что и у меня не будет такой возможности.

То, что делает Мэриленд идеальным местом для моего укрытия, одновременно делает его и худшим.

Мэриленд - пограничный штат для территорий Романо и Андретти. Проблема в том, что эти две семьи так и не смогли понять, где начинается и где заканчивается граница. Не помогает и то, что, поскольку Мэриленд находится на окраине обеих территорий, обе семьи посылают туда своих лейтенантов, чтобы контролировать территорию.

Это мужчины и женщины, которые ни черта не значат для обеих семей, но все равно чертовски хотят доказать свою значимость.

Поврежденное эго - опасное оружие.

А на границе поврежденное эго заставляет десятников совершать безумные поступки.

Например, начинать пограничные войны в бесконечном соревновании "Чей пенис больше?

Но, несмотря на то, что жить в приграничном районе опасно, он еще и безопасен, потому что находится на окраине. Я не понаслышке знаю, что моему отцу наплевать на этот район, а он - глава семьи Андретти.

Если главе плевать, то и всем остальным плевать.

И это делает это место идеальным для того, чтобы залечь на дно.

К тому же я больше никуда не могу пойти. Когда я ушел от дяди Луки, я сбежал. Я не остановился, чтобы взять деньги или паспорт. Все, что у меня было, - это деньги в бумажнике и карточки, которые уже были аннулированы.

Я не мог бежать из страны, да и сейчас не могу. У меня нет связей, чтобы получить новый паспорт с новой личностью. И уж точно я не хочу покидать территорию Андретти, учитывая другие угрозы для тех, в ком течет кровь Андретти.

Соединенные Штаты и часть Канады разделены на пять территорий, каждая из которых контролируется одним из пяти синдикатов - семьей Де Лука, семьей Камерино, семьей Росси, семьей Романо и семьей Андретти.

Территория моей семьи находится на юге. Если не считать Романо, то мы практически в одиночестве. Очевидно, что о Романо не может быть и речи. Семья Романо - наш враг уже сотни лет, и если я ступлю на их территорию, мне конец.

Даже если я закончу убийство собственного дяди.

Может, семья Андретти меня больше и не принимает, но у меня все еще есть фамилия Андретти, и кровь Андретти все еще течет в моих жилах. А это значит, что я всегда буду главным врагом семьи Романо.

Некоторые предрассудки слишком сильны, чтобы их преодолеть.

Я также не могу зайти на территорию Росси. Их территория находится на Западном побережье, так что мне никогда не приходилось иметь с ними дело. Это значит, что я понятия не имею, как они управляются, а значит, входить на их территорию без достаточной информации - плохая идея.

А территория Де Луки? Это даже не вариант. Де Лука - чертовы бэтмены. Они сначала убьют вас, а потом будут задавать вопросы. Они единственная семья из пяти синдикатов, которая отказалась от первоначального кодекса мафии - невинные женщины и дети под запретом.

Для них невинные - это честная игра.

К черту это дерьмо.

Я не могу жить в таком месте.

И хотя семья Камерино не такая плохая, как семья Де Лука, в их политике происходит слишком много событий, чтобы я мог рисковать, когда меня там видят. Они воюют с семьей Росси, и это не та пассивная война, которой занимаются Романо и Андретти, где никто не помнит, почему мы злимся друг на друга.

Их война свежая, злая и неумолимая.

Итак, вот он я.

Бездомный в Мэриленде во время чертовой холодной зимы.

Я вздыхаю, когда заканчивается мой перерыв, и неохотно захожу в клуб, где я работаю барменом каждую ночь. Я зарабатываю здесь неплохие деньги, но лучше их приберечь на случай, если они понадобятся в бегах.

Я совершил ошибку, переведя все свои деньги на счет в банке под своим настоящим именем, но я торопился, не установил альтернативную личность и плохо соображал, ведь только вот убил своего дядю.

Теперь я расплачиваюсь за эту ошибку каждым долларом, который решил сэкономить, а не потратить на теплую постель. Не знаю, сколько еще я смогу это выдержать. Жизнь в бегах противоречит всем моим инстинктам.

Я рожден для борьбы и мафиозного образа жизни.

Безделье и бегство - мой худший кошмар.

Но это и моя единственная надежда на выживание.

Именно поэтому, услышав лязг в переулке, из которого я только что вышел, и немного приоткрыв заднюю дверь "Фантома", я вздрогнул, увидев знакомые безумные голубые глаза и всклокоченные каштановые волосы. Там, в темном переулке, стоит незнакомый мне мужчина - один из моих бывших друзей, Игнацио Коломбо.

А в машине, которая только что перекрыла выезд из переулка, сидит человек, которого я встречал всего один раз, но узнал бы в любом месте.

Ашер Блэк.

— Мы, блядь, станем легендами, — говорит Нац парню рядом с собой, и его голос разрывает тишину.

Я мысленно застонал, потому что все, что кажется Нацио хорошей идеей, на сто процентов будет ужасной идеей.

Нац - безрассудный идиот. Он полный, абсолютный, невероятно тупой идиот, который, без сомнения, вот-вот вляпается в неприятности прямо сейчас. И пусть я сейчас враг Андретти номер один, но он все еще мой старый друг.

Нац работал со мной во Флориде, пока не застрелил ни в чем не повинного гражданского, который, по его мнению, выглядел как капо Романо, потому что, по его идиотскому мнению, логично, чтобы капо Романо ни с того ни с сего зашел в чертов Baby Gap в самом сердце территории Андретти.

Гражданский выжил после того, как Нац плохо прицелился, многие люди в синей форме были откуплены, а Наца отправили на границу, где он станет чьей-то проблемой.

А сейчас?

Этот кто-то - я.

18

Гневаться – все равно 

что схватить рукой раскаленный

уголь, чтобы швырнуть в другого:

сам обожжешься.

Будда

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

20 лет

Нац достает из пояса джинсов блестящий "Смит и Вессон", а другой парень - "Кольт" с выгравированным на основании контуром змеи.

Повернувшись к парню рядом с собой, Нац говорит:

— Смотри и учись, парень. Смотри и учись. После этого они будут умолять меня вернуться во Флориду. Я стану гребаной легендой, чувак.

Чувак, не делай этого, Нац, - умоляю я в своей голове, все еще скрытой от посторонних глаз.

И он делает это.

Я наблюдаю, как он смотрит на парня рядом с собой и ухмыляется, а затем поднимает пистолет в сторону Ашера. К Ашеру уже присоединились трое Романо, и еще один выходит из машины. Если Нац сделает это, он умрет.

Он думает, что сможет справиться с таким количеством людей, потому что видел, как это делаю я.

Но он не я, и он не знает, на что способен Ашер. Еще месяц назад Ашер был практически неизвестной личностью в мире мафии. Он появился из ниоткуда, и если у Наца есть хотя бы подобие мозгов в голове, это должно сказать ему все, что нужно знать об Ашере. Но, конечно, было бы слишком многого требовать от Наза, чтобы он все обдумал.

Поэтому, не успев додумать свою мысль до конца, я достаю из кобуры, спрятанной под толстовкой, пистолет, из которого я убил дядю Луку. Я стреляю, чтобы убить парня рядом с Нацом, затем стреляю в руку Наца, которая держит пистолет.

Ашер поворачивается к нам, и парни за его спиной достают свое оружие.

Но Ашер поднимает кулак, увидев меня, и его спутники опускают оружие.

— Николайо?! — восклицает Нац, крепко сжимая раненую руку. Его глаза устремлены на меня, в них столько же ярости и неверия.

Если бы я присмотрелся, то, подозреваю, увидел бы в них и предательство, поэтому я и не присматриваюсь. Вместо этого я быстро оцениваю ситуацию и принимаю решение. Пистолет валяется на земле рядом с Нацом. Я не обращаю на него внимания, тянусь вниз и хватаю его "Смит и Вессон", а заодно и "Кольт" его друга. Я прячу их обоих в карман на поясе брюк, держа пистолет в правой руке, но свободно на боку.

К нам подходит Ашер. Когда он смотрит на мертвого парня, лежащего на земле, я качаю головой, показывая, что его уже нет в живых. Ашер кивает и переключает свое внимание на Наца, который, как идиот, пытается встать.

Я бью левой ногой и толкаю Наца обратно вниз, зная, что если он встанет, то сделает только хуже для себя.

— Гребаный предательский подонок. Ты не заслуживаешь фамилии Андретти, — выплевывает Нац.

Я ничего не говорю, потому что ожидал оскорблений в тот момент, когда Нац выплюнул мое имя, словно это неизлечимая болезнь. Вместо того чтобы клюнуть на приманку, я держу рот на замке и жду, что предпримет Ашер.

Он бросает на меня взгляд, который возвращает меня в ту ночь, когда я убил дядю Луку, когда он посмотрел на меня точно так же. Мы только сбежали из комплекса после того, как Реньери бросил взгляд на меня, выходящим из комнаты дяди Луки с Ашером, и побежал в свою спальню за оружием.

Я не сомневался, что после этого он позвонил отцу, и теперь мы были целью на территории Андретти. Мне нужно было выбираться оттуда, а я не знал, что делать. Ашер уставился на меня, бросил странный взгляд, словно я его удивил, а потом просто ушел.

И я остался один.

Сейчас, месяц спустя, я не могу сказать, что мне было очень хорошо одному.

Но я жив, а это уже кое-что значит.

Из-под моей ноги раздается рычание Наца:

— Да что с тобой такое, Николайо? Знаешь, я не поверил им, когда они сказали, что ты убил Луку. Но я должен был догадаться, что ты подонок. Ты знаешь, кто этот человек? Ашер, мать его, Блэк. Сколько он тебе платит? — Он качает головой в недоумении. — Сначала ты забрал жизнь Луки, а теперь спасаешь его жизнь?

Ашер вздергивает бровь, как бы говоря: да, зачем ты спас мою жизнь?

Но правда в том, что я не спасал жизнь Ашера.

Я спас жизнь Наца.

Этот неблагодарный говнюк просто не понимает этого.

Но если бы я позволил ему убить Ашера, люди Ашера прикончили бы его. Он был в меньшинстве, и была веская причина, по которой Наца отправили на границу. Он не такой, как я или Ашер. Он как один из тех пятифунтовых чихуахуа, которые думают, что они немецкие овчарки или еще какое-нибудь дерьмо. Единственная причина, по которой он находится под защитой семьи Андретти, заключается в том, что его отец не против моего.

В остальном он практически ни на что не годен. Но все же когда-то он был моим другом. И по какой-то причине это все еще имеет для меня значение, поэтому я сделал все, что мог. Я спас его, а заодно и Ашера.

Теперь я молча стою и жду, каковы будут последствия этого. Я знаю, что Ашер поймет, почему я это сделал, если уже не понял. Это просто вопрос времени. И когда он это сделает, интересно, что он со мной сделает.

В конце концов, я все равно родился Андретти.

— Анджело? — жалобно зовет Нац, поворачивая голову в сторону своего спутника.

Я вздыхаю и мягким голосом говорю:

— Он мертв.

Глаза Наца вспыхивают и наполняются яростью.

— Он был одним из наших, — прорычал он.

— Я не узнал его.

— Тебя давно не было.

— Меня не было месяц.

— За месяц многое может случиться.

Он прав.

За месяц может случиться многое. Во многих отношениях я стал другим человеком, чем месяц назад. Физически я стал сильнее и быстрее. Внутри я стал холоднее. Меня ожесточило убийство моего дяди, совершенное моими собственными руками.

Но в некоторых отношениях я не изменился.

Месяц назад я бы попытался спасти Наца. И, как оказалось, несколько минут назад я все еще был готов сделать то же самое. Даже если Нац - невежественная, неблагодарная задница. К сожалению, и у Наца, и у Анджело были пистолеты.

А у меня был только один.

Я не мог рисковать тем, что Анджело успеет выстрелить, пока я буду обезоруживать Наца, поэтому я убил его. Так было проще.

Было ли отвратительно, что я так пренебрегал жизнью?

Конечно.

Но даже я признавал, что, как ни странно, у меня было и благоговение перед жизнью.

Я ценил жизнь Наца. Просто так получилось, что она оказалась в ущерб жизни Анджело. Точно так же, как я ценил жизнь Реньери за счет жизни дяди Луки. Это отвратительная способность - смотреть на жизни и расставлять приоритеты. Говорить, кто из них стоит больше.

Но меня, как наследника Андретти, этому учил мой собственный отец.

Но, судя по реакции Наца, никто из Андретти не воспринимает мой поступок таким образом.

А это значит, что я все еще в бегах. Возможно, я всегда буду в бегах.

Но тут Ашер поворачивается ко мне и делает предложение, которое меняет все.

Он предлагает мне убежище на территории Романо, и, черт возьми, я принимаю его.

И поскольку я ненавижу жизнь в бегах, а Андретти уже ненавидят меня, я даже не задумываюсь о том, что это может быть ошибкой, когда я принимаю предложение Ашера.

Что, если я сделаю это, пути назад уже не будет.

19

Гнев - это ветер,

который задувает

лампу разума.

Роберт Грин Ингерсолл

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Настоящее

Люси врезается в меня, когда я открываю дверь в коридор, ведущий в мою комнату в общежитии в Вейзерли-холле. От этого движения коробка для переезда средних размеров, которую я держу в руках, падает на пол, а одежда из нее рассыпается по ковру.

Она делает это не специально, но, тем не менее, меня это раздражает.

— Извини, — говорит она с улыбкой и тянется вниз, чтобы поднять мои вещи.

Мне больше нравится, когда она избегала меня. Когда она не разговаривала со мной любой ценой. Несколько месяцев назад, если бы она случайно столкнулась со мной, то пассивно-агрессивно уставилась бы на меня и отвернулась в другую сторону.

(А я, вероятно, послала бы в ее сторону язвительное замечание).

Теперь она извиняется. С улыбкой на лице.

А я молча стою. Смотрю на нее с оскорблением на кончике языка, которое испаряется прежде, чем я успеваю его произнести. По какой-то причине я просто не могу быть с ней грубой. И все же в начале учебного года я терпеть не могла ее и Эйми.

Эйми была конкурентом. Я положила глаз на декана Уилтонской школы бизнеса Джефферсона, а он положил глаз на Эйми. Он богат, из старых денег, и у него несколько успешных предприятий. Не помешает и то, что он приятен на вид.

А я вела себя как та девушка. Той, которая подкалывает кого-то без всякой причины, просто завидуя и угрожая. И как лучшая подруга Эйми, Люси попала под перекрестный огонь. Это было неправильно с моей стороны. Я знаю это. Черт, я знала это с того момента, как начала эту глупую вражду, но все равно сделала это.

Но что-то в том, как они вместе, напомнило мне - и до сих пор напоминает - о том, как мы с Миной были вместе, пока социальная служба не забрала ее у меня. Я помню, как увидела их в первый раз, когда мы переехали в Вейзерли-Холл, и подумала: как они смеют быть такими беззаботными и полными жизни, когда моя сестра заперта в ужасном, обветшалом здании в Чайна-Тауне?

И я отреагировала.

Я ревновала и выходила из себя.

Первое, что я сказала Эйми, было:

— Фу, что ты надела, Хилл Билли?

На ней были рваные джинсы и модные, поношенные ковбойские сапоги, которые, честно говоря, были лучше, чем все, что я могла себе позволить без помощи одного из моих папочек. А Люси стояла и смотрела, как Эйми делает мне умное, язвительное замечание.

После этого началась война, и не помогло то, что на следующий день я увидела, как Эйми разговаривала в кампусе с деканом Джефферсоном, и его взгляд каждые несколько секунд опускался вниз, к щедрым вздымающимся грудям, а в глазах читалось вожделение.

Оглядываясь назад, я понимаю, что вела себя глупо. Как это часто бывает, мой гнев взял верх, и хуже всего то, что я злилась даже не на Эйми или Люси.

Я была зла на весь мир.

И до сих пор злюсь.

И еще хуже, что Люси оказалась хорошим человеком.

И сейчас, даже когда я пытаюсь измениться, она все еще ведет себя лучше, чем я.

Это не первый раз, когда она помогает мне с тех пор, как я позволила ей спрятаться в моей комнате в общежитии. Например, около месяца назад она радостно поприветствовала меня, когда поймала на выходе из дома Джона. Если подумать, то, наверное, неплохо было бы спросить ее, зачем она вообще заходила в дом соседа Джона.

Браунстоун Ника.

Я сужаю глаза, не обращая внимания на то, как ее телохранитель защитно прикрывает ее при движении.

— Кто живет в том доме, в котором я видела тебя месяц назад? Тот, что у Центрального парка.

На ее лице мелькнула ухмылка, но тут же испарилась, и она придала мне невинное выражение.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Позади нее фыркает ее телохранитель. Она поворачивается, чтобы взглянуть на него, но взгляд игривый и глупый на ее тонких чертах, а фырканье телохранителя переходит в полноценный смех. Она наблюдает с мягкой улыбкой умиления на лице, как его огромная мускулистая фигура сотрясается от смеха.

Я прочищаю горло, чтобы вернуть ее внимание.

— Знаешь. — Я делаю шаг ближе. — Откуда ты его знаешь?

Я проклинаю себя за то, что дала ей понять, что знаю, что сосед - это он.

Люси, конечно же, подхватывает. Ее глаза расширяются от моего промаха, и она даже не пытается сдержать улыбку.

— Так ты знакома с Ником?

Ником.

Вчера он сказал мне, что его зовут Ник, но я все равно не думаю, что это ему подходит. Оно такое обычное, когда он совсем не такой. Его имя настолько обычное, что узнать его было почти антиклимаксом. Мне больше нравилось, когда он был безымянным существом в моей голове.

Я мысленно отгоняю от себя мысли, которые занимают так много места в моей голове. Его даже не стоит упоминать в одном предложении со словом "нравится", если только я не говорю о том, как сильно он мне не нравится. Даже если он оказывает мне услугу, позволяя остаться с ним.

Хотя, если честно, в этом плане я приперла его к стенке.

— Ты хочешь пойти на мою свадьбу? — спрашивает Люси, прерывая мои мысли и заставая меня врасплох.

— Что? — идиотически повторяю я.

Потому что, действительно...

Что?

Неужели она забыла, что я с ней сделала? Что я мучила ее месяцами, когда она даже не сделала ничего, кроме как подружилась с кем-то, кому я угрожала. Я виновато отвожу глаза, вспоминая, как, несмотря на то, как я с ней обращалась, она спасла меня от наркотиков и изнасилования на свидании с одной из жертв.

Люси - хороший человек. Это то, чем я не являюсь и никогда не буду. Для меня уже слишком поздно, но я рада, что все еще способна признать ее доброту. Что это хотя бы не настолько чуждое понятие, чтобы я не могла увидеть ее такой, какая она есть.

— Моя свадьба, — медленно повторяет она, и у меня возникает ощущение, что она мысленно смеется надо мной.

Потому что, каким бы хорошим человеком ни была Люси, она еще и странная.

И, возможно, даже сумасшедшая.

Однажды я уже собиралась выходить из своей комнаты в общежитии, когда увидела ее рядом с телохранителем, тем самым, который сейчас с ней. Она смотрела на нескольких девушек в нашем зале и говорила какие-то странные вещи, возможно, что-то о Швейцарии. Может быть, даже о сыре.

Как только я увидела ее, я повернулась и вернулась в свою комнату, не желая разбираться с ее безумием в этот день.

Уставившись на нее, я выпустила сдерживаемый вздох.

— Нет, я слышала тебя. Я просто не знаю, зачем ты меня приглашаешь. — Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя неловко из-за того, что разговор переходит в другое русло.

— Потому что ты мне помогла.

И вот оно. Я знала, что она затронет эту тему, но все равно не была готова ее услышать. Потому что, если быть честной, я помогла ей из чувства вины. Она помогла мне, и даже я понимала, что не сделать то же самое было бы неправильно. Но еще я думала, что, может быть, если помогу ей, то найду какое-то искупление. Способ покончить с чувством вины и циклом гнева.

Но не нашла. Ее присутствие раздражало меня каждую секунду, когда она оставалась в моей комнате в общежитии. Настолько, что мы с Неллой завалились к Лорен в общежитие. И когда все закончилось, я все еще не чувствовала себя лучшим человеком.

Детские шаги.

Я скрещиваю руки на груди, как будто этот барьер защитит меня от того, как неловко мне от этого разговора.

— Ты первая помогла мне.

Она вздыхает.

— Ты действительно так хочешь прожить свою жизнь? Око за око? Ожидать, что все будет отвечать взаимностью?

Я пожимаю плечами, движение неловкое на моих скрещенных руках.

— Почему бы и нет?

Это справедливо.

— Потому что ожидание чего-то взамен на все, что ты делаешь, - это расчет, а это дерьмовый способ жить.

Я вздыхаю, автоматически морщась при слове "дерьмовый".

— Зачем мы вообще затеяли этот разговор? Разве ты не должна злиться на меня?

— С чего бы мне на тебя злиться?

— Потому что я была груба с тобой.

— Ты права. Ты была груба со мной, но больше нет.

— И ты прощаешь меня? Вот так просто?

— Почему бы и нет? Я помогла тебе. Ты помогла мне. И с тех пор ты не была со мной груба. Я не думаю, что ты будешь так поступать и в будущем. Так какой смысл нам ненавидеть друг друга? Тогда я просто лишилась сил, избегая тебя.

Я фыркнула, потому что, может, она и избегала меня, но я тоже избегала ее.

И она права.

В ее словах есть смысл, но в то же время приглашение на ее свадьбу выходит за рамки вежливости. Мы можем быть дружны и без приглашения на свадьбу.

На самом деле...

— Мы можем быть милыми, не будучи друзьями.

Она смеется.

— Минка, просто прими это чертово предложение дружбы. Если ты не заметила, Нелла и другие исчезли. Скорее всего, ты их больше никогда не увидишь. И, честно говоря, я не думаю, что ты такая плохая, как думаешь, и не такая плохая, какой притворяешься. Любой может увидеть, что тебе просто одиноко. Просто прими дружбу и подумай о приглашении на свадьбу. Я простила тебя. Обещаю.

И когда она уходит, я прижимаюсь спиной к стене коридора и смотрю в потолок.

Я в замешательстве.

Люси простила меня, но могу ли я простить себя?

20

Есть две вещи, на которые

человек никогда не должен

сердиться: то, чему он может

помочь, и то, чему он не может помочь.

Платон

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

18 лет

Пока он осыпает мое тело небрежными поцелуями, я снова задаюсь вопросом, правильно ли я поступаю.

Но потом я вспоминаю о деньгах, которые у него есть, и о том, что связь с ним может сделать для нас с Миной. Я вспоминаю прошлую субботу, когда увидела разбитое сердце Мины, ее глаза, из которых текли слезы, когда пришло время покинуть ее, впервые увидев ее с тех пор, как ее у меня забрали.

И когда эта сокрушительная картинка только запечатлелась в моем мозгу, я без сомнений поняла, что должна это сделать.

Поэтому я напрягаю все силы и испускаю убедительный стон, когда он прикасается ко мне так, что я теряю контроль над собой, если бы меня хоть немного тянуло к нему физически или душевно.

Но поскольку это не так, я мысленно кривлюсь, пытаясь сдержать отвращение.

Я не из тех девушек, которые заботятся о своей девственности, но все равно как-то хреново, что я теряю ее именно таким образом. При той жизни, которую я прожила, и при тех людях, среди которых я выросла, я никак не ожидала, что свечи и лепестки роз будут разбросаны по полу какого-нибудь шикарного отеля, в котором я остановилась, когда мужчина впервые войдет в меня...

Но я также не ожидала, что буду лежать под мужчиной в три раза старше меня и позволять ему хищно лапать мою девственную плоть.

И все же я здесь, и именно это и происходит.

Он берет свою пухлую правую руку и медленно и настойчиво проводит ею по внутренней стороне моего правого бедра, и я хнычу. Я чувствую, как он усмехается мне в шею, вероятно, полагая, что этот звук - не страдание, а удовольствие.

И всю оставшуюся ночь я чувствую именно это.

Страдание от каждого прикосновения.

Злость от каждого лизания.

Злость от каждого толчка.

Но каким-то образом, в разгар всего этого, злость превращается в гнев.

И мне становится легче.

Я нахожу убежище.

— Минка.

— А?

— Ну?

— Извини. Что ты сказала, Мина?

Мина застонала, ее щеки надулись так, что она стала выглядеть моложе своих восьми лет.

— Хватит меня игнорировать!

— Я тебя не игнорирую. — Я поднимаю несколько пальцев. — Честь скаута.

— Что такое честь скаута?

— Неважно, — говорю я, уже сбившись с мысли.

Я смотрю на огромную бутылку дезинфицирующего средства для рук из Costco Kirkland, стоящую рядом с раковиной, которая находится позади Мины. Интересно, что будет, если я ее украду? Поймают ли меня? Будет ли мне все равно, если они меня поймают?

Вчера вечером, после того как я лишилась девственности и мне сразу же сказали, что я больше не нужна, что меня разыграли, я пошла домой и приняла душ.

Но когда одного душа оказалось недостаточно, я приняла душ снова.

И еще раз.

И еще раз.

И еще раз.

И еще раз.

Я принимала душ тринадцать раз, и все равно чувствовала себя грязной.

Сколько бы раз я ни натирала свое тело, сколько бы раз ни мыла волосы шампунем, я не чувствовала себя чистой. Я все еще чувствовала прикосновения его рук к моей коже и его дыхание на моей шее. Никакое количество мыла и воды не могло смыть с меня всю грязь.

И, наконец, мне пришлось остановиться.

В конце концов, я не могла позволить себе принимать так часто душ.

Благодаря множеству душу, которые я приняла вчера, мне придется использовать меньше мыла и принимать более короткий душ в течение следующих трех месяцев, чтобы компенсировать все шампуни, мыло для тела и воду, которые я потратила вчера вечером. Может быть, мне даже придется взять несколько дополнительных смен в закусочной, где я работаю полный рабочий день, чтобы оплатить резкое увеличение счета за коммунальные услуги.

Но все равно я должна что-то сделать.

Моя кожа зудит и кажется мерзкой, хотя я знаю, что она чистая.

Я снова смотрю на дезинфицирующее средство для рук и думаю, поместится ли оно в мою маленькую сумку. Это большой флакон, наверное, высотой с мое предплечье и вдвое шире. Так что вряд ли поместится... но, блин, как же я хочу взять его с собой домой, налить в ванну и лежать в ней дни напролет, пока не почувствую себя очищенной.

— МИНКА!!! — снова говорит Мина, на этот раз крича прямо мне в ухо.

Я вздрагиваю и отшатываюсь от нее.

— Господи! ЧТО? Что тебе нужно? — резко спрашиваю я.

Как только я это произношу, я жалею о сказанном, но не могу взять свои слова обратно.

Мина - моя прекрасная, невинная, невероятная младшая сестра - разбивается на моих глазах, а я чувствую себя самым большим монстром на всей планете за то, что так с ней поступила. Я никогда не была такой раньше. Никогда. Конечно, у меня вспыльчивый характер - самый вспыльчивый. И у вас тоже был бы, если бы мои доноры спермы и яйцеклеток были вашими родителями.

Но я никогда не срывалась на Мине.

Никогда.

Ни разу.

И вот я здесь, смотрю, как на моих глазах раскалывается моя младшая сестра.

И я сделала это.

Я сломала ее.

Я должна была лучше ее защищать.

Мне следовало бросить школу и получить аттестат много лет назад.

Я достаточно умна, чтобы сделать это. Но я заблуждалась. Я думала, что, закончив школу, смогу пару лет проучиться в муниципальном колледже, пока буду работать и ухаживать за Миной. Потом я переведусь в хорошую школу в этом районе, например в Нью-Йоркский университет или Колумбийский, а может, даже в Уилтон.

Тогда я смогла бы найти хорошую работу, и мы смогли бы жить лучше.

Это была несбыточная мечта, и я рисковала всем ради нее.

Я рисковала Миной ради нее.

Я должна была получить аттестат. Я должна была тратить свободное от учебы время на домашнее обучение Мины и брать дополнительные смены в закусочной. Это была бы не та жизнь, которую я хотела для себя, но у меня осталась бы Мина, и я бы позаботилась о том, чтобы у нее было лучшее будущее, чем у меня.

Но я решила этого не делать.

Вместо этого я решила быть эгоистом.

Я решила, что заслуживаю того, чтобы закончить школу и поступить в колледж, в то время как мне следовало сосредоточиться на Мине и ее будущем. Я должна была принимать решения, которые были бы лучше для нее, а не для нас. Не для меня.

И теперь Мина страдает из-за моих действий.

Она здесь из-за меня. Потому что я недостаточно хорошо скрывала нашу ситуацию.

Ей это не нужно. Ей не нужно принимать на себя всю тяжесть моего гнева, душевной боли и отчаяния прошлой ночи. Не сейчас, когда она остается здесь, в чужом месте, под присмотром совершенно незнакомых людей.

Я не должна вымещать на ней то, что произошло.

— Эй, — мягко говорю я Мине и благодарю, когда слезы стихают и она снова поворачивается ко мне лицом. — Прости меня, Мина. Я не это имела в виду. Я просто устала. Я люблю тебя, ладно?

Она кивает головой, и, несмотря на слезы, в уголках ее губ появляется крошечная улыбка.

— Я тоже тебя люблю. — А потом ее нижняя губа дрожит, и она говорит, ее голос так полон ярости для такого невинного, маленького существа: — Я ненавижу это место. Я так ненавижу это место! Я бы хотела поехать домой с тобой, Минка.

Я протягиваю руку вперед и прижимаю ее голову к своей груди.

— Я знаю, Мина. Мне бы тоже этого хотелось. — А потом я шепчу, прижавшись губами к ее макушке: — Мы снова будем вместе. Я обещаю.

И когда приходит время снова покинуть ее, я больше не чувствую себя грязной. Я позволяю боли внутри меня перерасти в гнев, принимая его привычность. И я позволяю этой ярости подпитывать мою решимость.

Я смогу это сделать.

Я должна это сделать.

Ради Мины.

Надеюсь, я не потеряю себя на этом пути.

21

Самый острый меч - это

слово, произнесенное в гневе.

Будда

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Настоящее

Когда Минка переезжает, становится удивительно, как мало вещей она привезла с собой.

Одна небольшая коробка с одеждой, размером примерно с ручную кладь; еще меньшая коробка, полная безделушек, пары учебников и нескольких романтических романов, что, на мой взгляд, совершенно не соответствует ее характеру; и средних размеров сумочка, которая выглядит так, будто находится на смертном одре, и, судя по двум единственным предметам в ней, Минка не доверяет ей ничего тяжелее кошелька и ключей.

Я не могу удержаться от того, чтобы не выпустить наружу немного старого Николайо, когда складываю коробки друг на друга, бросаю сверху сумку и легко поднимаю сразу три вещи.

— Черт. Надо было нанять бригаду грузчиков, — шучу я, выходя из образа и чувствуя себя в этот момент прежним.

Она хмурится, раздражение в ее глазах мне знакомо.

— Ты смеешься над моей бедностью? — Она оглядывает мою квартиру с нашего места в большом фойе, медленно осматривая все вокруг. Все красиво, блестит и сверкает, но так уж устроены деньги. — Не все так привилегированны, как ты.

Я пожимаю плечами, потому что, если не считать кровопролития и отречения от семьи, она права. По большому счету, я прожил чертовски привилегированную жизнь. Даже несмотря на то, что последние семь лет я провел в подполье, большую их часть я жил в роскоши, за исключением одного холодного месяца, когда я был бездомным и жил под чертовым мостом некоторое время.

— Ты бесстыдник, — бормочет она, хотя это звучит сдержанно.

На самом деле, она не похожа на свою дерзкую сущность. Конечно, она не совсем кроткая. Но за последние двадцать четыре часа, с тех пор как я предложил ей переехать к нам, я готовился к тому, что она будет нахальной. К дерзкой чертовке. К битве за битвой с ее острым языком.

Но передо мной не та женщина, которую я ожидал увидеть.

Она выглядит почти... созерцательной.

Как будто она каким-то образом превратилась из женщины, которая знает, кто она, в женщину, которая все еще пытается понять это.

По какой-то причине это меня сильно беспокоит.

Думаю, она мне больше нравится, когда злится на весь мир и особенно на меня.

Что со мной не так, я никогда не узнаю. Назовите это скукой или влечением, но ее типичное нахальство возбуждает меня. Но видеть ее в таком состоянии почти невозможно. Я сопротивляюсь желанию прижать ее тело к стене и посмотреть, как в ее глазах вспыхивают возбуждение и вожделение, что угодно, только не уныние, которое я наблюдаю сейчас.

— Где моя комната? — спрашивает она, и я благодарен за возможность высадить ее и избавиться от нее в этом странном состоянии.

Я веду ее наверх, в спальню напротив своей. Это просторная комната с двуспальной кроватью, телевизором с плоским экраном, закрепленным на стене, большой ванной и гардеробной, способной вместить в десять тысяч раз больше одежды, чем есть у нее на самом деле.

Я ставлю коробки на пол у открытой двери.

— Хочешь экскурсию по дому? — спрашиваю я, потому что не хочу, чтобы она потом бродила там, где ей не место.

Когда она кивает, я веду ее по дому, указывая на несколько свободных спален, свою комнату, кабинет, библиотеку, спортзал, театр, гостиную и комнату охраны, которая пуста, так как я уже отправил всех домой на сегодня.

Судя по ее реакции, когда я предложил нанять для нее личную охрану, я решил, что будет безопаснее не рисковать и не пугать ее. Когда я веду ее в сторону кухни, то слышу громкий стон, доносящийся с лестничной площадки.

Той, что ведет в подвал.

В подвал, где я незаконно держу в плену парня, который стрелял в нас.

Надеюсь, она этого не слышала.

— Что это было? — спрашивает она.

Чертов ад.

— Ничего, — небрежно отвечаю я, надеясь, что моя пленница перестанет вести себя как маленькая сучка.

— Это не звучало как ничего.

— Не надо, — говорю я, но она уже направляется к лестнице.

И честно говоря, кроме этого полусерьезного "не надо", я не пытаюсь ее остановить. Потому что, в конце концов, она сама догадается, когда увидит, что я приношу ему еду и воду. Будет утомительно прятать его от нее на протяжении всего ее пребывания здесь.

К тому же, возможно, она поможет мне время от времени менять ему ведро для мочи.

