ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ

ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ

АВТОР: Кай Хара

СЕРИЯ: Академия Королевской Короны

КНИГА: Всегда твой

ПАРА: Феникс и Сикстайн

ТРОПЫ:

— Друзья — враги — любовники

— Альфа герой

ПЕРЕВОД: https://t.me/library_books_b

ТРИГГЕРЫ!

Их много. Они повсюду. Они появляются, когда их меньше всего ждешь.

Феникс достигает предела и теряет всякий самоконтроль.

Он просто безумен.

Если вам это нравится, я вас понимаю.

Если нет, то самое время закрыть книгу, и мы увидимся в следующей!

ПЛЕЙЛИСТ

ПЛЕЙЛИСТ

What Once Was – Her’s

Locksmith – Sadie Jean

Soldier, Poet, King — The Oh Hellos

Saturn – Sleeping at Last

Fix You – Coldplay

Style – Taylor Swift

Drown — Boy In Space

Beso — ROSALÍA, Rauw Alejandro

Scott Street — Phoebe Bridgers

Over The Love — Florence & The Machine

Bitter Sweet Symphony — The Verve

Lovers — Anna of the North

Joli Bébé — Naza, Niska

Tous Les Mêmes — Stromae

ПРОЛОГ

Сикстайн

Я влюбилась, когда мне было девять лет.

Я знаю, что вы думаете — что девятилетний ребенок может знать о любви? — И ответ — ничего.

Ничего.

На самом деле, в то время я думала, что у меня будет сердечный приступ.

За год до этого я видела, как у моей бабушки он случился прямо у меня на глазах. Она встала с дивана в нашем доме в Париже, где читала, и резко упала на пол посреди нашей гостиной, ее рука судорожно сжимала область над левой грудью, а она кричала, чтобы я позвала на помощь.

Я не возвращалась в ту комнату после того, как побежала за отцом, и бабушка тоже не выходила из нее, поэтому, естественно, когда я почувствовала, как болезненно сжалось мое сердце, я отвлеклась от своей единственной системы координат и предположила, что умираю так же, как она.

Я отчетливо помню это ощущение.

То, как мое сердце, которое всю жизнь билось так нормально, так тихонько пряталось за грудной клеткой, о котором никогда не думали и не беспокоились, в тот день вдруг пропустило удар.

Все мои нервные клетки на мгновение перестали работать, когда я впервые увидела его, и мир вокруг меня сузился, пока не остались только мы двое.

Комфорт просочился в мои кости, словно моя душа узнала его из прошлой жизни, а осознание распространилось по всему телу, когда он без малейших усилий вырезал себя в моем сердце.

Хотела бы я сказать, что влюбилась в его личность или интеллект. По крайней мере, тогда у меня был бы способ рационально объяснить эту необъяснимую связь между нами и ту власть, которую он имел надо мной на протяжении многих лет.

Но я этого не сделала и не могу.

Достаточно было одного взгляда в его пугающие черные глаза, и я была обречена. Сам того не подозревая, он проник в мою грудную клетку, вырвал сердце и крепко сжал его в своей смертельной хватке.

Он завладел им в обычный августовский день и никогда не возвращал, даже когда отбросил остатки меня, словно я ничего для него не значила.

Возможно, он берег бы мое сердце с большим вниманием, если бы все сложилось иначе, кто знает. Я провела бесчисленное количество бессонных ночей, размышляя о том, что могло бы быть, и обнаружила, что эти мысли не принесли ничего, кроме дополнительной душевной боли. Потому что я знаю правду.

Мы все знаем, как это происходит в сказках.

Девушка встречает парня.

Они влюбляются.

Они женятся.

И живут долго и счастливо.

Сказка. Конец, которого хочет каждая девушка, о котором мечтает каждая девушка.

На краткий миг я по глупости и наивности позволила себе помечтать о том, что именно такова наша судьба. Что наша дружба перерастет в нечто большее, и мы навсегда останемся вместе.

На самом же деле наша история закончилась, не успев начаться: кровь у моих ног, слезы на щеках и мое разбитое сердце навсегда оставшееся в плену у того, кто никогда его не хотел.

ГЛАВА 1

Феникс, 10 лет

Август

— Кто ты?

Девочка, пригнувшись к земле, собирает полевые цветы на краю обширных владений моей семьи и тихонько напевает себе под нос.

Я не знаю, сколько ей лет и как она выглядит, потому что ее лицо скрыто за волосами. Они спадают блестящими волнами до поясницы, и у меня чешутся пальцы, чтобы провести по густым, шелковистым прядям.

И они рыжие.

Такие рыжие, что отражают солнечный свет и привлекают мое внимание с другого конца поля, отрывая меня от вечеринки и направляя прямо к ее владелице, как маяк.

Подойдя к ней ближе, я застыл на месте. Я никогда раньше не видел волос такого насыщенного цвета, и их было так много, что они закрывали всю ее спину, когда она приседала.

Когда она не ответила, я сделал шаг вперед, и моя тень упала на нее, испугав девочку.

Она поворачивается на пятках и смотрит на меня, одной рукой вынимая наушники. Другую она кладет на лоб, чтобы солнечные блики не попадали в глаза, частично закрывая при этом лицо.

Хотя я не могу разобрать ее черты, я уверен, что она незнакомка, потому что я не знаю никого с такими волосами, как у нее.

Я бы запомнил ее, если бы знал.

— Кто ты? — повторяю я.

Вместо ответа она опускает руку и встает, бросая вопрос мне в ответ, как будто это не она вторглась на территорию моих родителей.

— А кто ты? — спрашивает она, и я улавливаю намек на акцент.

В ту же секунду она встает и впервые внимательно смотрит на меня.

Но в следующий момент она убирает руку, и я впервые хорошо ее разглядываю.

Ее глубокие зеленые глаза расположены над острым носиком-пуговкой, они впиваются в меня в тот же момент, когда дыхание замирает между ее искусанными губами. Все ее лицо покрыто веснушками, искусно разбросанными по лбу, щекам, носу и даже уголкам рта.

Она прекрасная незваная гостья и смотрит на меня с тем же застывшим выражением, что и я, хотя я стараюсь не показывать своего выражения лица.

Контролировать свою мимику, чтобы оставаться безучастным, — это навык, который я оттачивал последние пару лет, чтобы иметь способность маскироваться, когда этого требует ситуация.

Пока мы смотрим друг на друга, воцаряется тишина, но она не вызывает дискомфорта. Она спокойная, как будто вы находитесь в компании старого друга.

Мой взгляд падает на ее пальцы, беспокойно играющие со стеблями цветов в ее руках — единственный внешний признак того, что наша встреча ее как-то взволновала.

— Что ты делаешь с этими цветами?

Ее глаза опускаются на них, и на ее лице расцветает улыбка, когда она снова поднимает на меня взгляд.

Ее улыбка, направленная на меня, действует как удар в солнечное сплетение, и мне хочется улыбнуться в ответ.

— Это для Астора. — Она протягивает их мне, чтобы я мог их понюхать. — Разве они не красивые?

Это второй удар в самое нутро, когда я понимаю, что она здесь ради него.

Конечно, она здесь ради него.

Удивительно, что я вижу ее впервые, особенно если учесть, что вечеринка по случаю дня рождения началась несколько часов назад. Не знаю, как она или ее прическа остались незамеченными мной даже среди нескольких десятков других детей, присутствующих на празднике.

Среди них очень мало моих друзей. Большинство из них — дети соратников или врагов моего отца. Дети, которых стратегически выбирают, чтобы облагодетельствовать или держать под присмотром для укрепления союзов в империи моей семьи.

Она, похоже, здесь ради Астора.

Я убираю цветы, не понюхав их, и скрещиваю руки на груди.

— И это все, что ты ему подаришь? Цветы, вырванные из его собственного сада?

— Ну, нет, — она хмурится, беспокойство закрадывается в ее черты. — Мои родители купили ему подарок на день рождения, но это... — она качает головой и оглядывается на меня, ее глаза блестят в сумрачном свете. — Это от меня.

На этот раз ее акцент звучит более отчетливо. Он не слишком сильный, но придает ее голосу мелодичный оттенок, который гипнотизирует.

Француженка.

Она так не выглядит.

Я бью ногой по камню и смотрю на нее.

— Что же ты мне подаришь?

Она изучает меня, выражение ее лица любопытно.

— Ничего, это не твой день рождения.

Я делаю шаг к ней.

— Мой.

Она замирает на мгновение, прежде чем понимание загорается в ее глазах, и широкая улыбка растягивает ее губы, когда она смотрит на меня.

— Ты брат Астора! — восклицает она, взволнованно прижимая цветы к груди.

Я делаю еще один шаг.

— Я Феникс, — поправляю я.

Неожиданно она сама сокращает расстояние между нами, закидывая руки мне на шею и обнимая меня, и звук ее счастливого смеха ударяет мне в ухо.

— Я так ждала встречи с тобой, — восклицает она, отпуская меня и отступая назад, — — Астор говорил о тебе все лето. — Она внимательно смотрит на меня, прежде чем добавить: — Вы не выглядите как близнецы.

Я внутренне напрягаюсь от ее слов. Она права, мы не похожи, и мне говорили то же самое снова и снова, сколько я себя помню.

Мы — полная противоположность друг другу. Там, где он блондин и голубоглазый, у меня черные волосы и соответствующие бездонные глаза.

Он и его аккуратные ямочки могут очаровать кого угодно, как детей, так и взрослых, в то время как я тихий и сдержанный, предпочитающий растворяться на заднем плане, чтобы наблюдать за всеми с расстояния.

В остальном наши лица имеют схожее строение: прямой нос и полные губы, обусловленные нашим недалеким итальянским происхождением.

Он на три минуты старше, мой лучший друг и, невольно, мой главный соперник.

Он — золотой мальчик, а я — в тени.

Каждый раз, когда кто-то указывает на наши различия, я не могу отделаться от ощущения, что нас обоих разбирают на части, взвешивают друг против друга, а результат один и тот же.

Я всегда оказываюсь тем, кого считают неполноценным.

— И все же мы близнецы. — Я сухо отвечаю. — Кто ты?

— Я Сикстайн, ваша новая соседка. — Она поворачивается и показывает на особняк, расположенный в паре акров от нашего, его большой фасад впечатляет даже с такого расстояния. — Моя мама — француженка, а папа — англичанин. Он хотел вернуться домой, и мы переехали в Хэмпшир в июле. Ты ведь был в Париже, верно?

— Откуда ты знаешь?

— Я все лето брала уроки верховой езды у Астора, так мы и подружились. Он сказал мне, что вы были там в лагере карате? — последнюю часть фразы она произносит как вопрос.

— Дзюдо.

Мои родители всегда стремились к тому, чтобы мы были заняты летом и не мешали им, поэтому они нашли месячные лагеря для нас обоих. Неудивительно, что им удалось найти для Астора такое занятие, которое позволило бы ему остаться дома, а меня отправить на пять недель в другую страну.

В Париже есть потрясающая программа по дзюдо, гораздо лучше, чем в Лондоне, поэтому, когда они сказали мне об этом, все встало на свои места.