Но, скорее всего, нет.

Я смотрю на нее и закатываю глаза от того, как она ходит. Она держит подбородок, спина прямая и чопорная, ходит так, будто она королева гребаной Англии или еще какая-нибудь хрень. Не знаю, где она этому научилась, но это противоречит тому, что она рассказывала мне о своем воспитании.

Ее "бедности", как она это называла.

Когда мы поворачиваем за угол, где я держу Джекса, я изучаю ее, ожидая увидеть ее реакцию, зная, что по ее реакции я узнаю о ней много нового. И, черт возьми, если мне не любопытно узнать о ней больше.

И в последнюю секунду я заставляю себя отвернуться.

Потому что, черт возьми, что это за мысли?

Она здесь не для того, чтобы я узнал о ней больше, как будто мы на гребаном шоу знакомств или что-то в этом роде. Она здесь потому, что угрожала вызвать на меня полицию, а я не настолько дерьмовый человек, чтобы убивать невинных гражданских только для того, чтобы заставить их замолчать.

Вот и все.

С ее губ срывается вздох, и я вижу через периферию, как она останавливается рядом со мной.

— Почему он здесь? — спрашивает она, ее голос спокоен и ничуть не взволнован.

Честно говоря, это застает меня врасплох, потому что такая реакция гораздо спокойнее, чем я ожидал.

У этой девчонки есть смелость. Любая другая девушка, я могу гарантировать, начала бы кричать. Может быть, даже плакать. Потому что лицо Джекса - это гребаное месиво, покрытое засохшей кровью и уродливыми зелено-фиолетовыми синяками.

Оба пулевых ранения были чистыми, сквозными, так что я зашил его, и это почти все, что он получил от меня с тех пор.

Он даже не принимал душ.

В свое оправдание я время от времени брызгаю ему на кожу немного бриза для лица, когда вонь становится слишком сильной.

Как новенький.

Я поворачиваюсь к ней.

— Ты не сердишься? Не испытываешь отвращения?

Она пожимает плечами.

— Он стрелял в меня.

— Справедливо, — говорю я, но в голове у меня все перевернулось.

Потому что эта девчонка - крутая.

— Он здесь, потому что у меня к нему еще есть вопросы, — продолжаю я, отвечая на ее предыдущий вопрос. Я бью его по ногам, не обращая внимания на его хныканье, которое звучит громко, несмотря на заклеенный рот. — Джекс - лжец. — Я поворачиваюсь к нему и смотрю ему в глаза. — Правда?

Он что-то неразборчиво бормочет сквозь ленту, и я отрываю ее от его рта, не обращая внимания на его крики, когда лента отрывается от его кожи. Он, должно быть, самый большой ребенок, которого я когда-либо встречал. Стоит мне только сделать шаг в его сторону, как он тут же вскрикивает. Мне почти обидно, что он решил убить меня.

Я видел, как бывшие подружки сидят на бразильской эпиляции со знойными улыбками и сонными глазами на лице.

И вообще, девушка рядом со мной выглядит так, будто она способна вынести боль как чемпион.

При этой мысли та часть меня, которая давно не трахалась, задается вопросом, насколько грубый секс она любит.

— Я не лжец, — простонал Джекс, привлекая мое внимание к себе.

Я поворачиваюсь к Минке.

— Он сказал мне, что у него нет партнера. Он утверждает, что работает только один. — Я возвращаю свое внимание к Джексу и говорю: — Но Минка сказала мне, что кто-то следит за ней. И кому я должен верить? Тебе, киллеру с плохим рейтингом, подражателю, или Минке? — Я понижаю голос до фальшивого шепота: — Дам тебе подсказку - я больше склонен верить ей.

Мой голос возвращается к нормальной громкости, и когда я поворачиваюсь к Минке, чтобы спросить, не хочет ли она попробовать допросить его, я вижу в ее глазах нечто такое, что приводит меня в замешательство.

Я вижу чувство вины.

22

Не самая быстрая лошадь

может поймать слово, сказанное

в гневе.

Китайская пословица

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

— Ты мне солгала, — говорит Ник, отворачиваясь от жалкой оболочки человека, привязанного к полу рядом с ним.

— О чем ты говоришь? — Я убедительно смеюсь, как будто считаю его слова нелепыми.

Но внутри я ошеломлена, я в бешенстве.

Я знаю, что он умный. Я знала это с того момента, как увидела его. Это было видно сразу. Что бы он ни говорил или делал, из его глаз и манер просачивается чистый интеллект.

Но все же...

Как он меня вычислил?

Я здесь меньше получаса, а мое выступление уже закончилось.

— Ты мне солгала, — повторяет он, его и без того черствые глаза темнеют, а в голосе звучит что-то сродни неверию.

Может, он даже впечатлен.

Как будто тот факт, что я была достаточно смелой, чтобы попытаться обмануть его, и смогла сделать это, пусть даже на короткое время, - самая восхитительная вещь в мире.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — отрицаю я, мысленно прикидывая, как повернуть все в свою пользу.

За годы жизни я побывала во многих неприятных ситуациях, но никогда не была бездомной. Мне повезло, что в Уилтоне у меня была полная стипендия, которая оплачивала обучение, а также проживание и питание, но теперь мне придется вернуться в реальный мир.

Где меня могут вышвырнуть на улицу, и никому, кроме Мины, не будет до этого дела.

И уж тем более безразличному мужчине передо мной.

Он делает шаг вперед, и я замираю на мгновение, наслаждаясь нашей близостью, прежде чем инстинктивно делаю шаг назад, прекрасно понимая, что мне следовало сделать это в первую очередь. Из-за его спины за нами наблюдает Джекс, который все еще прерывисто хнычет.

— Я не причиню тебе вреда, — говорит он. — Я впечатлен. И мне любопытно. — Он делает паузу и открывает рот, чтобы что-то сказать, но когда раздается звонок в дверь, его открытый рот превращается в хмурый. Его глаза вспыхивают от раздражения, предположительно из-за прерывания разговора, но, надеюсь, не из-за меня. — Это, наверное, курьер с продуктами. Мы поговорим позже, — говорит он и направляется к лестнице, не прощаясь и не приглашая следовать за ним.

Я все равно следую за ним, не желая оставаться здесь с Джексом наедине. В подвале отвратительно пахнет. Как будто кто-то спустил в канализацию несколько десятков бутылок освежителя и думал, что это избавит от вони.

Но это не так.

Я иду за Ником и следую с ним в фойе, потому что было бы странно оставаться одной в комнате в его доме. Хотя я должна привыкнуть к этому, если собираюсь остаться здесь на столько, сколько потребуется, чтобы встать на ноги.

Как только мы доходим до двери, Ник нажимает кнопку на панели рядом с ней, и на экране появляется человек снаружи. Его голова опущена, а поскольку ракурс съемки - сверху, мы не видим ни одной части его лица, кроме бейсболки с логотипом продуктового магазина. Его мускулистые руки держат большой пакет, а в нем - несколько пакетов, наполненных продуктами.

Ник нажимает на кнопку, и внутренняя дверь раздвигается, а за ней и внешняя. Когда двери открываются, парень поднимает голову и долю секунды изучает меня, а затем поворачивается к Нику. Пакет в его руке падает, обнажая пистолет в правой руке, к концу которого прикреплен глушитель.

Мои глаза расширяются, но Ник уже хватает меня за руку и рывком тянет мое тело за собой, отодвигая нас обоих от двери как раз перед тем, как пистолет издает приглушенный вой. Ник толкает меня в бок и поднимается с меня, его тело все еще прикрывает мое.

Когда он хватает два пистолета со стола в прихожей, фальшивый курьер расширяет глаза, озирается и кричит:

— Ублюдок! Ты сохранил наши пушки?!

Безжалостно, не раздумывая, Ник стреляет из обоих пистолетов, без сожаления всаживая две пули в незваного гостя в быстрой последовательности.

Одна в середину головы.

Одна - в середину груди.

Я наблюдаю, как курьер медленно опускается на пол, а его пистолет падает на пол с более мягким звуком, чем я ожидала. На самом деле, если не считать странных последних слов курьера, все это происходило беззвучно, благодаря глушителям, установленным на его пистолете и пистолете Ника.

— Ха, — говорит Ник, его темные глаза смотрят на мои, небрежно наблюдая за мной, как будто перед нами на полу нет мертвого тела.

Как будто он только что не выстрелил тому парню в голову и грудь.

Как будто для него это обычный день.

Возможно, так оно и есть.

Хотя если это так, то ему, наверное, стоит пошевелиться.

Эти люди, преследующие его, уже знают, где он живет.

— А?

— Ты не кричала.

— Я выросла в Бронксе.

В многоквартирном доме, полном наркоманов, сутенеров, шлюх и наркодилеров. Некоторые из них были всем одновременно. С тех пор здание снесли, но воспоминания о жизни в нем остались нетронутыми.

Это не первая стрельба, свидетелем которой я стала.

Это даже не первая перестрелка с участием Ника, свидетелем которой я стала.

Ник задумчиво кивает головой, а затем наклоняется. Я наблюдаю, как он поднимает пистолет мертвого парня и сжимает его рубашку большим кулаком. Когда он бесстрастно выпрямляется и начинает тащить тело парня, я едва не смеюсь.

Картинка настолько похожа на то, что произошло в прошлый раз, что становится почти смешно от того, насколько это безумно. Другие перестрелки, свидетелем которых я была, были связаны с домашним насилием, наркотиками или бандами. В них не было никакого изящества и они были отвратительно небрежными.

Учитывая мои подозрения о его связях с мафией, у меня есть ощущение, что это не что-то из вышеперечисленного.

Ник поворачивает голову через плечо и говорит:

— Распакуй продукты, ладно? Я не хочу ждать еще одну доставку.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже повернулся и снова начинает идти. Вздохнув, я опускаюсь на колени и подбираю несколько случайных предметов, которые выпали из пакета, когда ее уронил курьер/убийца, и с благодарностью замечаю, что ни на чем нет крови.

Я поднимаю тяжелый пакет и иду в сторону кухни, не обращая внимания на стоны, доносящиеся из подвала от пленника Ника. Ник уже спустился туда, предположительно занося тело мертвеца.

Когда Ник присоединяется ко мне, я жестом показываю на пакет с продуктами, который я бросила на кухонный остров, и говорю:

— Они могут быть отравлены.

— Он недостаточно умен для этого.

Я сужаю глаза.

— Ты его знаешь?

Он кивает, но больше ничего не добавляет.

Я вздыхаю, глядя на часы.

— Знаешь что? У меня нет времени на это. Мне нужно кое-куда съездить

Точнее, к Мине. Мой визит к ней начнется через сорок пять минут, и мне придется добираться туда пешком. Я уже удалила кредитную карту Джона со своего счета в Убер, и у меня нет средств, чтобы оплатить поездку.

— Ты никуда не пойдешь.

— Ха. Ха. Смешно, — говорю я, проходя мимо него.

— Он видел твое лицо.

— Он мертв.

— У него был водитель для побега.

— Я его не видела.

— Ты не смотрела.

— Ему нужен не я.

— Ты прав. Нужен я. И теперь, когда он увидел тебя в моем доме, он подумает, что добраться до тебя - значит добраться до меня. Уходи, если хочешь, но я не могу гарантировать, что ты будешь жива и вернешься.

— Боже, как же я тебя сейчас ненавижу.

— Ты и сама не очень-то похожа на персик из Джорджии.

Я прикусила язык, чтобы не зарычать.

— Мне нужно кое-где побывать.

— Не моя проблема.

— Ты всегда такой придурок?

— Опять же, не моя проблема.

Я изучаю его суровое лицо, до глубины души раздражаясь на него. Затем я топаю прочь и направляюсь к двери, которая по-прежнему не заперта и не вооружена.

И ухожу.

23

В основе любого гнева

лежит потребность, которая

не удовлетворяется.

Маршалл Б. Розенберг

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

По моим расчетам, у меня есть минут десять-пятнадцать, прежде чем она вернется сюда, поняв, что я не врал.

Там кто-то был, наблюдал.

И хотя я чертовски хорош в своей работе, я не могу обогнать машину пешком. Так что я даже не стал пытаться.

Я смотрю на цифровые часы на микроволновой печи и иду в свой кабинет, не обращая внимания на стоны Джекса, доносящиеся снизу. Он не поддается ничему, что бы я ни пробовал.

Пленка не заставила его замолчать.

Этот человек - и я употребляю этот термин не совсем точно - может стонать и через ткань, завязанную вокруг рта.

А снотворное лишь надолго лишает его сознания, пока он не проснется и не начнет стонать. К тому же у меня заканчиваются жидкие успокоительные, чтобы делать ему инъекции, так что я приберегу их на тот случай, когда они мне действительно понадобятся.

Я делаю мысленную пометку купить набор из шарика и кляпа онлайн в магазине БДСМ, который часто посещает Декс.

Мне даже не пришлось его взламывать, чтобы понять это.

Этот парень рекламирует свою сексуальную жизнь при каждом удобном случае, и хотя я редко выхожу из своего дома, чтобы увидеть его, за последние семь или около того лет я, к сожалению, сталкивалась с ним достаточно часто, чтобы знать его пристрастия.

Он так плохо умеет держать язык за зубами.

Оказавшись за рабочим столом, я открываю внутреннюю базу данных Уилтонского университета, которую я взломал некоторое время назад, когда наводил справки о Люси для Ашера. Я набираю имя и фамилию Минки - Минка Рейнольдс, которые она написала на коробках с вещами, которые я отнес в комнату для гостей.

На экране появляется ее файл, и я нажимаю на него. Просмотрев ее выписки, я вижу, что у нее одни пятерки, и в этом нет ничего странного, что могло бы вызвать интерес или дальнейшее расследование.

Вместо этого я изучаю информацию о ней в школе:

Финансовая и академическая стипендия.

Значит, она бедная и умная, но я это уже знал.

Скучно. Далее.

Я пролистываю несколько ее вступительных эссе, пока не нахожу одно, которое привлекает мое внимание.

Приемное сочинение № 4

Вопрос: В четырехстах словах или меньше объясните, какой день был самым значительным в вашей жизни и как он изменил (и продолжает изменять) ваше представление о будущем.

Это мечта

Минка Рейнольдс

Все, что в моей жизни пошло не так, можно свести к одному дню. Разве это не печально? У меня есть только один день, который я могу проигрывать в своем сознании снова и снова.

И он так и делает, вечно издеваясь надо мной. У меня нет даже роскоши кинокартины, проигрывающей в голове множество сцен, потому что их не существует.

Есть. Только. Один. Проклятый. День.

Возможно, вы спросите себя, почему я предпочитаю иметь несколько плохих дней, а не один. Потому что я предпочитаю иметь множество кошмаров, а не один и тот же, снова и снова.

Вы бы тоже так себя чувствовали, если бы у вас отняли сестру, и вам пришлось бы раз в неделю видеть, как она захлебывается в слезах.

И что самое обидное?

Я хочу видеть ее слезы чаще, чем раз в неделю.

Потому что это означало бы, что я буду видеть ее чаще, чем по субботам с полудня до двух. Если бы вы предложили мне возможность быть рядом со слезами моей сестры двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, я бы не раздумывая согласилась.

Неужели я так отчаянно хочу проводить больше времени с сестрой, что с радостью приму ее слезы?

Не знаю.

Но я точно знаю, что самый значимый день в моей жизни стал и самым худшим - когда у меня забрали Мину. И все, что я делала с тех пор - жонглировала работой на полную ставку и учебой в школе, жаждала получить высшее образование, искала лучшее будущее, - было сделано ради нее.

Вы просили четыреста слов. Я могу дать вам четыреста тысяч. Но в конце концов, моя мысль сводится к четырем - я люблю свою сестру.

И благодаря этому я знаю, что в моей жизни будет только один плохой день, потому что больше я не могу себе позволить. Я получу нужную мне степень и сделаю это с идеальными оценками. Я найду потрясающую работу и добьюсь прекрасных результатов в своем будущем. Самое главное - я верну Мину и обеспечу ей то будущее, которого она заслуживает.

И через десять лет, когда придет очередь моей сестры писать это эссе, она сможет сказать, что самый важный день в ее жизни - это не кошмар.

Это сон.

ЗАМЕТКИ ЧЛЕНА ПРИЕМНОЙ КОМИССИИ:

Хотя в эссе студентки нет полной сосредоточенности на себе, она демонстрирует беззаветную преданность своей сестре, что, по моему мнению, сделает ее успешной студенткой в Уилтоне. В конце концов, мы ищем студентов с природным стремлением и склонностью к успеху, и, несмотря на все невзгоды, эта студентка, похоже, обладает ими в полной мере.

Кроме того, студентка демонстрирует уровень самосознания, необычный для учеников ее возраста. Она задается вопросом об этичности желания увидеть свою сестру настолько сильно, что она готова сделать это - даже если это означает, что ее сестра будет страдать от боли.

Самое важное, что она честно признается себе и нам в этих чувствах (и недостатках) и умеет использовать их в качестве мотивации.

Единственное, что меня беспокоит, - это то, что, живя ради сестры, она может начать терять себя. В конце концов, она так сильно заботится о другом человеке, что готова поставить его выше себя. Но разве не это мы хотели бы видеть в адвокате?

О, Боже мой.

Она...?

Эта женщина, которую при первой встрече я назвал яростной стервой, копает золото, чтобы поддержать свою младшую сестру. Это благородно. Это неожиданно. И это так, так глупо, что у меня возникло сильнейшее, необъяснимое желание положить этому конец.

Я начал поиски в поисках того, что можно использовать против Минки, и я нашел это. У нее есть сестра, находящаяся под опекой государства, и она хотела бы ее вернуть. Это значит, что она не может позволить себе никаких скандалов. Она не может позволить себе обратиться в полицию и все это время блефовала.

Но я нашел и то, чего не ожидал.

Общее мнение.

Все, что Минка написала в этом эссе, я уже чувствовал.

Я знаю, каково это - иметь младшего брата или сестру. Каково это - ставить его выше себя и обжигаться при этом. С Реньери и даже с Нацом, который теперь лежит мертвым в моем подвале, я с удовольствием ставил их выше себя в какой-то момент своей жизни.

Как и Минка, самый значительный день в моей жизни можно свести к одному дню. День, когда я убил своего дядю Луку. И все последующее, каждый прожитый мною с тех пор день - результат этого гребаного дня.

Когда я закончил читать эссе Минки, я был ошеломлен тем, что эта женщина, которой я не давал покоя, эта женщина, чью жизнь я делал сложнее без всякой причины, кроме как потому, что она вошла в нее без приглашения, и судьба продолжает сводить нас вместе, - это тот, с кем я могу общаться.

До прочтения этого эссе я собирался выгнать ее.

Я собирался шантажировать ее, чтобы она закрыла рот и навсегда ушла из моей жизни.

Но теперь?

Не думаю, что смогу.

И, черт возьми, соседка по комнате - поправка: соседка, к которой я испытываю физическое и душевное влечение, - это последнее, что мне сейчас нужно.

24

Злые люди не всегда мудры.

Джейн Остин

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Я прохожу несколько кварталов, прежде чем начинаю сомневаться в себе.

Если не считать моего вспыльчивого характера, я обычно уравновешенный человек, но когда речь заходит о чем-то, связанном с Миной, рациональность вылетает за дверь, и я на сто процентов становлюсь эмоцией.

Я ничего не могу с этим поделать.

Так бывает, когда любишь кого-то.

Ты думаешь сердцем, а не головой.

Конечно, иногда мне кажется, что я поступаю рационально, но через некоторое время я обычно понимаю, что это не так.

В этот раз на это ушло около пяти минут, и вот я уже иду обратно в дом Ника, чувствуя себя полной идиоткой. Я не могу пойти к Мине, если вдруг кто-то действительно придет за мной. Я не собираюсь рисковать и приводить убийц к ее порогу.

К тому же мне все еще нужно где-то жить, и пока я не найду другое жилье, Ник - это все, что у меня есть. Поэтому, когда я вхожу в его дверь, которую он даже высокомерно оставил незапертой и безоружной для меня, я готова умолять его позволить мне остаться, извиниться за то, что ушла, или что еще он хочет услышать от меня.

Вот почему я удивляюсь, когда, войдя на кухню, он смотрит на меня с таким невыразительным лицом и спрашивает:

— Как ты так спокойно ко всему этому относишься? И не надо придумывать мне эту ерунду про "я выросла в Бронксе". Да, возможно, это сделает тебя круче какой-нибудь принцессы из пригорода, но не до такой степени.

Он делает жест в мою сторону и продолжает:

— Ты не дрожишь; ты и глазом не моргнула, когда я убил кого-то раньше; а в подвале ты увидела связанного парня и задохнулась. Тихонько. Я слышал, как в кинотеатрах люди шепчутся громче, чем ты. Так что выкладывай.

Я смотрю на него, забыв о своих попытках смириться, потому что это единственная тема, о которой я не хочу говорить.

Никогда.

Я заставляю себя казаться скучающей, когда говорю:

— Меня все это не волнует. Оружие, насилие и твоя задумчивая рутина с плащом и кинжалом? Это не впечатляет. Меня это не беспокоит. Вот и все. Нет никакого сюжета. Мне просто наплевать.

Он насмехается и откидывается на спинку своего кресла у кухонного острова.

— Ты думаешь, я поверю, что тот, кто говорит "мне просто плевать", также не боится убивать? — Его глаза сужаются, и он бросает на меня зловещий взгляд, который одновременно тревожно красив и тревожно обескураживает. — Будь реалистом.

Я защищаюсь, скрестив руки на груди.

— Почему я должна тебе что-то говорить? Ты ведешь себя как придурок.

— Ладно, не говори ничего. — Он жестом показывает в сторону фойе. — Дверь в той стороне.

— Значит, если я не буду говорить о своей личной жизни, мне придется уйти?

Он кивает.

Мои кулаки крепко сжимаются, а глаза вспыхивают от гнева. Сколько можно умолять его позволить мне остаться. Я отказываюсь говорить об этом, поэтому достаю свой козырь.

— Что мешает мне уйти и позвонить в полицию?

Уголки его губ приподнимаются в красивой, злобной улыбке, полной угроз и обещаний. Я инстинктивно делаю шаг назад. В ответ он встает со своего места и подходит к моему месту на другом конце острова. Я стою на своем, не желая отступать. Я ни за что не стану потакать ему в моем прошлом. Я просто не могу этого сделать.

Стоя передо мной, он кладет руку на стойку по обе стороны от моего тела, фактически загоняя меня в ловушку, но не прикасаясь ко мне.

Его улыбка расширяется, когда он говорит:

— Ты же не станешь звонить в полицию.

Я насмехаюсь, заставляя себя не реагировать на его близость.

— Потому что ты так хорошо меня знаешь?

Он пожимает плечами, и его рука касается моей.

— Давай, звони в полицию. Расскажи им обо мне и о том, как ты была свидетелем того, как я прострелил парню ногу и заточил его в своем подвале. — Улыбка превращается в угрожающую ухмылку. — Тогда, может, расскажешь копам о том, как ты согласилась переехать в мой дом? Как ты стояла там, безразличная и бесстрастная, перед связанным человеком? Как ты смотрела, как я убиваю кого-то без крика? И, возможно, мы посмотрим, как это понравится социальной службе.

Я застываю, все во мне становится абсолютно жестким от этого откровения.

— Что... что ты только что сказал?

Он наклоняется ближе и шепчет мне на ухо

— Мина, — как если бы кто-то прошептал «Бу!».

Это насмешка.

Злая насмешка.

Я уступаю его требованию, потому что если и есть человек, ради которого я готова на все, так это Мина.

И будь он проклят, он это понял.

Я смотрю ему прямо в глаза и начинаю голосом, полным ненависти:

— Мой биологический отец снабжал женщину, которая меня родила, наркотиками в обмен на секс. После моего рождения он уехал на некоторое время, чтобы не заботиться обо мне, а когда мне исполнилось пять лет и он вернулся, моя, — я поморщилась, — мама подбросила меня соседке - миссис Розарио - много лет назад.

— Когда он вернулся, то привел с собой маму, и они забрали меня у соседки, которая, в общем-то, неплохо меня воспитала. Ее дочь умерла молодой, и она была одинока. Думаю, она действительно хотела оставить меня у себя, но не собиралась добиваться опеки над моими биологическими родителями.

Я пожала плечами.

— У миссис Розарио не было на это денег. Поэтому мы втроем - моя биологическая мать, отец и я - переехали в другой многоквартирный дом, где они решили, что я уже достаточно взрослая, чтобы управлять наркотиками для папы, — с горечью произношу я. — В конце концов, кто станет арестовывать пятилетнего ребенка, продающего шоколадные батончики за деньги? Только это были не шоколадные батончики.

Ник слегка кивает в знак понимания, как будто ему известна эта афера, что не удивило бы меня, учитывая его прошлое. Не то чтобы я думала, что подставу моего "отца" мог провернуть кто-то, связанный с мафией. Кто-то вроде Ника.

Мой отец был мелкой сошкой. Головастиком в безбрежном океане. Ник, с другой стороны, кажется мне человеком, который будет доминировать в любом бассейне, где он плавает. А это, вероятно, означает, что он знает все игры. Например, о той, которую отец заставлял меня проводить.

Я продолжаю, несмотря на то, что Ник знаком с этой игрой, но мне почему-то нужно поговорить об этом:

— Это были просто наркотики, завернутые в золотую фольгу, и это работало. Я торговала наркотиками для самого дорогого папочки, пока моя мать не забеременела Миной от другого мужчины. После этого отец ушел, но я уже была знакома с оружием, насилием и убийствами, которые сопутствовали торговле наркотиками.

Ник изучает меня, и мне приятно видеть, что в его глазах нет сочувствия. Они просто пустые. Полная противоположность тому, что я ожидала. Я рассказала об этом только одному человеку, и она начала плакать и пыталась задушить меня объятиями.

Я была на собеседовании с выпускниками для поступления в Университет Уилтона. Выпускница, которая проводила собеседование, была филантропической женщиной, богатой старыми деньгами. Я знала, что если пройду собеседование на отлично, она замолвит за меня словечко, и это будет иметь большое значение в процессе приема.

Так что я смирилась и рассказала ей свою душещипательную историю. Я поведала ей слезливую правду Хилари Суэнк, получившей "Оскар", о том, что мои родители никогда не хотели меня, что отец подсадил меня на наркотики в пять лет, а мама бросила меня с ребенком, когда мне было восемь лет, я понятия не имела, что делаю, и была вынуждена умолять соседскую женщину-наркоманку о помощи.

Затем я рассказала историю о том, как, несмотря на все это, у меня были отличные оценки в школе, работа на полную ставку, мечта о Лиге плюща, звезды в глазах и все прочие искупительные истории о том, как ребенок из внутреннего города поступает в колледж, становится президентом мира или еще какие-нибудь фантастические, возвышающие душу элементы истории, которые она хотела услышать.

В конце я рассказала ей вдохновляющую историю и сказала, что все, что я делала, было ради Мины, что было самой большой правдой из всех, и леди просто разрыдалась.

Она прямо-таки рыдала мне в плечо, и мне пришлось утешать ее большую часть получаса, пока она не выпрямилась и не сказала:

— Мне так жаль, что это случилось с тобой, дорогая. Ты такая сильная, что пережила все это.

А ее глаза?

В них было столько жалости, что мне захотелось блевать. Содрать ее с кожи и закричать: "Мне не нужна твоя жалость. Мне нужна только Мина!"

Да, было здорово, что она заботилась обо мне настолько, что плакала, но это было не то, что мне нужно или хотелось. Я была ребенком, принимающим решения от имени другого ребенка, и ни на секунду не почувствовала, что знаю, что делаю.

Я хотела, чтобы кто-то говорил мне, что делать. Мне нужно было подтверждение того, что мой путь правильный. Я не получила такого подтверждения, но я получила ее жалость и, позже, принятие в Уилтон.

И после этого я больше никогда не хотела никому об этом рассказывать. Но когда я смотрю на Ника и вижу, как он впитывает мои слова без осуждения и даже без реакции, мне кажется, что моя боль и мое прошлое - это совершенно нормально. Ничего такого, из-за чего стоило бы реагировать.

Я не чувствую себя хрупкой куклой, которой меня выставили выпускники Уилтона, и не чувствую себя злодейкой, в чем я себя часто убеждаю. Я просто чувствую себя... нормальной. И несмотря на свое первоначальное нежелание, я понимаю, что на самом деле не против поговорить о своем прошлом. Это почти катарсис.

Даже если на меня давили, чтобы я все раскрыла.

Ник слегка наклоняет голову в сторону и изучает меня.

— Торговля наркотиками опасна. Как, черт возьми, ты еще жива?

— Во многом это удача. Но отец также отправлял меня к своим давним клиентам, которые, в большинстве своем, никогда не доставляли ему проблем в прошлом и вряд ли будут доставлять в будущем. Большинство клиентов просто оставляли меня в покое, потому что система работала, а я в то время была еще ребенком. Пока я была жива, их поставки не прекращались.

Он кивает, и я ожидаю, что он сделает замечание по поводу моих слов, когда он признается:

— Я уже решил, что позволю тебе остаться, прежде чем ты вошла в дверь.

У меня отпадает челюсть.

— Тогда почему я должна была рассказывать тебе все это?

Он непринужденно пожимает плечами, как будто я не просто так обнажилась перед ним.

— Я хотел, чтобы ты знала, что я знаю о Мине, и я хотел узнать больше о тебе.

Мои губы удивленно поджимаются, но я ничего не отвечаю на его слова, потому что даже не знаю, что из них сделать. Вторая половина была бы почти милой, если бы ей не предшествовало неопределенное - возможно, угрожающее - высказывание о человеке, которого я люблю больше всего на свете.

И самое печальное?

Его руки по обе стороны от меня, его лицо близко к моему, а аромат его мужественности окутывает меня - это самое романтичное, что мне когда-либо говорили.

25

Горечь подобна раку.

Она разъедает хозяина.

Но гнев подобен огню.

Он сжигает все дотла.

Человек

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

— Мы уходим, — внезапно говорит Ник, убирая руки со стойки кухонного острова и вставая в полный рост.

— Куда мы идем? — спрашиваю я.

Он оборачивается и смотрит на меня. Через некоторое время он, наконец, говорит:

— Увидишь, когда мы приедем.

Я тянусь к его руке, останавливая его движение, но в то же время у меня почти останавливается сердце. Он смотрит на мои пальцы и на то, как они крепко сжимают массивные бицепсы, а я быстро отдергиваю их, как будто их обожгло прикосновение.

А может, так оно и было.

Я все еще чувствую жар от его тела - от пульсирующего между нами притяжения - на кончиках своих пальцев.

— Просто скажи мне, куда мы идем, — говорю я, вытряхивая из головы последствия короткого контакта и ненавидя себя за то, что он так на меня повлиял. Я делаю глубокий вдох и рискую, потому что он еще не убил меня, так что, думаю, и не убьет. — Я знаю, что ты связан с мафией.

Я ожидала, что он будет выглядеть испуганным, но он этого не сделал.

Он спокойно смотрит на меня и спокойно спрашивает:

— Откуда?

— Я видела, как месяц назад сюда приходила Люси Айвз. Она жила в моем общежитии и помахала мне рукой, выходя из твоего дома.

Он слегка качает головой и бормочет что-то вроде:

— Значит, ты - предупреждение, — но это загадочно и не то, что я хочу знать.

Я понимаю, почему мы должны уйти. Очевидно, что это место было взломано. Но куда бы мы ни отправились, мне нужно, чтобы это было рядом с Миной. Поэтому, хотя мне и хочется спросить, что он имеет в виду, я переключаю свои слова на более важные вещи.

— Я спросила Люси, кто ты, когда забирала свои вещи в Вейзерли, и она также помогала своей подруге выселиться из общежития.

— И что она тебе сказала? — В его глазах появился интерес.

— Ничего. Но очевидно, что ты вовлечен в деятельность мафии. Люси общается только с Ашером, ее охранниками, семьей Ашера и Эйми. И я думаю, Люси дала бы мне знать, если бы Эйми претендовала на тебя, так что остается только Ашер. Ты можешь быть одним из его законных деловых контактов, но, учитывая все пули, которые летят, когда ты рядом, я готова поспорить, что ты кто-то из его мафиозного прошлого.

— Предполагаемого, — говорит Ник, хотя на его лице отражается веселье.

Я закатываю глаза.

— Предполагаемого мафиозного прошлого, — поправляю я себя. — Меня не волнуют юридические аспекты. Ты знаешь о моем незаконном прошлом, и у тебя есть Мина, чтобы повесить мне на голову, так что просто сделай мне одолжение и скажи, куда мы едем.

— Я и так делаю тебе одолжение, беря тебя с собой.

— Отлично. Тогда сделай мне еще одно одолжение.

Он изучает меня, и я думаю, что все, что он находит, удовлетворяет его, потому что он отвечает:

— Мы едем в безопасное место. Я написал Винсенту Романо, отцу Ашера. Он организовал для нас такое убежище, где мы сможем оставаться столько, сколько потребуется.

— И где находится это убежище?

— Адская кухня. (прим. Адская Кухня – район, который расположен рядом с Театральным кварталом, поэтому в нем много театров и площадок для мероприятий.)

Я даю себе минуту, чтобы обдумать расстояние. Это примерно три доллара и девять минут езды на метро до места жительства Мины. Я могу с этим смириться, поэтому без лишних споров киваю головой и отправляюсь собирать немногочисленные вещи из прекрасной комнаты, в которой мне так и не довелось пожить.

Когда я выхожу из дома Ника, чтобы положить свои вещи в его багажник, я замечаю быстрое движение за занавесками в спальне Джона. Я закатываю глаза от любопытства Джона, но меньшего я и не ожидала

Я и раньше видела, как он навязчиво проверяет запись с камеры наблюдения на своем телефоне. Однажды я наблюдала, как он подслушивает, как кучка мамаш голубых кровей сплетничает о предстоящем котильоне своих детей, растянувшись на другой стороне улицы.

Мне даже не хотелось думать о том, как он получил аудиозапись.

В глубине души я задалась вопросом, не беспокоит ли это Джона. Мое участие, каким бы странным оно ни было, в отношениях с Ником. В конце концов, мы с Джоном вроде как были вместе. Не исключительно и не официально, но все же вместе.

В то же время, учитывая, что я видела своего двойника ранее возле дома Джона, именно Джон на самом деле с кем-то другим. Хотя я не должна волноваться, я не могу не беспокоиться.

Если Джон злится на меня, он может выместить злость на мне или Нике. Не думаю, что он знает о Мине, ведь у нас разные фамилии, и я никогда не говорила о ней, когда мы были вместе, но Джон знает Ника.

Джон - влиятельный человек, и если он захочет, то наверняка сможет устроить Нику разнос. В то же время я не могу представить, чтобы кто-то мог выступить против Ника. Даже Ашер Блэк. Поэтому я вытряхиваю мрачные мысли из головы и вхожу в дом, игнорируя зловеще-пророческие предчувствия.

И когда я встречаю Ника в подвале и наблюдаю, как он вкалывает шприц с успокоительным в шею своего пленника, я стону и думаю, как я превратилась из золотоискательницы Джона в партнера Ника по преступлению.

По дороге в убежище все тихо. Джекс незаметно лежит на заднем сиденье, вырубившись и молча, благодаря наркотикам, которые ему вколол Ник. По моему настоянию ему связали руки и конечности, а в дополнение к серой клейкой ленте на рту у него еще и один из моих крысиных шарфов, туго обмотанный вокруг глаз, причем несколько раз.

Ник говорит, что нет никаких шансов, что он очнется от сильных седативных препаратов, но я впервые оказалась в ситуации, даже отдаленно похожей на эту, и не хотела бы рисковать. И учитывая тот факт, что это мой первый раз, мне кажется, что я должна быть в панике, обеспокоена, шокирована или что-то еще, кроме спокойствия, которое я сейчас испытываю.

До сих пор я не понимала, насколько меня не беспокоят вещи, которые должны были бы меня беспокоить. Даже в юном возрасте я помню, как люди отмечали эту мою черту, но прошло некоторое время с тех пор, как я занималась чем-то настолько проницательным.

Если не считать золотоискательства, которое разрывало меня на части, но я уже давно отвыкла от этого. Черт возьми, даже тогда мне понадобился всего один день, чтобы привыкнуть к копанию в золоте. Когда чувства и паника грозят одолеть меня, мне достаточно подумать о Мине, и я побеждаю волну эмоций.

Когда мама впервые оставила меня, я плакала каждую ночь. И каждый раз миссис Розарио, женщина, которая воспитывала меня после того, как мои биологические родители передали меня ей, говорила мне представлять волны. Каждая волна была эмоцией, которую я могла переплыть, пока не оставалось ни эмоций, ни боли. Это сработало и до сих пор работает как шарм.

Тогда я постоянно твердила о том, что хочу стать адвокатом, как сын покойной миссис Розарио. Миссис Розарио говорила мне, что я бесстрашная и что благодаря этому из меня когда-нибудь получится хороший адвокат.

Отец, напротив, говорил, что у меня есть задатки хорошей шлюхи - тихой и незаметной.

Учитывая мой жизненный выбор, думаю, они оба были в какой-то степени правы.

Я не проститутка, но вполне могу ею быть. Я сплю с мужчинами, они осыпают меня дорогими украшениями и одеждой, а к тому времени, как они переходят к следующей девушке, я уже все продала. А еще я собираюсь стать адвокатом.

Вот так.

В то же время странно, что я смирилась с ситуацией с Ником, почти успокоилась, узнав о преступлении, и в то же время мне приходится подавлять панику при мысли о том, что мне снова придется спать с Джоном или другими. Так что, возможно, дорогой папочка ошибался.

Эта мысль успокаивает меня больше, чем следовало бы.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Ник, переводя взгляд с зеркала заднего вида машины на боковое зеркало.

Вот уже час мы едем по городу наугад. Думаю, Ник таким образом избавляется от хвостов, но, кроме его телохранителей, следующих в машине позади нас, и миллионов одинаковых такси, я не узнала ни одной машины.

Этот человек придает новое значение паранойе.

Впрочем, у меня тоже бывают моменты. Я смотрю на Джекса, усыпленного, с кляпом во рту, завязанными глазами и связанного на заднем сиденье.

Возвращаю взгляд к Нику.

— Я думаю о Мине, — говорю я, не совсем лгу, но и не совсем говорю правду.

По правде говоря, если Мина не на первом плане моих мыслей, она всегда на задворках моего сознания. Так что, технически, я всегда думаю о ней.

Ник на мгновение бросает на меня взгляд, и я думаю, что у меня галлюцинации, когда вижу искру беспокойства в его обычно бесстрастной манере поведения.

— А что с Миной?

— Я должна была навестить ее сегодня. Субботы - это наши с Миной дни.

— И ты не смогла из-за этого, — заканчивает он за меня.

Я киваю.

— Когда, по-твоему, я смогу?

Он колеблется, что сразу же заставляет меня напрячься.

— Честно говоря... не скоро. Это небезопасно для тебя. Или для нее.

Я хочу возразить, но не могу. Если он считает, что я не должна, я должна его послушать. Я никогда не прощу себе, если втяну Мину в эту неразбериху и она каким-то образом пострадает, а безопасность Мины для меня важнее всего.

Но в то же время мне нужно убедиться, что с Миной в центре все в порядке. Обычно я получаю отчеты о самочувствии Мины от Эрики, социального работника Мины, по субботам, а без них я не могу убедиться, что ее хорошо кормят, что она счастлива или что она хорошо учится в школе.

Меня это не радует, и я с благодарностью снова представляю себе Ника. Я позволяю своему знакомому раздражению на него поселиться у меня в груди, стараясь закрепить это чувство там. Я не могу позволить себе забыть о том, что он мне неприятен, потому что после того, как все это закончится, мне придется вернуться к своей обычной жизни, где арендная плата, школа и золотоискательство - моя реальность.

То, что я смогла поговорить с ним о своем прошлом, не означает, что мы друзья и никогда не будем друзьями. Этот человек связан с мафией, а я пытаюсь сохранить чистое прошлое, чтобы вернуть сестру. Это убедительный аргумент, почему я должна отдалиться от этого человека, но мое тело просто не соглашается с моим разумом.

Мое тело все еще хочет его, а мой мозг хочет задушить мое тело.

— Ты злишься на меня, — говорит он.

Я киваю, не пытаясь отрицать это. Я не просто злюсь на него. Он мне не нравится. Он не может мне нравиться. Возможно, мы в равной степени виноваты в том, что я оказалась в этой переделке, вместе с тем, кто хочет убить Ника...

Но мне просто не хочется брать на себя вину за то, что я влезла в жизнь Ника, поэтому я позволяю ему взять вину на себя. В конце концов, мне нужно продолжать ненавидеть его. Только так я смогу пережить жизнь с человеком, к которому меня так тянет, сохранив решимость стать золотоискательницей.

В то же время я достаточно умна, чтобы понимать, что не стоит раздражать человека, с которым мне предстоит жить. Поэтому, когда он не отвечает на мое утверждение в гневе, я оставляю все как есть.

Позади нас машина охранников поворачивает налево, а мы - направо, но я не задаюсь этим вопросом. Я доверяю Нику - по крайней мере, в том, что касается моей безопасности. Поэтому я позволяю нам ехать в тишине, потому что так проще. Учитывая, насколько суматошна моя жизнь, легкость - это победа.

Очень скоро мы подъезжаем к складу в малонаселенном районе Адской кухни. Ник высаживает меня и тело Джекса у входа в склад. Затем он без проблем отправляется на поиски парковки. Через несколько минут он возвращается и открывает нам дверь.

Склад устроен как дорогая нью-йоркская студия приличных размеров, но внутри он совсем не похож на склад. Вокруг склада установлены камеры наблюдения. Ник также попросил меня настроить глаза и ладони на тонко расположенные сканеры на входе.

Планировка этажа открытая: шкаф, кухня, спальня и гостиная находятся в одной комнате. Немного тесновато, но для двух человек и пленника вполне достаточно, и Ник говорит мне, что это все, что нужно, поскольку его охранники будут прикрывать еще одну пустую конспиративную квартиру, чтобы отвлечь от нас внимание.

И, честно говоря, место очень, очень хорошее...

Но проблема не в этом.

Проблема в том, что здесь только одна кровать.

26

Говорите, когда вы сердитесь,

и вы произнесете лучшую речь,

о которой когда-либо пожалеете.

Амброз Бирс

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Несмотря на то, что Ник позволяет мне занимать кровать, а он - небольшой диван, его присутствие все равно беспокоит меня настолько, что влияет на мой сон. Всю ночь я ворочаюсь и ворочаюсь, едва засыпая, а когда, наконец, засыпаю, глаза закрываются лишь на несколько часов, прежде чем я снова просыпаюсь от стона Джекса.

— Ты можешь заткнуть его, черт возьми? — вежливо спрашиваю я Ника, который лежит на диване и играет в Angry Birds на своем телефоне, в то время как музыкальные стоны Джекса становятся громче с каждой секундой.

Я беру одну из дополнительных подушек на кровати и бросаю ее в диван. Она отскакивает от головы Ника и падает на пол. Он хватает ее и подкладывает под голову, используя как подушку, и тут я понимаю, что прошлой ночью он спал без одеяла и подушки.

Теперь я чувствую себя еще более виноватой, потому что Ник едва помещается на диване. Его длинные ноги свисают через край, а ширина его сильного тела едва помещается на этом узком диване. На самом деле его тело больше лежит вне дивана, чем на нем.

Я напоминаю себе, что неважно, что ему неудобно спать, потому что 1) он не должен мне нравиться, 2) он мне не нравится и 3) он никогда мне не понравится. Но... Я не могу побороть чувство вины, которое охватывает мое тело, поэтому стараюсь не спорить с ним слишком много этим утром, чтобы загладить свою вину.

— Я пытался. Этот человек, — говорит Ник, делая ударение на этом слове так, что я подозреваю, что он считает этот термин едва ли уместным, — может стонать от чего угодно.

Я вздыхаю и встаю. Часы на стене показывают двенадцать минут шестого утра, что означает, что мне предстоит долгий день. И я не хочу провести его, слушая, как Джекс весь день жалуется. Поэтому я захожу на кухню, беру из тарелки с фруктами нектарин хорошего размера и подхожу к Джексу.

Он смотрит на меня настороженно, и не без оснований.

Я поднимаю нектарин перед его лицом и говорю тоном, который я бы использовала для малышей:

— Это должно оставаться у тебя во рту, пока ты не докажешь мне, что можешь вести себя тихо. Хорошо?

Он яростно трясет головой, но мне все равно. Позади меня Ник издает сексуальный смех, от которого у меня по позвоночнику бегут мурашки. Я игнорирую это чувство и продолжаю следовать своему плану, запихивая нектарин в неохотно открывающийся рот Джекса и стараясь при этом не прикасаться к парню.

Я поворачиваюсь к Нику.

— Он воняет.

Ник встает и берет бутылку, стоящую на полу позади него. Это "Febreeze ". Я закатываю глаза, наблюдая, как он распыляет его на Джекса, и теперь отвратительная вонь пахнет вонью, смешанной с Febreeze.

Я иду к ванной и через плечо говорю:

— Я собираюсь принять душ. Знаешь, как нормальные люди приводят себя в порядок.

Я закрываю дверь, прежде чем успеваю услышать ответ Ника. Сняв одежду и бросив ее в корзину в ванной, я жду, пока вода нагреется, прежде чем залезть в мраморный душ.

Не прошло и пяти минут, как я слышу звук открывающейся двери. Встревоженная, я высовываю голову из-за занавески и вижу Ника с зубной щеткой в руках. Стоя перед зеркалом, он даже не смотрит на меня и ведет себя так, будто находиться в ванной, пока я голая, - это не страшно.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Если бы я была любителем ругаться, я бы сказала: «Что, блядь, ты, блядь, думаешь, что ты, блядь, делаешь?». Но я не ругалась с тех пор, как дала себе обещание стать образцовым родителем после того, как у меня забрали Мину. К тому же я не думаю, что четырех вариаций "блядь" достаточно, чтобы выразить мою тревогу. Мне нужна как минимум дюжина.

— Я голоден, — говорит он.

Мои глаза расширяются в недоумении.

— Ладно... иди поешь.

— Сначала мне нужно почистить зубы, и кто знает, сколько времени ты здесь выдержишь. Я не хочу ждать.

Я закатываю глаза, но закрываю занавеску и пытаюсь принять душ. Но не могу. Все, о чем я могу думать, - это как я обнажена и как он близок ко мне. Мои соски твердеют от этой мысли, а по телу, несмотря на жар воды, бегут мурашки.

Я смотрю на занавеску в душе, зная, что никто из нас не видит сквозь нее, но все же желая проверить. Закрыв глаза, я позволяю себе сосредоточиться на близости между Ником и моим обнаженным телом и позволяю своим рукам опуститься ниже по телу, пока мои пальцы не коснутся клитора. Я вздрагиваю от этого ощущения, не привыкшая получать удовольствие от прикосновений к себе. Обычно это вызывает чувство неловкости и дискомфорта, но это... Это было волшебно.

С другой стороны занавески я слышу, как Ник бормочет что-то похожее на "все в порядке?" с полным ртом зубной пасты.

— Ага! Уронила мыло, — вру я и заставляю себя вести себя прилично.

Я стою под душем, жду, когда он уйдет, и пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь другом, кроме того, как мне неловко от того, что я голая в его близости, хотя в этой ситуации нет ничего даже отдаленно сексуального, кроме пошлых мыслей, которые мне не следует посещать.

Через несколько минут я слышу, как Ник включает раковину и сплевывает зубную пасту изо рта. Я жду, что он уйдет, но он не уходит.

Вместо этого он спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь?

Все еще оставаясь за занавеской, я отвечаю:

— Вряд ли это подходящее место для такого разговора.

— Ты хочешь, чтобы я ушел? — В его тоне слышится веселье. — Чтобы ты могла спокойно потрогать себя?

У меня отпадает челюсть, а щеки пылают от смущения.

— Я не... — начинаю протестовать я, но тут же прерываю себя, решив, что он все равно не заметит любой моей лжи. Я вздыхаю. — Мне все равно. Делай, что хочешь, — говорю я, потому что не хочу, чтобы он думал, что его присутствие здесь меня беспокоит, хотя оно меня и заводит. И, видимо, мы оба уже слишком хорошо это понимаем. Я надеюсь отвлечься от того, что только что произошло, ответив на его другой вопрос: — Я чувствую себя... настолько хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

После нескольких секунд молчания он говорит, и из его голоса исчезают все следы юмора:

— Мне жаль, что ты не смогла увидеться с Миной.

И, черт возьми, его искренний тон заставляет гнев и смущение во мне отступить.

Я ничего не отвечаю на это, потому что мне нечего на это сказать. Хотя игра в вину бесплодна, я все равно чувствую, что он отчасти виноват в этом беспорядке. И это не нормально, что я не смогла увидеть Мину, но я не хочу говорить об этом.

Однако я готова поговорить о некоторых аспектах вчерашнего дня.

— Что с парнем, которого ты вчера убил?

Я не уверена, что он ответит на мои вопросы, поскольку уверена, что все, что произошло вчера, не законно, но я все равно жду. Не то чтобы я кому-то рассказала. Я не невиновна во всем этом. Когда я вчера принесла продукты, я загрязнила место преступления. Мне даже не нужно быть студентом юридического факультета, чтобы понять это.

Он удивляет меня, отвечая честно.

— Пока мы спали, приехала бригада уборщиков.

— А люди не будут задавать вопросы, когда поймут, что он пропал?

— Возможно, — говорит он, и это должно меня беспокоить, но безразличие в его тоне ослабляет мои опасения, что его поймают. — Но он не местный, так что полиция не будет искать его в первую очередь. И это если их предупредят.

Он так уверен в том, что они не будут оповещены, что я отпускаю эту тему..

— Вчера ты сказал, что знаешь его... Откуда?

Он вздыхает.

— Сейчас меня зовут Ник, но родился я Нкколайо Кристиано Андретти.

Я все еще размышляю над его словами.

Он Андретти?!

Я провела небольшое исследование мафии после того, как в течение учебного года нарвалась на Ашера. Есть целые сайты, посвященные пяти американским синдикатам, что-то вроде Википедии для мафии. И в каждом сообщении, где упоминаются семьи Романо и Андретти вместе, всегда есть упоминание о давней вражде между этими двумя семьями. Давней и кровавой вражде.

Андретти и Романо - это как Капулетти и Монтекки, только опасные. Я не знаю, почему они ненавидят друг друга, но я знаю, что эта ненависть сильна. И появление Андретти на территории Романо должно быть равносильно войне...

Однако Николайо не просто находится на территории Романо. Он внедрен в нее. Насколько я знаю, он дружит с Ашером, и он упоминал, что Винсент Романо помог нам приобрести это убежище.

За этим стоит какая-то история, и хотя мне до смерти хочется ее узнать, я не спрашиваю, потому что не позволяю себе раздувать пламя своего любопытства в отношении Николайо. Подозреваю, что знакомство с Николайо не поможет сдержать мое вожделение.

И его имя. Я знала, что Ник ему не подходит. Оно слишком простое и обыденное, но Николайо Кристиано Андретти... Оно экзотическое, сексуальное и все то, чем, как я поняла, является Ник-Николайо.

Он продолжает:

— Я жил на территории Андретти до двадцати лет и был вынужден уехать. Пока я жил во Флориде, я дружил с парнем по имени Игнацио. Нац. Это в него я стрелял вчера. В общем, его отец был другом моего отца, так что мы практически росли вместе. За несколько лет до того, как я уехал из Флориды, Нац случайно застрелил гражданского и был отправлен в Мэриленд, пограничный штат.

— Когда я уехал из Флориды, я немного пожил в Мэриленде, а пока я там был, я работал в клубе. Я был на улице, делал перерыв, когда увидел Наца. Он и его друг достали пистолеты и собирались застрелить Ашера.

Когда я задыхаюсь, он не обращает на это внимания и продолжает:

— Он собирался убить Ашера, но если бы он это сделал, люди с Ашером убили бы его... Поэтому я вмешался. Я убил друга Наца, потому что не хотел, чтобы он рисковал выстрелить в Ашера, пока я забочусь о Наце. Нац так и не простил меня за это.

Он понижает голос, и мне кажется, что он говорит: "И еще кое-что", но на такой низкой громкости я не могу расслышать его из-за шума воды из душа.

— Ты спас Ашера Блэка, — говорю я с удивлением в голосе.

Мои слова повисают в воздухе беззвучно и смело, и мы позволяем им кипеть в тишине, пока я пытаюсь осознать всю глубину своего заявления. Он спас Ашера Блэка, одного из самых влиятельных людей в мире, не говоря уже об этом городе.

Это грандиозно.

После еще нескольких минут молчания я делаю глубокий вдох, прежде чем задать вопрос, который давно хотела задать:

— Почему люди пытаются убить тебя?

— На меня готовится покушение.

— Покушение?! — Неверие в моем голосе очевидно.

— Пять миллионов долларов.

И на какую-то отвратительную секунду мой разум задумывается, что я могу сделать с пятью миллионами долларов.

Я могу найти дом.

Я могу нанять адвоката.

Я могу подать на опекунство над Миной.

Пять миллионов долларов решили бы все мои проблемы, вот только я не могу убить этого человека.

Может, я и не самый лучший человек в мире, но уж точно не убийца. Я не только не могу причинить ему вред, но и не хочу.

Я наконец-то нашла ту черту, за которой, как мне казалось, можно было бы провести бесконечный список вещей, которые я готова сделать для Мины... и я ненавижу Николайо за то, что он ею стал.

27

Когда злитесь, считайте до четырех.

Когда очень злитесь, ругайтесь.

Марк Твен

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Хотя мне неприятно, что Николайо спит на диване, я ничего не предпринимаю. Мне не хочется подчеркивать все его достоинства, но я должна признать, что он достаточно джентльмен, чтобы настаивать на том, чтобы я спала где-нибудь еще, кроме кровати.

И я не собираюсь приглашать его присоединиться ко мне.

Но прошло всего семь дней, как я скрываюсь от посторонних глаз, а моя решимость уже колеблется. Я не уверена в том, что чувствую по этому поводу. В конце концов, Джекс спит, прислонившись к стене, и я не чувствую ни малейшей вины за это.

В то же время Джекс выстрелил в меня. Точнее, он стрелял в Николайо, но из-за его ужасного прицела я попала под его снаряд. Так что у меня есть веская причина не чувствовать себя виноватой за то, что Джекс так поступил. С другой стороны, если бы Николайо не последовал за мной из дома Джона, я бы не оказалась в этой переделке.

Но... мне также негде было бы остановиться, пока я готовлюсь к экзаменам.

Мой мозг продолжает перебирать причины, по которым стоит или не стоит пускать Николайо на кровать, когда в склад входит мужчина, небрежно насвистывающий незнакомую мелодию. На кровати передо мной лежит мой огромный учебник по практике, и я быстро перелистываю следующую страницу, чтобы спрятать список, который я нарисовала на полях:

Спать (буквально) с Николайо или не спать?

Плюсы:

1. Я перестану чувствовать вину за то, что он спит на диване.

2. Он спас меня от пули (дважды), дает мне жилье и ведет себя как настоящий джентльмен.

3. В конце концов, я бы набросилась на его кости.

Минусы:

1. Из-за него я не могу навестить Мину.

2. Из-за него мне пришлось спасаться от пуль (дважды), из-за него я живу в безопасном месте и из-за него меня шантажировали, чтобы я раскрыла свое прошлое.

3. В конце концов, я бы набросилась на его кости.

Я целенаправленно смотрю на новую страницу с практикой, но слова расплываются. Я закрыла книгу с покорным вздохом, поскольку за последние три часа я все равно ни разу не взглянула на нее.

Вместо этого я засела в своей голове, жонглируя своими сомнениями по поводу того, нравится мне или не нравится Николайо, и своим гневом и разочарованием от того, что я не могу увидеть Мину. Всю прошлую неделю я беспокоилась за Мину, но сегодня эта проблема вышла на первый план.

Я должна была навестить Мину сегодня, но уже вторую неделю подряд не могу. Самое ужасное, что я не смогла объяснить ей, почему не могу ее навестить. Я просто ушла, как призрак. Как ее мать, ее отец, а теперь и я. Она либо сходит с ума от беспокойства, либо чувствует себя брошенной, либо и то, и другое.

И это убивает меня.

Именно эта мысль укрепляет мою решимость продолжать злиться на Николайо. К тому же для всех будет лучше, если я буду держать эмоциональную дистанцию.

Поэтому, когда Николайо подходит ко мне и открывает рот, чтобы заговорить, я обрываю его с соответствующим настроем:

— Что тебе нужно? Я учусь.

— Я...

Я поднимаю книгу, встряхиваю ее и перебиваю:

— Учусь.

— Минка, — говорит он, на этот раз твердо.

От того, как требовательно он произносит мое имя, у меня по позвоночнику бегут мурашки.

Я изображаю, что вздыхаю, отталкиваю книгу и скрещиваю руки. Я выгибаю бровь идеальной формы.

— Да?

— У меня есть кое-что для тебя.

— О.

— О, — передразнивает он, на его лице появляется ухмылка.

Я закатываю глаза и принимаю маленькую коробку, которую он мне протягивает. Внутри - планшет от «Блэк Энтепрайз».

— Для чего это? — спрашиваю я, открывая коробку.

— Включи его.

Я недоверчиво смотрю на него, а затем осторожно нажимаю кнопку "включить". Николайо садится рядом со мной на кровать. Я позволяю ему забрать у меня планшет, как только он включается. Он нажимает что-то на экране, и через несколько мгновений на нем появляется прекрасное лицо Мины.

У меня отпадает челюсть.

— Мина?!" Я поворачиваюсь к Николайо. — Как?!

Мина отвечает за него, ее голос - взволнованный визг:

— У меня есть планшет, Минка! Планшет! Ты можешь в это поверить?

— Нет, — честно отвечаю я, потому что не могу в это поверить.

Планшеты - это роскошь, которую не может позволить себе дом Мины. Я уже думала о том, чтобы накопить денег и купить ей один, чтобы мы могли общаться по видеосвязи, но Эрика сразу же наложила на эту идею вето. Очевидно, это было бы жестоко, если бы только у одного ребенка был такой аппарат, а у остальных - нет.

Хотя я согласилась с Эрикой, что это было бы жестоко, я ненавидела то, что это означало, что я не смогу ежедневно общаться с Миной. Тем не менее, у Мины сейчас есть планшет, и я знаю, что в доме ребенка это не одобрят, что возвращает меня к моему предыдущему вопросу.

— Как? — снова спрашиваю я Николайо.

Мина радостно отвечает:

— Он купил нам всем планшеты! Всем!

— Всем?! — Мои глаза расширяются, а взгляд, которым я смотрю на Николайо, состоит из недоверия и растерянности.

Я должна быть благодарна.

Вообще-то, я благодарна.

Но я также в замешательстве.

Почему он сделал это для нас с Миной?

Он беззаботно пожимает плечами, как будто прикидывает.

— Ничего особенного. Компания Ашера пожертвовала их.

— Это очень важно. Без тебя этого бы не случилось, — настаиваю я. Вспомнив о нашей ситуации, я выключаю звук в видеочате и говорю: — А как насчет того, что на тебя напали? Разве люди, охотящиеся за тобой, не знают, что ты связан с Ашером Блэком? Не рискованно ли для Ашера вдруг пожертвовать кучу планшетов случайному дому благотворительности?

— Было бы рискованно, — соглашается Николайо, и я напрягаюсь. — Вот почему он подарил планшеты всем домам благотворительности в городе.

У меня отпадает челюсть.

— Что?! Всем до единого?! Это должно было стоить ему целое состояние! Зачем он это сделал?

Николайо пожимает плечами и не отвечает мне. И хотя мне хочется знать, я не настаиваю. Я слишком счастлива, чтобы беспокоиться. Поэтому, когда желание обнять Николайо схватывает меня за горло, я не сопротивляюсь. Я наклоняюсь вперед и крепко обхватываю его широкий торс, погружаясь в соблазнительный аромат сандалового дерева, мускуса и Николайо.

— Не знаю, как ты уговорил Ашера сделать это, но спасибо тебе, — шепчу я ему на ухо.

Несмотря на то, что мне нужно отпустить его, я продолжаю прижиматься к Николайо. Через несколько неловких секунд он обхватывает меня руками, возвращая объятия. Мне приходит в голову, что это первое объятие, которое я получила от кого-то, кроме Мины и миссис Розарио.

Мне все равно, что это происходит на глазах у Джекса, который смотрит на нас с другого конца комнаты с совершенно новым нектарином во рту.

Мне все равно, что это происходит на глазах у Мины, которая на удивление тихо сидит на другом конце видеочата.

Мне все равно, что это происходит с человеком, которого я постоянно твержу себе, что должна ненавидеть.

Все, что меня сейчас волнует, - это то, как я в экстазе, то, что кто-то сделал что-то для меня, не ожидая ничего взамен, и то, как невероятно приятно его руки обхватывают мое тело.

Как блаженство.

— Пссссс! — Юношеский голос Мины доносится из планшета громким шепотом. Ее голос звучит четко, когда она шепотом спрашивает: — Он твой парень?

Я отпрыгиваю от тела Николайо, отцепляясь от него, когда понимаю, что планшет стоит напротив нас и Мина может все видеть. Я включаю звук видеочата, пытаясь унять красноту на щеках.

Николайо бросает на меня понимающий взгляд и встает, потягиваясь, хотя сидел всего несколько минут. Я ценю, когда он оставляет нас с Миной наедине, заходит в ванную и включает душ.

Когда он закрывает за собой дверь, я, наконец, отвечаю на вопрос Мины:

— Нет, он не мой парень. И он это слышал, Мина!

Мина невинно пожимает плечами.

— Я же тихо говорила, — говорит она, как будто это меняет положение. Она смотрит на меня без всякой задней мысли. — Он такой милый. Ты должна с ним встречаться.

Я стону.

— Я не выбираю парней только потому, что они симпатичные, Мина.

— Тогда как еще ты выбираешь парней для свиданий?

Я выбираю их, исходя из того, насколько велик их банковский счет и насколько легкой добычей, по моему мнению, они будут.

Конечно, я этого не говорю.

Я на мгновение замолкаю, обдумывая свои слова, прежде чем, наконец, ответить:

— Когда ты будешь достаточно взрослой, чтобы встречаться, выбирай парня, с которым ты будешь чувствовать себя потрясающе. Того, кто делает для тебя что-то, когда ты просишь и даже когда не просишь. Того, с кем ты чувствуешь себя в безопасности. Того, кто вызывает у тебя бабочек, но при этом заставляет тебя чувствовать себя спокойно.

— То, что ты описываешь, не похоже на человека, — говорит она, несомненно, думая о мальчиках-подростках в ее классе, о мальчиках, которых она часто сравнивала с людоедами во время моих визитов к ней.

Я смеюсь и соглашаюсь.

— Нет. Ни в малейшей степени. — Мое лицо становится серьезным. — Но ты удивительный человек, Мина, и если это зависит от меня, ты никогда не согласишься на меньшее, чем заслуживаешь, а это абсолютно все.

Она замолкает на мгновение, прежде чем сказать:

— Ты тоже удивительный человек, Минка.

И, черт возьми, мое сердце раздувается в десять раз, и мне хочется согласиться.

Но вместо этого я натягиваю на лицо улыбку и киваю головой.

— Спасибо, Мина.

— Ты собираешься рассказать мне, почему ты не навестила меня?

Я колеблюсь, размышляя над тем, что мне следует и чего не следует ей говорить.

— Я не смогу навещать тебя какое-то время, но постараюсь, как только смогу. Обещаю. Просто... сейчас за Николайо и, возможно, за мной охотятся.

Она впитывает мои слова, ее глаза расширяются от беспокойства, но она не говорит об этом. Такова мрачная реальность нашей жизни. Я не помню случая, чтобы кто-то из нас так или иначе не подвергался опасности, будь то родители, выселение, голод, социальные службы и так далее.

— Минка, ты сейчас чувствуешь себя в безопасности?

Я решительно киваю головой.

— Да.

И это не ложь. Несмотря на то, что в последнее время со мной происходят нелепые вещи, я чувствую себя в безопасности. У меня есть крыша над головой, еда и свободное время, чтобы готовиться к экзаменам. И как бы мне ни хотелось это признавать, я доверяю Николайо, что он обеспечит безопасность нам обоим.

— Ты сейчас чувствуешь себя спокойно?

Я бросаю на нее странный взгляд.

— Да...

— Ты попросила Николайо достать нам планшеты?

— Нет, он сделал это сам.

— А когда ты его обняла, ты почувствовала бабочек?

Да.

— Мина, о чем ты говоришь? Ты ведешь себя странно.

— Мои вопросы странные? Это же твой контрольный список.

У меня отпадает челюсть, потому что она права.

Святая корова. Николайо поставил все галочки в моем списке.

И я не знаю, как мне к этому относиться.

28

Всегда прощайте своих врагов, 

ничто не раздражает их так сильно.

Оскар Уайльд.

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

— Внимание! Внимание! Я ела муравьев на завтрак!

На мои слова Мина разражается самым милым хихиканьем.

— Твоя очередь! — напоминаю я ей.

— Я... я... не могу. Не могу. О-остановиться. Смеяться, — задыхается она между взрывами сладкого, невинного смеха.

Я случайно роняю планшет на матрас, когда слышу глубокий голос:

— Ты съела своих тетушек на завтрак?! Любовь моя, тетушек нужно есть только на ужин. Дяди - на завтрак! (прим. Ant – муравей; aunt- тетя.)

— Мне пора, — говорю я Мине, а она разражается очередным приступом смеха.

— Пока, Минка! — Она кричит: — Пока, Николайо!

После того как Николайо попрощался с ней, я завершаю видеочат и выключаю экран. В седьмой раз с тех пор, как Николайо подарил мне планшет, мы с Миной вместе смотрели французские дневные сериалы.

Вместо субтитров мы в первый раз решили, что будет интереснее угадывать, что говорят актеры. Угадывание превратилось в придумывание случайных и нелепых вещей, и теперь это веселая игра, которую я с нетерпением жду каждый день.

Я была удивлена, когда Николайо впервые присоединился к ней несколько дней назад. Теперь я уже привыкла, но все равно не понимаю, зачем он все это делает. Я вытесняю эту мысль из головы, потому что проще не думать об этом, продолжать злословить в его адрес.

Вместо этого я сосредоточилась на подготовке к экзаменам и ежедневных разговорах с Миной. Иногда я приношу Джексу что-нибудь поесть, но обычно с ним разбирается Николайо, за что я ему благодарна. В общем, это означает, что впервые за долгое время я могу расслабиться и взять столь необходимое время, чтобы снова собраться с мыслями.

И в глубине души я знаю, что этой возможностью я обязана Николайо.

Было бы намного проще, если бы он дал мне больше причин ненавидеть его. Да, он по-прежнему говорит гораздо более напористо, чем я привыкла, но я поняла, что это часть его обаяния. И да - Никколайо очарователен.

Опасный.

Именно поэтому, когда он ослабляет галстук и приближается ко мне, выглядя гораздо привлекательнее в костюме на заказ, чем положено по закону, я убеждаюсь, что держу оборону.

Я прочищаю горло от вожделения и говорю:

— Я не слышала, как ты вошел.

Он ухмыляется и вздергивает бровь, как бы говоря: "Ну да".

Я закатываю глаза.

— Ты нашел водителя, сбежавшего от Наца?

Он качает головой.

— По видеозаписям, полученным с уличных камер, мы отследили его машину до одного из зданий в Бруклине, но у нас не было ни одного снимка его лица в приличном разрешении. Сегодня я сидел с художником Романо, чтобы сделать макет его лица.

— И что потом?

— Винс разошлет эскиз всем своим знакомым до конца недели. Надеюсь, это даст несколько новых зацепок. В любом случае, это не имеет значения. Можно предположить, что водитель - один из многих, кто охотится за мной.

Я киваю.

— Но он единственный, кто, как мы знаем наверняка, знает обо мне.

Его глаза темнеют, а голос становится серьезным, когда он говорит:

— Я не позволю, чтобы с тобой или Миной что-то случилось.

У меня перехватывает дыхание от кипящего обещания в его словах, и я не знаю, что с ними делать. Он не обязан меня защищать. Он ничего мне не должен. Ни в чем случившемся нет его вины, и все же... Я начинаю думать, что под всем этим лаем и укусами Николайо скрывается порядочный человек.