Но все равно было обидно.

— Астор говорит, что ты очень хорош. Как ты думаешь, ты сможешь опустить взрослого человека на мат? — спрашивает она, и уголок моих губ приподнимается от того, что это был ее первый вопрос. — У тебя приятная улыбка, — добавляет она несколько рассеянно.

Я хорош.

Со временем я стану великим.

Борьба у меня в крови, а дзюдо в сочетании с другими видами спорта ММА помогло обуздать жестокость, кричащую о выходе внутри меня.

— Я уже научился, — говорю я ей, — когда-нибудь я тебе покажу.

— Не могу дождаться. — Она отвечает, ее глаза сверкают, и я слышу правду в ее словах.

— Сикстайн. — Повторяю я, пропуская это имя между губами и глядя на нее сверху вниз. Она сказала, что ее мама француженка, очевидно, она сама говорит по-французски, так что я делаю предположение. — Тебя назвали в честь часовни?

Мне нравится, как она смотрит на меня, когда я задаю ей этот вопрос. Как будто она заглядывает глубоко внутрь меня.

— Да, — говорит она мне, ее глаза с интересом блуждают по моему лицу. — Никто никогда не знал об этом раньше, пока я сама не рассказывала им.

Удовлетворение согревает мою грудь, когда я понимаю, что даже Астор не догадался о ней на счет этого.

Я делаю шаг к ней, сокращая расстояние между нами, перебираю прядь ее волос и наматываю ее шелковистую длину на палец.

Ее глаза расширяются от моего вторжения в ее личное пространство, но она спокойно наблюдает за мной и ждет, когда я заговорю.

— Сикс..., — шепчу я, прежде чем поднести другую руку к груди, — и Никс.

Она морщит нос.

— Никто меня так не называет.

Я дергаю ее за волосы, и она вскрикивает, движение выводит ее из равновесия и заставляет упасть мне на грудь.

— А я буду. — Шепчу я ей на ухо, прежде чем отпустить ее.

Она отступает на пару шагов назад и бросает на меня настороженный взгляд.

— Faut que je fasse gaffe autour de toi.

— Я не говорю по-французски.

— Я сказала, что мне нужно быть осторожной рядом с тобой.

Я наклоняю голову в сторону.

— Почему?

— От тебя одни неприятности. — Она говорит, ее глаза слегка сужаются.

Я ухмыляюсь.

— Ты не любишь неприятности?

— Я хорошая девочка, — отвечает она. — Я избегаю их любой ценой.

— Хм, — хмыкаю я, рассматривая ее. — Посмотрим.

Прежде чем она успевает ответить, мамин голос окликает меня сзади.

— Феникс! — я поворачиваюсь и вижу, что она стоит в стороне, там, где я был, когда впервые заметил волосы Сикстайн. Она держит руки у рта и, судя по голосу, зовет меня. — Пойдем, пора задувать свечи.

— Сейчас буду. — Отвечаю я, ненадолго оборачиваясь к Сикстайн. — Ты так и не сказала, что подаришь мне на день рождения.

— Мои родители уже подарили тебе подарок.

— Это не то, чего я хочу. — Я говорю, качая головой. — Я хочу получить подарок от тебя, как ты сейчас делаешь для Астора.

Она улыбается, отворачивается и смотрит на землю, а затем снова поворачивается ко мне лицом.

— Я могу нарвать цветов и для тебя.

Она уже собирается пригнуться, но я протягиваю руку и останавливаю ее.

— Я не хочу того же, что ты подаришь ему.

— Мне больше нечего тебе подарить. — Она говорит извиняющимся тоном, а уголки ее глаз морщатся, и она нахмуривает брови.

— Тогда я могу принять обещание в качестве подарка. Мне десять, это большой день рождения.

— Что ты имеешь в виду?

— Поскольку ты не можешь подарить мне подарок сегодня, я могу попросить у тебя одну вещь, когда увижу что-то, что мне нужно, и ты должна мне это подарить.

Я хотел бы сформулировать это как предложение, но получилось как требование. Но она не сопротивляется.

Наверное, она действительно хорошая девочка.

Линия ее бровей разглаживается, и она кивает, а на губах появляется легкая улыбка.

— Это справедливо.

— Феникс! Что ты делаешь?

Я поворачиваюсь и вижу Риса и Роуга, двух моих лучших друзей, бегущих по полю к нам.

— Твоя мама послала нас, чтобы забрать тебя задувать свечи, — говорит Рис, когда они поравнялись с нами.

— А это кто? — спрашивает Роуг, бросив заинтересованный взгляд в ее сторону.

— Никто, — поспешно отвечаю я. Я не хочу, чтобы кто-то из моих друзей заметил ее так же, как я. Не тогда, когда о ней уже знает Астор.

Впервые с тех пор, как я увидел ее полчаса назад, я жалею, что не встретил ее до него.

На ее лицо падает тень, но она исчезает прежде, чем я успеваю понять, что она означает.

— Меня зовут Сикстайн, я подруга Астора. — Она говорит, представляясь и одновременно нанося еще один удар в мое нутро.

— Я — Роуг, он — Рис. —Роуг говорит, наклоняя подбородок в сторону последнего.

Он машет рукой и одаривает ее нелепой ухмылкой, после чего поворачивается ко мне.

— Нам пора идти, пока Астор не задул все свечи без тебя.

Мне не хочется расставаться с этим моментом. Наш пузырь лопнул в то мгновение, когда к нам присоединились мои друзья, так что возврата к прошлому нет, и все же все, на чем я могу сосредоточиться, — это на том, как она смотрит мне в глаза, словно мы по-прежнему вдвоем на этом поле.

С некоторым трудом я отрываю от нее взгляд и киваю Рису.

— Хорошо.

Мы вчетвером пробираемся обратно по полю к более закрытой части нашего заднего двора, где будет проходить вечеринка в честь дня рождения. Это мечта любого ребенка: зоопарк, надувные замки, сахарная вата, краски на лице и множество других развлечений.

Короче говоря, это вечеринка с учетом того, что хочет и любит Астор.

Я чувствовал себя неуютно в своей шкуре с первой секунды, и мне уже не терпелось уйти, когда мой взгляд зацепился за ее волосы.

Мы направляемся к столу, на котором разложены торты, и я уже собираюсь что-то сказать Сикстайн, когда вижу, как Астор отрывается от группы своих друзей и направляется к нам — к ней — с огромной улыбкой на лице.

— Где ты была, божья коровка? — спрашивает он, обхватывая ее за плечи и заключая в объятия.

Я думал, что уже испытал ревность, когда дело касалось Астора. На самом деле, я бы сказал, что ревность была главной эмоцией, лежащей в основе наших отношений.

Всю свою жизнь до этого момента я провел в его тени, поэтому, как бы мы ни были близки, между нами всегда существовало напряжение.

Но эти чувства меркнут по сравнению с эмоциями, которые взрываются в моей груди, когда я слышу, как он называет ее так, и когда я вижу, как он заключает ее в крепкие объятия.

Я никогда в жизни не испытывал таких сильных чувств, и я не в состоянии их правильно передать. Сила этого чувства потрясает меня до глубины души и просачивается в кровь, как яд.

К счастью, он почти сразу же отпускает ее и обнимает меня, положив конец моим планам сломать ему руку.

Он отводит меня в сторону от остальных троих и направляется к месту, где зажигаются свечи.

— Я так рад, что ты познакомился с Сикстайн, — говорит он, его голос искренен. — Я знал, что она тебе понравится. — Он ерошит мои волосы. — Мне нужен был друг, пока тебя не было, я скучал по своему младшему брату.

— Ты старше всего на три минуты.

— Все равно считается, — говорит он, осыпая мою макушку громким, раздражающим поцелуем.

Пока наша экономка и шеф-повар зажигают перед нами множество свечей, я смотрю в море людей и вижу Сикстайн, стоящую впереди.

Все поют поздравления с днем рождения, и я отдаленно слышу, как Астор задувает свечи рядом со мной, но я все еще смотрю на нее, и наш зрительный контакт не прерывается.

Увидев, что я не делаю попыток задуть свои, она подходит к столу и встает напротив меня. Ее взгляд падает на угасающие свечи.

— Не забудь загадать желание, прежде чем задувать их.

Я киваю и опускаю взгляд на торт, притворяясь, что мне нужно время, чтобы подумать о своем желании.

Но я уже знаю, чего хочу.

Я наклоняюсь и задуваю все десять свечей одним махом, выпрямляясь под аплодисменты и одобрительные возгласы друзей моих родителей.

Сикстайн огибает стол и снова обнимает меня, прижимая к себе, шепча мне на ухо.

— С днем рождения, Никс.

Прозвище, которое я инстинктивно придумал на месте, согревает ту часть меня, о существовании которой я даже не подозревал.

Она отпускает меня и обходит вокруг, чтобы обнять Астора, притягивая его в такие же объятия.

Я наблюдаю за ее действиями с самодовольным удовлетворением, скрещивая пальцы и надеясь, что желания сбываются.

Потому что если они сбываются, то неважно, что сейчас она обнимает Астора.

Когда я стану старше, я женюсь на ней.

ГЛАВА 2

Сикстайн, 10 лет

Ноябрь

Я бегу по полю с отчаянной скоростью, мои короткие ножки перекатываются туда-сюда так быстро, как только могут, а потом еще и еще.

Мое тело продирается сквозь стебли кукурузы, листья хлещут меня по рукам и ногам, но я не позволяю себе отвлекаться на боль.

Я бегу через кукурузное поле к линии деревьев. Завтра я буду вся в царапинах и синяках, но мне все равно.

Мне просто нужно спрятаться.

Я добегаю до линии деревьев и мчусь сквозь них, не останавливаясь. Листья и ветки трещат под моими гулкими шагами, а я бегу быстрее, чем, возможно, когда-либо.

Я не знаю, начал ли он искать, и вообще пытается ли он найти именно меня, но я не смею оглядываться. Если я хочу успеть, я не могу тратить драгоценные секунды на то, чтобы оглядываться назад.

Он заставит меня заплатить за эту ошибку, я это точно знаю.

Моя нога задевает корень, и я с воплем падаю на холодную твердую землю. Мои руки получают основную тяжесть травм при падении, ладони режутся о мелкие камни и ветки, всплывающие в грязи.

Дикие пряди волос выбиваются из тугой косы и падают на глаза, мешая видеть. Я небрежно заталкиваю их за уши, несомненно, размазывая грязь и кровь по щекам, но это проблема на потом.

Сейчас мне нужно бежать.

Я поднимаю себя и продолжаю бежать, не обращая внимания на боль в левом колене, когда приближаюсь к домику на дереве, который мой отец спроектировал и построил для меня прямо на краю нашего участка.

Нет, так не пойдет.

Если он решил искать именно меня, то это первое место, где он будет искать. Мне нужно найти другое место, чтобы спрятаться.

Проблема в том, что он уже наверняка закончил подсчеты. Очень скоро он начнет поиски, так что время на поиски другого укрытия истекает.