Поэтому я смотрю ему прямо в глаза и говорю:

— Я тебе верю.

И я верю.

По-настоящему.

Буря в его глазах рассеивается от моих слов, и он садится на кровать рядом со мной.

— У меня есть просьба.

Я поднимаю брови.

— От меня?

— Нет, от Джекса.

Я неприветливо фыркаю, и мы оба поворачиваемся к Джексу, который, наконец-то, вырубился на полу. Если не считать того, что я могу поговорить с Миной, мое любимое время суток - когда Джекс спит. К сожалению, энергии у него больше, чем у кролика. Он спит всего четыре часа в сутки и не спит остальные двадцать.

Это очень утомительно.

Хотелось бы избавиться от него - и побыстрее.

Но я не хочу его убивать, а Николайо не хочет, чтобы он был на свободе и попытался убить нас снова.

Значит, остается только заложить его кому-нибудь другому, чтобы тот присмотрел за ним, что Николайо делать отказывается, поскольку никому не доверяет, или продолжать присматривать за ним, пока Николайо не перестанет получать удары по голове, а это уже похоже на то, что никогда.

— А если серьезно... Мы можем от него избавиться?

— Честно говоря, наверное, нескоро.

Я вздыхаю и, вспомнив об одолжении, жестом прошу его продолжать.

Он продолжает.

— Скоро свадьба Люси.

— Я знаю. Она пригласила меня.

— Отлично.

Я сужаю глаза.

— Я не собиралась идти.

— К сожалению, у меня нет выбора. Ты пойдешь со мной?

Мне приходится заставлять свою челюсть оставаться на месте.

— Что? Почему?

— Во-первых, Ашер пожертвовал планшеты всем государственным домам престарелых в городе, включая дом твоей сестры.

Это достаточно веская причина, чтобы пойти. Он мог бы остановиться на этом, и я бы согласилась, но он этого не делает.

Вместо этого он продолжает:

— Во-вторых, безопасный дом, в котором мы остановились, был предоставлен нам семьей Романо. Ашер, может, и не работает больше на Романо, но он практически им остается, так что было бы неблагородно отказаться от его приглашения.

Еще одна веская причина. Я должна сказать ему, чтобы он прекратил, но не делаю этого. И это большая ошибка, потому что его последняя причина совершенно выводит меня из равновесия.

— И наконец, потому что я хочу этого.

Мой палец нетерпеливо пробегает по планшету, и он переходит на следующую страницу книги. Эротический роман Шарли Роуз. Моя одержимость началась с того, что я стала изучать секс, чтобы копать золото, но через некоторое время мне стали нравиться такие книги. Теперь я подсела на них и читаю их ради удовольствия.

Меня до сих пор поражает, что эти женщины наслаждаются сексом. Что они жаждут его, желают его и думают о нем целыми днями. Я никогда не была такой. До похищения Мины я была слишком молода, чтобы заниматься этим, и слишком занята работой, чтобы интересоваться этим. После того как Мину похитили, это стало средством достижения цели, одним из многих шагов, чтобы вернуть Мину.

Теперь я более открыта для понимания того, откуда берутся эти женщины. Я чувствовала вожделение, которое они описывают, рядом с Николайо, так что, возможно, я смогу почувствовать, как... Я нерешительно оглядываю убежище, хотя инстинктивно знаю, что оно пусто.

Я положила Джекса в ванную ранее, связав, заткнув рот и завязав глаза, а в его ушах звучала музыка в наушниках Beats. Возможно, это излишество, но мне хотелось дополнительного уединения. Мысль о том, чтобы читать эротику в присутствии других людей, вызывает у меня дискомфорт.

Я не могу не задаваться вопросом, каково это - прикасаться к себе и чувствовать себя при этом хорошо. Удовлетворенная тем, что я одна, я позволяю своим пальцам проникнуть под юбку моего сарафана прямо в трусики, надавливая на мой клитор мягкими, ленивыми кругами, пока я читаю слова из романа.

Хорошая девочка.

Только вот... я не хорошая. И скоро я стану еще хуже, чем он мог себе представить, потому что это - прямо здесь - его сострадание - сводит меня с ума. Не задумываясь о последствиях - чего я никогда не делаю, когда нахожусь рядом с ним, - я толкаю его на стул перед собой и запрыгиваю на деревянную стойку маленькой кухоньки. Я слегка раздвигаю бедра. Делаю вид, что осматриваю кровавую рану.

Он тяжело сглатывает, и мои глаза улавливают движение в его горле. Его глаза опускаются - наконец-то, наконец-то - между моих ног, когда он делает еще шаг. Победа.

Я сглатываю при этих словах, а мои пальцы опускаются ниже, медленно проводя по короткой длине моей щели. Я представляю себе Николайо как мистера Джеймса для моего Ремингтона Стрингера, и поражаюсь, когда чувствую струйку влаги на самых кончиках пальцев.

Сердце в моей груди совершает кульбиты, и, несмотря на то, что он даже не прикоснулся ко мне, я чувствую, что становлюсь все более чувствительной. Его глаза не отрываются от меня, и это придает мне смелости пойти еще дальше. Я скольжу пальцами вверх по белым трусикам бикини и провожу по ткани клитора. На полсекунды я чувствую себя неуверенно из-за своего не слишком сексуального белья, но выражение его глаз - немного раздраженное и очень возбужденное - отбрасывает эту мысль.

Я вижу это в своей голове: Николайо в полной мере воплощает мои фантазии о непослушном учителе, берет меня на свою лодку и с тонко завуалированным вожделением наблюдает за тем, как я распадаюсь на части у него на глазах. Закрыв глаза, я позволила планшету выскользнуть из моих пальцев и упасть на мягкий матрас. Свободной рукой я задираю подол платья вверх и через голову.

Правой рукой я провожу по соску, заставляя маленький бутончик болезненно запульсировать. С закрытыми глазами другая рука скользит по губам моей киски и легко проникает внутрь, и я поражаюсь, когда понимаю, насколько я мокрая - сильнее, чем когда-либо в своей жизни, просто от прикосновения к образу Николайо в моей голове.

Я читала эту книгу миллион раз, поскольку у меня никогда не было денег, чтобы часто покупать новые книги. Но никогда еще эти слова не задевали меня так сильно, как сейчас, когда в моей голове возникает образ Николайо, сопровождающий слова.

Вытащив пальцы из киски, я открываю глаза, чтобы посмотреть на них, увидеть своими глазами чужую влагу, пропитавшую их. Но когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что Николайо смотрит на меня с края кровати, его напряженные глаза блуждают по моему телу, прежде чем остановиться на моих влажных пальцах.

Я пытаюсь осознать, что он здесь. Даже в его костюме я вижу твердость его мышц, которые сейчас напряжены, что сопровождается сжатыми кулаками, расширенной стойкой и скрещенными руками. Его глаза окидывают сцену, прежде чем упасть на планшет рядом со мной, и мне кажется, что я вижу слабый проблеск улыбки на его лице, прежде чем она исчезает.

— Ты так и будешь сидеть здесь? — спрашиваю я, прилагая немало усилий, чтобы сохранить должный уровень нахальства в своем голосе.

В одних трусиках я чувствую себя уязвимой, такой обнаженной под его взглядом, но я все еще ощущаю влагу на кончиках пальцев и понимаю, что, возможно, именно этого я и хочу. Позволить кому-то - позволить ему - поглотить меня.

Поэтому я умоляю:

— П-помоги мне.

Его ноздри раздуваются, и на краткий миг мне кажется, что он собирается сказать "да", но вместо этого он говорит:

— Нет.

У меня отпадает челюсть, но он уже тянется к планшету, его глаза бегло просматривают отрывок на экране.

— Неправильное поведение? — говорит он, с весельем в голосе читая название книги. Наконец, его губы изгибаются в сексуальной ухмылке, и он читает: — Боюсь, он снова откажет мне. — Он громко смеется над этим совпадением, и этот соблазнительный звук становится успокаивающим бальзамом на свежие раны, нанесенные мне его отказом.

— Скажи мне остановиться. Брось меня в чертово озеро, я не знаю. Но он не делает ничего из этого. Вместо этого он встает и берет пиво - еще раз, а потом возвращается в будку, — голос Николайо прерывается, когда он сам идет на кухню, чтобы взять стеклянную бутылку пива, и о, Боже, я вижу, к чему это ведет.

Он садится на барный стул, ноги раздвинуты, локти на коленях, в одной руке открытая бутылка пива, в другой - планшет.

— Это последнее, о чем я должна думать после сегодняшнего вечера, но это первый раз, когда он не отшил меня, и мне нужно знать, что я не единственная, кто это чувствует. Мне нужно знать, что я влияю на него так же сильно, как и он на меня. Он садится вперед, упираясь локтями в колени, бутылка болтается между двумя пальцами, пока он изучает меня.

— Он хочет посмотреть.

— Я опираюсь на локти и поднимаю колени так, что мои ступни упираются в край стойки. Теперь мои ноги широко расставлены.

Сердце бешено колотится, я откидываюсь назад, упираясь спиной в изголовье кровати, и наклоняю тело, чтобы хорошо видеть Николайо благодаря открытой планировке студийной конспиративной квартиры. Раздвинув ноги, я позволяю ему увидеть влагу, окрасившую мои намокшие белые трусики.

— Если бы кто-нибудь вошел прямо сейчас, он бы показался незаинтересованным.

А Николайо, благословите его, - идеальный мистер Джеймс, его черты бесстрастны, за исключением отчетливого сжатия внушительной челюсти. Я высовываю язык и провожу им по губам, представляя, что вместо этого провожу им по его челюсти. Его глаза жадно следят за этим движением, но кроме этого, он - образ безразличия.

— Но я знаю правду. Он хочет этого. Но он хочет, чтобы я забрала у него право выбора. — Я трусь о трусики, медленно обводя клитор.

Я следую указанию, поглаживая свой клитор под тканью трусиков.

— Прикосновения к себе - это не новость, но когда за мной наблюдает мистер Джеймс, это никогда не было так приятно. Вырывается стон, и мои бедра начинают покачиваться в такт прикосновениям. Он облизывает губы и делает еще один глоток. Когда он садится на свое место, я вижу, как сильно он хочет меня через свои спортивные шорты. Но он не делает ни единого движения, чтобы прикоснуться к себе. Вызов принят.

Мои глаза переходят на колени Николайо, и он бросает на меня понимающий взгляд. При виде его массивного члена, упирающегося в ткань спортивных штанов, во мне вспыхивает вожделение.

— Я делаю глубокий вдох и оттягиваю трусики в сторону, показывая ему те части меня, которые никто другой никогда не видел. Я никогда не была так обнажена... Я выставлена на всеобщее обозрение перед моим учителем, и от этой мысли мне становится только жарче.

Сделав глубокий, нервный вдох, я беру кружевные трусики и оттягиваю их в сторону, открывая Николайо ясный вид на мою блестящую киску.

— Блядь, — простонал Николайо.

Это слова мистера Джеймса, но, глядя на желание на лице Николайо и на то, как побелели костяшки его пальцев, так крепко сжимающих бутылку пива, я понимаю, что это и его слова тоже.

— Я просовываю внутрь два пальца, и они легко скользят по моей мокрой груди. Моя голова откидывается назад, и я трахаю себя пальцами сильнее, потирая тугой пучок нервов ладонью.

Я погружаю два пальца внутрь себя, чтобы впитать мою влагу, и провожу ими по пульсирующему клитору, прежде чем вернуть пальцы внутрь себя. Я ввожу и вывожу пальцы из себя, трахая ими, а основанием ладони грубо тру свой клитор.

Я достаточно читала роман, чтобы понять, о чем говорит Ремингтон:

— Я представляю, как ты прикасаешься ко мне вот так почти каждую ночь. И на уроках. Я только об этом и думаю. — Украденные слова проскальзывают мимо моих губ, едва различимые между задыхающимися стонами.

— Я встаю и иду к нему, — читает Никколайо, выдавая свое нетерпение тем, что переходит к той части, где я полностью обнажаюсь перед ним. — Когда я стою перед ним на столе, я спускаю белье с ног, позволяя ему упасть на пол.

Я стою на дрожащих ногах, медленно приближаясь к нему, и когда я нахожусь в футе от него, я поворачиваюсь и спускаю трусики вниз по ногам, давая ему возможность увидеть мою голую задницу, прежде чем я выпрямляюсь и выхожу из трусиков.

Мне хочется, чтобы у него на языке вертелось мое имя, но вместо этого Николайо читает:

— Ремингтон, предупреждает он, его голос по-прежнему жесткий и грубый. Тот же строгий голос говорит мне, чтобы я перестала себя трогать. Идти в кабинет директора. Вести себя хорошо. Только сегодня я буду вести себя плохо, пока не сломаю его.

— Прежде чем он успевает возразить, я сажусь на угол стола, обхватываю его одной ногой, чтобы он оказался между моих бедер.

Когда Николайо обхватывает меня за талию, помогая забраться на кухонную стойку, я замираю, пораженная жгучим ощущением, которое его прикосновение оставляет на моем теле. Я хочу, чтобы он коснулся меня ниже. Чтобы он провел руками по моей талии и увидел, какая я мокрая.

Мои губы раздвигаются, готовые умолять его о прикосновении, но я ничего не говорю. Я не хочу нарушать этот соблазнительный транс, в котором мы находимся, где он не тот парень, которого я должна ненавидеть, от которого должна держаться подальше, а я не та девушка, которая обманом пробила себе дорогу в его жизнь. Поэтому вместо этого я кладу ноги по обе стороны от него, открывая себя перед ним, как будто подаю себя ему на ужин.

— Я приподнимаюсь на одном локте, а вторая рука прокладывает себе путь вниз. Его глаза прикованы к тому месту, где мои пальцы медленно входят и выходят. Туда и обратно.

Я следую его указаниям и с легкостью ввожу третий палец в свою киску, позволяя чужеродным ощущениям нарастать во мне. Я произношу слова раньше него, подразумевая каждое из них:

— Интересно, какой ты на вкус... Твои губы. Твой член. Ты когда-нибудь задумывался, какова я на вкус?

— А ты как думаешь? — говорит он, и я хочу знать, имеет ли он в виду эти слова.

Говорит ли он их просто потому, что они написаны в книге, или потому, что хочет меня так же сильно, как и я его - очень сильно. Трясущимися руками я забираю у него планшет и кладу его позади себя на остров, не желая, чтобы он читал следующую сцену. Потому что, когда он попробует меня на вкус, я хочу знать, что он хочет этого, а не потому, что так написано в книге.

Я откидываюсь назад, опираясь на локти, позволяя правой руке вернуться к моей киске. Глядя ему прямо в глаза, я издаю долгий, тихий стон, представляя его член, когда начинаю трахать себя пальцами с новой силой.

— Николайо, — выкрикиваю я его имя, чтобы он знал, что я думаю именно о нем, а не о мистере Джеймсе, когда подвожу себя еще ближе к краю, с которого еще никогда не спрыгивала.

Я вздрагиваю, когда он коленом подталкивает мою икру, раздвигая мои ноги шире для него. Я сильнее прижимаю свою ногу к его, наслаждаясь контактом. Я выкрикиваю его имя, перебирая пальцами и потирая клитор о ладонь. Отчаянно желая его, я опускаю свое тело, так что моя попка оказывается на острове лишь наполовину, а киска - ближе к его лицу.

И когда я чувствую, как его дыхание пробегает по моей киске, лаская клитор своим теплом, я сильно кончаю, выкрикивая его имя, как молитву, и так сильно дергаюсь с уступа, что его руки рефлекторно тянутся к моим верхним бедрам, чтобы поддержать меня. От этого прикосновения я кончаю еще сильнее, пока моя влага не стекает по губам и не образует беспорядок на холодном мраморе подо мной.

Когда я, наконец, снова открываю глаза, то вижу, как он наклоняется вперед. Я напрягаюсь, думая, что он собирается лизать меня там, внизу, но вместо этого чувствую холод стеклянного ободка его пивной бутылки, проходящего вверх по длине моей киски и собирающего мою влагу.

Сидя, я с затаенным дыханием наблюдаю, как он подносит бутылку к губам, и мои стенки сжимаются в новом возбуждении, когда его полные губы соприкасаются с мокрым ободком бутылки. Он смотрит мне в глаза, его взгляд непоколебим, пока он пригубливает остатки пива, проводя языком по ободку, когда заканчивает.

На секунду я мучительно задумываюсь, сделал ли он это из-за книги или потому, что хотел попробовать меня на вкус. Но потом он наклоняется ко мне - его грудь, обтянутая одеждой, задевает отвердевшие пики моих сосков, а твердый член прижимается к моему клитору через дорогую ткань брюк - и говорит мне на ухо:

— В следующий раз, когда ты будешь так подавать себя мне, ты не будешь думать о проклятой книге. Ты будешь выполнять мои гребаные приказы. Это будут мои слова, от которых ты будешь истекать на мои ждущие пальцы. Это будет мой член, бьющийся внутри твоей тугой, влажной киски, а не эти милые маленькие пальчики.

Немного откинувшись назад, он тянется к моим рукам, сцепляя их вместе и слегка целуя кончики каждого пальца, пока не добирается до трех, которые были внутри меня. Он вдыхает, застонав от аромата, а затем смахивает остатки влаги со своих губ и ненадолго прижимает их к моим.

А потом, уже не в первый раз с тех пор, как я его встретила, этот придурок отстраняется от меня и уходит.

29

Гораздо легче простить людей за то,

что они не правы, чем за правоту.

Джоан Роулинг

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

— Побей меня, — говорит Джекс, его голос хриплый от всех его приглушенных стонов и стенаний.

Около часа назад он согласился заткнуться, если я вытащу нектарин у него изо рта. Он сдержал свое слово, и с тех пор мы играем в блэкджек. Конечно, его руки и ноги все еще связаны сверхпрочной веревкой Николайо, что делает игру... интересной.

Это означает, что я могу видеть все его карты, пока я управляюсь с ними от его имени и сдаю карты нам обоим. Чтобы уравнять преимущество, мне следовало бы играть обеими картами вверх, а не одной, но я никогда не была сторонником честной борьбы.

Мои губы изгибаются вверх, когда я сдаю еще одну карту Джексу. Это провал, что заставляет его застонать. Я слегка откидываюсь на спинку кресла, испытывая отвращение к радиусу его одуряющего дыхания. Я мысленно напоминаю Николайо, чтобы он взял зубную щетку для Джекса.

Позади меня звонит планшет, означая звонок от Мины.

Глаза Джекса расширяются, и он умоляет:

— Нет, нет, нет, н… — пока я запихиваю нектарин обратно ему в рот.

Я помогаю ему встать со стула и опуститься на пол в отведенном ему углу. Где-то в течение последней недели после того, как Николайо пригласил меня на свадьбу Люси в качестве своей пары, я настояла на том, чтобы он постелил простыни для Джекса, и по какой-то причине он согласился со мной.

Теперь для Джекса там стоит импровизированная кровать. Я укладываю его на нее, поворачиваю лицом к стене, чтобы он мог уединиться, и спешу обратно к планшету. Нажав на ярко-зеленую кнопку, я принимаю вызов и радостно улыбаюсь, как только вижу красивое лицо Мины.

— Привет, Минка!

— Привет, красотка. — Я смотрю на часы. — Разве ты не должна быть на занятиях?

— Это была половина дня, — пренебрежительно отвечает она. — Угадай, что! — Она заметно подпрыгивает на своем месте, не в силах сдержать волнение.

Я вспоминаю, когда в последний раз она была так взволнована, и думаю:

— Это был день лазаньи в кафетерии?

— Нет.

— Жареный цыпленок?

— Нет, в школе больше не едят жареного.

— Точно. Я забыла... Там была драка за еду?

Она хмурится и вздыхает.

— Нет... Почему все твои догадки связаны с едой?

— Я голодна.

— Тогда поешь!

Я краснею, вспоминая, что произошло вчера на кухне. С тех пор Николайо так и не вернулся, и я не знаю, волноваться мне или злиться. В любом случае я не могу заставить себя выйти на кухню - слишком свежи воспоминания. Но я умираю от голода, и рано или поздно мне нужно поесть.

Когда я встаю, чтобы поесть, Мина кричит:

— Но не сейчас! Угадай, что!

Я сажусь обратно.

— Пицца с курицей барбекю...

— Я буду играть Джульетту в школьном спектакле!

Я скрежещу зубами, чтобы челюсть не упала от шока. Я не разочарована. Я понимаю, что люди могут быть жестокими, когда речь идет о детях в инвалидных колясках. Даже театральные учителя. И поэтому я знаю, что такая возможность выпадает раз в жизни, учитывая состояние Мины.

— Это... это потрясающе, Мина, — говорю я и говорю серьезно.

Но внутри у меня колотится сердце, а в голове проносится миллион возможных сценариев, которые позволят мне посетить ее спектакль, не подвергая ее опасности, и все они менее вероятны, чем предыдущий. Десять минут назад я не возражала против того, чтобы спрятаться в безопасном месте. Более того, я была благодарна за то, что оказалась в такой ситуации.

Когда я росла без гроша в кармане, я каждую секунду каждого дня думала о том, будет ли у меня место для сна, еда, чтобы поесть, и вода, чтобы попить и помыться. Это означало, что на завтрак и на ужин мне приходилось довольствоваться одной ложечкой арахисового масла из магазина "Доллар", чтобы Мина могла нормально и сбалансированно поесть.

Быстро приготовленный рамен был роскошью, которую я редко могла себе позволить, и лучшей едой в день были бесплатные школьные обеды, на которые я более чем имела право. Если в кухонных шкафах была еда, я съедала ее всю, даже если она была просроченной, хотя такое случалось редко, потому что у меня редко было достаточно еды, чтобы срок годности истек.

А сейчас?

Если кладовая в убежище не полностью заполнена, один из охранников заходит за продуктами для нас с Николайо или привозит еду из ресторанов, которую я никогда не смогла бы позволить себе самостоятельно. Черт возьми, я уже несколько недель даже не вспоминаю о счетах.

А душ? Мне приходится заставлять себя сокращать его не потому, что я слишком разорена, чтобы оплачивать счет за воду, а потому, что я забочусь об окружающей среде.

Но я готова отказаться от всего этого, чтобы пойти на спектакль Мины.

Я ни за что не пропущу это событие.

Неважно, что мне придется сделать, чтобы попасть туда.

— Ты можешь прийти? — спрашивает меня Мина. — Через три субботы! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Я быстро подсчитываю. К тому времени я буду жить с Николайо уже почти два месяца. К этому времени должен быть какой-то прогресс.

— Конечно, я сделаю это, — обещаю я.

Мина визжит от восторга и быстро прощается со мной, когда один из ее друзей из приюта выкрикивает ее имя на заднем плане. После того как я вешаю трубку, у меня в животе образуется большая яма. Я ни за что не пропущу спектакль Мины, но я должна учитывать риски безопасности, связанные с его посещением.

— Ты не выйдешь, — говорит Николайо у меня за спиной.

Я подпрыгиваю от неожиданности. Я даже не слышала, как он вошел, хотя это меня не удивляет, ведь он двигается как чертов призрак. Вчера я также не слышала, как он вошел, что привело к тому, что не следует называть. Что меня удивляет, так это то, что я не видела его с тех пор, как он увидел, что я кончила вчера, и вскоре ушел, а теперь, когда он здесь, он даже не задумывается о том, что произошло. Я оглядываю его с ног до головы. На нем другой наряд, что говорит о том, что он пошел куда-то переодеться.

Несмотря на свое любопытство, я не спрашиваю, куда он пошел. Я слишком сосредоточена на том, чтобы подавить жжение на щеках от воспоминаний о случившемся и гнев, кипящий внутри меня от того, что меня бросили, не сказав ни слова.

Обычно я никогда не бываю такой застенчивой после свидания. И опять же, не помогло то, что он бросил меня на острове, голую и мокрую, даже не попрощавшись. К тому же у меня была своя доля мужчин, но ни один из них не был таким, как Николайо.

У меня всегда была какая-то цель, но вчера я получила только удовольствие.

Мое удовольствие.

Так что, полагаю, это мое первое настоящее утро после секса, как бы нетрадиционно оно ни было. И именно поэтому, наряду с моей злостью на то, что меня бросили, мне требуется некоторое время, чтобы осознать его слова, но когда я, наконец, осознаю это, мое замешательство и злость быстро превращаются во всеохватывающую ярость. Кем он себя возомнил, что так мной командует?

Я хмуро смотрю на него, и в моем голосе звучит насмешка:

— О, прости, папочка. Я, наверное, пропустила, когда ты стал моим опекуном. Ты подписал бумаги об опеке и все такое? Я под домашним арестом? Мне называть тебя папой?

— Это еще одна твоя фантазия? — спрашивает он, очевидно, имея в виду вчерашнюю ролевую игру между учеником и учителем. Краешки его губ подрагивают, а голос опускается ниже, превращаясь в соблазнительное затишье. — Ты можешь называть меня папочкой, когда захочешь.

Я игнорирую его слова и меняю тему разговора, потому что я, в общем-то, сама об этом попросила.

— Ты не можешь говорить мне, что делать. И не пытайся.

Он изучает меня, его напряженные глаза смотрят на мое лицо, ища непонятно что.

— Ты вольна делать все, что захочешь. Я не говорю тебе, что делать, Минка. Я напоминаю тебе, что твои действия имеют риск и последствия. — Когда я открываю рот, чтобы заговорить, он прерывает меня: — Ты знаешь, что я прав. Что будет, если ты отправишься к Мине, а за тобой будут следить? Неужели оно того стоит?

Он, конечно, прав.

Но это не значит, что мне нравится то, что он говорит.

И не значит, что он сейчас - голос разума.

Я не должна была давать Мине никаких обещаний, но это очень важно. Она уже несколько раз прослушивалась для участия в школьных спектаклях, но, кроме нескольких ролей массовки, у нее никогда не было такой возможности.

Если меня не будет рядом, когда я ей понадоблюсь, тогда какой смысл так стараться, чтобы быть в ее жизни?

Но в глубине души я знаю, что не могу уйти.

Только если что-то изменится в нашей ситуации.

Я провожу пальцами по волосам, пытаясь сдержать свой гнев. Не получается.

— Боже. Насколько ты социально неумелый? Это не нормально, что ты даешь мне непрошеные советы по поводу моей личной жизни без приглашения. Ты видишь, как я копаюсь в твоей жизни, требуя узнать, почему на тебя заведено дело?

Он замолкает на мгновение, его карие глаза пристально смотрят на меня, прежде чем в них появляется выражение покорности.

— Я убил того, кого любил.

— Что? — говорю я, застигнутая врасплох. — Я... Как мы можем это закончить? — спрашиваю я, наконец-то выбрав подходящую реакцию на такое откровение - такую, при которой я проигнорирую то, что он только что сказал, потому что я еще не совсем готова к тому, что он мне доверится. — Как нам покончить с покушением на тебя?

Впервые с тех пор, как мы познакомились, он выглядит неловко.

— Мы не можем.

Я решительно качаю головой.

— Нет. Должен быть способ.

Он тяжело вздыхает, и я почти представляю, как вся тяжесть мира ложится на его плечи.

— Есть два пути. Один невозможен, а другой предполагает кровопролитие.

Я думаю об этом, и какая-то больная часть меня принимает эту идею, если это означает, что я смогу увидеть Мину в роли Джульетты.

— Расскажи мне о них.

— Первый способ - невозможный - заключается в том, что человек, который нанес приказ, или кто-то выше его, отменяет его.

— Почему это невозможно?"

— Потому что человек, который назвал приказ, ни за что не отменит его. И нет Андретти выше, чем тот, кто назвал приказ.

У меня отпадает челюсть.

— Как ты вообще смог разозлить главу семьи Андретти? Откуда ты вообще знаешь главу семьи Андретти?

Из того, что я знаю о семье Романо, следует, что они - огромная организация, а в огромных организациях большая рыба не знает маленькую. Точно так же, как я сомневаюсь, что генеральный директор Starbucks знает всех своих сотрудников, я сомневаюсь, что глава семьи Романо знает всех своих.

Я мало что знаю о семье Андретти, но предполагаю, что здесь действует та же логика. И почему-то я думала, что Николайо - мелкая дичь. Да, он устрашающий, как черт, и, очевидно, достаточно богат, чтобы быть на вершине.

Но в то же время... в моей голове не укладывалось, что он может быть большой собакой из семьи Андретти. В конце концов, он Андретти на территории Романо. Если он действительно важен, разве он не должен жить на территории Андретти, а не на вражеской территории?

— Он мой младший брат.

У меня отпадает челюсть, и я отшатываюсь от этой информации, которую нелегко воспринять. Если глава семьи Андретти - младший брат Николайо, значит, Николайо не просто связан с мафией. Он - королевская семья мафии. И что-то мне подсказывает, что если бы не случилось того, что случилось, я бы жила с главой семьи Андретти. А не с опальным наследником, который скрывается. Я даже не могу осознать этого, поэтому отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на другом нелепом подтексте его заявления.

— Твой младший брат организовал на тебя покушение?! — почти кричу я. — Подожди... Если он твой младший брат, разве ты не должен его превосходить? Разве ты не можешь сам отменить нападение?

Он вздыхает и садится рядом со мной на диван.

— Он не отменил покушение на меня, потому что не простил меня за убийство дяди.

От его слов я теряю дар речи. Я даже не могу представить, что могу повредить хоть один волос на голове Мины, но если бы дело дошло до драки и мне угрожали, то, полагаю, я бы не задумываясь причинила вред одному из своих "родителей".

— И потому что я убил своего дядю, меня отлучили от семьи, а значит, я лишился места будущего капо Бастоне - младшего босса, а со временем, после смерти отца, и капо Фамилья - босса.

— И твой брат занял твое место, — заканчиваю я и колеблюсь, прежде чем добавить: — Почему ты убил своего дядю?

— Потому что Ашер собирался это сделать, и это не было бы милосердной смертью.

Мое сердце плачет по Николайо. Я даже представить себе не могу, что окажусь в ситуации, когда мне придется убить Мину, чтобы защитить ее от ужасной смерти. Какая-то часть меня чувствует, что я буду слишком слаба, чтобы сделать это.

— Зачем Ашеру убивать твоего дядю? — спрашиваю я.

— Месть. — За четыре дня до приезда Ашера во Флориду мой отец заказал убийство Винсента Романо. Оно провалилось, и семья Романо послала Ашера, чтобы он отомстил.

— Почему он заказал убийство Винсента Романо?

— Потому что Романо и Андретти враждовали.

— Почему?

Он громко смеется, пугая меня.

— Честно говоря, я не знаю, почему мы в состоянии войны, но так было всегда. Так было и до моего рождения. Иногда гневу учатся, и это все, что ты знаешь, потому что это все, чему тебя учили. Именно в таком состоянии сейчас находится Ренье, мой брат, и до него не достучаться. Вот почему я сказал, что Ренье отменить это невозможно. Этого не произойдет ни за что.

— Но ты сказал, что есть другой путь. — Я колеблюсь, когда вижу мрачное выражение его лица. — И какой же?

— Долг крови должен быть погашен.

— Что такое долг крови?

— Кровь - это валюта в этом мире. Если ты берешь определенное количество крови, ты должен ее отдать. Это был единственный способ удержать нас от убийств в те времена, когда это легко сходило с рук правоохранительным органам.

— И сколько крови ты взял?

— Я убил одного парня по имени Анджело. Он еще даже не был помощником. Они занимают низкое положение, даже ниже, чем солдаты. И теперь, я полагаю, Нац.

— Звучит не так уж плохо. Тебе всего лишь нужно отдать кровь двух жизней? Я уже видела, как ты застрелил двух человек.

— Все не так просто. Анджело был новобранцем. Он не был важным. Еще даже не совсем Андретти. Его жизнь не имеет значения для кого-то из высшего руководства. Ситуация с Нацом сложная, потому что он никто, но его отец был кем-то для моего отца. — Он вздыхает. — Но мой отец мертв, и если Реньери вдруг не сблизится со стариками, это не будет иметь значения. К тому же, Нац был на территории Романо, когда это случилось. Этого достаточно, чтобы перерасти в тотальную войну с мафией, если за это потребуют долг крови. Никто не выиграет, если это случится, так что это останется без возмездия.

— Значит, остается твой дядя Лука.

— Да.

— Но Романо были на территории Андретти, когда его убили.

— Но Романо не убивал его. Это сделал я.

— И как же ты заплатишь этот кровный долг?

— Он был капо семьи Андретти. Чтобы кровный долг был погашен, другой капо должен пожертвовать своей жизнью.

Я задыхаюсь.

— Как Винсент Романо.

Николайо неохотно кивает.

— Да, но я бы никогда не допустил этого. И Ашер тоже. — Его глаза встречаются с моими. — Есть другой способ оплатить кровный долг.

— Как? — спрашиваю я, хотя, судя по выражению его лица, знаю, что ответ мне не понравится.

— Когда рождается наследник мафии, он автоматически и навсегда получает титул капо. Независимо от отлучения.

— Что ты хочешь сказать, Николайо?

Но я подозреваю, что знаю, на что он намекает. Что он может заплатить кровный долг.

И как бы я ни была зла на него сейчас, кровь отхлынет от моего лица, когда он подтвердит это.

— Если я умру, кровный долг будет погашен... Если я умру, все это закончится.

30

Ошибаться — человечно, 

прощать — божественно.

Александр Поуп

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

24 года

Я не против сильного удара в живот.

На самом деле я приветствую физическую боль. Я наслаждаюсь ею. Мне бы только хотелось, чтобы самодовольная рожа моего брата была где-нибудь еще, только не здесь, с ликованием наблюдая за моим жестоким избиением, когда один из его солдат обрушивает удар за ударом на мое и без того избитое и покрытое синяками тело.

Глаза Ренье полны триумфа, как будто он поймал меня, хотя на самом деле я и не пытался скрываться. Возможно, было ошибкой присутствовать на похоронах отца, но старик был мне хорошим отцом до того, как все пошло прахом. Четыре года изгнания не перечеркнули двадцати лет достойного воспитания, так что я решил отдать дань уважения.

И я не собирался делать это, прячась издалека, как гребаный трус.

Вместо этого я приехал на похороны на машине, которую отец купил мне на шестнадцатилетие, - на черном Chevrolet Chevelle SS 396 1970 года. Машину, которую я угнал с территории Андретти за час до похорон.

Это было не так уж сложно.