Если он придет к домику на дереве и обнаружит, что он пуст, возможно, он подумает, что я пошла в совершенно противоположном направлении, чтобы сбить его со следа.

На этот раз я оглядываюсь, бросая быстрые взгляды через плечо, чтобы убедиться, что его там нет. Я не чувствую его поблизости, но волоски на моей коже начинают вставать дыбом, словно готовясь к неизбежной битве.

Я хватаю капюшон свитера и накидываю его на голову, заправляя косу и распущенные пряди, чтобы не так бросаться в глаза.

Набирая скорость, я огибаю массивные стволы деревьев, поддерживающих деревянную хижину, и подхожу к небольшому земляному склону, ведущему к еще более мелкому ручью.

Если мне удастся найти укрытие на другом берегу, он меня точно не найдет. В крайнем случае, он решит, что я повернула обратно к ручью.

Подойдя к краю склона, я опускаюсь на задницу и скольжу вниз по склону, пока не достигаю русла ручья.

Не раздумывая, я бросаюсь в ручей, ледяная вода доходит мне до середины голени, и я перебираюсь через нее изо всех сил.

Мои колени высоко поднимаются из воды, когда я пытаюсь делать большие и быстрые шаги.

Когда я прохожу половину пути, шею начинает покалывать, а осознание происходящего проникает в мои кости.

Интуиция подсказывает, что у меня есть считанные секунды, чтобы найти укромное место, прежде чем он спустится ко мне.

Я преодолеваю ручей и поднимаюсь по противоположному склону так быстро, как только могу, отчаянно впиваясь пальцами в землю, чтобы создать опору для подъема.

Легкие словно взрываются, когда я достигаю ровной земли и встаю, срочно осматривая возможные места для укрытия.

Вот массивное дерево, одно из самых больших, которые я когда-либо видел, с такими же огромными и похожими на щупальца корнями. Я огибаю его, пока не нахожу компактный проем между сучьями, частично скрытый травой и поваленным стволом.

Этого будет достаточно. Надеюсь, я ушла достаточно далеко, чтобы он не нашел меня здесь.

Не раздумывая, я опускаюсь на колени и пролезаю в отверстие головой и руками вперед. Я не смогу поместиться в ней всем телом, хотя для своего возраста я всегда была маленькой, но кустарник обеспечит мне необходимое укрытие.

Я стараюсь уместиться в ней компактно, сжимая конечности, чтобы вместить как можно больше своего тела, а затем жду.

Темнота кромешная, и я ничего не вижу.

Я пытаюсь прислушаться, нет ли шагов, но все, что я слышу, — это кровь, бьющаяся в жилах, адреналин, проносящийся по телу, и громкое биение сердца, отдающееся в ушах.

Сочетание этих трех звуков полностью оглушает меня.

Кажется, что я прячусь долгие минуты, может быть, даже часы, но я уверен, что прошло всего несколько секунд, когда я чувствую, как пальцы обхватывают мою лодыжку и ужас сжимает мои легкие, прежде чем меня злобно вытаскивают из норы.

Я кричу и тщетно пытаюсь ухватиться за мелкие корни в норе, чтобы остаться незамеченной, хотя меня уже нашли, но меня выдергивают одним ловким движением, а затем укладывают на спину и прижимают к земле, заставляя посмотреть в пару безумных черных глаз.

— Нашел тебя.

Сердце громко стучит о стенки моей груди, но на этот раз совсем по другой причине: я открываю глаза и вижу Феникса, который ухмыляется мне вслед.

У него еще детское лицо, но я знаю, что однажды он станет невероятно красивым. Он уже сейчас такой, но это особенно заметно, когда он смотрит на меня с победным выражением лица.

Его глаза настолько черные, что кажется, если я буду долго смотреть в них, то смогу перенестись сквозь время и пространство в неизведанный мир, где есть только я и он.

Они полностью захватывают меня своей интенсивностью и держат в плену. Он не любит моргать, поэтому отвести взгляд очень сложно.

Он откидывает прядь с моего лица и шепчет.

— Ты хорошо сопротивлялась, дикарка.

Мой желудок сжимается от комплимента и нового прозвища, а мое маленькое глупое влюбленное сердце делает счастливые кувырки за закрытыми дверями.

Последние три месяца не привели к тому, что моя одержимость соседским мальчиком ослабла, даже наоборот.

Она только усилилась в своей пылкости.

Невозможно пытаться забыть об этой влюбленности, особенно когда я вижу его каждый божий день. С сентября мы также ходим в одну школу, где у нас много общих уроков.

Когда звенит звонок, мы выбегаем из дверей школы и вместе едем домой на велосипедах. Когда я жду, что он и Астор повернут налево к своему дому, они поворачивают направо к моему, или наоборот.

Мы играем вместе до самого вечера, в будни, как и в выходные, и никогда не устаем от общества друг друга.

И хотя я утверждаю, что мне ближе Астор, что он мой лучший друг, Феникс — единственный, кто занимает мои мысли. Он тот, кто может украсть мое внимание, едва произнеся пару слов и бросив в мою сторону взвешенный взгляд.

Астор может быть солнцем, но Феникс — это затмение.

Он легко перекрывает солнечный свет и окутывает мой мир тьмой, которой я бессильна противостоять. Да я и не пытаюсь.

Хотя моя одержимость растет с каждым днем, я не уверена, что он вообще меня замечает. Я знаю, что мы друзья, но не думаю, что он увидит во мне что-то большее, когда мы станем старше.

В школе он так же популярен, как и Астор, если не больше. Другие девочки всегда смотрят на него издалека, демонстративно хихикают, надеясь, что он заговорит с ними.

Когда он это делает, они щебечут, как гарпии, о которых я читала в книгах по греческой мифологии, а мне остается только скрипеть зубами и смотреть, как он легко втягивает их в свою неотразимую ауру.

Раздражение, которое я испытываю при этих воспоминаниях, резко возвращает меня к реальности, и я сужаю глаза, глядя на него.

— Ты досчитал до ста? — спрашиваю я с подозрением, потому что как он смог так быстро меня найти?

Он сжимает мои запястья, прижимая меня к земле.

— Да.

— Тогда как ты нашел меня так быстро?

— Может, я точно знаю, как ты думаешь, дикарка.

Боже, надеюсь, что нет. Если у него есть доступ к моим мыслям, то он должен знать, что большинство из них — о нем.

— Je crois pas, non. — Я так не думаю. — Может, ты обманщик.

Он отпускает меня и встает, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться. Я беру ее, его теплая рука обхватывает мою и одним быстрым движением поднимает меня на ноги.

— Не будь обиженной неудачницей, Сикс.

— А я и не буду. — Я отвечаю фырканьем, счищая грязь со спины.

Он поднимает на меня недоверчивый взгляд, а когда я пожимаю плечами, подносит два пальца ко рту и свистит, оповещая остальных о том, что он нашел меня.

— Давай, пойдем искать остальных. Теперь твоя очередь быть охотником. — Говорит он и бежит к склону. Он не сбавляет темпа, приближаясь к краю, а затем прыгает в пустоту и исчезает из моего поля зрения.

Конечно, это не такой уж и большой прыжок, но для моих десятилетних глаз это кажется самым смелым поступком, который я когда-либо наблюдал.

Встревоженная, я бросаюсь к краю и смотрю вниз. Он стоит и уверенно улыбается мне.

Что-то есть в этой улыбке. То, как он направляет ее только на меня, то, как она счастлива, самодовольна и настолько самоуверенна, что я не могу отвести взгляд.

Он не медлит ни секунды, прежде чем удрать, оставив меня бежать за ним.

Я соскальзываю вниз и бегу за ним через ручей и по другому склону. Когда я снова спотыкаюсь, он хватает меня за руку и тянет за собой.

Мое тело охотно следует за ним, и я не могу смотреть ни на что, кроме его руки, обхватившей мою, пока мы бежим вместе.

Мои волосы распущены и развеваются по лицу, моя улыбка растянута, я никогда не чувствовала себя более живой.

Когда мы достигаем поляны, то видим, что остальные три мальчика стоят там и ждут нас.

Феникс отпускает мою руку, прежде чем они успевают заметить, что он вообще ее держал, и свистит им, чтобы привлечь их внимание.

Роуг поворачивается и бросает на нас один взгляд, после чего на его лице появляется мрачная ухмылка.

— Конечно, он пошел искать тебя.

— Заткнись, — отвечает ему Феникс, не давая мне спросить Роуга, что он имел в виду.

— Теперь твоя очередь, Сикстайн. Не стесняйся, ищи меня, — говорит Рис с ухмылкой. — Я буду ждать тебя.

Феникс яростно хлопает его по плечу, когда проходит мимо, но Рис только смеется.

— Ладно, — говорю я, отворачиваясь и закрывая глаза руками. — Раз... два... три...

Я начинаю считать и, дойдя до ста, пускаюсь в бег. Я догадываюсь, куда мог пойти Феникс, но не могу его искать. Остальным будет неинтересно, если эта игра будет идти по кругу между нами двумя, поэтому я бегу в противоположном направлении.

Я нахожу Астора менее чем за три минуты и, схватив его, валю на землю. Мы катаемся по земле, сражаясь за доминирование, громко визжим и смеемся в течение нескольких минут, пока не слышим над собой горловой крик.

Подняв голову, я вижу Феникса, который стоит там и стреляет в нас глазами.

— Ты победила, божья коровка. — Астор с задыхающимся смехом признает это, встает и помогает мне подняться.

Я стряхиваю с себя взгляд Феникса и улыбаюсь Астору.

— Вообще-то я надрала тебе задницу.

Астор поворачивается к Фениксу.

— Как ты узнал, что тебе можно выходить?

— Я не знал. — Он огрызается.

— Как загадочно, — говорит Астор с очередным смешком. — Используй слова, Феникс.

Он засовывает руки в карманы и отводит взгляд, не желая встречаться с моими глазами. Я наблюдаю, как дергается мускул на его челюсти.

— Я услышал крик Сикс и хотел убедиться, что она не пострадала.

Мое сердце сжимается от его заботы, и я бросаюсь обнимать его. Он остается неподвижным, его руки не покидают карманов.

— Со мной все в порядке, спасибо, что проверил. — Я говорю, и мои щеки розовеют от смущения.

Он топает к поляне, не обращая внимания на мои объятия и не дожидаясь нас с Астором.

— Очень интересно, — говорит Астор под нос, глядя ему вслед.

— Что именно?

— Ничего. — Он говорит, качая головой.

— Теперь ты ведешь себя загадочно.

Он пожимает плечами и обнимает меня, направляя нас обоих обратно к месту встречи.

Мы играем еще несколько раундов, пока не садится солнце и нас не окутывает темнота.

Меня больше не ловят, и хотя половина меня счастлива, другая часть меня грустит, что я больше не общалась с Фениксом один на один.

Вскоре наступает время ужина, поэтому я прощаюсь с ребятами и бегу обратно к своему дому.