Почти все либо готовились к похоронам, либо уже ехали на них. И когда я вышел из машины на кладбище, надев черные очки-авиаторы, которые подходили к моему приталенному черному костюму, я увидел, как несколько лиц с застывшими челюстями повернулись в мою сторону.

С тех пор как я уехал, мало что изменилось, и по реакции каждого на мое присутствие я мог сразу определить его ранг. Солдаты напряглись, их руки автоматически потянулись к оружию, которое, несомненно, было у них в кобурах под костюмами.

Капо, хотя и были напряжены, прилагали немало усилий, чтобы не реагировать, что само по себе было показательной реакцией. Они маленькие амбициозные засранцы, и любое проявление страха при моем появлении было бы равносильно трусости.

И наконец, рядом с закрытым гробом моего отца стояли Реньери, старый консильери, или главный советник отца, и новый капо Бастоне, младший босс или второй по званию в семье Романо.

У двух последних были стоические, но покорные выражения на мрачных лицах, но Ренье удостоил меня легкой, дьявольской ухмылки, которая была совершенно неуместна для данного случая и, следовательно, очень подобала Реньери.

Убийство, отлучение от семьи, четыре года спустя - и все, что я получил от Реньери, это чертову ухмылку.

Он сделал размашистый жест рукой, приглашая меня присоединиться к нему рядом с грандиозным гробом нашего отца, украшенным золотом и мрамором, с черными пятнами от струй, - роскошным и колоссальным, как раз тем претенциозным дерьмом, которое, как известно, предпочитал мой отец, пока был жив. Я бы не удивился, узнав, что отец выбрал его задолго до смерти, не желая, чтобы мы, простые смертные, облажались с выбором для него.

Будь мы с братом в лучших отношениях, я бы прошептал ему на ухо какую-нибудь остроумную шутку на эту тему, и мы бы устроили соревнование, скрывая смех перед тысячной толпой, пришедшей сегодня на похороны моего отца.

Вместо этого меня встретили насмешливой улыбкой и безмерным удовольствием от убийственного блеска в глазах Ренье. Я подозревал, что он позволил мне присутствовать на похоронах из уважения к нашему отцу, но не сомневался, что после похорон у него были на меня планы, связанные с пролитием моей крови в качестве катарсиса.

Что и привело меня к настоящему моменту.

Не прошло и четверти часа с момента окончания похорон, а я уже в подвале похоронного бюро, стою на коленях в луже собственной крови, от потери крови зрение мутнеет, а голова раскалывается.

— Отпустите его, — требует Ренье, и в его голосе звучит удивительная уверенность в себе, которой не было, когда я видел его в последний раз.

— Почему? — спрашиваю я, глядя в лицо дареному коню и не обращая внимания на то, что плюю на него.

Я изучаю Реньери, отмечая напряженность его плеч и мрачную линию рта. Позади него стоят Луиджи, консильери моего отца, и Маттиа, мой старший кузен и новый капо Бастоне, благодаря повышению Реньери до капо семьи.

На лице Маттиа ясно читается дискомфорт от близости между ним и моей кровью, но у него всегда был страх к крови. Мой отец всегда говорил, что он не создан для такой жизни, но папы, дяди Луки и дяди Габриэле, который умер вскоре после рождения Маттиа, уже нет. А кроме Маттиа, у нас нет других двоюродных братьев и сестер. Это значит, что у Ренье не так уж много вариантов на роль капо бастоне, если он хочет остаться в рамках сокращающегося генофонда.

На своем месте рядом с Маттиа Луиджи с суровым выражением лица смотрит прямо на Ренье. Интересно. Присутствие Луиджи означает, что у отца остались дела, которые он хотел завершить перед смертью. В противном случае Луиджи уже заменили бы, дали бы ему смешную сумму денег и он мирно уединился бы в роскошном флоридском особняке - по традиции Андретти для консильери, который хорошо служил своему боссу и семье, а я не сомневаюсь, что Луиджи служил.

Я изучаю язык тела Ренье и Луиджи, быстро догадываясь, что они скрывают от меня какой-то секрет. Большой. Который, учитывая ситуацию и дату, скорее всего, касается моего отца и уж точно меня.

Не в силах сдержаться, уголки моих губ превращаются в ухмылку.

— Что такого сказал папа, что тебя так разозлило, Ренье? — То, что Ренье бросает на меня взгляд, служит достаточным подтверждением, поэтому я продолжаю издеваться: — Он сказал тебе, что я его любимый сын? Признался тебе в этом на смертном одре? — Я притворяюсь, что не верю. — Ты ревнуешь, Ренье?

Конечно, я знаю, что ничего подобного. Папа никогда бы не сделал такого заявления. Ренье всегда была папиным любимчиком, а я - маминой, но Ренье никогда об этом не знал, и я сомневаюсь, что папа когда-нибудь говорил ему об этом. Но я подозреваю, что если я достаточно разозлю Ренье, он пропустит мимо ушей то, что сказал ему мой отец. По крайней мере, молодой Ренье четырехлетней давности так бы и сделал. Мне любопытно посмотреть, как повзрослел Ренье за время моего отсутствия.

Ренье поражает меня тем, что отмахивается от моих замечаний и говорит:

— Ты никогда не знаешь, когда нужно заткнуться, не так ли, Николайо?

Маттиа вступает в разговор, на его лице появляется ностальгическая улыбка:

— Мы все знаем, что ты болтун, Ренье.

Я фыркаю, и звук получается похожим на свинячий оскал, учитывая нынешнее состояние моего лица. Но если отбросить боль, то на краткий миг все кажется нормальным. Меня не избивают на глазах у семьи в доме моего детства люди, которые раньше служили мне. Я не в бегах от людей, которых люблю, и мой отец не умер. Я просто парень, который смеется над шуткой, рассказанной его кузеном, которая говорит о родстве, родстве между нами тремя.

И черт побери, если это не разнесет мои стены на миллион острых кусочков.

Я подозреваю, что Ренье тоже чувствует, как в него просачивается прошлое, потому что на его лице - противоречивая смесь боли, юмора и гнева. Он делает глубокий вдох, прежде чем его решимость заметно твердеет, и я наблюдаю, как он преодолевает внутреннее смятение, с которым боролся.

— Покиньте комнату, — приказывает он, и одинокий солдат и два капо, которые занимались моим избиением, немедленно уходят.

Луиджи и Маттиа, однако, остаются в комнате.

Ренье не поворачивается, когда он повторяет:

— Покиньте комнату.

Маттиа уходит, но Луиджи остается. Я сужаю глаза от невысказанного намека. Что бы папа ни велел Луиджи сделать, это связано с тем, что происходит сейчас. Отношение Ренье ко мне. Я в этом уверен. Любопытство гложет меня, и я снова задаюсь вопросом, что отец сказал Ренье. Тот ясно дал понять, когда отлучил меня от семьи, так что я сомневаюсь, что это было что-то хорошее. Но все же...

— Что сказал папа? — повторяю я.

Ренье игнорирует меня и поворачивается к Луиджи.

— Я не буду повторяться, — предупреждает он.

Меня осеняет, что я, возможно, не знаю того Ренье, который передо мной. Тот Ренье, которого я знал, никогда бы не стал так разговаривать с Луиджи. Если я никогда не был особенно близок с Луиджи, то Ренье был близок. По крайней мере, они были близки, когда я уехал. Откровение о том, что я больше не знаю своего младшего брата, гораздо больнее, чем порезы и синяки на моем теле.

— La Volontà del re, — начинает Луиджи, произнося итальянскую фразу, означающую "Воля короля следует за предшественником даже в смерти".

И с этим Луиджи уходит, бросив последний строгий взгляд на Ренье и окинув меня сочувственным взглядом. Но явно не настолько сочувствующим, чтобы снять с меня путы, хотя Ренье и сказал, что я могу уйти раньше.

Я внимательно изучаю Ренье. Завещание короля - это последнее желание босса мафии, список вещей или даже одно желание, которое навязывается его предшественнику. Не каждый босс мафии дает своему предшественнику "Королевскую волю". Некоторые умирают, так и не успев этого сделать. Но мой отец медленно умирал на больничной койке после автокатастрофы - из всех смертных способов умереть. У него должно было быть достаточно времени, чтобы продиктовать завещание короля. Учитывая то, что я видел, все, что он сказал, имеет отношение ко мне. И, судя по нежеланию Ренье, он не хочет этого делать.

Мое сердце учащенно забилось от внезапного, болезненного осознания - воля отца была связана с моей смертью. Так и должно было быть.

— Что тебя гложет, Ренье? — Я смягчаю голос, потому что, как бы я ни ненавидел эту ситуацию, я должен сочувствовать своему брату.

Он потерял отца, и теперь человек, который отнял у него дядю, находится с ним в одной комнате. И, возможно, он получил указание стать палачом собственного брата. Я знаю, что не смог бы этого сделать.

— Ты не должен этого делать, — тихо говорю я ему. — Ты не должен убивать меня. Неважно, что тебе скажут.

Я побуждаю его пойти против воли короля. Я не должен этого делать, но я делаю это не ради себя. Я не умоляю о своей жизни. Я умоляю о мальчике, которого знал четыре года назад. Того, чьи сонные глаза вспыхнули от боли в сердце при виде предательства старшего брата. Реньери, которого я знал тогда, никогда не смог бы так поступить, и я не хочу, чтобы ему пришлось это сделать.

Но Ренье снова удивляет меня, когда его глаза вспыхивают холодным гневом и он говорит:

— Может, не сегодня, но ты умрешь. Это может случиться завтра или через десять лет, но ты умрешь, Николайо, и это будет от моих рук. Не ошибись, ты ответишь за свои грехи.

Мои глаза расширяются.

— Королевская в...

Он прервал меня:

— Он был твоим дядей.

— А я - твой брат.

— У меня нет брата.

31

Я бы простила ему его гордость, 

не задень он мою.

Джейн Остин

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Настоящее

Минка злится на меня, что меня ничуть не удивляет.

С тех пор как мы переехали в безопасное место несколько недель назад, мы пришли к предварительному перемирию, но оно закончилось вчера вечером, когда я сказал ей, что она не может пойти на спектакль своей сестры. Черт, да это, наверное, закончилось еще позавчера вечером, когда я бросил ее после того, как она пришла.

Но я не мог оставаться с ней в одной комнате. Не тогда, когда она была такой чертовски соблазнительной, ее идеальное, обнаженное тело прижималось ко мне, а лицо раскраснелось от того, что она кончила так сильно, как я никогда не видел, чтобы кончала женщина.

Мне не следовало даже потакать своему влечению к ней. Мне следовало уйти, как только я вошел в убежище и увидел, как она трогает себя. Но я не мог. Она, как лучший подарок, лежала на кровати, чтобы я развернул ее и поиграл с ней.

И когда я, наконец, увидел, что она кончила, я насильно сдерживал себя, как мог, пока не смог больше оставаться с ней в одной комнате. Я выскочил в переулок, выпорол себя и, как гребаный отморозок, дрочил в пустом переулке, глядя на ее прелестную киску, раскрывшуюся передо мной. Единственным спасением было то, что от посторонних глаз меня скрывал огромный синий мусорный контейнер.

Но настоящим сюрпризом стал вчерашний день, когда она не предложила мне отдать кровный долг. Я все еще удивлен, что она не заговорила об этом, тем более что сейчас, когда я паркую машину на посыпанной гравием стоянке заброшенного миниатюрного рынка, я чувствую, как от нее волнами исходит гнев.

— Какого черта? — спрашивает она, разглаживая платье, которое я подарил ей ранее, - облегающее красное, доходящее до середины бедра. Раньше мне пришлось заставить себя не сорвать его с нее и не требовать повторения прошлого раза. — Это здесь они женятся? — Впервые со вчерашнего дня она смотрит мне в глаза. — Люси ненормальная. Совсем.

— Ничего из этого не нормально, — бормочу я, имея в виду нас, но очевидно, что я с ней согласен.

С тех пор как мы с ней познакомились, я заметил, что Люси постоянно флиртует на границе между здравомыслием и безумием, но неважно. Она счастлива, Ашер счастлив, и, полагаю, в конце концов, это все, что имеет значение.

Я протягиваю Минке руку, и она неохотно берет ее, понимая, что без моей помощи у нее нет ни единого шанса пройти на своих каблуках по этой мощеной дороге невредимой. Я подвожу ее к фасаду ветхого здания и трижды стучу в дверь - один долгий стук, затем два быстрых. Щель на двери на уровне глаз приоткрывается, и на другом конце нас встречает тишина.

— Siamo qui per il matrimonio, — говорю я на идеальном итальянском, сообщая парню, что мы пришли на свадьбу.

— Nomi? (пер. Имена)

— Николайо Андретти и Мин...

Звук захлопывающейся щели прерывает меня, и дверь тут же открывается. Должно быть, моя репутация опережает меня, потому что охранник, вероятно, помощник, но не выше солдата, отводит глаза, ведя нас по затхлым коридорам к лестнице, которая ведет только вниз.

Минка крепче вцепилась в мою руку, и я воздерживаюсь от того, чтобы ободряюще похлопать ее по руке. Она, несомненно, найдет способ обидеться на такой жест. Я замедляю шаг, чтобы она могла не отставать от меня на шатающейся лестнице на своих впечатляюще высоких каблуках. Как только мы достигаем дна, нас встречает лабиринт туннелей.

— Где мы? — шепчет Минка, но гулкое эхо туннелей громко разносит ее голос.

— Во времена запрета на продажу боссу Романо пришла в голову блестящая идея построить туннели, соединяющие его предприятия. Они проложены по всему Нью-Йорку. Они использовали их для контрабанды алкоголя, который приносил им даже больше денег, чем наркотики. Мы сейчас поедем на одну из старых контрабандных остановок, — отвечаю я, помогая Минке сесть в гольф-кар.

— И где же?

— В церкви.

Минка что-то бормочет, и, зная ее, это, скорее всего, ругательство с рейтингом PG. Мы оба молчим, пока охранник везет нас к лестнице, ведущей в церковь. Как только мы выходим из гольф-кара, охранник, не сводя с меня глаз, произносит тихое приветствие на итальянском и уходит, не сказав больше ни слова.

— К чему все эти подземные пути? — спрашивает Минка, когда мы поднимаемся по лестнице.

— Чтобы избежать папарацци. Нас назначили на этот пост, но на сегодня есть несколько назначенных маршрутов, чтобы своевременно доставить всех гостей в церковь.

Когда охранник, стоящий на верхней площадке лестницы, открывает перед нами дверь, мы видим Джона с Рыжей старшей.

Он быстро пробегает мимо нас, затем делает двойное движение и подходит к нам с покорным и неохотным выражением на лице.

— Ник. Минка, — говорит он, слегка наклоняя голову к каждому из нас. — Не думаю, что я правильно представил вам Эшли.

— Приятно познакомиться с вами обоими, — говорит Эшли, скрывая свою неуверенность за дрожащей улыбкой.

Я замечаю, что на безымянном пальце у нее кольцо.

— Поздравляю! — говорит кто-то, подходя к нашей маленькой группе и хлопая Джона по спине. Эшли выглядит благодарной за то, что ее прервали, и они втроем покидают нас, не говоря больше ни слова.

Я веду Минку по проходу к одному из рядов в центре. Обычно друзья и родственники жениха сидят по одну сторону прохода, а семья жены - по другую, но здесь рассадка свободная, поскольку Люси - приемный ребенок и у нее очень мало друзей, за исключением какой-то девчонки по имени Эйми. Говоря об Эйми, подружке невесты Люси, я мысленно отмечаю, что должен держаться от нее подальше. Я слышал о ней только плохое.

Что она забавная. Уморительная. Буйная.

Энергичная.

— Ты опять ворчишь, — замечает Минка, когда мы опускаемся на одну из скамей впереди.

— Нет, не ворчу.

Она пристально смотрит на тонкую линию моего рта.

— Ладно, — признаю я, — может, я немного ворчу. Я не люблю свадьбы.

— Почему?

— Вообще-то, мне не нравятся свадьбы Романо. Слишком много счастливых людей, которых всю жизнь учили ненавидеть кого-то с моей фамилией.

— И они так делают?

— Что?

— Они ненавидят тебя из-за твоей фамилии?

— Д... — Я прервал себя и серьезно задумался. — Нет. Не ненавидят.

Если подумать, они действительно избегают меня и отводят глаза, но это не потому, что я Андретти. А потому, что я - киллер. Такую же реакцию я видел у Ашера, и я подозреваю, что, как и Ашер, я буду получать эти взгляды еще долго после того, как уйду с этой должности.

Я поражен осознанием этого, но теперь, когда я это понял, мне не нужно много времени, чтобы понять, почему уже много лет ко мне относятся как к изгою благодаря моей фамилии - Винсент Романо.

Как киллер, я с самого начала работал под его руководством в качестве главы отдела по обеспечению правопорядка, и он всегда быстро наказывал тех, кто плохо со мной обращался и приводил их в порядок словами уважаемого человека. А в тех редких случаях, когда это не срабатывало, заставлял их подчиниться.

Я смотрю по диагонали через проход на Винсента Романо, желая изучить его после этого откровения. Но при виде его я хмурюсь. Что-то в нем сегодня не так. Он выглядит немного потрепанным, немного менее собранным.

В обычных обстоятельствах это бы насторожило... но это не обычные обстоятельства. Это свадьба Ашера, что делает ее еще более тревожной, ведь все мы знаем, что Винсент готов отдать жизнь, чтобы сделать этот день идеальным для человека, которого он считает своим сыном.

Один взгляд на Ашера, стоящего перед боссом Романо, который был рукоположен для завершения церемонии, и я могу сказать, что Ашер тоже это видит, потому что он постоянно смотрит на Винсента, когда должен очистить свой разум и сосредоточиться на Люси и этой свадьбе.

Я встречаюсь взглядом с Ашером, и он вопросительно поднимает бровь в сторону Винсента. Я пожимаю плечами, надеясь, что это выражает мое замешательство. Ашер кивает, его хмурый взгляд становится еще глубже, но тут же рассеивается, когда начинает играть свадебная музыка и цветочница, одна из племянниц Винсента, младшая сестра Бастиано, начинает медленно идти к алтарю и разбрасывать лепестки цветов или что-то в этом роде.

Я не обращаю внимания на процессию женщин и мужчин, идущих к алтарю, радуясь, что Ашер не стал просить меня быть одним из его свидетелей, потому что мы оба знаем, что я буду ненавидеть это и делать дерьмовую работу по планированию всего, кроме мальчишника.

Рядом с Минкой один из небезызвестных рукастых капо пытается незаметно придвинуться к ней поближе. Я бросаю на него такой суровый взгляд, что он быстро решает эту проблему.

Минка выглядит ошеломленной моей реакцией, но затем в ее чертах появляется веселье и решимость.

— Для того, кто так быстро сбежал пару ночей назад, ты точно собственник. — Ее тон приобретает дразнящий оттенок, но я подозреваю, что она говорит серьезно: — Знаешь, было бы здорово, если бы ты смог покончить с этой своей влюбленностью в меня.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не нахмуриться.

— Я не влюблен.

— Тогда как ты это назовешь? — спрашивает она, жестом указывая на нашу близость и на то, как я наклонил свое тело, чтобы отгородиться от других нежелательных засранцев.

Я вздыхаю с покорностью, отстраняясь от нее, и даже не задумываюсь, почему она говорит половину того, что говорит. Она не жаловалась, когда я наблюдал за тем, как она кончает у меня на глазах.

— Разве ты не должна злиться на меня? — спрашиваю я.

Ее глаза слегка расширяются, как будто она только что вспомнила, что я ей не нравлюсь, и она возвращает свое внимание к свадьбе. Эйми, подружка невесты Люси, и шафер Ашера, знакомый ему с детства, наконец-то дошли до конца прохода, и все обратили внимание на вход, где сейчас стоит Люси.

Где-то в течение последних десяти минут Винсент вышел из зала сбоку и направился к выходу, где сейчас сопровождает Люси к алтарю. Когда она проходит мимо первого ряда, Люси улыбается одной из пожилых дам, сидящих на скамье, в которой я узнаю бывшую социальную работницу Люси одного из поисковых запросов, которые я проводил, когда, наконец, узнал настоящее имя Люси.

Когда я возвращаю взгляд на Ашера, то вижу, что в его глазах что-то промелькнуло. Может, нервы? Сомневаюсь. Но ведь он собирается навечно привязаться к странной Люси. И это именно то, что происходит.

На. Всю. Блядь. Вечность.

В конце концов, Ашер не делает ничего наполовину.

Я знаю это, потому что, когда он предложил мне убежище на территории Романо после того, как я спас ему жизнь, он устроил меня в особняк за сорок миллионов долларов, на высокооплачиваемую работу и, в конце концов, дал двух охранников из Black Security. И как только я подумал, что на этом сюрпризы закончились, он снова застал меня врасплох, подружившись со мной.

И пока Люси и Ашер обмениваются клятвами и дают друг другу искренние обещания быть вечными, я обнаруживаю, что отбросил свое презрение к браку и задаюсь вопросом, каково это - найти кого-то, с кем я хотел бы провести вечность. Или, если говорить совсем как подросток, с какой женщиной я хотел бы встречаться для начала.

Кто бы она ни была, она должна быть способна мириться с моими наклонностями засранца. Она должна быть свирепой и способной на адскую подлость. Милые девочки переоценены. Конечно, мне нужна женщина, которая может быть доброй, но я также хочу, чтобы у нее был хребет. Чертовски сильный хребет. Желательно такой, чтобы у нее была такая же прекрасная задница, как у Минки.

Черт, да кого я обманываю?

Я хочу именно Минку.

32

Прощение – это решение воли, 

а воля может действовать независимо 

от температуры сердца.

Корри тен Боом.

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Я ерзала на своем месте за столиком в банкетном зале, вспоминая странные взгляды, которые Николайо бросал в мою сторону во время свадьбы - самый неподходящий повод для того, чтобы посылать девушке подобные взгляды.

С его лица исчезла привычная маска, а на ее месте появилось выражение удивления. Он пытался скрыть его, но я видела, что оно таилось в глубине его глаз, когда он изучал меня, думая, что я этого не замечаю.

Но проблема в том, что я замечала. Я замечала в нем все. Я пыталась списать это на вожделение, чтобы отмахнуться от него как от бессмысленной влюбленности, но не думаю, что дело в этом.

По крайней мере, я не могу свести это к похоти, когда мое сердце колотится при одной мысли о нем, и я чувствую, как мое горло раздувается от чувств, когда я думаю обо всем, что он сделал для меня. Например, из кожи вон лезет, чтобы оказать услугу Ашеру, чтобы я могла разговаривать с Миной каждый божий день. И заставляет Мину смеяться, когда он рядом, пока я общаюсь с ней по видеосвязи. И он тот, с кем я могу поговорить о своем прошлом и настоящем, не чувствуя осуждения за каждое неправильное (и правильное) решение, которое я когда-либо принимала. И дает мне место, где я могу остановиться, когда мы оба знаем, что ему не нужно этого делать, поскольку я не собираюсь разевать на него рот.

Я вздыхаю, покручивая содовую в стакане, наблюдая, как он разговаривает с мэром в другом конце банкетного зала. Да, с мэром. А еще раньше, кажется, я видела Бейонсе и ее дочь, бегающих по этому месту. Меня не должно удивлять, что Ашер знает всех этих людей или что Николайо так непринужденно с ними разговаривает, но это так.

В его руке стакан с чаем, наполненный на треть. Ранее он попросил официанта принести стакан виски, налил его в одно из стоящих рядом растений и долил в стакан виски немного чая из кувшина, стоящего на столе. Хитрый дьявол.

— Веселишься? — спрашивает голос рядом со мной, заставляя меня подпрыгнуть.

От движения Спрайт в моей руке выплескивается за пределы стакана. Ашер протягивает мне салфетку, и я поспешно вытираю пролитую жидкость с руки.

— Я не слышала, как ты подошел, — говорю я очевидное.

Интересно, Ашер научил этому Николайо или Николайо научился этому у Ашера? А может, эти мафиози просто рождаются с знаниями о том, как подкрасться к людям и напугать их до смерти. Серьезно... Как можно сесть рядом с кем-то так тихо, чтобы он не услышал?

Ашер пожимает плечами и слегка ухмыляется, глядя на Люси на танцполе с Эйми.

— Тебе весело?

— Да.

— Не лги. Это некрасиво.

Я вздыхаю.

— Хорошо, но не то чтобы я не веселилась. Просто... Это странно.

— Что именно?

— Я имею в виду, спасибо, что пожертвовал планшеты. Это очень важно для меня. Но... Ты меня ненавидишь. Люси меня ненавидит. Эйми меня ненавидит.

Он изучает меня, прежде чем согласиться:

— Я пожертвовал планшеты, потому что хотел этого, а не из-за Ника или тебя. Я сделал это ради детей. — Его слова напоминают мне о статье, которую я читала о его филантропии в пользу обездоленных детей, и я полагаю, что это имеет смысл с его происхождением. — И я не ненавижу тебя, — продолжает он. — Никто не ненавидит.

— Я не забыла, что ты сказал мне в кафе.

Я знаю твой тип. Ты учишься в Уилтоне не для того, чтобы получить диплом. Ты здесь, чтобы найти кого-нибудь, за кого можно выйти замуж. Какого-нибудь богатого сосунка, с которого ты сможешь сосать до конца своей паразитической жизни. Еще раз приблизишься к Люси, и я тебя так быстро вычеркну, что ни один человек в городе не посмеет к тебе прикоснуться. Ты прекрасно знаешь, кто я такой. Ты знаешь, что я это сделаю.

И все же, вот она я, сижу в одной комнате с Люси, на ее свадьбе, и меня не закидали черными помидорами. Но это не уменьшает остроты ощущений от тех слов, которые я вспоминаю. В основном потому, что он был прав во всем, кроме части про Уилтон. Я паразитирую. Я ищу богатого придурка, с которого смогу сосать до конца своих дней. Ну, до тех пор, пока я буду нужна Мине.

— Держать обиду - довольно трусливо.

— Ты называешь меня трусихой?

— Ну, ты не очень-то храбро себя ведешь.

Когда он улыбается, я понимаю, что он шутит, и это удивляет меня больше, чем если бы я узнала, что он не шутит.

После минуты молчания Ашер беззаботно пожимает плечами и насмехается над моими словами:

— Я не забыл, что ты сделала с Люси.

Я хмурюсь, вспоминая, как ужасно я поступила с ней.

— Мы враги, Ашер?

— Нет.

Глупо, но я спрашиваю:

— Почему нет?

— С тобой было ужасно иметь дело, да. Но часть того, что ты сделала, - это дала ей безопасное место, где она могла остаться, когда ей грозила опасность. Когда это было важнее всего. Я этого не забыл и никогда не забуду.

Я откинулась назад.

— Но я была так груба с ней.

— С тех пор ты так не поступала и, думаю, больше не поступишь. — Он смотрит мне в глаза. — Похоже, единственный человек, которому трудно тебя простить, - это ты сама.

И с этим он уходит.

Он так же раздражает, как и Люси.

Вскоре после ухода Ашера ко мне присоединяются Эйми и Люси, но на этот раз я не удивлена - их веселый смех был слышен из другого конца комнаты.

Эйми бросает на Люси сомнительный взгляд.

— Теперь она нам нравится?

Люси пихает ее локтем в живот и поворачивается ко мне.

— Спасибо, что пришла.

— Без проблем, — говорю я и говорю серьезно. — Я рада, что пришла.

И я рада. Мне нужно было услышать от Ашера, от кого угодно, что я прощена за свое прошлое. В последнее время, когда я начала сомневаться в правильности своего выбора, я также возмущалась своей неспособностью сдерживать уродливые эмоции и то, как я обращалась с другими.

Мне нужно было услышать, что я не искупима.

Эйми нарушает удивительно комфортную тишину:

— Эй, Люси Гуси?

— Да?

— Сегодня тебя никто не застрелил.

Люси улыбается.

— Меня также не отравили.

Эйми фыркает, а я даю им вежливые улыбки, скрывающие. Что в пожарной машине? Я думаю об этом в своей голове. Мне приходится напоминать себе, что я пересмотрела свое мнение о Люси после нашего последнего разговора в Вейзерли-Холле.

То есть я по-прежнему считаю ее сумасшедшей... но теперь я понимаю, почему. Она - пятидесятилетняя женщина, запертая в теле двадцатилетней, и вся эта мудрость, вложенная в молодость, сделала ее безумной.

Не знаю, чем оправдывается Эйми.

— Итак, Ник, да? — спрашивает меня Люси.

Я смотрю на него, разговаривающего на краю танцпола с Ашером. На его лице улыбка, которую я не видела ни с кем, кроме меня. И хотя я бы хотела, чтобы она была предназначена только для меня, я рада, что у него есть Ашер. Кажется, они подходят друг другу.

Вокруг танцпола мужчины отводят глаза от Ашер и Николайо. Я видела это и в туннелях. Парень, который вел нас по ним, даже не встретил взгляда Николайо. А когда мы пробирались через церковные скамьи, люди отступали от нас подальше, некоторые даже заметно трусили.

И я поняла, что Николайо - устрашающий человек.

Почему же я никогда не чувствовала этого по отношению к нему?

Как будто он знает, что я думаю о нем, глаза Николайо встретились с моими, и я была захвачена ими.

По другую сторону от Люси Эйми громким шепотом кричит Люси на ухо, чтобы мы все слышали:

— Черт, им надо просто переспать и покончить с этим.

Внезапно я чувствую, как несколько пар глаз с соседних столов обратились ко мне. Люси поспешила грубо ткнуть Эйми локтем (снова).

— Какого черта? — защищаясь, спрашивает Эйми, потирая грудную клетку с выражением удивления на лице.

— Мы в церкви.

Ну, мы в банкетном зале, встроенном в заднюю часть церкви, но все равно...

Глаза Эйми расширились.

— Дерьмо, я забыла. — Ее лицо наполовину мрачное, наполовину извиняющееся, но она поправляет себя: — Черт возьми, они должны просто переспать и покончить с этим.

Люси стонет и потирает лоб, отказываясь от Эйми. Вместо этого она посылает мне извиняющийся взгляд, на что я пожимаю плечами. Пока Николайо этого не слышал, я не слишком расстроена. Я бросаю еще один взгляд на мужчину и с удивлением замечаю, что он направляется ко мне.

Вокруг меня слышатся быстрые реакции девушек, и мне интересно, реагировали бы они так же, если бы он был уродливее, или же они бы трусили от Николайо, как это делают все их сверстники мужского пола.

— Потанцуем? — спрашивает он меня, когда подходит ко мне.

Я киваю, прощаясь с Люси и Эйми. Он ведет меня на танцпол, крепко держа мою руку в своей. Люди, естественно, расступаются перед ним, почему-то отталкиваясь от него, когда я, кажется, только и могу, что подойти ближе.

Когда он притягивает меня ближе, я вдыхаю его соблазнительный аромат. Я чувствую его смех на своей груди, но мне все равно. Я даже не смущаюсь своей реакции. Я смирилась с тем, что всегда буду так реагировать на этого мужчину.

— Ты только что нюхала меня?

— Да, — пробормотала я, вцепившись в его пиджак.

— Думаю, будет справедливо, если я сделаю то же самое.

Он наклоняется к моей шее, прежде чем я успеваю подготовиться к этому, и я напрягаюсь, моя кожа покрывается миллионом мурашек, когда он проводит губами по изгибу шеи. Я чувствую, как мои соски, не стесненные бюстгальтером, бугрятся о платье, и прижимаюсь ближе, чтобы скрыть их от толпы. Или, по крайней мере, так я себе говорю.

Когда его рот достигает места под моим ухом, он, застав меня врасплох, опускает мое тело вниз, закручивая нас в полукруг, одновременно поднимая меня обратно. Искренняя улыбка расплывается по моим губам

— Тебе следует чаще так улыбаться.

— Тебе следует чаще танцевать со мной.

— Хорошо.

— Подожди. Что?

— Пойдем.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, пока он ведет нас к туннелям, едва останавливаясь, чтобы послать мальчишеский кивок головой в сторону Ашера.

— Я веду тебя на свидание, Минка Рейнольдс.

Я никогда не была на свидании.

33

Настоящее прощение — это когда вы можете сказать:

"Спасибо за этот опыт".

Опра Уинфри. 

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Конечно же, мое первое свидание происходит в кинотеатре.

Оригинально.

Но, честно говоря, с Николайо в качестве моего спутника я даже не могу заставить себя беспокоиться, и когда мы входим в абсолютно пустой холл кинотеатра, я понимаю, почему мы здесь, а не в каком-нибудь более людном месте. Не в первый раз мне приходит в голову, что Николайо всегда думает на десяток шагов вперед.

— Это долларовый кинотеатр, в котором показывают фильмы, вышедшие в прокат несколько месяцев назад, и, честно говоря, он уже должен быть не у дел. Ни один из злов не находится в приличном состоянии, поэтому туда никто не ходит.

Я понимаю, что он имеет в виду, когда мы входим в зал, а в левом верхнем углу экрана зияет дыра. В центре справа на экране тоже гигантское пятно. Как это произошло, я понятия не имею, но я не впечатлена. Впрочем, меня это тоже не особенно волнует, хотя я забавляюсь и недоумеваю, зачем Николайо привел меня сюда. Конечно, он мог бы найти другое место, где нет людей.

Мы садимся в центре ряда для инвалидов. В обычной ситуации я бы более щепетильно отнеслась к использованию места, предназначенного для людей с ограниченными возможностями, но это место - город-призрак. Здесь даже работает всего один сотрудник.

— Мы в правильном кинотеатре? — спрашиваю я, глядя на экран, где Эмма Уотсон смотрит в ручное зеркало на Чудовище.

Учитывая то, что я знаю о сказке, похоже, что фильм готов как минимум на две трети.

— Ага. Это тот самый.

— Хочешь попасть на более поздний показ?

— Нет. А ты?

Я хмурюсь от веселья в его голосе, но качаю головой и молчу, пока мы молча смотрим последние двадцать или около того минут фильма. Через пять минут он делает специальный зевок, потягивается и проводит рукой по спине, отчего я закатываю глаза.

— Мне не стоило говорить тебе, что это мое первое свидание. А теперь ты делаешь все большие шаги, — говорю я, прислоняясь головой к его крепкому бицепсу и жестом указывая на гигантскую дыру в ковре кинотеатра, которая должна представлять какую-то опасность. Определенно, судебный иск ждет своего часа.