Оглянувшись на себя, я вижу грязь, которая заляпала всю мою одежду и открытые участки кожи. Я вся в крови, грязи и мокрая, и могу только представить, какое зрелище я должна представлять собой.

Это подтверждается, когда я вхожу в фойе как раз в тот момент, когда моя мама спускается по лестнице. Она задыхается, увидев меня, и бросается хватать меня за руки.

— Сикстайн! Mais qu'est ce qui s'est passé? Ты в порядке? — спрашивает она, ее тон обеспокоен.

— Я в порядке, — заверяю я ее, когда что-то движется за окном гостиной и привлекает мое внимание. Я продолжаю смотреть, надеясь, что снова увижу то, что это было.

Через несколько секунд в окне снова появляется голова и остается там достаточно долго, чтобы я смогла разглядеть лицо Феникса, сияющее в лучах фонарей.

Мы смотрим друг на друга пару секунд, прежде чем он наклоняет ко мне подбородок и незаметно исчезает в ночи.

Я не могу побороть счастливую улыбку, которая появляется на моих губах. Я не знаю, почему он так поступил и что это значит, но это усиливает во мне пламя, которое уже горит для него.

Я поворачиваюсь к маме с той же улыбкой, все еще задыхаясь, когда произношу,

— Лучший день в моей жизни.

ГЛАВА 3

Феникс, 10 лет

Март

— Куда ты идешь?

Сикс подпрыгивает при звуке моего голоса и испуганно хлопает рукой по сердцу. Щипцы для копыт, которые она держала в руке, падают на пол рядом с ее ногами.

Она нагибается, чтобы подобрать их, и бросает в ящик для груминга, коротко оглянувшись на меня.

— Ты меня напугал, — говорит она. — Тебе не следует позволять себе так тихо двигаться, за исключением пряток.

— Мне нравится заставать тебя врасплох.

Она краснеет и поворачивается к своему пони, Марлоу, затягивая ремень основного седла так, чтобы он плотно облегал ее живот.

— Мы просто собираемся покататься по лесу, — говорит она, отвечая на мой вопрос.

— Кто мы?

— Я и Астор.

Я скрежещу зубами, внутренне укоряя себя за то, что не являюсь искусным наездником. Когда мне было семь лет, я предпочел дзюдо верховой езде, и до этого момента мне не казалось, что это неправильный выбор.

Я подхожу к Марлоу и глажу ее по шее, позволяя уютной тишине растянуться.

— Ты можешь поехать с нами.

Краем глаза я смотрю на Сикс. За последние несколько месяцев я вырос на целый дюйм, так что теперь я намного выше ее.

Не могу сказать, что мне не нравится эта новая точка обзора.

— Может быть, когда-нибудь, — говорю я, потому что мне не очень нравится вся эта история с верховой ездой. Мне кажется, что все может быстро пойти наперекосяк, и это будет совершенно не в моей власти.

А я не люблю, когда в таких ситуациях не контролирую ситуацию.

Она кивает, подтверждая мой ответ, затем переходит на левую сторону Марлоу и ставит одну ногу в стремя, после чего делает паузу.

— Хочешь, я помогу с противовесом, чтобы ты могла сесть? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста.

Я кладу руку на стремена с другой стороны и тяну вниз, когда она отталкивается от земли, помогая ей вскочить одним быстрым движением.

Она оседает на спину Марлоу, а ее правая нога отталкивается, когда она нащупывает стремя носком сапога. Она не замечает, что он прижат к седлу.

Я хватаю ее за лодыжку, снова напугав ее при этом. Она смотрит на меня сверху вниз и безмолвно наблюдает, как я сжимаю ее пятку и просовываю ногу в петлю.

Вместо того чтобы отпустить ее, когда я закончил, я еще мгновение держу ее за ногу, провожу рукой по икре и сжимаю ее. Она вздрагивает, ее глаза расширяются, когда она смотрит вниз на то место, где я ее трогаю.

— Будь осторожна там, дикарка, — я говорю ей, ущипнув ее за икру и заставив ее вскрикнуть. — Я единственный, кто может причинить тебе боль. Никто и ничто другое.

Она натягивает поводья, заставляя Марлоу отступить и повернуть из конюшни, направляя ее к моему дому.

— Я же говорила, что от тебя одни неприятности, Феникс.

Я бегу, чтобы догнать ее.

— Каждому нужен дьявол на плече. Твой — это я, — говорю я, бегая трусцой, чтобы не отстать от Марлоу.

— Не обязательно. Папа говорит, что я очень послушная, может быть, мне подойдет только ангел. — Она гордо вскидывает голову, а у меня портится настроение. — Может, мне вообще не нужен дьявол.

Я знаю, что она не говорит конкретно об Асторе, что она не выбирает его вместо меня, и все же это именно то, что я чувствую. Что, оказавшись перед выбором между ним и мной, она может вообще не рассматривать меня.

— Похоже, это была бы скучная жизнь. — Я говорю это угрюмым тоном и начинаю уходить. Я не успеваю далеко уйти, как она окликает меня.

— Феникс, подожди!

Я не спешу оборачиваться, зная, что это заставит ее волноваться. После нескольких месяцев, проведенных вместе почти каждую минуту, я знаю ее, как самого себя, и знаю, что больше всего на свете она ненавидит задевать чьи-то чувства, особенно случайно.

Когда я наконец смотрю на нее, у нее страдальческое выражение лица и она грызет один из своих ногтей.

— Не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь.

— Расстраиваешься.

— Нет, не расстраиваюсь.

Она смотрит на меня ничего не выражающим взглядом.

— Никс.

Я имитирую тот же взгляд и возвращаю его ей с таким же напором.

— Сикс.

Она выдыхает, но я вижу намек на улыбку, дергающуюся в уголках ее губ.

— Ты невозможен.

— Я невозможен и приношу неприятности? Что-нибудь еще? — спрашиваю я, притягивая ее к себе. Я снова подхожу к Марлоу и глажу ее по шее, а моя рука при этом задевает ногу Сикс.

— Ты сварливый.

— Ага.

— Раздражающий.

— Ммм...

— Забавный.

— Определенно.

— Потрясающий.

Я пару раз похлопываю Марлоу, прежде чем, наконец, поднимаю глаза и встречаю взгляд Сикс.

— Похоже, тебе все-таки нужен дьявол, — говорю я с ухмылкой.

Она закатывает глаза и пинает каблуками, указывая Марлоу идти.

— Отлично, иди, найди моего брата и наслаждайся поездкой, — говорю я. — Но вернись ко мне после.

Мое лицо пылает, когда я понимаю, как я сформулировал последнюю часть. Я уже собираюсь отказаться от своих слов, когда она поворачивается в седле и с улыбкой смотрит на меня.

— Всегда.

ГЛАВА 4

Сикстайн, 10 лет

Июнь

Я лежу на спине, наслаждаясь теплым солнцем на своей коже, когда на меня падает тень, закрывая свет и погружая меня в темноту.

Я знаю, кто это, даже не открывая глаз.

Есть только один человек, который, кажется, всегда знает, где я, только один человек, на которого я втайне надеюсь, будет искать меня, когда я уйду в одиночество.

— Ты загораживаешь мне солнце, — говорю я, не открывая глаз.

— Ты поблагодаришь меня, когда не обгоришь. Твои щеки и так уже красные. — Феникс отвечает мне, его тон ровный. — Скоро будет больно.

Я открываю глаза и смотрю на него. Он стоит, слегка наклонившись надо мной, засунув руки в карманы, и с любопытством наблюдает за мной.

— А ты единственный, кто может причинять мне боль, верно? — я отвечаю, вспоминая, как несколько месяцев назад он сказал мне те же самые слова.

Я не знаю, что он имел в виду, потому что Феникс никогда не причиняет мне боли. Скорее, он — постоянный защитник, скрывающийся в тени и присматривающий за мной, когда я не смотрю.

А если я все же смотрю, то этот тщательно незаинтересованный взгляд снова опускается на его черты, и он отступает за пределы своей защиты.

Он не заинтересован в том, чтобы быть золотым мальчиком или героем, более того, он уклоняется от этого при любой возможности.

Но мне, как и большинству девушек, не нужны герои. Меня больше интересуют негодяи и злодеи, которые сжигают все на свете только для того, чтобы ты завладеть тобой.

Некоторые утверждают, что это глупо.

Его глаза вспыхивают, и по лицу расползается ухмылка.

— Именно так.

Этот взгляд обещает, что, хотя он и не причиняет мне вреда сейчас, однажды он намерен это сделать. Дрожь пробегает по моей коже, и вместо того, чтобы в страхе убежать, как, я уверена, поступили бы все остальные девушки, я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом.

Указывая на место рядом с собой на одеяле, я жестом приглашаю его присоединиться ко мне. К моему удивлению, он так и делает, садясь со скрещенными ногами и ковыряясь в моей цветочной короне рядом с собой.

— Что это?

— Моя мама сделала ее для меня. Правда, красиво? — спрашиваю я, аккуратно кладя ее на голову и улыбаясь, подперев руками подбородок.

Его глаза не отрываются от моего лица, когда он отвечает.

— Да, — говорит он, пробегая взглядом по веснушкам на переносице. — Очень красиво.

Я краснею до корней волос и отвожу взгляд, не в силах встретиться с ним глазами.

— Хочешь, я сделаю тебе такую же? — спрашиваю я.

— Конечно. — Он пожимает плечами, изображая незаинтересованность, как сделал бы любой другой мальчик. Но его глаза блестят и односторонне сосредоточены на моих руках, наблюдая за тем, как мои пальцы отщипывают несколько цветков и начинают заплетать их вместе.

— Это может быть твоим прошлогодним подарком на день рождения. — Я говорю, глядя на него из-под ресниц.

За последний год я столько раз думала, что он наконец-то попросит подарок, который я ему задолжала, но он так и не сделал этого. По сути, он не вспоминал о нем с тех пор, как потребовал его на свой день рождения.

Тем не менее, груз того незавершенного диалога висит между нами.

Может быть, это усугубляется тем, что сам подарок остается метафоричным. Это значит, что каждый раз, когда я обхватываю пальцами новую игрушку или вещь, которая мне нравится, я жду, что он потребует ее от меня.

Например, когда мама дала мне мои карманные деньги в присутствии его и Астора, я бросила в его сторону пугливый взгляд, чтобы проверить, не обратил ли он внимания на то, как быстро я засунула купюры в карман.

Или когда я выиграла плюшевого медведя на местной ярмарке в прошлом году. Я ожидала, что он вырвет его у меня из рук еще до того, как я успею прижать его к груди.

А когда папа привез мне конфеты из Китая, я предполагала, что должна буду немедленно отдать их.

Если он попросит, а я не захочу дать ему то, что он хочет, я знала, что смогу отказать ему напрямую или прибегнуть к помощи родителей, чтобы они поддержали меня, если понадобится. Но как бы я ни боялась всей этой ситуации, я знала, что, когда придет время, я отдам ему то, что он хочет.

Вот насколько он властен надо мной.

Но он никогда не просил. Даже не поднимал эту тему, и, возможно, это потому, что он забыл.