Он по-мальчишески ухмыляется, и его лицо мгновенно превращается из лица Николайо Андретти, убийцы, которого знают самые темные люди в этом мире, в Николайо Андретти, парня, который не осуждает меня и говорит глупые, нелепые вещи, чтобы рассмешить мою младшую сестру.

— Черт, надо было потратиться на попкорн, — говорит он, с насмешливым разочарованием глядя на наши запасы конфет в коробках.

Я пытаюсь подавить глупую улыбку, но не могу, потому что именно я указала на зеленоватый оттенок попкорна. Боже правый, это место нужно закрыть, но, блин, оно быстро становится одним из моих любимых мест.

— Думаю, мне придется снять два или три балла за это.

— Думаю, я могу жить с 98%.

— По шкале от одного до пяти.

— О.

— Поцелуешь меня для поднятия баллов? — Я говорю, ухмыляясь чужому ощущению флирта ради удовольствия.

Без программы, включающей мужчин, с которыми у меня нет никакого желания быть вместе.

— Зависит от того, что это такое.

— Ты всегда был таким извращенцем?

— С тех пор, как я стал двузначным.

— Знаешь, я представляю себе десятилетнего Николайо, который пытается заглянуть под юбку дамам.

Он закатывает глаза, но улыбка не сходит с его лица.

— Заткнись, поцелуй и сделай это лучше.

С удовольствием.

Я наклоняюсь вперед, мое дыхание сбивается, когда я двигаю своим телом в его сторону. Он удивляет меня, протягивая руку через меня и берясь за мою талию, поднимая и поворачивая мое тело так, что я оказываюсь на нем. Прижимаясь к нему все сильнее, пока он не застонал, я наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать его, мои губы почти касаются его губ.

И тут в кинотеатр входит служащий, который обходит ряды в зале, хотя мы с Николайо здесь явно единственные. Я подавляю смех, когда смущенный подросток властно проходит мимо нас, не в силах избежать этого, учитывая наше место в ряду для инвалидов.

Уткнувшись лицом в шею Николайо, я жду, пока бедный ребенок уйдет, прежде чем позволить смеху вырваться за пределы моих губ.

Николайо смотрит на меня со смехом.

— Ты улыбаешься, а мне даже не пришлось с тобой танцевать.

И тут я понимаю, что не улыбалась и не смеялась так сильно уже... ну, никогда. У меня никогда не было возможности побыть ребенком. Меня бросили, а когда родители вернулись, меня заставили торговать наркотиками. А потом появилась Мина, и я научилась быть и сестрой, и матерью одновременно, и с тех пор не перестаю.

Но сейчас я чувствую себя на свой возраст. Я чувствую себя молодой и свободной, как будто возможности жизни безграничны, хотя я просто сижу в кресле в дешевом долларовом кинотеатре и почти не смотрю фильм, который идет на экране.

Черт возьми, я даже почти забываю, о чем идет речь, пока через несколько минут не загораются финальные титры и не начинает звучать песня "Красавица и чудовище". Я встаю, чтобы уйти, разочарованная тем, что мое пребывание в темноте с Николайо закончилось.

Но когда я направляюсь к выходу, Николайо хватает меня за руку и притягивает к себе.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он начинает вести мое тело, покачивая его.

— Мы танцуем, Минка. Давай.

И я танцую, самая счастливая за последнее время, раскачиваясь под звуки Джона Ледженда и Арианы Гранде, а Николайо притягивает меня к себе и окунает в свои объятия, как опытный профессионал.

Я благодарна Николайо за то, что он не свернул в сторону убежища. Я беспокоилась, что это свидание закончится так скоро, но мне следовало бы знать. Подозреваю, что Николайо всегда будет превосходить мои ожидания.

Мои щеки раскраснелись, а мысли автоматически переключились на секс. Мне нужен его поцелуй, а не легкое прикосновение губ друг к другу перед тем, как он бросит меня без единого слова, хотя, черт возьми, в данный момент я бы и на это согласилась.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

— О твоих губах на моих. Мои руки скользят вниз по твоим брюкам, обхватывая твой голый член. Твои пальцы на моей груди, щиплющие, дразнящие, дергающие мои затвердевшие соски, — честно отвечаю я.

Возможно, слишком честно, но что ж.

— Черт, — стонет он, останавливая машину, и на краткий миг я вздрагиваю от возбуждения, думая, что он собирается дать мне именно то, чего я хочу, но он этого не делает.

Вместо этого он отстегивает мой ремень безопасности, выходит из машины и открывает для меня дверь. Я хватаю его за руку и принимаю его помощь, когда он поднимает меня на капот машины. Передо мной - река Гудзон во всей ее вонючей красе.

Он ухмыляется, глядя на мой сморщенный нос, и говорит:

— В этом городе живет почти девять миллионов человек, и весь их мусор переправляют через реку, чтобы сжечь. Ветер все равно улавливает запах и переносит его обратно через реку, отсюда и вонь.

— Чудесно. — Я пошутила: — Итак, ты отвел меня на последние двадцать минут фильма в месте, которое больше угрожает безопасности, чем является кинотеатром, а теперь еще и вонючая река напротив мусорных отходов девяти миллионов человек. Это та часть ночи, когда ты разрубишь мое тело на части и бросишь куски в воду? — Я прислоняюсь к нему, когда он садится рядом со мной на капот своей машины. — Николайо Андретти, ты просто очарователен. Делай с моими конечностями что хочешь, но обещаешь ли ты сохранить в целости мою задницу? Она мне очень нравится.

— Смейся, но это мое любимое место во всем городе.

— Почему?

— Мы живем в городе с девятью миллионами других людей. Девять миллионов. И это не считая хреновой тонны туристов, которых Нью-Йорк также собирает. Иногда мне просто нужен перерыв. Чтобы напомнить себе, что я свободен. Что я не привязан к этому городу так, как мне иногда кажется. И здесь я один. Я сам себе хозяин. Я могу думать своими собственными мыслями, не замутненными множеством других людей.

— Тебе никогда не надоедало быть одному? Ты ведь жил один в том доме.

— Ну да, но это совсем другое дело.

— Как это?

— Там я в ловушке, а здесь меня нет. Я не уверен, что это можно объяснить по-другому.

— Мне здесь нравится, — решаю я.

— Даже если здесь воняет?

— Особенно потому, что воняет.

— Без вранья?

— Если бы это было не так, я думаю, здесь было бы больше людей, и тогда мне бы это очень не понравилось.

Он смеется.

— Ты – это что-то, ты знаешь это?

— Так говорит человек, который отправляется к гнилой реке, чтобы сбежать от девяти миллионов людей, которые его даже не знают. — Выражение моего лица меняется, когда я смотрю на город с нашей точки зрения. — Я понимаю, о чем ты, — тихо говорю я. — Здесь чувствуется свобода. Здесь достаточно далеко от города, чтобы я не чувствовала себя зажатой всеми своими обязанностями, и достаточно близко, чтобы я все еще чувствовала, что могу быть рядом с Миной, если я ей нужна. — Я поворачиваюсь к нему. — Спасибо, что отвез меня сюда.

Мы погружаемся в тишину, наслаждаясь шумом воды и бриза, прежде чем он спрашивает:

— Почему ты не ругаешься?

Я ругаюсь, когда речь идет о грязных словах, потому что их просто нечем заменить, но я подозреваю, что он имеет в виду не это, поэтому говорю:

— Я пообещала себе, что перестану, примерно тогда же, когда пообещала себе, что стану тем человеком, которым мне нужно быть, чтобы вернуть Мину.

Упоминание о том, что я золотоискательница, отрезвляет и стоит между нами, как слон в комнате. Я благодарна ему за то, что он не поднимает эту тему, потому что я пока не хочу сталкиваться с этой реальностью. Я не хочу копать золото, но мне все равно нужно это делать. Мине предстоит провести еще шесть лет в приемной семье, если я ничего не предприму.

Но сейчас я просто хочу насладиться моментом нормальной жизни с парнем, который мне очень, очень нравится. А он мне действительно нравится. Он сводит с ума, приводит в ярость, но в то же время он - все, чего я никогда не знала, что хочу. Разве это так плохо - вести его за собой? Он большой мальчик. Я уверена, что он справится с этим.

— Почему бы тебе не попробовать ругаться прямо сейчас? — спрашивает он.

— Это скользкая дорожка.

— Даже немного?

— Ты пытаешься развратить меня, Николайо?

— Ты уже развращена, Минка. Или лучше сказать Ремингтон?

Я слегка прижимаюсь к его плечам, прогоняя воспоминания о той ночи, но в то же время желая, чтобы он просто поцеловал меня. Я хочу узнать, каково это - когда тебя целуют по-настоящему, и мне это нравится. Но я не хочу быть инициатором. Не тогда, когда я уже веду его за собой.

Поэтому вместо этого я говорю:

— Расскажи мне секрет.

— Что ты хочешь знать?

— Что случилось той ночью?

— Это было через четыре дня после неудачного покушения на Винсента. Мы все думали, что Романо собираются мстить моему отцу, поэтому он попросил меня и Ренье остаться у нашего дяди Луки. Я не мог уснуть и прогуливался по дому, когда заметил, что все охранники пропали. Телефона у меня с собой не было, а комната Ренье находилась в другом конце особняка, поэтому я достал пистолет и стал обходить комнаты, пока не добрался до того зала. Там я впервые встретил Ашера. Он поставил передо мной ультиматум - жизнь Ренье или жизнь дяди Луки.

— И ты выбрал Ренье.

— Я не жалею об этом.

— Как он может злиться на тебя за то, что случилось, если ты сделал это ради него?

— Не думаю, что он знает, что я сделал это ради него. Я думаю, никто не знает, что произошло. А если и знают, то им просто наплевать. Я действительно убил капо.

— Ты пытался объяснить, что произошло?

— Я сбежал, как только это случилось, но я пытался звонить и писать по электронной почте. Но потом понял, что они могут это отследить, и вернулся к отправке писем отцу и Ренье без обратного адреса. Не знаю, получили ли они их вообще. В любом случае, это неважно. Мой отец мертв, а Ренье на меня покушался. La volontà de re. Воля короля.

— Что это значит?

— Это как предсмертное пожелание босса мафии своему предшественнику. И по традиции оно должно быть исполнено.

— А твой отец составил завещание короля? Что это было?

— Моя смерть.

Я качаю головой, не в силах поверить в это, но, и не желая больше говорить о чем-то таком мрачном, таком серьезном на первом свидании.

— Расскажи мне что-нибудь другое. Что-нибудь позитивное.

Он откидывается назад, так что теперь он полностью лежит на машине, и я присоединяюсь к нему, кладя голову ему на грудь.

— Я хочу тебя, Минка Рейнольдс. Ты будешь моей. Это просто вопрос времени.

— У меня нет права голоса? — спрашиваю я, забавляясь.

Он решил, что хочет меня, и это лишь вопрос времени. Это должно меня бесить, но не бесит. Потому что, если быть честной, я тоже хочу его.

Даже если я знаю, что не могу его заполучить.

34

Я подумал, не так ли зарождается

прощение: не под фанфары прозрения,

а когда боль собирает свои вещи,

упаковывает их и ускользает

без предупреждения посреди ночи.

Халед Хоссейни

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Минка молчит, пока мы едем обратно к убежищу. Меня так и подмывает сказать что-нибудь, но, когда мы подъезжаем к дому за один квартал, я замечаю, что за нами следует машина, и мне приходится отбросить эту мысль.

— Сядь на секунду за руль, — говорю я Минке.

— Что?! — спрашивает она, в ее голосе отчетливо слышится тревога. — Я никогда не водила машину!

— А сколько тебе лет?

— Двадцать два, придурок! Я жительница Нью-Йорка! Мы не водим машину.

Я улыбаюсь нахальству в ее голосе. Если не считать того, что в начале дня она была более сдержанной, чем обычно, сегодня, и я беспокоился, что приглашение на свидание может утихомирить ее непокорность.

Я смотрю ей в глаза, чтобы она знала, что я говорю серьезно.

— Я собираюсь отпустить руль. Если ты не возьмешь его, я не могу гарантировать, что мы не разобьемся.

Я отпускаю руль, и ее глаза расширяются.

Она хватается за него с криком:

— Ты тупой придурок!

Я смеюсь, отворачиваю голову от нее, роюсь в сумке и говорю:

— Осторожнее. Твой Уилтон дает о себе знать.

Осмотревшись, я достаю из сумки нож, свой кольт и пистолет EMP, а затем поворачиваюсь на переднее сиденье со своими вещами.

Глаза Минки расширяются, когда она рассматривает мой выбор.

— О, Боже мой. Ты с ума сошел. Ты чуть не убил нас ради этого?! Для чего это?

— Я нас ничуть не убил. Ты прирожденный водитель.

— Ты даже не смотрел, как я вожу!

— Мы живы, да?

— Невероятно. А ведь это свидание проходило так хорошо.

Так и было. И до сих пор. Я собирался высадить ее у двери в убежище, как будто притворяюсь, что высаживаю ее у дома родителей; подарить ей поцелуй, который снесет ей крышу; а затем, шутя, прокрасться к ней минутой позже.

Но сейчас она будет наблюдать, как я надираю задницу, и разве это не лучше?

Я забираю у нее руль и проезжаю мимо переулка к нашему убежищу.

— Мы куда-то едем? — Ее глаза загораются, когда она замечает, что мы проехали мимо нашего дома, и у меня возникает искушение отвезти ее куда-нибудь еще, чтобы эта ночь длилась как можно дольше. — Оружейный тир?

— Кто-то следит за нами.

Ее глаза расширяются, и она снова смотрит на мое оружие, прежде чем расслабиться в своем кресле, и в воздухе раздается покорный вздох.

Я протягиваю ей пистолет EMP, хотя я был бы рад возможности использовать его в первый раз.

— Хочешь пострелять из него?

— Я никогда раньше не стреляла из пистолета. Наверное, у меня плохой прицел.

— Он не стреляет пулями. Он стреляет электромагнитным импульсом, так что тебе не нужно хорошо целиться. Просто стреляй в направлении машины, когда я тебе скажу.

По ее лицу расползается хитрая ухмылка, и, черт возьми, кажется, я влюбился в эту женщину. Ладно, может, и нет, но может быть. Я вижу, как все идет к этому, и с нетерпением жду каждого момента, когда она меня удивит. Как, например, сейчас, когда в ее глазах появляется волнение, а должна быть тревога.

— Держись за ручку. Вот дерьмо! — Предупреждаю я, прежде чем нажать на тормоза и, воспользовавшись импульсом, развернуть машину на сто восемьдесят градусов, так что теперь мы стоим лицом к машине, которая ехала за нами.

Я вижу расширенные глаза водителя, его рот слегка приоткрыт, когда он быстро нажимает на тормоза, и машина останавливается с резким рывком. Его лицо говорит само за себя - он влип по уши. Но я никогда не был милосерден. Этот парень решил преследовать меня, пока я с Минкой. С этой мыслью я завожу мотор, и другая машина начинает движение задним ходом. Я следую за ней с нарастающей скоростью. Рядом со мной лицо Минки раскраснелось от адреналина, и она никогда еще не казалась мне такой красивой.

— Можно я стрельну? — спрашивает она.

Ее бордовые волосы развеваются на ветру, ее раскрасневшееся лицо розового цвета, а EMP нежно зажата в обеих руках, и она самая сексуальная из всех, кого я видел в своей жизни.

Я сдерживаю ухмылку и говорю:

— Скоро.

Я поворачиваю руль немного вправо и набираю скорость, так что мой передний левый бампер оказывается рядом с его передним левым бампером, а затем я начинаю разворачивать машину в его сторону. Он поправляет колеса, меняя направление движения своей машины, чтобы я не врезался в нее. Когда он понимает, куда я его веду, он пытается повернуть в другую сторону, но уже слишком поздно.

Я завел его в тупиковый переулок, примыкающий к нашему убежищу. Он заводит мотор, угрожая, что протаранит нас, но я отмахиваюсь.

На всякий случай я говорю Минке:

— Теперь можешь стрелять.

Она высовывает пистолет из окна, размер его немного великоват для нее, и я с легкой ухмылкой наблюдаю за тем, как она пытается удержать его в равновесии. Через несколько секунд после того, как она нажимает на курок, двигатель другой машины начинает глохнуть.

— Как ты не расстроился из-за этого? — спрашивает она, ее глаза жадно пожирают сцену перед нами.

Но я расстроен. Просто я хорошо это скрываю. Вместо того чтобы сказать ей об этом, я говорю:

— Я был готов к тому, что что-то подобное может случиться.

Я просто не думал, что она окажется рядом, когда это произойдет, и, черт возьми, это меня бесит. И по мере того как адреналин улетучивается, я понимаю, насколько все это хуево. Я подверг эту женщину опасности. Если она пострадает, это будет на моей совести, и я точно знаю, что никогда не смогу от этого оправиться.

Я смотрю на встречную машину, позволяя своему гневу кипеть под кожей, скрытый для всех, кроме меня. К несчастью для парня перед нами, он - источник моего гнева, а я никогда не был тем, кто прощает и забывает. Должно быть, это у нас в семье, не перестаю думать я в глубине души.

Водитель опускает окно и протягивает обе руки. Одну руку он кладет на крышу машины, а другой отпирает дверь с наружной ручки. Я нетерпеливо жду, пока он выйдет, держа пистолет наготове на всякий случай.

Когда он полностью выходит из машины и прижимается к ней, я выхожу и подхожу к нему, Минка следует вплотную за мной. Я связываю его руки наручниками, которые взял из сумки, и веду в убежище, используя его как живой щит на случай, если кто-то из злоумышленников проникнет внутрь, пока нас не было, хотя я подозреваю, что нет, потому что я не получал сигнала тревоги на свой телефон.

Очистив комнату и убедившись, что здесь находится только Джекс, я беру сумку для Минки и бросаю ей.

— Нам нужно сменить убежище.

Она не протестует, и пока она собирает свои вещи, я беру свою сумку и ставлю ее у двери. Я не стал распаковывать вещи, когда мы приехали сюда, на случай подобного сценария. Я хватаю Джекса, шепчу ему на ухо план, беру с кухни кресло, придвигаю его к дивану и усаживаю его на него, а затем толкаю водителя на маленький диванчик.

Как только его жалкая задница приземляется на подушку, я спрашиваю:

— Как тебя зовут?

Он молчит, и я достаю бумажник из его переднего кармана и вытаскиваю водительские права.

— Привет, Дэвид. — Я бросаю бумажник на пол у его ног и жестом показываю в сторону Джекса. — Это Джекс. Он тоже пробовал свои силы в моем убийстве и с тех пор живет с нами. — Как давно это было, Джекс?

— Я не знаю.

— Угадай.

— Год?

Я сдерживаю фырканье по поводу его театральности.

— И почему я до сих пор не убил тебя?

— Потому что я нравлюсь твоей девушке.

— Точно. Ты нравишься моей девушке. — Я зову: — Минка?

Она высовывает голову из шкафа, а я поднимаю пистолет и быстро выпускаю три пули в грудь Джекса. Он падает назад, и вместе с ним падает стул, который с грохотом падает на пол.

Я с затаенным дыханием жду реакции Минки. Наверное, мне не следовало делать этого при ней, и это, конечно, показатель того, что я не отказался и, вероятно, никогда не откажусь от своего мудацкого образа жизни.

Но что-то в этой ситуации и в сегодняшнем дне заставляет меня чувствовать себя на грани. Это жизнь, которую я веду. Я всегда буду в опасности, и я всегда буду подвергать опасности других. Если Минка не может с этим смириться, то мы должны покончить с этим - чем бы это ни было - сейчас. И... возможно, я хочу дать ей повод сделать это, потому что знаю, что точно не сделаю этого.

Я уже слишком далеко зашел, попав в ловушку, в которую она меня загнала. Ее глаза, ее волосы, румянец на ее нежной коже. Как светится ее лицо при виде сестры. И ее самоотверженность, совершенно ошибочная, но тем не менее.

Минка испускает встревоженный вздох и смотрит на тело Джекса шокированными глазами. Я пытаюсь стоять без выражения, чтобы она увидела во мне монстра, которым я являюсь, но в последний момент срываюсь. Я подмигиваю ей, наклонив лицо в сторону от Дэвида, и она расслабляется и возвращается к своей упаковке. И, черт возьми, то, как она доверяет мне вот так, настораживает.

Но и возбуждает.

Сидя на диване, я вижу, как Дэвид в шоке отшатывается назад, все еще глядя на Джекса, хотя кресло закрывает его от взгляда.

— Ты собираешься отвечать на мои вопросы? — Я продолжаю, когда он кивает: — Как ты меня нашел?

— Кто-то прислал мне сообщение о местонахождении.

— Кто?

— Я... я... не знаю.

— Значит, какой-то незнакомец ни с того ни с сего просто прислал тебе мое местоположение?

Он кивает.

— Проверь мой телефон.

Я беру его телефон из переднего кармана и открываю текстовые сообщения. В первом сообщении есть фотография моего лица.

Неизвестный номер: Убей его, я переведу тебе 5 миллионов долларов.

Дэвид: Кто это?

Неизвестный номер: Половина сейчас. Половина потом.

Дэвид: Почему я должен это делать?

Следующий текст содержит изображение Дэвида, играющего в карты в каком-то казино.

Неизвестный номер: 5 миллионов долларов - это большие деньги. Достаточно, чтобы расплатиться с долгами.

Дэвид: Откуда мне знать, что ты настоящий?

Неизвестный номер: Проверь свой банковский счет.

Черт возьми.

Дэвид: Кто тот парень, которого ты хочешь убить?

Дэвид: Он плохой парень?

Дэвид: Эй?

Неизвестный номер: 531 E. Улица Уильямсбург. У тебя есть 24 часа.

Я вчитываюсь в текст, и моя челюсть сжимается от двух осознаний. Во-первых, кто бы это ни был, у него есть деньги, что может означать власть. И второе: неизвестный номер знает, где находится убежище, а это может означать только одно.

— Можно мне встать? — спрашивает Джекс с пола, напугав Дэвида.

— Что? Но ты же... Что? — На лице Дэвида отражается растерянность.

Я бросаю на него жалостливый взгляд.

— Холостые патроны даже отдаленно не похожи на настоящие. В следующий раз, когда надумаешь нанести удар, не делай этого. Ты не в своей тарелке.

— Это были холостые? — спрашивает Минка, подходя ко мне с теми немногими вещами, которые у нее есть. На мой кивок она отвечает: — Я так и подумала, что это что-то вроде этого.

Перевод: она доверяет мне настолько, чтобы не пойти против своего слова после того, как я пообещал не убивать Джекса, когда она просила меня об этом неделю назад.

Черт.

Кто-то в этом мире снова мне доверяет.

Кажется, мое сердце на мгновение замирает, но я не хочу признавать этого, потому что признать это - значит признать гораздо больше, чем я готов. Но если быть честным, то я не думаю, что когда-нибудь буду готов к ней.

На меня заведено дело; она пытается вернуть сестру; я не очень хороший человек, а моя репутация и того хуже. Опасность, которая преследует меня, вечно будет мешать нам, так какого черта я делаю?

Я не озвучиваю эти сомнения. Вместо этого я отправляю сообщение одному из своих охранников, чтобы он разобрался с Джексом и Дэвидом, забираю вещи Минки из ее рук и веду ее к машине. Мы едем в тишине, адреналин, несомненно, давно покинул ее. Я вижу это по тяжелой поволоке на ее глазах, когда она пытается прийти в себя, пока я веду машину к новому убежищу. Убежище, которое я создал некоторое время назад и о котором знаю только я.

А теперь и Минка.

Это склад неподалеку от того места на Гудзоне, куда я привел ее раньше. Снаружи склад проржавел и полон почерневших окон, но внутри он похож на дом. По сути, он построен по образцу западного крыла поместья дяди Луки.

Я не мог удержаться. Началось все с того, что я уложил на пол тот же мрамор Каррера, что и у дяди Луки, а потом я уже красил стены в тот же цвет, добавлял комнаты в соответствии с планировкой и даже рылся в Интернете в поисках похожей мебели.

Последние семь лет я вкладывал всю душу в ремонт этого дома в одиночку. Это был способ скоротать время, когда в моей жизни не было никого, кроме Ашера и Винсента, и сейчас, когда Минка удивленно оглядывает это место, я благодарен ей за это.

— Что это за место?

Мой безопасный рай.

— Мое убежище.

— Я думала, мы только что были в твоем убежище.

— Это было убежище Винсента. А это мое.

И это всегда должно было быть последним средством, но я полагаю, что моя жизнь достигла этого момента. На самом деле, я удивлен, что это не произошло раньше.

Минка забирает свои вещи из моих рук и ставит их на пол у входа. Она поворачивается ко мне лицом.

— Что ты теперь будешь делать?

— Я найду того, кто послал Дэвида за нами, и позабочусь о нем.

— Это был не твой брат?

— Нет. Только один человек знал о том убежище.

— Кто?

Я издаю неровный вздох.

— Винсент Романо.

35

Прощение не случайный акт,

это постоянное отношение.

Мартин Лютер Кинг

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Улица зловеще тиха, когда я паркую машину перед домом Винсента. Потянувшись за спиной, я беру свою сумку и роюсь в ней в поисках искомой пластиковой канистры. Когда я нахожу ее, то засовываю между рукавом и внутренней стороной предплечья, скрывая лишний объем другим пальто, и благодарю, что оно соответствует погоде.

Это один из тех странных летних дней, когда жарко, но все равно кажется, что будет гроза. Я подозреваю, что это произойдет сегодня или завтра, и эта мысль меня возбуждает. Я всегда был драматичным трахарем, и лучшей погоды, чем та, что соответствует буре, бушующей внутри меня, не придумать.

Я стучу в дверь, и через мгновение она открывается.

— Серджио, — приветствую я, хлопая охранника по спине и подправляя черты лица, чтобы все выглядело нормально.

— Все в порядке, брат? — спрашивает он, жестом показывая, чтобы я раздвинул руки и ноги.

Я протягиваю ему оружие, прежде чем разложить руки и ноги, и благодарен, что заплатил немного больше за пластиковый баллончик с усыпляющим газом. Когда он проводит металлоискателем по моему телу, я говорю:

— Не совсем, мужик. Убежище только что взломали.

— Попросишь Винса о другом? — спрашивает он.

— Да. Он здесь?

Серж кивает и ведет меня в кабинет Винсента, где оставляет меня со словами:

— Он спустится через минуту.

Я киваю головой и, как только он уходит, беру канистру и откупориваю ее, помещая в вентиляционное отверстие наверху. Я впрыскиваю себе контрагент, пока усыпляющий газ пробирается по дому, и слышу, как тело Сержа падает с его поста за дверью.

Я жду еще минуту, прежде чем уйти. Я беру несколько застежек-молний из заднего кармана Серджио, где, как я знаю, каждый охранник Романо держит несколько штук, и связываю его и ближайших охранников на случай, если они придут в себя до того, как я закончу со всеми остальными.

То же самое я делаю с людьми вокруг дома, пока не добираюсь до Винсента. Я взваливаю его на плечо, как пожарный, и тащу в столовую, где собрал остальных его людей и выстроил двенадцать из них в ряд у стены.

Охранники Винсента просыпаются раньше него, и я чувствую предательский взгляд Сержа на своем лице. Я отгораживаюсь от него, позволяя своему гневу разгореться. Я едва знаю этого парня. Я разговаривал с ним только тогда, когда мне нужно было увидеть Винсента, и не более того.

Но все равно... предательство беспокоит меня, и я не могу не напомнить себе, что, по крайней мере, Минка мне доверяет, а ее мнение меня волнует гораздо больше, чем мнение Сержа.

И все же я говорю:

— Он выдал местоположение убежища.

Серж, не отводя взгляда, говорит:

— Ты же знаешь, что он этого не делал.

Но я не знаю.

Я этого не знаю.

Неужели я должен отказаться от своей интуиции и доверять всем? Все улики указывают на Винсента. Он единственный человек, который знает и местоположение моего дома, и конспиративную квартиру. Я считал совпадением то, что меня нашли и Джекс, и Нац, но после сегодняшнего нападения я уже не так великодушен.

И будь я проклят, если это случится снова.

Я жду десять минут, пока Винсент не просыпается с сильным, хриплым кашлем, от которого у меня поджимаются губы. Когда он открывает глаза, то медленно моргает ими, на его лице отражается растерянность, и я впервые задумываюсь, не был ли он всегда таким - медлительным, слабым, - а я, слишком отвлеченный ощущением отцовской фигуры, не замечал этого.

— Хорошо, — говорю я, выпрямляясь и еще раз проверяя взглядом веревки, привязывающие руки и ноги Винсента к стулу в столовой. — Ты проснулся.

— В чем дело? — спрашивает он, его голос спокоен и тверд, несмотря на ситуацию.

И это тот Винсент Романо, которого знаю я и весь мир.

— Чем ты занимался, Винсент?

— Винс, — говорит он с улыбкой на лице, и я должен отдать ему должное.

У него яйца больше, чем я когда-либо видел.

Я выпрямляюсь, подхожу ближе и достаю из рукава нож, который я захватил с кухни. Прижавшись к стене, Серджио дергается вперед, из его пасти вырывается рык, более дикий, чем мог бы издать волк.

— Сейчас, сейчас, — говорит Винсент, не сводя глаз с Серджио. — Мы все здесь друзья. Верно, Николайо?

— Нет, вообще-то. Я так не думаю.

И с этими словами я разворачиваю кулак и бью Винсента прямо в лицо. Серджио реагирует, отталкивается от земли, но падает прямо на лицо, благодаря тому, что я его связал. Я никогда не был бойскаутом, но у меня есть безумные навыки работы с веревкой и, судя по всему, с застежками-молниями.

— Это жестоко, — говорит Винсент, но его голос уже не так силен.

Вместо этого он слегка хрипит, и я хмурюсь. Я думал, что он лучше переносит удары. Он не так уж стар. Если подумать, то нехорошее предчувствие, которое я испытал на свадьбе Ашера, все еще не прошло, и я снова изучаю его.

За последние несколько месяцев он сильно похудел. Его лицо, которое раньше притягивало женщин, как кошачья мята, теперь слегка осунулось. Его глаза налиты кровью, а волосы стали чуть менее пышными. Не намного меньше, но все же... Это заметно, когда ты действительно сосредотачиваешься на нем.

Я заметил эти вещи на свадьбе, но это было скорее мимолетное наблюдение. В конце концов, на Винсента Романо просто так не пялятся, если только не хотят его трахнуть или получить по зубам от нетерпеливого солдата Романо.

И не то чтобы Винсент был каким-то диктатором, обделенным вниманием. Просто все - я имею в виду всех, кого он когда-либо встречал, - испытывают к нему безмерное уважение. Не думаю, что он когда-либо встречал кого-то, кого не смог бы очаровать.

И вот мы здесь - мой кулак в его крови и обвинения на моем языке, от которых я не могу отказаться. Что подумает Ашер? После неудачного покушения на Винсента он отправился в самое сердце территории Андретти, что должно было стать самоубийственной миссией. В тот раз никто даже не прикоснулся к волосам на голове Винсента. Я же, напротив, взял кровь.

И я бы солгал, если бы сказал, что моя реакция не была более сильной, более жестокой, потому что в дело была вовлечена Минка. Потому что я подверг ее опасности, и я скорее выйду из себя, чем смирюсь с этим. Тем не менее Винсент слил мое местоположение, и за это придется заплатить.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я его.

— Что сделал? — смело спрашивает он, и в его глазах появляется жалость, которую я не понимаю.

С чего бы ему меня жалеть?

Возможно, именно так Винсент стал главой отдела исполнения наказаний. Играя в такие долбаные игры разума, как эта.

— Рассказал информацию о местонахождении убежища.

— Где на тебя напали? — спрашивает он с убедительной долей беспокойства в голосе. — Ты в порядке? Минка?

Кто-нибудь, дайте этому человеку гребаный "Оскар".

— Мы в порядке. — В моем голосе звучит яд. — Не благодаря тебе.

Винсент вздыхает, на его лице появляется покорное выражение.

— Знаешь, в чем твоя проблема, сынок?

— Я не знал, что у меня есть проблемы.

Он игнорирует мое отношение.

— Ты слишком осторожен.

— И у меня есть на это причины. — Я пристально смотрю на связанных мужчин, окружающих Винсента, - все они готовы и рады отдать за него свои жизни.

Лицемерие, на мой взгляд, очевидно.

Он снова игнорирует меня.

— И все же в самые странные моменты ты готов пожертвовать многим ради людей.

— Возможно, именно поэтому я осторожен. Я слишком многим пожертвовал ради других. Может, я устал от того, что меня сжигают? — говорю я, имея в виду жертвы, которые я принес ради брата и даже Наца.

— Возможно, — соглашается он. — Но это грустный способ прожить жизнь, не так ли?

Я хмыкаю в знак согласия, потому что как я могу с этим спорить?

— Послушай, Винсент. Прекрати нести чушь. Мы можем простоять весь день, а можем покончить с этим сейчас. Ты должен знать, что я не отстану. Почему ты выдал наше местоположение?

— Я этого не делал, сынок, — говорит он, и в его голосе столько чертовской искренности, что я на секунду ему верю.

Но кто еще мог? Кроме моих охранников, за которыми я слежу без их ведома, никто другой, ни один человек, не знает местоположение убежища. Никто. Только Винсент, мать его, Романо, и вот он говорит мне, что не делал этого?

Ебаный бык.

— Не надоело врать? — спрашиваю я.

— Я не знаю. А тебе?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты лжешь себе каждый день, Николайо Кристиано Андретти. Ты скучаешь по брату, но прячешься за своей злостью на него. — Я резко вдыхаю, но он не успокаивается. — Тебе одиноко, но ты отказываешься проводить время со мной или Ашером, когда мы предлагаем. А мы предлагаем. Часто. Ты смотришь на меня как на отца, но отталкиваешь каждый раз, когда мы разговариваем. Черт, держу пари, ты делаешь то же самое с этой своей девчонкой. Минка. Ты ведь любишь ее, не так ли? И что ты там делаешь? Плетешь грандиозную сказку о бедах и опасностях? Говоришь себе, что не можешь быть с ней, что один из вас не подходит другому?

Господи. Винсент Романо разрывает меня на части. Он берет мужчину, которым я себя считаю, и разрушает его. Я хочу, чтобы он остановился, но у меня нет слов, чтобы высказаться. Почему он это говорит? Почему ему вообще интересно это говорить? Это что, какая-то тактика обратного допроса, которую мне и в голову не приходило применять?

И эта история с Минкой. Господи. Я не люблю ее. Не могу. И я плохо к ней отношусь.

Когда я замолчал, он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— Когда ты позволишь себе быть счастливым, сынок?

— Как я могу быть счастлив, когда у меня на голове чертов удар? Меня ударил мой собственный брат.

— Перестань жалеть себя, Николайо. Ты зол. Я это понимаю. Но в какой-то момент жизни ты должен научиться прощать. Иначе твой гнев будет разъедать тебя до тех пор, пока не останется только твоя гордость, которая все равно ничего хорошего тебе не принесла.

— Прекрати, — требую я. — Прекрати и просто ответь на мой гребаный вопрос. Почему ты сообщил адрес?

— Я этого не делал. И если бы ты остановился, то понял бы, что ты мне слишком дорог, чтобы так поступать. Просто посмотри на меня.

— Что?

— Действительно посмотри на меня, и что ты увидишь?

Я вижу... человека, который силен духом, но не телом. Как, черт возьми, это произошло?

— Что... что ты пытаешься мне сказать, Винс?

Винс.

Не Винсент.

Что со мной не так?

— Посмотри на меня, а потом посмотри на ту картину на стене, — говорит он, имея в виду большой холст, на котором он изображен в рамке вместе со своей семьей.

И я смотрю на нее, но на самом деле не смотрю. Вместо этого у меня в голове все перевернулось, потому что я идиот. Я вспыльчивый идиот, который разозлился и не подумал. Не остановился, чтобы понять, что есть и другие способы выследить меня, не следуя за мной. Камеры. Такие, как у Декса, Джона и меня.

И это точно не Декс.

Как я мог так ошибиться?

Сожаление яростно бурлит в моем животе, и я заставляю себя посмотреть на фотографию, потому что это меньшее, что я могу сделать. На ней Винс яркий. Он полон жизни. Здоров. Человек передо мной не хрупкий - не думаю, что Винс когда-либо мог быть хрупким, - но он определенно не похож на того, кто изображен на фотографии.

Не знаю, как я раньше этого не замечал. Изменения происходили так постепенно, такими маленькими, крошечными шажками, что после одного изменения я привыкал к нему, а затем к следующему, и следующему, и следующему, и так далее. И вот теперь я здесь. Чувствую себя самым большим идиотом в мире.

Самым большим засранцем.

— Ты болен? — спрашиваю я Винса, наклоняясь вперед, чтобы разрезать его путы.

Я вручаю ему запасной нож, и мы вместе пробираемся к охранникам, но как только я разрезаю путы Серджио, он пытается удержать меня. Поскольку я заслуживаю этого и даже хуже, я даже не сопротивляюсь, хотя мы оба знаем, что я легко могу его одолеть.

— Отпусти его, — приказывает Винс, и после минутного колебания Серджио соглашается.

— Ты болен? — снова спрашиваю я. — Что с тобой? Почему ты никому не сказал?

Он вздыхает.

— У меня рак. Это поздняя стадия, и она не проходит. У меня осталось время, но его не так много. Я не хочу подвергать себя химиотерапии, и я хотел дать Ашеру и Люси время насладиться медовым месяцем, прежде чем я кому-то скажу. — Он выжидающе смотрит на меня.

— Я не скажу Ашеру, пока ты не будешь готов, — обещаю я, хотя обещание заставляет меня волноваться.

Ашер захочет знать. Сразу же.

— И ты никому не расскажешь о том, что ты сделал сегодня вечером, — приказывает он.

— Но...

— Ты будешь нужен Ашеру, когда он узнает. Он ничего тебе не скажет, но ты будешь ему нужен. Если нужно, ты можешь рассказать ему позже. Намного позже.

— Мне так… — Я начинаю извиняться, но слова застревают в горле, захлебываясь от нахлынувших эмоций.

— Все нормально, — настаивает Винс. — Ты не знал.

Но это не нормально.

Потому что Винсент Романо всегда был добр ко мне. Он всегда относился ко мне как к сыну, и с тех пор, как я его встретил, он заботился о моих интересах.

И вот как я ему за это отплатил.

Черт, я чудовище.

36

Обижаться и негодовать, это все равно,

что выпить яд в надежде,

что он убьет твоих врагов.

Нельсон Мандела, 

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Николайо не приходит домой к тому времени, когда я уже засыпаю. Но где-то ночью я просыпаюсь от звука ударов. По крыше склада льет дождь, но помимо этого звука, мне кажется, я слышу еще один.

Я вскакиваю с постели, опасаясь идти куда-либо. Выйдя из спальни, я следую за звуком к открытой двери в конце коридора. Там повсюду расставлены тренажеры, но когда мой взгляд падает на центр комнаты, я останавливаюсь, пораженная царящим здесь беспорядком.

Из изуродованной черной кожаной штуковины в центре комнаты сыплется какой-то песок. Рядом с ним стоит без рубашки Николайо, в одной руке нож, в другой - сжатый кулак.

Я настороженно смотрю на него.

— Что это?

— Боксерская груша.

— Не похоже.

— Я был в бешенстве.

Я колеблюсь.

— На кого?

— На себя.

И снова я колеблюсь. Я не привыкла утешать никого, кроме Мины, но в последнее время она не особо нуждалась в утешении. На самом деле, мне кажется, она уже давно счастлива. Поэтому я настороженно делаю несколько шагов вперед, к Николайо, шагая вперед только потому, что мне неприятно видеть его таким. Таким злым. Сырым. Поверженным.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Он перестает резать грушу и роняет нож на пол, но его спина по-прежнему обращена ко мне, загорелые мышцы напряжены.

— У Винсента Романо рак, — говорит он, его голос побежден.

— Что?

— У Винсента Романо рак, а я только что пытал его. Я бил его. Я обвинил его в утечке информации из нашего убежища, но это был не Винсент. Это был Джон. ЧЕРТ! — кричит он, прежде чем его голос переходит в прерывистый шепот. — Я чудовище, Минка. Тебе лучше без меня.

— Я... Джо... — Я не знаю, что сказать, перегруженная информацией, которую он мне сказал.

С нашими жизнями мы оба всегда предполагаем худшее. Это запрограммировано в нас. Это отстой, но такова жизнь. Я отказываюсь верить, что Николайо - плохой человек. Не учитывая того, что я видела.

Некоторое время слова не даются мне, но, в конце концов, я останавливаюсь на том, что для меня важнее всего.

— Ты не чудовище, Николайо. Ты хороший человек. Ты защищал меня. Ты прыгнул под пули ради меня. Дважды...

— Если ты считаешь меня хорошим человеком, когда я защищаю тебя, значит, я делаю это неправильно.

— Знаешь что? Именно так. Защищая меня сегодня... Ты все делаешь правильно. То, что произошло сегодня... Ты просто отреагировал на то, что я в опасности. Ты не можешь ненавидеть себя за это. Ты не чудовище, Николайо.

Я подхожу к нему и нерешительно кладу руку на его голую спину, дрожа от прикосновения, пока он не отстраняет меня. Инстинктивно я делаю несколько шагов назад, как будто расстояние защитит мое сердце от внезапной боли, вызванной его отказом.

Наконец-то... наконец-то он смотрит мне в глаза... и говорит:

— Тебе лучше без меня.

А потом он уходит, ни разу не оглянувшись. Он даже не замедлил шаг. Я протягиваю руку, чтобы коснуться его, но он проскальзывает мимо меня, наклоняя свое тело так, что оно не задевает мое, когда он проходит мимо.

И я не знаю, почему он борется со мной. Борется с этим. С нами. Но это больно.

Чертовски больно.

Я благодарна, когда мне звонит Мина, и рада, что хоть как-то отвлеклась от Николайо. После нашего разговора он зашел в одну из спален на складе и с тех пор не выходит. Я так и не смогла заснуть, и весь день прошел с мучительной медлительностью. Сейчас уже ночь, а я до сих пор не видела, чтобы он выходил из комнаты.

А я, может быть, притаилась в коридоре каждые несколько минут, а может, и нет.

Мина случайно застает меня в один из таких моментов. Я нажимаю кнопку ответа на видеозвонок и направляюсь по коридору в сторону офиса, где самое сильное соединение WiFi. Однако я остаюсь в коридоре, мне не по себе от мысли, что я вхожу в кабинет Николайо без приглашения.

— Привет, Минка!

— Как дела, малышка?

— Мне двенадцать, — напоминает она мне.

— Все еще ребенок, даже когда тебе в тринадцать раз больше, — напоминаю я ей, хотя и полусерьезно.

Меня отвлекают мысли о Николайо.

— Что случилось? — спрашивает Мина, как всегда проницательная, и я вспоминаю, что ей скоро исполнится тринадцать и она в мгновение ока окажется в средней школе.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, но слова замирают у меня в горле. Иногда мне хочется рассказать ей о таких вещах, как если бы у нас были нормальные отношения между братом и сестрой, но это не так. Я одновременно и ее сестра, и ее мать, а это значит, что между нами есть границы приличий. И это включает в себя отказ от разговоров с ней о моих дурацких мальчишеских проблемах.

И, видимо, Мина это уловила, потому что теперь настала ее очередь хмуриться.

— Почему ты всегда так делаешь?

— Что делаю?

— Скрываешь от меня вещи. То, что, как я знаю, ты хочешь сказать.

— Я... я не делаю этого специально.

Ее лицо опускается.

— Нет, делаешь.

— Я просто... Ты моя сестра, Мина, и я люблю тебя. Я не хочу обременять тебя своими проблемами.

На ее лице появляется шокирующая вспышка гнева.

— Как я поступаю с тобой?

— Что?! С чего ты взяла? Ты не обуза, Мина. Никогда, — решительно говорю я, подразумевая это.

Но Мина уже повернула голову, ее внимание приковано к кому-то другому. Мое лицо краснеет, когда я слышу голос Эрики на заднем плане. Еще больше оно портится, когда я вижу, как лицо Мины загорается в ответ на слова Эрики.

Мне больно. Больше, чем мне хотелось бы признать. В глубине души я понимаю, что обижаться на то, что Эрика может сделать Мину счастливой, - это мелочно. Я должна быть счастлива, что Мина счастлива, но ничего не могу с собой поделать. Как социальный работник Мины, Эрика сыграла огромную роль в том, что забрала у меня Мину, и я никогда не смогу этого простить.

Я не хочу никогда этого прощать.

Я закрываю глаза, не желая видеть, как Эрика делает Мину счастливой, в то время как я практически бесполезна - не могу навестить Мину и ничего не могу сделать, чтобы развеселить Николайо. Я погружаюсь в жалость к себе, ненавидя себя за то, что я такой человек, но не желая меняться. Не тогда, когда это означает альтернативу - взять на себя ответственность за то, что моя жизнь так испорчена.

— Ты ненавидишь Эрику. Не так ли? — говорит Мина, и ее слова поражают меня.

Хорошо, что мои глаза были закрыты.

Оправившись от шока, я открываю глаза, вздыхаю и говорю:

— Я... да.

Я больше не хочу лгать Мине.

Она заслуживает правды.

— Она неплохой человек. Она мне нравится.

— Ты говорила мне, что ненавидишь ее.

— Мне было восемь, и меня тогда только забрали у тебя.

— А сейчас? — Я смягчаю голос. — Ты не обуза для меня. Никогда.

— Я знаю, что ты делаешь.

— Ч-что?

— Ты водишься с мерзкими мужиками, потому что думаешь, что тебе нужны деньги, чтобы вытащить меня отсюда, но тебе не нужно вытаскивать меня отсюда.

У меня отпадает челюсть, и я ошеломлена.

— Ч-что? Как? Кто тебе это сказал? Я не...

— Минка, — говорит она, останавливая меня своим тоном. На ее лице - мрачное выражение, какое не должно быть у двенадцатилетней девочки. — Ты не должна этого делать.

— Что? Конечно, я должна.

— Нет, не должна, — настаивает она, ее тон непреклонен.

— О чем ты говоришь?

— Я..., — колеблется она. — Я счастлива здесь, Минка. Я люблю тебя так сильно, так сильно, но я не хочу уезжать. Я не чувствую себя так, как раньше. Потребовалось время, но теперь мне здесь нравится. Школа, в которую я хожу, намного лучше прежней; люди дружат со мной; учителя хорошо относятся ко мне; мне не нужно смотреть, как ты съедаешь по полпачки лапши, пока тратишь все свои деньги на мою еду; и, честно говоря, я знаю, что для нас обоих будет лучше, если я останусь здесь.

Кажется, я хнычу, но точно не знаю. Я слишком ошеломлена ее словами, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме нее.

— Но...

— Мне здесь нравится, Минка. Но это не значит, что я тебя не люблю, — говорит она, всегда звучащая гораздо мудрее своих лет.

Наверное, так бывает, когда жизнь заставляет тебя взрослеть слишком быстро. Была ли я такой же мудрой, как она, когда была в ее возрасте? Потому что сейчас я точно не чувствую себя мудрой.

Она продолжает:

— Это просто означает, что остаться здесь - то, что мне нужно.

И впервые с тех пор, как я приступила к этому высасывающему душу плану по добыче золота, я сомневаюсь во всем. Что, если Мина права? Что, если ей будет лучше там, а не со мной?

О, Боже.

Неужели я только что потратила все эти годы и свой рассудок впустую, пытаясь копать золото? По щеке течет слеза, и я поспешно прощаюсь с Миной, прежде чем завершить разговор, потому что не хочу, чтобы она видела меня такой.

Слабой.

Сломанной.

Жалкой.

Сзади меня обхватывают сильные руки, и я обмякаю в них. Опустошенная, но благодарная за прикосновение.

— Мне жаль, — говорит Николайо.

— За что? Ты не заставлял Мину говорить эти слова.

— За то, что вел себя как осел, когда ты просто пыталась помочь. Мне просто... мне нужно было время, чтобы все обдумать, а я не привык позволять другим помогать мне. — Он колеблется. — И Минка... Твоя сестра права.

Я напрягаюсь, и это предупреждение, чтобы он остановился.

Сейчас.

Даже у хороших людей есть свои границы, и никто никогда не обвинял меня в том, что я хорошая.

Но Николайо не прислушивается к предупреждению моего тела. Вместо этого он продолжает:

— Золотоискательство - это не решение твоих проблем. На самом деле это и есть твоя проблема. Ты умная, красивая, веселая, вздорная и просто охренительная. Черт возьми, Минка, ты идеальна. Я действительно так считаю.

— Ты можешь быть счастлива. Ты могла бы быть свободной. Но вместо этого ты злишься, разочаровываешься и ненавидишь то, что делаешь со своей жизнью. Я не говорю, что Мина была обузой, но я говорю, что, возможно, тебе стоит прислушаться к ней, когда она говорит, что должна остаться, и принять положительные изменения в жизни, которые придут с этим. — Он делает глубокий вдох. — Может быть, вам двоим лучше жить отдельно друг от друга.

— Как ты можешь так говорить? — Я вскидываю руки вверх в разочаровании. — Ты говоришь о моей сестре!

— А у меня есть брат, от которого я отдалился на долгие годы.

— Но это совсем другое. Не заблуждайся, Николайо. Он навел на тебя обиду.

— Так было не всегда.

Я фыркнула, не веря. Я достаточно долго общалась с Николайо, чтобы понять, что большую часть времени он невыносим... как сейчас.

— Послушай, Минка. Дело не во мне. Дело в тебе. Не во мне. Не в Мине. В тебе. Ты должна перестать фокусироваться на других людях и начать фокусироваться на себе. Ты думаешь, что ты ужасный человек, но это не так. На самом деле все наоборот. Ты бескорыстна. Слишком бескорыстна. И ты отдала свою жизнь ради человека, который теперь говорит тебе, что ты больше не должна этого делать. Может, тебе стоит ее послушать? — Его голос понижается. — Ты заслуживаешь большего. Большего, чем все эти деньги.

Я игнорирую все остальное, что он сказал, и сосредотачиваюсь на последней части, потому что часть меня боится, что он прав во всем.

— Это мое тело. Я могу делать с ним все, что захочу.

— Ты права, и в этом вся проблема. Это действительно то, чего ты хочешь?

У меня на языке вертится мысль сказать "нет". Перестать лгать себе и всем вокруг. Но вместо этого я говорю:

— Да, это так. И что?

— Есть и другие варианты, — говорит он мне, как будто я об этом еще не думала. Однако его голос повышается, и я понимаю, как сильно этот разговор влияет на него.

В один момент это он борется с тем, что между нами, а в другой - я. Может, нам стоит просто сдаться? Может, нам стоит покончить с этим, пока кто-нибудь не пострадал. Но даже когда я думаю об этом, я знаю, что не сделаю этого.

Я не могу.

Я слишком сильно хочу его. И я слишком далеко зашла. Если все закончится, я буду опустошена. И каким бы ужасным человеком я ни была, надеюсь, он чувствует то же самое, потому что, черт возьми, я не знаю, почему мы постоянно ссоримся друг с другом, когда все, чего мы хотим, - это поглотить друг друга.

— Посмотри на себя, Минка, — говорит он, и я знаю, что любые его следующие слова приведут меня в бешенство. — Злость, горечь и обида. Эти вещи причиняют тебе только боль, Минка.

Я смотрю в потолок, надеясь, что это избавит меня от тех чувств, к которым он взывает. Но это не помогает. Поэтому я зацикливаюсь на дырке в потолке, через которую в переделанный склад проникает темнота и море звезд.

Как звезды могут светить так ярко, когда между нами столько тьмы? Мой взгляд устремлен на звезды, как будто звезды ответят на все мои вопросы. Придурки, конечно, не отвечают.

Поэтому я зацикливаюсь на темноте ночного неба. И на нашей темноте. Темнота привязана к ДНК Николайо, и я не уверена, что является темнотой ночи, а что - им. Меня удивляет, что я не могу отличить, но еще больше - что мне все равно.

Я вздыхаю, но мои слова все равно выходят злыми, яростными и громкими:

— Как ты можешь так говорить, когда ты точно такой же?! — Я делаю шаг к нему, мои пальцы сжимаются в привычный крепкий кулак. — Я вижу тебя, Николайо. Ты сломлен больше, чем хочешь признать.

И это так.

Я не добавляю, что считаю трещины в его душе прекрасными. Что я приму любое его несовершенство, прежде чем приму чьи-либо совершенства.

37

Обиды - для тех, кто настаивает

на том, что им что-то причитается;

прощение же - для тех, кто достаточно

серьезен, чтобы двигаться дальше.

Крис Джами

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

— Знаешь что? Да. Я сломлен, — признаю я. Я даже не пытаюсь скрыть это, не желая делать этого после того, как Винсент, как никто другой, указал на это после того, как я, блядь, испачкал свой кулак его кровью. — Но и ты тоже, Минка. И в этом нет ничего плохого.

Она насмехается.

— Слезь со своей высокой лошади, Николайо, — говорит она, и я думаю, не подходим ли мы друг другу.

Может, и так. Может быть, мы оба это знаем. Но даже если так, наши сердца не слушаются. Мое болит по ней так, как я и не подозревал, и я знаю, что она чувствует то же самое. Я уверен в этом. Я вижу это по ее глазам, по тому, как вспыхивают ее глаза каждый раз, когда я приближаюсь, даже если это гнев, досада и разочарование.

Она не выносит меня, но и не может терпеть, когда я отдаляюсь от нее.

— Твои поступки имеют последствия, — говорит она, обращаясь к Винсенту, и меня это не беспокоит, потому что я знаю, что ей больно. Что она просто пытается вывести меня из себя. Оттолкнуть меня, как она делает со всеми остальными, кроме Мины.

Нет, Мину она пытается притянуть к себе.

Слишком близко.

— Вот в чем твоя проблема.

В ее глазах соблазнительно вспыхивает гнев, и мой член встает на дыбы. Чертовски хочется злого секса, но я не могу. Не с ней. Не сейчас, когда все так чертовски сложно. Я могу вожделеть ее, конечно; я могу жаждать ее, да; я могу помочь ей встать на правильный путь, безусловно; и я могу поцеловать ее, возможно.

Но я точно не могу ее трахнуть.

Не тогда, когда я знаю, что не смогу отпустить ее после этого.

— У меня нет проблем, — протестует она.

— Есть. Это то, чем ты живешь, беспокоясь о последствиях.

Она рычит.

— Я не собираюсь слушать твои советы. Тебе было плевать на последствия, а теперь на тебя заказали убийство, и это сделала семья Андретти, твой собственный брат. — Она насмехается. — Если этого недостаточно, чтобы подтвердить достоинства моего образа мышления, то наша с тобой дискуссия бессмысленна.

Мне не следовало говорить ей об этом. Я не должен был рассказывать ей о своем прошлом, о своей семье. Я не знаю, почему я это сделал. Иногда мне кажется, что я ее ненавижу. Как будто я ненавижу ее так чертовски сильно. Как она смеет говорить мне такие вещи? Как она посмела говорить правду? И почему я хочу быть рядом с ней, если я так ее ненавижу?

Но в глубине души я знаю, что это потому, что я ее не ненавижу.

Просто она слишком реалистична со мной, слишком стремится противостоять моим самым темным демонам. Она всегда была такой. И, черт возьми, это пробуждает во мне все эмоции - и хорошие, и плохие. Она пробуждает во мне монстра. Она поднимает зверя. И тут меня осеняет, что она хочет меня таким. Она хочет, чтобы я злился на нее, чтобы я забыл о том, из-за чего мы спорим, и сосредоточился на ярости.

Она знает, как это сделать, потому что мы оба одинаковы.

Мы оба животные, всегда поддающиеся ярости. Неумению прощать.

Но не сегодня.

Сегодня я не позволю ей оттолкнуть меня.

И когда она выбегает из склада, практически испепеляя все вокруг, я следую за ней. Я чувствую, как от нее исходят волны гнева, и все же решаю следовать за ней. Я выбираю преследовать эту женщину, которую я хочу больше, чем когда-либо хотел чего-либо еще. Больше, чем мне нужен мой следующий вздох.

Когда она видит, что идет дождь, а на ней только ее крошечные спальные шорты и футболка - Господи, моя футболка, - она даже не останавливается. Она продолжает идти по аллее, открывая рот, поворачиваясь ко мне лицом и крича:

— Просто остановись, Николайо. Не сегодня. Ты не выиграешь этот бой.

Но она стоит там, открыв свой слишком умный для собственного достоинства рот, дождь стекает по ее волосам, лицу, телу, и я ненавижу ее. Ненавижу то, что она делает со мной. Я ненавижу то, что это борьба, в которой либо мы оба победим, либо оба проиграем. И, конечно, я хочу, чтобы мы оба победили...

Я хочу, блядь, поцеловать ее.

Она видит мой взгляд - дикий, звериный, безумный. И она не отстраняется от меня.

Она. Не. Отходит. От. Меня.

Я не знаю, кто двигается первым, но через несколько секунд ее губы оказываются напротив моих.

Сердитые. Жестокие. Воюющие.

И такие чертовски вкусные.

Твою мать.

Я целую ее.

Я целую Минку.

Я прижимаю ее к стене склада, одновременно благодарный и взбешенный тем, что мы так далеко от цивилизации. Животное во мне хочет трахнуть ее о твердый металл, чтобы все видели. Чтобы все увидели, как я присвою эту красотку себе. Но здесь нет зрителей. Только она, я и этот удивительный магнетизм между нами.

Ее язык ныряет за мои губы, прижимаясь к моим. Дважды. В третий раз я исчезаю. Я теряюсь в волшебстве, которое есть она. Ее губы. Ее волосы. Ее кожа. Все это поглощает меня, пока моя рука не обхватывает круглые шары ее попки и не поднимает ее в воздух, а ее ноги обхватывают мою талию.

Она прижимается к моей эрекции, стонет и издает сексуальные звуки мне в рот. Мои губы переходят от ее нижней губы к шее, где я покусываю чувствительную кожу, стараясь быть нежным, но не очень хорошо справляясь. Особенно когда она снова трется о мой член, пытаясь трахнуть меня через штаны.

— Я принимаю таблетки, — шепчет она мне в рот, и это лучшее приглашение, которое я когда-либо слышал.

Я уважаю эту женщину. Очень сильно. Я считаю ее сильной женщиной, сильнее, чем любая другая, которую я встречал, но сегодня я не собираюсь с ней так обращаться. Я собираюсь доминировать над ней, трахать ее так, как хотел с тех пор, как встретил ее.

Я немного отстраняюсь и заставляю ее полные вожделения глаза сфокусироваться на моем лице, когда предупреждаю:

— Я собираюсь трахнуть тебя сейчас. Это будет жестко, грубо и больно. Но я обещаю, что тебе будет приятно. Твоя киска так сильно обхватит мой член, что я не смогу пошевелить им, так как стенки твоей маленькой тугой киски будут сжимать меня. Хорошо?

Ее губы приоткрываются, глаза стекленеют от возбуждения, но мне нужно, чтобы она кивнула головой. Чтобы она дала мне свое разрешение.

— Как ты хочешь меня? — спрашиваю я, надеясь, что она позволит мне доминировать над ней, потому что, черт возьми, мне это нужно.

— Жестко. Грубо. — Ее голос понижается, и она трется своей киской о мой член, наши тела разделяет чертова одежда. — И безжалостно.

Я рычу от пошлости ее слов и доверия ко мне, которое они открывают. Мои пальцы проникают в ее крошечные шорты, которые я начинаю любить, и мне жаль, что приходится срывать их с нее. И я срываю шорты и ее сексуальные кружевные трусики одновременно, пока она не оказывается передо мной обнаженной, ее красивая киска блестит в лунном свете.

Я даже не утруждаю себя снятием всего остального, оставляя футболку на ее торсе, потому что хочу, чтобы она помнила, что она моя.

Моя рука опускается в штаны, обхватывая пальцами член. Я погладил его один раз и застонал, когда она взяла мою нижнюю губу в рот и присосалась к ней, обхватив ее зубами, прежде чем отпустить. Я сжимаю член в кулак и провожу им по ее щели, смачивая его своей влагой, которая оставила след на внутренней стороне ее бедер.

Она стонет мне в рот, и я без предупреждения вгоняю свой член в ее ждущую киску. Она вскрикивает от прикосновения, ее рот перемещается на мое плечо, и она сильно вгрызается зубами в мышцы. Ее ногти впиваются в мою спину, но мне наплевать.

Доминируя и контролируя, я повелеваю ее телом, используя ее киску как средство передвижения для своего удовольствия. Я вбиваюсь в нее, не останавливаясь, пока она выкрикивает мое имя, словно молитву. Каждый толчок моих бедер вдавливает ее сильнее в стену, но она не жалуется, принимая все, что я ей даю, и отдавая это в ответ на каждый мой толчок. Мои губы опускаются к ее соскам, и я грубо посасываю один из них через футболку, которая на ней надета, прикусывая затвердевший бутон и наслаждаясь дразнящим запахом обоих наших ароматов, смешанных вместе.

Я чувствую, что помечаю ее. Притязаю на нее. Делаю ее своей. Но мне нужно больше ее, больше этого. Я грубо разминаю ее задницу руками, а затем перемещаю их на узкую талию и захватываю кожу там. Я хватаю ее за талию и насаживаю на свой член, встречая каждый мой жесткий толчок. Потребность кончить сейчас непреодолима, но я отказываюсь отпускать ее, пока она не развалится на моем члене.

И когда мои пальцы касаются ее клитора, она начинает биться в спазмах вокруг меня, и только тогда я опустошаю себя в нее, плотно сжимая ее стенки, высасывая из меня каждую каплю. Когда мы кончаем, я не выхожу из нее. Я не думаю, что смогу.

— Это было..., — обрывает она, пытаясь подобрать нужные слова.

Но их нет, поэтому я просто говорю:

— Да, — соглашаясь с ней.

Я держу ее на руках, пока несу внутрь склада и заношу в свою комнату. Я неохотно выхожу из ее киски и кладу ее на кровать. Я сажусь позади нее, обхватываю ее своим телом и натягиваю на нас простыни.

Наверное, мне следует вымыть ее, но я не хочу этого делать. Я хочу, чтобы часть меня была в ней, даже когда я вытаскиваю себя из нее, и это должно меня пугать, но не пугает.

Боже правый, кажется, я наконец-то готов к этому.

К нашим отношениям.

На следующее утро мне нужно сделать миллион дел, но я не могу не разбудить Минку своим ртом на ее сладкой киске и зубами на ее клиторе. И боже мой, когда она оседлала мой язык, сильно кончив, я чуть не выплеснул свою порцию на простыни, как гребаный подросток.

— Не думаю, что когда-нибудь привыкну к этому, — говорит она, на ее красивых чертах появляется сияние блеска.

Я ухмыляюсь, но ничего не отвечаю, потому что планирую будить ее подобным образом так часто, как только смогу. Мы все еще не разрешили вчерашний спор, но я знаю, что она примет слова Мины, когда будет к этому готова. И я буду рядом с ней, когда это произойдет.

А пока я планирую показать ей, что в этом есть и положительная сторона. Пока она принимает душ и готовится к утру, я готовлю завтрак и упаковываю его в корзину для пикника вместе с одеялом. Когда она закончила, мы выходим на улицу, и я устраиваю пикник перед рекой, не обращая внимания на ее ухмылку, наблюдающую за тем, как приручается пантера, которая раньше была мной.

Когда мы закончили есть, я пристально посмотрел на нее и сказал:

— Проклятие.

Ее глаза расширяются, застигнутые врасплох необычным требованием.

— Что?

— Это то, от чего ты отказалась много лет назад ради своих поисков. Но теперь тебе это не нужно.

Она беспокойно смотрит на меня.

— Если я не подаю на опекунство над Миной, это не значит, что я должна перестать стараться быть для нее примером для подражания.

— Верно, но то, как ты решишь быть хорошей ролевой моделью, будет на твоих условиях. А не потому, что ты думаешь, что социальная служба услышит твои ругательства и заберет ее у тебя.

Она открывает свой красивый рот, несомненно, чтобы оспорить мое заявление, но тут же закрывает его, когда понимает, что я прав. По ее глазам я вижу, что она уже испытывала этот страх. На самом деле она, вероятно, провела последние четыре года, опасаясь, что любой ее поступок в любую секунду может привести к гневу социальной службы.

И теперь, когда у нее больше нет этих опасений, я надеюсь, что она чувствует себя свободной, не привязанной к обязанностям, которые тяготили ее прекрасную душу.

Она откидывает голову назад и кричит воде:

— Блядь, блядь, блядь!

Мои глаза на мгновение расширяются. На секунду я не подумал, что она действительно это сделает. Мой рот растягивается в ухмылке, и, хотя это звучит нелепо, я кричу вместе с ней:

— Блядь, блядь, блядь, блядь!

— Нахер!

— Ублюдок!

— Дерьмо!

И потому что я хочу рассмешить ее, я кричу:

— Засранец!

Меня награждает ее смех, и мы с Минкой все утро ругаемся на Гудзоне, пока у нас не перехватывает горло, а лица не болят от улыбок, и она шепчет:

— Я влюбляюсь в тебя, черт возьми.

38

Прощение не имеет ничего общего

с освобождением преступника от ответственности

за совершенное им преступление.

Оно имеет отношение к освобождению

от бремени быть жертвой, отпуская боль

и превращаясь из жертвы в выжившего.

C. Р. Страхан

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Меня осеняет, что я могу уйти в любой момент. Мне больше не нужно искать деньги, мне не нужно искать жилье, одобренное социальной службой, мне не нужно готовиться к экзаменам, и я не в опасности, если Николайо позаботится о единственном угрожающем человеке, который знает о моей связи с ним.

Но пока мы направляемся к дому Джона, чтобы разобраться с ним, я уверена, что больше всего на свете хочу быть рядом с Николайо. И раньше, когда я говорила ему, что влюблена в него, я говорила серьезно.

Наша связь реальнее, чем я могла себе представить, и я не могу представить свою жизнь без Николайо. Мне все равно, что опасность преследует его повсюду, куда бы он ни пошел. Мне все равно, если я подвергнусь опасности из-за удара, который нанес ему его брат.

Я хочу быть с ним во что бы то ни стало.

И эта мысль заставляет меня притянуть его к себе для поцелуя после того, как он припарковал машину перед своим домом.

— Зачем это было нужно? — В его глазах появляется наглый блеск, и я понимаю, что мне это очень нравится.

— Мне так захотелось.

Он ухмыляется:

— Потому что ты в меня чертовски влюбилась?

Я хмурюсь и изо всех сил толкаю его рукой в плечо. Его массивное тело не сдвигается ни на дюйм.

Его ухмылка утихает, и он говорит, его голос искренен:

— Ты же знаешь, что я чувствую то же самое, верно?

Я умиляюсь его словам и улыбаюсь даже тогда, когда Джон открывает дверь, а Эшли - или Рыжая старшая, как называет ее Николайо, - стоит рядом с ним после непрекращающегося стука Николайо.

Джон хмурится.

— Что тебе нужно? Мог бы и позвонить.

— Эй, придурок, — говорит Николайо, прежде чем поприветствовать Джона кулаком.

Джон отворачивает лицо, и я прыгаю вперед, закрывая рот Эшли рукой, чтобы заглушить ее крик. Только после того, как она перестает кричать, я отпускаю руку, и к этому времени Николайо уже застегивает руки и ноги Джона.

Я застегиваю Эшли, с извиняющимся лицом усаживаю ее на диван рядом с Джоном. По крайней мере, диван удобный.

Я беру в руки шар и кляп, которые Николайо забрал у Декса перед тем, как мы пошли к Джону. Очевидно, Декс увлекается какими-то извращениями, и, честно говоря, эта мысль напоминает мне, что я готова попробовать с Николайо все, что угодно, хотя бы один раз.

Кроме, может быть, кляпа.

Держа его в руках, я говорю Эшли:

— Закричи, и это отправится тебе в рот. — Я гримасничаю. — Мы получили его от Декса, так что кто знает, где он был?

Даже сейчас я держу его за конец кожаного ремешка, не желая прикасаться к нему больше, чем нужно.

Могу ли я получить венерическое заболевание таким образом?