Его ответная ухмылка говорит мне о том, что я ошибаюсь в этом предположении.

— Нет, то, что ты предложила сделать мне корону, не считается. К тому же я буду знать, чего хочу, когда наконец увижу это, — говорит он, зажав травинку между зубами.

— Как?

Он на секунду задумывается над этим, пару раз покрутив травинку на языке, прежде чем снова заговорить.

— Я ведь долго ждал, чтобы попросить о чем-то, верно?

— Да.

— Тогда, когда я наконец попрошу, это будет потому, что я нашел что-то, без чего не могу жить.

— Не слишком радуйся. Мои родители не дают мне столько карманных денег. — Я отшучиваюсь, потому что очевидно, что я никак не смогу подарить ему что-то столь же приятное, как то, на что он рассчитывает.

— Начинай копить деньги, — щебечет он.

Я бросаю в него несколько цветов, которые лежат у меня на коленях, и хихикаю, когда они попадают ему в лицо.

— Ты меня покалечила. — Он говорит, резко прикрывая глаз.

Я смеюсь над ним, но не раньше, чем незаметно проверю, не поранила ли я его на самом деле. Это последнее, что я хочу сделать.

Он поднимает один из цветов, которые теперь разбросаны по его одежде, и протягивает его мне. Это всего лишь стебель цветка, а все его лепестки исчезли.

— Чем он тебя так разозлил?

Я снова смеюсь, понимая, как это должно выглядеть. Я действительно оторвала все лепестки, но не в эмоциональном смысле.

Я оглядываю траву рядом с нами, пока не замечаю белый цветок. Встав на колени, я дотягиваюсь до него и вырываю из земли, держа его между нами.

— Этот и тот, что у тебя в руках, — маргаритки. Мама показала мне игру, в которую мы можем с ними играть.

— И в какую же?

Вспомнив о переводе, я краснею и избегаю его взгляда.

— На самом деле это не так уж и весело, — говорю я.

— Я хочу поиграть, — настаивает он. — Расскажи мне.

— Ладно, — говорю я, сдаваясь. — В общем, ты начинаешь с того, что говоришь «je t'aime», или «Я люблю тебя» по-английски, и хватаешь один из лепестков. Затем ты отщипываешь их один за другим и каждый раз, когда ты отрываешь один из них, ты должен сказать «un peu», «beaucoup», «passionnément», «à la folie» или «pas du tout». Повторяя их в том же порядке для каждого оторванного лепестка, ты ходишь по кругу, пока не закончишь. Строчка, соответствующая последнему лепестку, означает, как мало или как сильно ты любишь другого человека. — Я говорю, прежде чем прочистить горло.

Мне хочется раствориться в земле, настолько я смущена тем, что говорю с ним о любви.

Неужели он не видит, как сильно он мне нравится? Не выдаю ли я себя каждую секунду, когда говорю с ним об этой игре?

Почему-то кажется, что нет.

— Что они все значат? — спрашивает он.

— Это значит «я люблю тебя», как я уже сказал, и варианты: «немного», «много», «страстно», «безумно» или «совсем нет».

Он наклоняет подбородок к маргаритке.

— Ну же, сделай это для меня.

— Зачем?

Он пожимает плечами.

— Мне скучно, — отвечает он, но его глаза не отрываются от цветка в моих руках.

— Хорошо, — говорю я, выбирая случайный лепесток и начиная с него. — Je t'aime... un peu...

Он прерывает меня, положив руку мне на предплечье, прежде чем я успеваю отщипнуть первый лепесток.

— По-английски, чтобы я понимал, — приказывает он, уже властный в своем возрасте.

— Я люблю тебя немного... много... страстно...

— Что вы делаете?

Я подпрыгиваю, слегка испугавшись, когда Астор говорит справа от меня. Каким-то образом я была настолько сосредоточена на том, что делаю, что пропустила его появление.

— Играем в игру, — говорю я ему, и когда я объясняю правила, он садится рядом с нами и наблюдает за мной.

— Продолжай, я следующий! — восторгается он.

— На чем я остановилась? — полуриторически спрашиваю я, поскольку два прерывания внесли сумятицу в мой и без того измученный мозг.

— Страстно, — осторожно указывает Феникс. — Следующим будет безумно.

— Точно. Безумно... вовсе нет... я люблю тебя немного... много..., — подхватываю я, повторяя слова снова и снова, пока не дохожу до последних лепестков.

Мое сердце опускается, как свинцовый шарик, в самый низ живота, когда я понимаю, что сейчас произойдет.

— Страстно... безумно... совсем нет. — Я заканчиваю, собирая последний лепесток и зажав его между пальцами.

Я неловко смеюсь, но не осмеливаюсь поднять взгляд на лицо Феникса.

— Уф, это отстой, Феникс. Похоже, Сикстайн тебя ни капельки не любит. Теперь моя очередь! — говорит Астор, хлопая в ладоши и счастливо ухмыляясь.

— Давай сыграем в другую игру, — говорю я, потому что шансы на то, что мне выпадет лучший исход для Астора, составляют четыре к одному, и что-то подсказывает мне, что Фениксу это не понравится.

— Сделай это! — требует Феникс, вскакивая.

— Никс... — начинаю я, но не знаю, что еще сказать.

— Да ладно. Я хочу играть и хочу знать, как сильно ты меня любишь, — говорит Астор голосом, которым он очаровывает людей.

— Ладно, ладно, спрячь свои ямочки, — говорю я ему, поднимая руку, чтобы скрыть его лицо.

Он усмехается и срывает цветок, протягивая его мне.

Я начинаю отрывать лепестки по одному, повторяя те же движения и строчки из нашей первой игры. Когда я добираюсь до последних десяти или около того лепестков, я инстинктивно знаю результат, и мне не нужно считать.

Я делаю глубокий вдох, убирая последнюю пару лепестков.

— Страстно... безумно.

Астор сбрасывает меня на землю под одобрительные возгласы и крики на ухо.

— Ты любишь меня! Ты любишь меня!

Часть меня хихикает вместе с ним, смеясь над выходками моего лучшего друга, но другая часть затаила дыхание, ожидая, что же предпримет Феникс.

Это всего лишь глупая игра, но я знаю, что ему не понравится такой исход, потому что он не «выиграл». Не то чтобы тут вообще было что выигрывать, но таков уж он.

Он придумывает соревнования там, где в них нет необходимости, и его настроение становится мрачным, если он чувствует, что не справляется с воображаемым соперничеством.

И что-то в энергии, которую я чувствую от него, кажется крайне неустойчивым, как будто она может стать реактивной, если я вступлю с ним в зрительный контакт.

Он отталкивается пятками и встает, смахивая с коленей оставшиеся цветы. Я вижу, что он собирается уйти, не сказав ни слова, поэтому зову его по имени.

— Феникс, подожди. — Его глаза переходят на мои, и даже сейчас в их черной глубине невозможно прочесть: — А как же твоя корона?

Он окидывает меня мрачным взглядом, а затем небрежно бросает через плечо.

— Отдай ее Астору.

Мои плечи опускаются, а пальцы бесцельно играют с половинкой цветочной короны, разложенной на моих коленях.

Я делала ее для него, а не для Астора.

— Кажется, он не в себе, — размышляет Астор, а затем смотрит на меня с наглой ухмылкой: — Не думаю, что ему понравилось, что ты любишь меня больше, божья коровка.

Я пихаю его локтем в ребра, и он сгибается от смеха.

Если бы только прозвище «Божья коровка» вызывало у меня бабочек, как это делает «дикарка», то все мои проблемы были бы решены.

Вместо этого я наблюдаю, как брат, которым я с каждым днем все больше и больше одержима, уходит от меня.

***

Я проникаю в дом Феникса во время обеда и незаметно подкрадываюсь к его комнате. Не обращая внимания на очевидные соображения безопасности, я очень горжусь своей скрытностью, когда опускаю цветочную корону на его подушку. Я провела остаток дня, совершенствуя ее для него.

Я подумываю оставить какую-нибудь записку, но он и так знает, от кого она. К тому же я не знаю, что бы я сказала.

— Мне кажется, ты мне очень нравишься, ты чувствуешь то же самое?

Нет, глупо.

Глупо, глупо, глупо.

Он бы порвал записку и раздавил цветы, если бы я оставила что-то подобное в его комнате.

Поэтому я покидаю его дом так же, как и вошла, — как ночной вор, прижимаясь к стенам, чтобы меня не обнаружили. Только вместо того, чтобы что-то взять, я оставляю частичку себя, так что я фактически худший вор на свете.

Найдя цветочную корону на своей кровати, Феникс не признает ее.

Мое сердце замирает в груди, и я задерживаю дыхание, когда вижу его на следующий день на нашем первом совместном уроке, но он просто склоняет ко мне подбородок и проходит мимо меня к группе девушек, которых обычно игнорирует.

Глупые слезы застывают в уголках моих глаз, когда я сажусь рядом с Астором, но мне удается сдержать их и не расплакаться на глазах у всего класса.

Маленькая победа.

Он не замечает меня ни на следующий день, ни через день, но когда в пятницу я прихожу домой и с расстроенным вздохом бросаю рюкзак на стул, на моем столе меня ждет Маргаритка.

Она лежит на боку, и у нее осталось всего четыре лепестка.

Я люблю тебя...

...немного

...сильно

...страстно

...безумно.

Это просто игра. Это ничего не значит.

Мы просто два маленьких ребенка.

И все же именно так он меняет физиологию моего сердцебиения.

ГЛАВА 5

Сикстайн, 10 лет

Август

На следующей неделе у Феникса и Астора день рождения, и я очень волнуюсь, что им подарить.

Особенно Фениксу.

Я впервые дарю ему что-то, и мне хочется, чтобы это было потрясающе.

В прошлом году на мой день рождения он и его родители купили мне новое седло для Марлоу. Но настоящим подарком для меня стало то, что он вырезал рисунок на стволе моего домика на дереве.

Он нарисовал мне несколько вариантов на бумаге, и в итоге я выбрала тот, где были все три наших имени, потому что это был их домик на дереве, так же как и мой.

Он перенес их на ствол дерева и вырезал на нем одним из охотничьих ножей своего отца.

Теперь каждый раз, когда я прихожу в свой домик на дереве, я провожу рукой по нашим именам, радуясь тому, что на них навсегда выгравированы наши имена.

Я хочу подарить ему что-то, что сделает его таким же счастливым, и, наверное, это должно быть что-то, что я могу сделать своими руками, но я не уверена, что именно.

— Что это за обеспокоенное выражение на твоем лице? — спрашивает Астор с моря подушек, на которых он сидит в углу домика на дереве.

Мы ехали из школы домой на велосипедах и укрылись в домике на дереве, когда начался дождь.

— Ничего, просто думаю о твоем дне рождения и о том, что тебе подарить. — Я говорю, беспокойно грызя ногти, и добавляю. — И Никсу.

— Не притворяйся, что ты нервничаешь из-за того, что подарить мне, жучок. — Он отвечает, ухмыляясь. — Ты купишь мне новые игры для Xbox, и они мне понравятся. Ты беспокоишься о том, что подарить именно Фениксу.

Я притворяюсь, что не понимаю.

— Это неправда.

— Ты в него влюблена, — настаивает он.

Я закатываю глаза в притворном отвращении.

— О боже, Астор, фу. Я не люблю его.

— Я твой лучший друг, а он мой брат. Почему ты не хочешь сказать мне правду? — спрашивает он, и я улавливаю нотки обиды в его голосе.

— Потому что ты... ты... расскажешь ему, — шепчу я, бросая на него взгляд сквозь ресницы.

— Никогда, — клянется он, прежде чем его выражение лица растягивается в улыбку, и он заговорщически приподнимает бровь. — Так он тебе нравится?

Я киваю, но едва заметно.

— Немного.

Не могу поверить, что только что сказала это. Это первый раз, когда я признаюсь в этом или произношу слова вслух. Часть меня радуется тому, что я была честной, другая часть просто хочет запихнуть эти слова обратно в горло и забыть о них.

Он вскрикивает и садится, опустив челюсть на ладонь и глядя на меня.

— Я так и знал! Ты не сможешь ничего от меня скрыть, божья коровка. — Он встает и садится рядом со мной на пол, прижимаясь спиной к дивану. — Может быть, когда-нибудь ты станешь моей невесткой.

— Не будь чудаком, Астор.

Он смеется, его золотистые волосы падают на лоб, когда он обхватывает меня за плечи.

— Тебе очень повезет, если ты станешь моей родственницей. Ты собираешься сказать ему?

— Нет, — говорю я, пораженная. Я ни за что не смогу встретиться с ним лицом к лицу и признаться, что влюблена в него. Мало того, что я стесняюсь и недостаточно смелая для этого, так еще и он, скорее всего, засмеется и скажет, что не чувствует того же самого.

— Ты должна.

— Почему?

— Он не может скрыть от меня ничего, кроме того, что можешь ты, божья коровка. К тому же, телепатия близнецов выводит это на совершенно другой уровень.

— О чем ты говоришь?

Он поднимает плечо, а затем неопределенно добавляет.

— Скажи ему, что он тебе нравится. Обещаю, ты не пожалеешь.

— Я не могу, Астор.

Он хмыкает, его взгляд блуждает по содержимому домика на дереве и загорается, когда он останавливается на блокноте и ручке в углу.

Он берет их и снова садится рядом со мной.

— Если ты слишком боишься сделать это лично, можешь написать ему записку.

Я неуверенно смотрю на предметы в его руках. Должно быть, мое лицо выдает мою неуверенность, потому что он продолжает.

— Я могу отдать ее ему, или ты можешь подбросить ее в его комнату, как ты сделала это с цветочной короной.

Я смотрю на него с удивлением.

— Откуда ты об этом знаешь?

Я никогда не говорила ему, что закончила ее для него или что оставила ее в его комнате.

— Мне сказал Феникс.

— Правда? — спрашиваю я, хмуря брови — Он никогда не упоминал об этом.

Если честно, он оставил маргаритку в моей комнате, и я тоже никогда не упоминала об этом. Я не знала, что сказать, что, похоже, часто случается, когда речь заходит о нем.

Его легкая улыбка перерастает в ухмылку.

— Он хотел убедиться, что я знаю, что ты сделала это для него, а не для меня.

Я снова хмурюсь.

— Но ты не...? — я запнулась. — Верно?

— Люблю тебя? Фу, нет. — Он быстро добавляет. — Не то чтобы ты не была лучшей, но ты моя сестра.

Я радостно вспыхиваю и сжимаю его руку.

— Я люблю тебя, ты знаешь.

— Я тоже тебя люблю, — говорит он, сжимая мою руку в ответ. Он отпускает мою руку и берет блокнот, держа его между нами. — Итак, что же это будет?

Я пожевала губу, колеблясь. Я изо всех сил пытаюсь найти идеи для подарка на день рождения, но это может быть то, что нужно. Хуже того, если он не влюбился в меня, тогда он просто не примет записку, как это было с цветочной короной.

— Ладно, давай сделаем это, — быстро говорю я, прежде чем успеваю передумать. — Что мне вообще написать?

Он вырывает листок бумаги и кладет его поверх блокнота. Хмыкает, кажется, погрузившись в раздумья, и многократно постукивает ручкой по губам.

Наконец он наклоняет голову и начинает писать на бумаге.

— Как насчет этого? — спрашивает он, поворачивая бумагу ко мне, чтобы я могла ее прочитать.

Ты мне нравишься. А я тебе нравлюсь?

Да

Нет

— Ты можешь даже добавить сюда вопрос «будешь ли ты моим парнем?», — говорит он, записывая это дальше.

— Папа говорит, что я слишком маленькая, чтобы заводить парня.

Мой папа — самый лучший папа на свете, но он может показаться страшным людям, которые не являются мной или моей мамой. Я бы не хотела, чтобы Феникс попал под его дурное влияние. Хотя я еще маленькая, я достаточно понимаю, чтобы знать, что мой отец может заставить его исчезнуть, если он перейдет черту в отношениях со мной.

— Можешь не отвечать, но для протокола я знаю, что Феникс ответил бы именно так. — Он говорит, а затем ставит галочку в квадратике «да» и рисует рядом с ним дюжину сердечек.

Мое сердце бьется со скоростью миллион километров в час. Я не могу поверить, что собираюсь сказать ему, что он мне нравится. Это страшно и волнительно, и я знаю, что мое сердце будет стоять комом в горле, пока я не увижу, как он отреагирует.

Астор вырывает еще одну страницу и протягивает ее мне вместе с ручкой.

— Твоя очередь, — говорит он, складывая черновик, который он сделал.

Я копирую версию Астора, за вычетом вопроса о парне, и использую дополнительные цветные маркеры, которые он мне принес, чтобы нарисовать сердечки и смайлики.

Когда я заканчиваю, я поднимаю лист и показываю ему.

— Идеально.

— Ты уверен, что он не будет смеяться надо мной?

— Он не будет смеяться над тобой, — говорит он, наклоняясь, чтобы обнять меня.

Мы отпрыгиваем друг от друга, когда раздается стук дверной ручки, возвещающий о чьем-то приходе. Единственный человек, который приходит сюда, кроме нас, — это Феникс.

Я бросаю на Астора панический взгляд, когда мы хватаем записки и судорожно запихиваем их в карманы.

Мы успеваем как раз вовремя. Феникс входит как раз в тот момент, когда Астор запихивает написанный им черновик в карман джинсов.

Его взгляд переходит от слишком невинного лица Астора к моему нервному, молча рассматривая разбросанные вокруг меня блокнот и маркеры.

Он весь промок, его волосы прилипли к виску, а с одежды повсюду капает вода.

— Что вы, ребята, делаете? — подозрительно спрашивает он. Я знаю, что наша сцена выглядит совершенно неестественно.

— Ничего. — Мы с Астором говорим одновременно, что делает ситуацию еще хуже.

Между нами повисает молчание, а потом Астор поворачивается ко мне.

— Пойдем к тебе домой? Ты же хотела показать мне одну вещь. — Он говорит, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Да, хотела. В смысле, хочу. Пойдем, — добавляю я. — Увидимся позже, Никс.

Я не смотрю ему в глаза, проходя мимо него, моя рука сжимает карман брюк, как будто записка может случайно выскочить и попасть ему в руки.

— До встречи, брат, — слышу я сзади себя слова Астора.

Снаружи по-прежнему льет дождь. Мы быстро спускаемся по лестнице и хватаем велосипеды, которые мы беспорядочно положили на землю, пытаясь укрыться от ливня.

— Как думаешь, он что-нибудь видел? — спрашиваю я.

— Нет, — быстро отвечает Астор, крутя педали впереди меня. — Но он определенно подумал, что мы что-то замышляем. Мы не были очень скрытными.

— Я знаю, я запаниковала.

— Все в порядке, он будет счастлив через несколько дней, когда узнает, что это было. — Он кричит так, что я его слышу.

— Эй, подожди меня. — Я кричу, пытаясь крутить педали быстрее, чтобы догнать его, но он не слышит меня из-за дождя. — Астор!

Расстояние между нами увеличивается, пока он крутит педали в двадцати футах впереди меня. Дождь мешает мне видеть и не позволяет донести мой голос, когда я снова зову его по имени.

Мое переднее колесо задевает корень дерева, и я лечу, приземляясь на бок с велосипедом, который все еще частично находится у меня между ног.

— Ой, — простонала я, осторожно садясь и осматривая свое тело.

Я вся в грязи с ног до головы, но, слава богу, хотя бы ничего не сломано. Я надеру Астору задницу за то, что он меня бросил, когда доберусь до него.

Я вскидываю голову, когда громкие звуки нарушают тишину, наступившую после дождя. Они доносятся в ужасающей последовательности отдельных звуков, которые рассказывают историю, которую я отказываюсь понимать.

Визг и треск шин.

Громкий, леденящий душу стук.

Ужасающий крик.

Он доносится с дороги. С того места, где Астор ехал на велосипеде.

Весь воздух высасывается из моих легких, как будто их запечатывают в вакууме, и ужас опускается на мое тело.

— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет.

Я отпихиваю велосипед от себя, освобождая ногу, которая все еще застряла под ним, и бегу к дороге, надеясь, что машина только что очень громко затормозила.

— Астор! — кричу я на бегу, ноги стучат по мокрой земле, легкие разрываются от нехватки воздуха, но я не останавливаюсь.

Пожалуйста, — в отчаянии думаю я, — пожалуйста, ответь мне.

— Астор! — снова зову я, приближаясь к дороге. Я не обращаю внимания и снова спотыкаюсь, мои колени скребут по каменистой земле.

Я впиваюсь ногтями в землю и, используя опору, поднимаюсь на ноги и пробираюсь сквозь строй деревьев. Мой взгляд бешено мечется, пытаясь осмыслить происходящее передо мной.

Кажется, что мои глаза и мозг движутся в замедленной съемке, когда я по частям рассматриваю сцену.

Машина припаркована неровно, по диагонали, остановилась наполовину на улице, наполовину на тротуаре.

Искалеченный велосипед, частично попавший под переднее колесо.

И наконец, пара ступней и начало ног, остальная часть маленького тела, к счастью, заслоненная машиной, которая его прикрывает.

— Нет, — слабо кричу я, отказываясь верить в то, что вижу. — Астор? Астор, вставай, — зову я, чувствуя, как слезы текут по щекам и попадают на язык.

Я делаю шаг к нему, желая, нет, нуждаясь в том, чтобы быть с ним, но кто-то останавливает меня. Я не знаю, кто именно, это какой-то безымянный, безликий взрослый, который протягивает руку и удерживает меня, в конце концов удерживая меня полностью, когда мои ноги подкашиваются и я падаю на землю.

Последнее, что я помню, — это капли крови на асфальте и ощущение дождя, бьющего по щекам, прежде чем меня настигает темнота.

***

Когда я просыпаюсь, уже ночь. Я лежу в своей кровати, а моя мама спит в кресле для чтения в углу моей комнаты.