К ее чести, лицо Эшли остается нейтральным, а когда она кивает, Джон прорывается:

— Ты гребаная сука. Если ты тронешь хоть один волосок на голове Эшли, клянусь Богом, я накатаю на тебя такой судебный иск, что его еще будут выплачивать внуки твоих внуков.

Я ярко улыбаюсь.

— По-моему, мы уже не в тяжбе.

И Никколайо, дает Джону пощечину. Настоящую пощечину. Плоская ладонь и все такое. Джон открывает рот, и Николайо снова дает ему пощечину.

— Ты... Ты дал мне пощечину, — лепечет Джон, как будто не может в это поверить.

Честно говоря, я тоже не могу в это поверить.

Николайо пожимает плечами.

— Ты не заслуживаешь моих кулаков.

Джон бросается на Николайо, но это жалкая попытка, особенно если учесть, что его конечности связаны. В итоге он падает на Эшли, которая стонет под его весом. Я сочувственно морщусь и пытаюсь оттолкнуть Джона от нее.

В глубине души я ощущаю счастье от того, что мне больше не придется прикасаться к Джону и другим подобным ему мужчинам из своего извращенного чувства потребности. Мне больше не нужно копать золото, и от этого мое хорошее настроение становится еще лучше.

Николайо говорит:

— Я познакомился с твоим другом Дэвидом.

Джон отвечает:

— Понятия не имею, о ком ты говоришь.

Я откинулась на спинку кресла и наблюдаю за обменом мнениями, любопытствуя, как Николайо заставит Джона заговорить, но будучи уверенной, что он это сделает.

— Я нашел твой номер в его телефоне.

Глаза Джона вспыхивают.

— Невозможно! Я заблокировал... — его голос срывается, когда он осознает свою ошибку.

— Ты заблокировал его. Это то, что ты хотел сказать? — В ответ на молчание Джона Николайо продолжает: — Знаешь, сначала я подумал, что ты воспользовался нашими камерами. Но потом я снова увидел свою фотографию на телефоне Дэвида и понял, что качество было дерьмовым. Ты попросил кого-то взломать городские камеры видеонаблюдения, не так ли? — Он не ждет ответа. — Теперь вопрос в том, зачем.

— Я ничего не делал.

— Твой жених прекрасен. — Николайо подмигивает мне, а затем поворачивается к Эшли. — Эшли, да? Все началось с того, что она появилась в тот первый раз. — Он подходит ближе. — Если это не ты, Джон, то это была твоя девушка?

Я знаю, что Николайо не причинит вреда Эшли, но Джон - нет, а Николайо - чертовски хороший актер.

Ноздри Джона раздуваются, и он борется со своими путами, причем жесткость движений заставляет меня на мгновение забыть о его возрасте.

— Ты, ублюдок. Оставь ее в покое. Это сделал я. Ясно? Это то, что ты хочешь услышать?

— Почему?

— Потому что Эшли вернулась в город, и мы вернулись к тому, на чем остановились. Потому что я был полон решимости убедиться, что в этот раз в наших отношениях не будет проблем, а ты был проблемой. Или собирался ею стать. Я иду на поправку, и я просто развязывал концы. Ничего личного, хорошо? Мне не нужно, чтобы ты преследовал меня сейчас или в будущем, поэтому я преследовал тебя первым.

Помогает то, что за тобой погоня. Я увидел возможность и воспользовался ею. Ты не можешь винить меня за это. Ты бы поступил так же.

— Ты чертов идиот.

— Что, прости?

— Я бы не стал тебя преследовать. Ты недостаточно важен. Кем ты себя возомнил?

Джон вздрагивает, его лицо краснеет от смущения.

— Я... ты бы пришел.

— Да? И зачем?

— У нас есть прошлые дела.

— У меня есть прошлые отношения со многими людьми, и большинство из них до сих пор живы.

— Ты живешь по соседству со мной.

— И как часто ты видишь меня выходящим из дома?

Он вздыхает. Смиренно.

— Редко.

— Именно. Ты облажался. Я бы не стал тебя преследовать. Мне на тебя плевать. Теперь, с другой стороны, я должен что-то с тобой сделать.

— Я не буду... Это была ошибка. Я больше не буду тебя преследовать.

— Ты знаком с Синдикатом? — спрашивает Николайо, его тон безжалостен.

Джон кивает головой, его лицо наполняется ужасом. Перед тем как мы приехали сюда, Николайо объяснил мне, что такое Синдикат. Как бы часто ни сражались пять синдикатов - Де Лука, Андретти, Романо, Камерино и Росси, - они все равно являются частью одного большого итальянского синдиката, управляемого одним крестным отцом и консультируемого пятью capo famiglias (боссами) каждой отдельной семьи.

Как и в обычной компании, в синдикате есть секретари, и часть их работы заключается в обработке заказов на убийства. Например, заказ на убийство Николайо, который был одобрен благодаря долгу крови. Как и заказ на Джона, который был одобрен, потому что Джон пришел за ним первым.

— Я объявил тебя в розыск, — говорит Николайо, заставляя Джона побледнеть. — В зависимости от моей смерти. Если я умру, умрешь и ты.

— Но что, если ты умрешь раньше меня и не по моей вине?

— Тебе лучше молить Бога, чтобы я не умер.

— Пожалуйста. Отмени это. — Джон умоляет. — Я больше не буду этого делать. Это была ошибка. Я просто хотел сделать все безопасно для Эшли.

— И это сработало бы, если бы ты меня убил, но ты этого не сделал. Теперь посмотри, где мы находимся. Ты ошибся, Джон. Вот последствия.

И вот мы с Николайо выходим из дома Джона, оставив его и Эшли связанными. Когда мы проходим мимо двери, Николайо звонит Ашер, и кровь оттекает от его лица, заставляя меня напрячься.

С Джоном разобрались. Одной проблемой меньше. Мы должны чувствовать себя лучше, даже несмотря на то, что на голову Николайо все еще падает пять миллионов долларов. Но его выражение лица сейчас? Не похоже, что все будет хорошо.

— Что случилось? — спрашиваю я, затаив дыхание в ожидании ответа.

— Винсент Романо пропал.

Четырнадцать дней.

Именно столько времени мы разрываемся на части, безрезультатно прочесывая весь город в поисках одного человека.

Именно столько времени прошло с тех пор, как пропал Винсент Романо.

И именно столько времени прошло, прежде чем Николайо созвал встречу с Ашером, Люси и Бастиано, племянником Винсента. Мы впятером встречаемся в пентхаусе Ашера, роскошной десятикомнатной квартире недалеко от Уилтона, что удобно для Люси, поскольку она все еще учится.

Новость об исчезновении Винсента пришла до того, как Ашер и Люси уехали в медовый месяц, поэтому, когда мы с Николайо входим в пентхаус, то обнаруживаем в фойе брошенные собранные чемоданы. Николайо берет меня за руку и ведет на кухню, где Люси, Ашер и Бастиано сидят на барных стульях у кухонного острова.

Увидев нас, Ашер тут же вскакивает и говорит:

— В чем дело? Почему ты созвал эту встречу? Ты нашел его?

Николайо проводит рукой по волосам, что он часто делает в последнее время - стресс от происходящего донимает его.

— Нет, но нам нужно поговорить. Декс отследил ту зацепку, по которой мы шли. — Он имеет в виду номер телефона, по которому Винсент звонил почти дважды в день на протяжении последних нескольких месяцев. — И... Боже, Винс не просил меня говорить вам об этом, но, учитывая ситуацию, я думаю, что должен.

Ашер скрипит зубами.

— Да выплюнь ты уже это на хрен.

— У Винсента рак. Поздняя стадия. Номер принадлежит его онкологу. Боже, Ашер, он уже может быть мертв. Я не знаю, насколько все плохо, но разве ты не видел, как он выглядит в последнее время?

Когда я узнала, что Винсент Романо болен раком, это не поразило меня так, как всех остальных. Я не знала его так, как эти люди, и даже по слухам знала, какой он человек. И поэтому я скорбела о предстоящей утрате.

Наблюдая за реакцией Ашера, Люси и Бастиано на новости, я чувствую себя так, словно вторглась в частную жизнь без приглашения. На лице Бастиано мелькают то печаль, то ярость. На лице Ашера - маска, но его плечи напряжены, а кулаки сжаты. Люси - самая сильная из всех, она высоко держит голову, не стесняясь жирных слез, капающих по ее мокрым щекам.

Я жду, что кто-нибудь что-нибудь скажет, но тут в воздухе раздается звонок.

Николайо достает свой телефон, его глаза расширяются, когда он смотрит на экран.

— Ни хрена себе, ребята. — Он показывает нам имя на экране. — Это Винсент.

Мы все тут же принимаемся за дело, толпясь вокруг Николайо, пока он принимает видеозвонок. Но когда на экране появляется лицо, не принадлежащее Винсенту, я резко вдыхаю. Черные волосы. Шоколадно-карие глаза. Такая же сильная челюсть. Я никогда не видела его раньше, но знаю, кто он.

А когда он открывает рот и говорит:

— Привет, брат, — мои подозрения подтверждаются.

Это Реньери Андретти.

39

Быть обиженным или ограбленным — ничто,

если только ты не продолжаешь вспоминать об этом.

Конфуций

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Лицо Ренье заполняет экран, и я не думаю, что когда-либо ненавидел его сильнее.

— Какого хрена у тебя телефон Винсента Романо, Ренье? — рычу я.

Он хмурится.

— Для тебя я Реньери.

— Просто ответь на этот гребаный вопрос.

— Ты мой кровный должник, и представь мое удивление, когда Винсент, мать его, Романо предлагает себя в качестве жертвы.

О, Боже.

Скажи мне, что ты этого не делал, Винс.

— Нет. Я не принимаю его жертву, — протестую я.

Ренье ухмыляется, и я задаюсь вопросом, когда он стал таким человеком, так жаждущим крови и смерти. Это я с ним так поступил? Неужели это из-за той проклятой ночи?

— Ну, это не совсем твое решение. Не так ли, Николайо? Решаю я. — Он прислоняет телефон к чему-то и отступает назад, так что нам открывается вид на комнату. На Винса. — Последние слова, Романо?

Винс сидит за обеденным столом. Я сразу же узнаю его. Перед ним полусъеденный стейк, и, если не считать заживающего синяка, полученного от моих кулаков, похоже, что с ним хорошо обращались.

По крайней мере, есть маленькие милости.

Винс смотрит на экран.

— Ашер там?

Я передаю трубку Ашеру, который отвечает гортанным «Винс».

Мы вчетвером уходим из комнаты, чтобы дать Ашеру возможность побыть наедине, Люси все еще плачет беззвучными слезами по Винсу - и, вероятно, по потере Ашера тоже. Минка берет меня за руку и ведет на балкон.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Это не твоя вина.

Но это самое далекое от истины.

— Это мой кровный долг. Это моя вина.

— И Винсент решил пожертвовать собой ради этого. Это было его решение. Его выбор. Никто не виноват, кроме него.

Я вздыхаю, не желая спорить с ней сегодня.

— Я не знаю, как я смогу жить с собой, если он умрет, Минка.

Она смотрит на меня с упрямым выражением на своем прекрасном лице.

— Мы будем счастливы, Николайо Кристиано Андретти. Я думаю, что заслуживаю этого, и я точно знаю, что ты заслуживаешь.

И на какой-то удивительный миг я поверил ей. Я думал, что мне нужны Андретти, что они - моя личность, моя сущность, но я ошибался... Мне нужна Минка.

Мне приходит в голову, что мотивация моих слов и поступков - это она. С тех пор как она появилась в моей жизни, вторгшись в нее, как вши, мой мир был поглощен ею. Если я смываю ее с себя, она всегда возвращается. Если я смахну ее с себя, она снова прилетит ко мне. И только когда я наконец-то думаю, что избавился от нее, я обнаруживаю, что она все еще здесь, спрятанная под моей кожей.

Она смотрит на меня так, будто не хочет меня исправлять. Как будто она любит меня таким, какой я есть. Как будто она знает, что я - полный отстой, но я - ее отстой, и она не хотела бы, чтобы было иначе.

И мне неприятно это признавать, но я хочу, чтобы она перестала прятаться за своим гневом. Я хочу, чтобы она перестала принимать такие неверные решения. Я хочу, чтобы она жила своей жизнью. И я хочу быть тем, кто поможет ей сделать все это.

Это худшее время, чтобы прийти к такому пониманию, но, возможно, после самоотверженной жертвы Винса сейчас именно то время, когда я могу это осознать.

Черт возьми, я люблю Минку Рейнольдс.

Когда телефон, наконец, у меня, я ожидаю увидеть гнев от Ашера и Бастиано. Возможно, даже от Люси. Но чего я не ожидаю, так это сочувствия. Дружбу. Семью. И хотя я понятия не имею, что сказал им Винс, я знаю, что за этим стоит он.

Он всегда заботился обо мне? Как я этого не понимал?

Как бы я хотел не быть таким злым тогда. Я бы хотел, чтобы я не был таким злым и простил все обиды своего прошлого. Чтобы я мог двигаться дальше. Может быть, тогда бы я наслаждался обществом Винса и Ашера и оценил, что нашел здесь семью.

И я нашел.

Именно такими для меня являются Романо.

Я мысленно даю себе зарок никогда не воспринимать Минку как должное.

На экране Винс все еще сидит за обеденным столом. Справа от него сидит Ренье, слева - Луиджи, напоминая мне, что Ренье все еще не выполнил волю короля.

— Николайо, мой мальчик, — приветствует Винс. — Ты винишь себя, не так ли?

— А кого еще винить?

— Никого, кроме судьбы, сынок.

Я смеюсь, несмотря на ситуацию.

— Это полная чушь, если я когда-либо слышал такую.

Винс улыбается вместе со мной.

— Возможно, но это заставило меня звучать мудро, не так ли?

Я соглашаюсь.

— Ты самый мудрый человек из всех, кого я знаю. — Я вздыхаю. — Как я никогда этого не замечал? У меня здесь была семья, а я даже не подозревал об этом. Я даже не ценил ее, пока мог.

— Но ты все еще можешь это оценить. Ашер, Люси, Бастиано - они будут рядом, когда меня не станет. Ты пробирался через свои собственные трудности. В конце концов, ты бы все понял, как только исцелился.

— Я просто... Ты все равно заставил меня сканироваться на наличие жучков!

— Потому что ты хотел этого. Тебе нужна была эта дистанция.

Стыд переполняет меня.

— И теперь я жалею об этом.

— Ну, не надо. Никогда не оглядывайся на меня и не жалей. Это не то, с чем я хочу, чтобы ассоциировалась моя память. Ты слышишь меня?

— Но ты умираешь из-за меня.

— Все мы рано или поздно умираем, Николайо. Я все равно собирался умереть.

Он прав. Он сам так сказал, когда мы виделись в последний раз... но я не думал, что он уйдет вот так. Из-за меня.

— Тебе не нужно жертвовать собой ради меня.

— Но в этом и заключается красота жизни с прощением в сердце. Освободить свою жизнь от гнева и жить с состраданием. Я хочу этого, сынок. Я счастлив. Если мой последний поступок на Земле будет ради того, кого я люблю, значит, я прожил привилегированную жизнь. — Я открываю рот, чтобы возразить, но он прерывает меня: — Когда ты сделал тот выбор все эти годы назад, чтобы спасти своего брата, а не дядю, ты сожалел об этом? И жалеешь ли ты об этом с тех пор?

Я открываю рот, чтобы сказать, что нет, но не успеваю.

— Хватит, — говорит Ренье, прерывая нас. Его глаза фокусируются на мне, но в них появляется неуверенность, прежде чем он овладевает собой и говорит: — Твой долг крови оплачен.

Затем, прежде чем я успеваю осмыслить его слова, он поднимает пистолет и стреляет Винсенту прямо в его слишком большое сердце.

И с этим Винсент Романо, величайший человек, которого я когда-либо знал, мертв.

Я всегда думал, что момент, когда я перестану быть на побегушках, будет счастливым, но это не так. Вместо этого я заставляю слезы не катиться по лицу. И я не единственный, кто пострадал. Остальные тоже услышали выстрел - Ашер вздрогнул, Бастиано пробил кулаком стену, а Люси сжала руку Ашера смертельной хваткой. Но никто, ни один из них не произнес ни слова, чтобы обвинить меня.

Даже в своей смерти Винс здесь.

Минка подходит ко мне.

— Он умер достойной смертью, — говорит она. — Он нашел удовлетворение.

И сейчас это, а также тот факт, что мне больше не нужно беспокоиться о том, что удар поставит под угрозу жизнь Минки, - единственные спасительные вещи в этом моменте.

Я поворачиваюсь к Ренье на экране, который даже выглядит мрачным в этот момент, что только укрепляет мою веру в то, что Винсент Романо был удивительным человеком. Человек, оставивший след в душе каждого, кого он коснулся.

— Ты вернешь нам его тело? — спрашиваю я, умоляя его глазами сделать это.

Ренье выглядит уставшим от нашей борьбы и, возможно, от борьбы вообще. Он кивает.

— Вы получите его к концу ночи. Мои люди доставят его на самолете. Я... — он колеблется. — Что он имел в виду, говоря о выборе между моей жизнью и жизнью дяди Луки?

Наконец-то я, не обремененный гневом и предательством, возникшим между нами, получил возможность рассказать брату о том, что произошло все эти годы назад, но уже слишком поздно, чтобы что-то изменить.

— В ту ночь у меня был выбор: спасти тебя или дядю Луку. Я не мог спасти вас обоих... но я мог спасти дядю Луку от мучительной смерти. Поэтому, прежде чем Ашер успел убить его, я выстрелил в дядю Луку. Это было быстро. Он умер мгновенно и не мучился, — заверяю я.

— Все эти письма... — его голос прерывается. — Ты рассказывал мне об этом в них?

Я киваю и издаю горький смешок.

— Это и еще куча "пошел ты".

Его кулак сжимается.

— Если бы я прочитал хотя бы одно из них...

— Я прощаю тебя, — говорю я, потому что знаю: Винс хотел бы именно этого.

Чтобы я жил с прощением в сердце.

И я надеюсь, что Ренье сможет сделать то же самое.

— Я отменил твое убийство. У тебя больше не будет проблем с Андретти. — Он колеблется. — И если ты хочешь, ты можешь вернуться домой, брат.

— Но на то воля короля, — протестую я.

Ренье горько смеется.

— Воля короля отца была не в том, чтобы убить тебя, Николайо. Я должен был простить тебя. Я просто... я был слишком чертовски зол, чтобы сделать это.

И я понимаю, что Луиджи больше не сидит за столом. Наконец-то, после семи лет долгой службы, бывший консильери может спокойно уйти на покой. Воля короля отца действительно заключалась в том, чтобы простить меня.

— Все это время... Я думал, что отец возненавидел меня, когда умер, но он, должно быть, прочитал мое письмо.

— Мне очень жаль, Николайо. Мне правда жаль. — Его глаза умоляют меня: — Возвращайся домой. Мы все исправим.

— Я дома, Ренье. — И я дома. С Ашером, Бастиано, Люси. С Минкой. — Я встретил девушку, Ренье.

И впервые за долгое время Ренье улыбается мне.

— Расскажи мне о ней.

И я рассказываю. Всю оставшуюся ночь я рассказываю Ренье о Минке и о том, как он, странным, хреновым образом, свел нас вместе. Всю оставшуюся ночь мы с Ренье учимся прощать друг друга. И самих себя.

И все это время Минка рядом со мной, ее рука в моей руке, а на кончике ее языка всегда находится быстрый и остроумный ответ для Ренье.

40

Простить не значит забыть. Это значит

перестать душить другого человека. 

Уильям Пол Янг 

НИКОЛАЙО АНДРЕТТИ

Июль 2013 г.

Дорогой папа,

Наверное, мне не стоит говорить тебе об этом, но теперь меня зовут Ник. Ник. Просто Ник. Фамилию я тоже убрал, и это кажется грязным. Как будто все, что я о себе думаю, - лишь плод моего воображения. Преданный. Сильный. Храбрый. Как я мог так ошибаться? И неужели, несмотря на отлучение от семьи, я хотел бы по-прежнему оставаться Николайо Андретти?

Я уже говорил тебе об этом в предыдущих письмах (с гораздо большим количеством ругательств), но на случай, если ты их не получил, или сжег, или еще что, я повторю это снова. Я убил дядю Луку. Это терзает меня по ночам. Я прокручиваю в голове решение, повторяю "Ренье или Лука, Ренье или Лука, Ренье или Лука, Ренье или Лука" до тех пор, пока это не станут единственные три слова, которые я, кажется, знаю. И Боже, я вижу все те времена, когда он заботился обо мне и передавал свои мудрые слова, когда я закрываю глаза ночью...

Но кое-что случилось, папа. Я нашел человека, который напоминает мне о нем, и мне кажется, что дядя Лука жив. Его зовут Винсент Романо, и я думаю, что он достойный мужик. Если бы мы не ввязались в эту дурацкую смертельную вражду Романо-Андретти, думаю, он бы тебе понравился. Черт, да он мне даже немного нравится, хотя какая-то часть меня чувствует, что это неправильно. Что я предаю свою семью, просто связываясь с ним.

Но семья Романо не такая уж плохая, папа. Я знаю, ты учил меня ненавидеть их, и твой отец тоже учил тебя этому... но они хорошие люди. Они приютили меня, дали мне работу и дом. Не позволяй этому сильно злить тебя. Я живу не совсем хорошей жизнью. Я убиваю людей, зарабатывая на жизнь, и 99 % своего времени провожу, разозлившись на всю катушку и прячась в своем доме целыми днями. Не совсем так, как я жил раньше.

И, блядь, пап, разве не было бы круто, если бы мы могли просто простить друг друга?

С любовью,

Николайо Андретти

Верный своему слову, Ренье отправляет тело Винса обратно в Нью-Йорк. И представьте мое удивление, когда я узнаю, что он сам сопровождал тело.

Если бы вы спросили меня несколько месяцев назад, я бы сказал, что это будет холодный день в аду, когда капо семьи Андретти добровольно ступит на территорию Романо (и не будет застрелен счастливым Романо), но я уже не тот человек, который сбежал в Никуда, прячась от своего младшего брата.

И все вокруг меня тоже изменились. Романо больше не воюют с Андретти. Это сделал Винс. Даже в своей смерти он способен влиять на людей. Всем понадобится время, чтобы привыкнуть к этому, но Ренье отправил указ о прекращении войны, и, судя по всему, то же самое Винс передал по королевской воле Бастиано, который займет пост главы службы Романо.

Несмотря на то что Винс не был капо и технически не мог ссылаться на волю короля, брат Винса, Романо, выполнил волю, и вскоре последовал указ об окончании войны на стороне Романо.

— Ты готов? — спрашивает Минка, повернувшись ко мне спиной.

Я застегиваю молнию на ее черном платье и беру ее за руку.

— Как никогда.

Я высаживаю Минку у Люси и присоединяюсь к Ашеру и Бастиано в машине, которая доставит тело Винса на кладбище, где собрались тысячи людей, чтобы отдать дань уважения. Когда мы приезжаем туда, я вижу море мрачных лиц Романо, Андретти и Де Лукаса. Черт, даже некоторые члены семей Камерино и Росси опустили оружие, чтобы отдать Винсу заслуженное уважение.

Когда приходит моя очередь говорить, мои глаза находят в толпе теплые глаза Минки, сидящей рядом с Реньери, и я начинаю:

— Винсен... — Я делаю паузу, и боль на моем лице очевидна. Я даже не пытаюсь ее скрыть. Я хочу, чтобы мир знал, что Винс был хорошим человеком, таким, который мог бы заставить Андретти оплакивать потерю Романо. — Винс был хорошим человеком. Когда я приехал в Нью-Йорк, я не понимал, как это будет работать. Все, чему меня учили, - это ненавидеть семью Романо, и я полагал, что Романо тоже учили только этому. Но оказалось, что для того, чтобы изменить ситуацию, нужен всего лишь один человек, за которым все готовы идти. Винсент Романо был таким человеком.

— Он был жестким, но справедливым. Сильным, но нежным. И даже в самые темные времена он всегда был путеводной звездой. — Как он мог жить в этом мире и сохранять свой жесткий моральный компас, я никогда не узнаю. Но ему это удалось, и за это он навсегда останется примером того, как мы можем держать себя, даже в таком мрачном мире, как наш.

— Никогда не будет другого Винсента Романо, но если мы все будем стремиться поступать, как он, и чтить его память, я знаю, что мир станет лучше. Именно этого хотел бы от нас Винсент.

41

Прощение — это отказ от надежды на то,

что прошлое могло быть другим.

Опра Уинфри. 

МИНКА РЕЙНОЛЬДС

Одевшись, я застаю Николайо в кабинете его дома, где он сидит, уставившись на блуждающие капли краски на потолке.

— На что ты смотришь? — спрашиваю я его.

— Ни на что, — отвечает он с милой и беззаботной ухмылкой на лице. — Просто... раньше я был таким злым.

Я знаю, каково это. Иногда я задаюсь вопросом: как я могла быть такой злой? И как эта злость покинула меня? Но, стоя рядом с Николайо, я понимаю, что именно спокойствие смогло погасить во мне ярость, и это спокойствие я обрела в объятиях Николайо, переплетя свою душу с его.

Он поворачивается и смотрит на меня, его взгляд темнеет по мере того, как он рассматривает мои изгибы под облегающим изумрудно-зеленым коктейльным платьем, в которое я одета.

— Готова идти?

Я киваю, и мы вместе отправляемся за Миной. Когда мы входим в групповой дом, я чувствую на себе пристальные взгляды всех окружающих. Родители, братья и сестры, дети и персонал - все останавливаются и смотрят на Николайо, некоторые с интересом, но большинство - со страхом.

— Прекрати, — шепчу я.

— Что прекратить?

— Этот взгляд. Ты пугаешь людей.

— Какой взгляд?

— Тот, который говорит, что ты убьешь любого, кто ко мне прикоснется.

Его глаза еще больше потемнели.

— Но я убью любого, кто прикоснется к тебе.

— Они же дети, — говорю я в раздражении.

— Не все из них. — На мой взгляд, он вздыхает и натягивает на лицо тревожно-красивую улыбку. — Отлично.

Его улыбка прекрасна и привлекает слишком много женского внимания, поэтому я стону и говорю:

— Это еще хуже.

— Ревнуешь? — Его глаза блестят от удовольствия и удовлетворения.

Я вздыхаю.

— С тобой невозможно победить.

Он наклоняется к моему уху.

— Не могу не согласиться. Прошлой ночью ты звучала как победительница, когда кончала на мой член и называла меня своим богом.

Я игриво отпихиваю его от себя, смеясь, и открываю дверь в зал Мины после того, как мы отметились.

Увидев нас, Мина кричит:

— Николайо! — практически полностью игнорируя меня.

Я закатываю глаза и слегка улыбаюсь, когда Николайо идет обнимать ее. Мина одержима им, и я думаю, что он занял мое место как ее любимый человек в мире, но я не возражаю. Пока Мина оживленно болтает с Николайо, Эрика находит меня и идет рядом со мной, наблюдая за этой сценой с улыбкой на лице.

— В последнее время она счастлива. Ты заметила?

— Да, — вздыхаю я, наблюдая за яркой улыбкой Мины.

Она достигает ее глаз, заставляя их сиять.

— Я тебе не очень нравлюсь, да? — спрашивает Эрика, впервые за четыре года нашего знакомства затронув эту тему.

— Раньше ты мне не нравилась.

— А сейчас?

— Я учусь прощать.

Похоже, в последнее время это часто происходит.

— Я не плохой человек, ты же знаешь.

Я киваю, потому что знаю это. Может быть, не тогда, но сейчас я вижу все более ясно. Я не такая злая, как раньше. Я навсегда завязала с золотоискательством и отложила поступление в юридический колледж до тех пор, пока не буду уверена, что стать юристом - это то, что я хочу сделать со своей жизнью. Ашер предложил мне пройти стажировку в любом подразделении его компании, чтобы понять, что мне нравится и что не нравится, и я думаю, что приму его предложение.

Рядом со мной Эрика говорит:

— Раньше я была в приемной семье.

У меня расширяются глаза от этой лакомой информации, потому что я всегда считала, что у нее есть деньги. Как социальный работник, она, вероятно, получает невысокую зарплату, но всегда хорошо одета: сумки Hermés Birkin, туфли на каблуках Louboutin, дизайнерская одежда и украшения с бриллиантами.

Она продолжает:

— Но когда я была в возрасте твоей сестры, одна семья взяла меня к себе. У них были деньги, но никакие деньги в мире не могли заставить мою приемную мать забеременеть, поэтому они усыновили меня. А я была девочкой, которой все было нипочем. Я была отстранена от мира и стремилась оттолкнуть всех, даже если они пытались мне помочь. Мне потребовалось время, чтобы повзрослеть, и в этом мне очень помогли родители и друзья, но, в конце концов, я это сделала. И теперь я счастлива. Каждый день счастливее предыдущего. — Она поворачивается ко мне лицом. — Когда я встретила тебя, Минка, ты была такой же, как я в молодости. Усталой. Злилась на весь мир. Но сейчас ты другая. Ты счастлива. Рада за тебя.

И с этими словами она уходит.

Проблема в воспитании себя? Ты быстро взрослеешь, но не взрослеешь полностью. И пока я стояла и слушала, как Эрика говорит, я подтвердила то, что уже подозревала: возможно, я наконец-то выросла. Может быть, я наконец-то развиваюсь.

— Что она сказала? — спрашивает Николайо, осторожно приближаясь ко мне.

Я улыбаюсь ему.

— Ничего такого, чего бы я уже не знала.

Запихнув инвалидную коляску Мины в фургон, который Николайо купил для тех случаев, когда мы возим Мину на прогулки, а это случается каждые выходные, мы втроем направляемся в школу Мины. Мина покидает нас, чтобы отправиться за сцену, а мы с Николайо занимаем место в первом ряду рядом с Бастиано, Ашером, Люси и, черт возьми, даже Эйми.

Я беспокоилась, что не смогу перестроиться с дуэта матери и сестры на дуэт только сестры Мины, но я смогла. И когда через несколько минут занавес отдергивается и Мина произносит свою первую реплику, я понимаю, что, возможно, не знаю, что буду делать со своей жизнью, но я знаю, что, что бы я ни делала, рядом со мной будет моя семья - Николайо, Ашер, Люси, Эйми, Бастиано и Мина.

Я наклоняюсь к уху Николайо и шепчу:

— Я была права, когда говорила, что мы будем счастливы.

ЭПИЛОГ

Поскольку мы не можем вернуться назад.

Мы можем идти только вперед.

Либба Брэй

Шесть лет спустя...

Эссе для поступающих № 4

Вопрос: В четырехстах словах или менее объясните, какой день был самым значительным в вашей жизни и как он изменил (или продолжает изменять) ваше представление о будущем.

Это мечта

Мина Рейнольдс

Шесть лет назад я участвовала в постановке "Ромео и Джульетты" в моей средней школе. Для любой другой девочки это было бы похвально. Для меня же это было похоже на то, как если бы у свиней вдруг выросли крылья цвета Red Bull и они начали исследовать небо; фиолетовый дождь бил по ничего не подозревающим нью-йоркским мостовым, когда воскресший Принц пел ноты на A5, которые могли слышать только собаки; и произошло чудо, и Ватикан только что получил абсолютное, неопровержимое подтверждение того, что Бог существует, и нам больше не нужна вера, чтобы верить в Него.

Видите ли, у меня расщепление позвоночника, и в юном возрасте хор циников сказал мне, что я ничего не добьюсь. Что до конца жизни я буду всего лишь девочкой, прикованной к инвалидному креслу, и не должна стремиться к чему-то большему. Что я - не более чем моя инвалидность, и мы - одно целое. И на какое-то темное мгновение я им поверила. Двенадцать лет я думала, что не могу дотянуться дальше, чем позволяет мне мое кресло на колесиках.

Но стоило мне открыть рот и сказать, как Джульетта: "Как же так! Кто зовет?", мой голос разнесся по театру и достиг любящих ушей моей семьи, группы нонконформистов, которые, хотя и не все родственники мне по крови, были единственной семьей, которую я когда-либо знала во всех смыслах этого слова, я поняла, что могу быть кем угодно. Не только приемным ребенком. Не просто калекой. Не просто Джульеттой.

Кем угодно.

Я - Мина Рейнольдс, и мои надежды и мечты не связаны с дурацким креслом, на котором я просидела большую часть своей жизни. Они - луна, звезды и небо, и хотя они выглядят такими недосягаемыми, они такие же мои, как и чьи-либо еще. Быть Джульеттой стало для меня сигналом к пробуждению. Очень нужное открытие глаз. И после этого все остальное стало гораздо понятнее.

Моя жизнь - это не только то, что находится на расстоянии вытянутой руки от инвалидного кресла.

Это мечта.

У Н И В Е Р С И Т Е Т У И Л Т О Н

О Т Д Е Л П Р И Е М А

15 декабря 2023 года

Уважаемая мисс Мина Рейнольдс,

Мы рады сообщить вам, что приемная комиссия зачислила вас в класс 2028 года по программе раннего зачисления. Примите наши личные поздравления за ваши выдающиеся достижения.

В последние годы мы получали в среднем более тридцати тысяч заявлений на тысячу двести мест в каждом классе первокурсников. Ежегодно сталкиваясь с растущей конкуренцией среди талантливых студентов, приемная комиссия выбирает только тех, кто демонстрирует выдающиеся способности в учебе, внеклассной деятельности и личной жизни.

С каждым решением мы уверены, что выбрали самых лучших и талантливых студентов, которых может предложить этот мир. Принимая решение о вашем зачислении, приемная комиссия выражает твердую уверенность в том, что вы внесете выдающийся вклад в развитие университета в годы обучения в бакалавриате и в последующие годы.

Если вы примете решение о зачислении, то в мае 2024 года вас ждет ранняя ориентация в университете, где наши преподаватели и ваши сокурсники организуют специальный прием, чтобы помочь вам выбрать специализацию. Оставшуюся часть заявления и шаги по принятию вашего заявления вы найдете на сайте приемной комиссии Wilton University. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите сайт.

Мы с нетерпением ждем возможности обучать вас в ближайшие годы.

Искренне,

Приемная комиссия Университета Уилтона

СЛЕДУЮЩАЯ КНИГА – РЕНЬЕРИ АНДРЕТТИ

Переведено каналом Книжный шкаф

https://t.me/lilybookcase