— Мама, — говорю я, зовя ее, и на секунду позволяю себе надеяться, что все это было сном. Но когда ее глаза открываются и я вижу в них тяжесть мира, я понимаю, что это была реальность. — Где Астор? С ним все в порядке? Могу я его навестить? — быстро спрашиваю я, сбрасывая с себя одеяло.

Она пересекает комнату и садится на кровать рядом со мной, заставляя меня лечь обратно. Она тихонько гладит меня по волосам, как она всегда делает, когда я расстроена.

— Мама...

— Мне так жаль, ma chérie — милая. Астор... он ушел, детка.

— Куда ушел?

— К бабушке на небеса.

— Нет. — Я говорю, качая головой и отказываясь в это верить. — С ним все в порядке, должно быть.

Она садится на кровать рядом со мной, натягивает на нас одеяла и крепко прижимает меня к себе. Когда я чувствую, как ее руки надежно обнимают меня, я окончательно срываюсь.

Слезы текут по моему лицу, и я позволяю себе снова погрузиться в забытье, которое есть сон, тихо надеясь, что на этот раз я уже не проснусь.

ГЛАВА 6

Феникс, 10 лет

Спустя три дня после несчастного случая

Я оцепенел.

Настолько оцепенел, что последние три дня мир вокруг меня не ощущался реальным. Это было сплошное пятно бесцельной деятельности, и я не могу сказать, что полностью осознавал хоть что-то из этого.

Даже сейчас я вижу вспышки последних нескольких дней, но не полную картину — получение новостей, наблюдение за тем, как моя мама полностью разрывается на части, приход и уход людей из нашего дома с соболезнованиями, добрыми словами и пожеланиями.

И все это время я чувствовал себя невероятно одиноким.

В тот момент, когда Астор умер, внутри меня что-то оборвалось, я физически ощутил это, стоя в пустом домике на дереве. Наши жизни были связаны вместе, одна нить, которая была спрядена при рождении, вытянута и разделена на два уникальных пути по мере нашего взросления, и три дня назад я почувствовал, как судьбы раскрыли челюсти своих ножниц вокруг его нити, прежде чем безжалостно перерезать ее.

Это лишило меня дыхания и всякого рационального мышления, и я мгновенно понял, что произошло нечто ужасное.

Часть меня умерла в тот день и будет погребена вместе с ним на его похоронах в воскресенье, в тот самый день, когда ему исполнилось бы одиннадцать лет.

Вместо этого я сам стану на год старше, а он навсегда останется десятилетним ребенком. После его смерти на меня обрушились все горести и сожаления.

Особенно о том, что я излишне соперничал с ним во всем, потому что мне казалось, что я вечно нахожусь в его тени.

Я хотел победить, но не так. Никогда так.

Сейчас все это кажется таким глупым. Как будто я потратил драгоценную энергию, которую мог бы потратить, наслаждаясь временем, проведенным с ним, если бы не был так зациклен на этом одностороннем соперничестве.

Как бы я хотел отмотать время назад, как бы я хотел все переделать.

Как бы я хотела вернуть своего брата.

Роуг и Рис заходят в мою комнату, последний несет под мышкой футбольный мяч. Они не отходили от меня с тех пор, как это случилось, спали на полу в моей комнате и молча поддерживали меня.

Мама Роуга бросила их с отцом в прошлом году, так что он хотя бы отчасти понимает, через что мне приходится проходить, а Рис помогает лучшим из известных ему способов — удваивает свои шутки и пытается заставить меня смеяться.

— Твой отец просил передать тебе это, — говорит Роуг, протягивая мне пакет. — Это вещи, которые были при Асторе, когда это случилось.

Что-то щемит у меня в груди, когда мои пальцы обхватывают сумку, и я тяну ее к себе. Я открываю ее и высыпаю несколько вещей на кровать.

— Мы дадим тебе время взглянуть. Приходи к нам, когда будешь готов.

Я настолько погружаюсь в вещи, лежащие на моей кровати, что не замечаю Риса до того, как они уходят.

Вещи Астора. Вещи, которые были при нем в последний день.

На первый взгляд, ничего особенного. Ручка, жевательная резинка, ключи.

Но есть и его бумажник, открыв который, я обнаруживаю нашу фотографию. Она сделана на нашем школьном концерте, когда нам было по пять лет.

Он в костюме солнца, а я — цветка. Его рука обхватывает мои плечи, и он счастливо улыбается в камеру, а я смотрю в объектив с каменным лицом.

Горе впивается в мои внутренности, когда я опускаю фотографию и хватаю два браслета, которые он всегда носил на запястье: один из них подарил ему я, а другой сделала для него Сикс.

Слезы наворачиваются на глаза, когда я понимаю, что уже думаю о нем в прошедшем времени, так быстро удаляя его из настоящего, словно его никогда и не было со мной.

Я вытираю их тыльной стороной ладони, пока они не упали, и хватаю последний предмет — сложенный лист бумаги, который частично пострадал от воды.

Я расправляю его, и то, что осталось от моего изувеченного сердца, вздрагивает и умирает, когда я читаю, что на нем написано.

Это любовная записка от Сикс к Астору, испещренная сердечками и спрашивающая, хочет ли он быть ее парнем.

Хуже того, он поставил галочку напротив «да».

Мне кажется, что меня сейчас стошнит.

Вот что они скрывали от меня, когда я в тот день вошел в домик на дереве. Я увидел, что они ведут себя подозрительно, торопливо убирают вещи и засовывают листки бумаги в карманы, когда я вошел.

Меня это задело, ревность захлестнула меня, когда они выбежали, не спросив, хочу ли я присоединиться, но потом произошел несчастный случай, и я забыл об этом.

Они нравятся — нравились — друг другу. Все то время, пока я думал, что однажды, когда мы станем старше, она станет моей, она принадлежала ему.

А он принадлежал ей. Он встретил ее первым, он был ее другом первым, он, вероятно, был влюблен в нее первым.

Очевидно, он был ее первым парнем.

Через два дня после того, как я проходил мимо комнаты Астора и услышал, как моя мама плачет: «Почему это должен был быть ты?», держа в руках его любимую плюшевую игрушку и всхлипывая, я понял, что девушка, которую я хотел, на самом деле хотела его с самого начала.

Нетрудно понять, что в тот день умер не тот близнец.

Я сжимаю записку в кулаке, когда ненависть разгорается в моей крови и обвивается вокруг моего пустого, эхом отдающегося сердца, своими щупальцами удерживая его в заложниках за непроницаемой ледяной стеной, которую создало ее предательство.

Она позволила мне думать, что у меня есть шанс с ней. Она принадлежала ему, а теперь он мертв, так что она всегда будет принадлежать лишь ему.

Ненависть раздувается до тех пор, пока не вытесняет все остальные эмоции, гнев душит их в стенах моего тела. Когда речь заходит о ней, для других чувств уже не остается места.

Что бы это ни было, эта странная, глупая, бесполезная дружба, которая у нас была, с ней покончено.

Я больше никогда не хочу ее видеть.

ГЛАВА 7

Сикстайн, 10 лет

Неделя после несчастного случая

Неделя после несчастного случая

Если не считать приступов плача, когда я смотрю на фотографии Астора, то все остальное время похорон я провожу, уставившись на затылок Феникса.

Я не видела его и не слышала о нем с тех пор, как оставила его в доме на дереве. С момента несчастного случая.

Сначала я давала ему пространство, в котором нуждалась сама. Я переваривала факт смерти Астора и одновременно тонула под грузом вины и мыслей «а что если».

Что, если бы я не упала с велосипеда и не отстала от него?

Что, если бы я догнала его и сказала, чтобы он подождал, прежде чем пересекать дорогу?

Что, если бы он услышал, как я зову его по имени, и остановился?

Что, если бы я смогла его спасти?

Я также не знала, как встретиться с Фениксом, зная, что он наверняка будет в чем-то меня винить. Я боялась встретиться с ним, боялась посмотреть правде в глаза, потому что меньше всего мне хотелось, чтобы он меня ненавидел.

Поэтому первые несколько дней я держалась в стороне, а мои родители ходили к нему домой одни, чтобы выразить свои соболезнования. Но в конце концов мама напомнила мне, что он мой лучший друг и нуждается во мне.

И что он никогда меня не возненавидит.

Я пыталась позвонить, но он не брал трубку. Я пыталась зайти к нему, но его домработница говорила, что он занят или в отъезде. Я была уверена, что он игнорирует меня, но не хотела делать из мухи слона.

Он потерял брата, и я должна была поддержать его во всем, в чем он нуждался, — так говорила моя мама. Так что я ждала, когда он сам захочет общения.

Но он не хотел.

Мы не виделись дольше всех с тех пор, как познакомились, и я скучала по нему. Я все надеялась, что он заберется на дерево, примыкающее к моему балкону, и проберется в мою комнату, чтобы поболтать, как он делал это в прошлом, но стук в окно так и не раздавался.

Теперь я могу видеть его затылок, прямую линию его маленьких плеч в костюме, наклон его носа, когда он поворачивается к гробу, — это первый взгляд на него, и я жадно впитываю его.

По обе стороны от него его мама в состоянии полной депрессии, а отец — жестокий и отстраненный. Ни один из них не делает ничего, чтобы утешить его.

Мне хочется встать рядом с ним и взять его за руку.

Слезы катятся по моим щекам, когда произносятся слова обряда отпевания и Феникс подходит, чтобы положить цветок на гроб Астора.

Когда он поворачивается, я мельком вижу его лицо. Он выглядит мрачным и более серьезным, чем я когда-либо видела его. Исчезло юношеское выражение лица, кажется, он постарел за одну ночь.

Когда церемония подходит к концу, члены семьи улучают момент, прежде чем гроб Астора опускают в землю. Его похоронят на территории родового дома, неподалеку от домика на дереве, где мы играли каждый день.

Его мама бросается к гробу, рыдая, и несколько женщин помогают ей дойти до дома. Остальные, естественно, следуют за ними, оставляя позади только Феникса, Роуга и Риса.

Он не двигается с места, где стоял во время церемонии, засунув руки в карманы костюма, и смотрит на гроб. Его друзья молча наблюдают за ним, прислонившись к ближайшему дереву и держась подальше от него.

Я не хочу говорить с ним в их присутствии, но что-то подсказывает мне, что они так просто не оставят его в покое. Когда я прохожу мимо, Рис кивает мне подбородком, и я нервно машу ему в ответ.

Не знаю, почему я волнуюсь, но по позвоночнику пробегает дрожь, которая говорит о том, что в воздухе витает что-то нестабильное.

Я уверена, что Феникс слышит, как я подхожу к нему, и, должно быть, он распознает мои движения, как я распознаю его, но он не оборачивается.

— Феникс.

Он поворачивает лицо, его глаза смотрят на меня через плечо, и дрожь, щекочущая мой позвоночник, превращается в ледяную полосу страха вокруг моего сердца.

Потому что я никогда раньше не видела такого взгляда в его глазах. На самом деле, я вообще никогда не видела его лицо таким. Его взгляд злобен, он пронзает меня насквозь, едва взглянув.

Он больше не похож на того мальчика, которого я знаю, и я в шоке от его злобного взгляда.

— Феникс..., — пытаюсь я снова.

— Какого черта ты здесь делаешь? — он требует, его голос резок.

— Что ты имеешь в виду? Ты думал, я пропущу похороны Астора? — спрашиваю я в замешательстве.

Его челюсть сжимается, когда он поворачивается.

— Я знаю, что ты не пропустила бы, — говорит он с беззлобным смешком. — Почему ты говоришь со мной?

Меня ранит его тон и смущает его ошибочный гнев.

— Я... почему бы мне не поговорить с тобой?

Он подходит ко мне и толкает меня на землю. Я приземляюсь на задницу и, резко вскрикнув, смягчаю свое падение ладонями.

Я слышу, как кто-то делает пару шагов в мою сторону, и замираю, когда Феникс говорит:

— Не лезь в это, Роуг.

— Мне жаль, — начинаю я, и слезы снова наворачиваются на глаза. — Мне так жаль...

— Я ненавижу тебя.

Он обрывает меня и произносит эти слова самым ледяным тоном, который я когда-либо слышала. В них нет ни тепла, ни эмоций, как будто он говорит с кем-то, кого действительно ненавидит.

Но я не просто кто-то, я его друг. Один из его лучших друзей, которого он видел почти каждый день в течение последнего года.

Осознание того, что мама была неправа и он действительно винит меня в смерти Астора, оседает в моем желудке, как тяжесть.

— Пожалуйста, Никс, — говорю я между всхлипами. Не знаю, о чем именно я умоляю, но я буду умолять, если это означает, что он простит меня.

— Я больше никогда не хочу тебя видеть, — выплевывает он, а затем повторяет с излишним акцентом. — Я тебя ненавижу.

Теперь моя очередь повторять.

— Мне жаль, я тоже любила его...

Он двигается так быстро, что я вздрагиваю и закрываю глаза. Когда я открываю их, он прижимает меня к себе, его лицо в нескольких дюймах от моего, и он усмехается надо мной.

— Заткнись, — говорит он. — Просто заткнись. — А потом, поскольку он и так не причинил мне боли своими словами, добавляет. — Я бы хотел, чтобы хоронили тебя, а не его.

Словесный удар оказывается настолько болезненным, что я зажмуриваю глаза. Он отрывается от меня и уходит, оставляя меня лежать на спине в десяти футах от гроба брата.

Я медленно сажусь, вытирая слезы на щеках окровавленной ладонью, без сомнения, наводя беспорядок на лице.

Когда вокруг тебя все рушится, это происходит быстро. Я прошла путь от двух лучших друзей до потери их обоих за одну неделю. От сердца, полного любви, до разбитого.

И от четкого представления о том, каким может быть мое будущее, к тому, что я понятия не имею, что принесет завтрашний день и как я переживу его без Феникса и Астора в моей жизни.

ГЛАВА 8

Феникс, 11-13 лет

Через месяц после нашей стычки на похоронах Астора отец Сикстайн переводит штаб-квартиру своей компании в Гонконг и переселяет туда свою семью.

Я больше не вижу ее до самого отъезда.

Проведя месяц до ее отъезда, тщательно избегая ее физически, а также уклоняясь от любых разговоров о ней, которые пытались завести со мной Роуг или Рис, я полностью оставил ее в прошлом.

Она больше не властвовала над моими мыслями и поступками так, как раньше, — ненависть, которую я испытывал к ней, прорвалась сквозь шоры моей одержимости.

Я заполнил это время тем, что стал чаще посещать занятия по дзюдо, встречаться с друзьями и вообще проводить как можно больше времени вдали от дома.

Жить там стало душно, мамино горе на каждом шагу сталкивалось с холодным отстранением отца.

Все усугублялось тем, что я был физическим напоминанием об Асторе, куда бы ни пошел. Я не раз доводил ее до слез, когда входил в комнату и она по ошибке принимала меня за него, даже несмотря на наши физические различия.

В одночасье я стал профессионалом в разделении своей жизни и вытеснении из нее Сикстайн.

Именно поэтому, когда в день ее отъезда я прокрался к одной из стен, разделявших наши владения, и заглянул за нее, я обвинил в этом простое любопытство, а не что-то другое.

Я мельком взглянул на нее, когда машина отъезжала.

Она оглядывалась на свой дом через окно заднего вида с тоскливым выражением лица. Должно быть, кто-то из родителей что-то сказал ей, потому что она повернулась назад к дому с улыбкой на лице, и на этом все закончилось.

Один последний взгляд, и она исчезла навсегда.

Или я так думал.

Следующие два года я жил как обычно. В конце концов я вернулся в школу через два месяца после смерти Астора. Я ходил на занятия, поднимался по карьерной лестнице в дзюдо, прочитал сотни книг и научился жить без брата.

Но на самом деле чаще всего я возвращался домой к злой пьяной матери, которая не могла встать с постели, и отсутствующему отцу, которого не интересовало ничего, связанного со мной.

Я изменился, мое сердце превратилось в бесплодную пустошь, где ничто не могло пустить корни и вырасти, пейзаж был совершенно пустынным.

Каждый день был еще одной хрупкой картой в хрупком карточном домике моей жизни, и я шел по нему вслепую, не заботясь ни о чем на свете.

За это время мне удалось не думать о ней, полностью отгородиться от нее, хотя победа оказалась пустой. Мне казалось, что мой разум превратился в снежный шар, и хотя я был уверен, что не пускаю ее внутрь, мысли о ней постоянно стучались в окна моего сознания, отвлекая меня своим шумом и умоляя впустить их.

Я не мог перестать думать о ней, как и не мог перестать дышать, во всяком случае не осознанно. Каждый день мне приходилось прилагать сознательные усилия, чтобы не впускать мысли о ней.

Пока однажды я не был бесцеремонно вынужден столкнуться с мыслями о ней, когда услышал, как отец разговаривает по телефону в своем кабинете.

— Они сказали, что поставят это на голосование. Могу ли я рассчитывать на твою поддержку, Телье?

Я навострил уши, узнав фамилию Сикстайн. Я остановился на месте и тихонько подкрался к открытой двери. В последние несколько месяцев я от скуки начал прослушивать некоторые звонки отца, и его имя никогда раньше не всплывало.

Отец молча слушал пару минут, а потом добавил.

— Хорошо, встретимся в Гонконге в воскресенье. У меня там идут грузы, которые я мог бы проинспектировать.

Я научился не проявлять никаких внешних признаков эмоций, но при этих словах моя бровь дергается. Если он едет в Гонконг к ее отцу, то, возможно, увидит и ее.

Не то чтобы я хотел ее видеть, эта мысль заставляет меня трястись от злости, но на следующей неделе там будут соревнования по дзюдо, в которых я мог бы принять участие.

Я говорю себе, что должен, что это поможет мне быстрее перейти в следующий ранг.

На следующий день, как только наша экономка официально сообщила мне, что отец уезжает на выходные, я поднимаюсь к нему в кабинет.

Он не поднимает глаз от своего компьютера, когда я вхожу.

— Говори.

— Я еду с тобой в Гонконг. Я записался на соревнования по дзюдо на следующей неделе.

Он смотрит на меня, его руки лежат на клавиатуре.

— Нет, ты будешь мешать бизнесу.

— Ты не увидишь меня. Тебе не придется есть со мной, никуда меня возить или даже признавать, что я там. Просто позволь мне сесть в самолет.

Он опускает взгляд на компьютер и снова начинает печатать, не разговаривая в течение долгих минут. Я остаюсь стоять перед ним, не отрывая взгляда от его лица.

— Я не хочу ничего от тебя слышать.

Я киваю, подтверждая невысказанное одобрение, и выхожу.

***

Менее чем через неделю мы приземлились в Гонконге.

Оказавшись на асфальте, отец садится в ожидающий его лимузин и оставляет меня добираться до отеля на другом. Как и обещал, он не сказал мне ни слова в самолете и сейчас не попрощался, прежде чем уехать.

Сейчас вечер воскресенья, соревнования начнутся завтра, но мои мысли не могут не быть связаны с ней. Мне нужно сосредоточиться на дзюдо, вообще-то я должен был бы тренироваться прямо сейчас, но мои мысли заняты другим.

С тех пор как прорвало плотину и в голову ворвалась первая мысль о ней, от нее невозможно отмахнуться.

Я не знаю, почему я здесь.

Не знаю, почему я позволил спровоцировать себя на приезд в Гонконг только из-за упоминания ее фамилии. С тех пор я действовал почти на автопилоте, и теперь мне придется столкнуться с решениями, которые я принял.

Я не могу быть здесь.

От одной мысли о встрече с ней у меня мурашки по коже и настроение становится совершенно мрачным, но какая-то часть моего чудовища должна ее увидеть.

Чтобы убедиться, что жизнь последних двух лет была для нее такой же мучительной, как и для меня. Увидеть, как потеря мальчика, который ей нравился, разбила ее маленькое сердечко, как разбила мое.

Увидеть, как она выглядит сейчас и так ли она красива, как в первый день, когда я ее увидел.

Я отбрасываю последнюю шальную мысль.

Я засыпаю с обидой в нутре и твердой решимостью не искать ее в своем сердце.

Вот почему я понятия не имею, что на меня нашло на следующий день, когда я вышел с соревнований перед своим поединком, даже не потрудившись обернуться, когда тренер позвал меня за собой.

Я смотрел за матчами своих товарищей по команде, как мог, но мои мысли все время убегали от меня к ней.

Сейчас нет смысла участвовать в соревнованиях, я скорее соглашусь на дисквалификацию, чем на неизбежный проигрыш, который произойдет, если я попытаюсь сделать хоть один захват в моем нынешнем растерянном состоянии.

Мне нужно увидеть ее и убедиться, что ей так же больно, как и мне, и тогда я буду в порядке. Тогда я получу необходимое завершение и смогу по-настоящему забыть о ней.

Я сдаюсь и пытаюсь заглянуть в ее «Инстаграм», но он приватный по умолчанию. В ее био указано, что она Стрелец, франко-британка и учится во Французском лицее в Гонконге. Я попросил своего водителя отвезти меня туда.

Я сижу на заднем сиденье, тонированные стекла полностью закрывают меня, пока я жду, когда она выйдет. Звенит звонок, и через несколько секунд ученики выходят на ступеньки и тротуар, направляясь в разных направлениях на обед.

Кто-то идет домой, кто-то достает из сумок упакованные ланчи и садится на улице, а кто-то направляется к киоскам, чтобы перекусить, но я не вижу ее.

Может, я пропустил ее, или она не пришла сегодня в школу, или...

И вдруг она появляется.

Она выбегает и останавливается так близко к моей машине, что у меня замирает сердце, прежде чем я вспоминаю, что она меня не видит. А даже если бы и видела, она слишком занята тем, что смеется и падает в объятия своих друзей.

В этот момент она — само определение радости, как будто ничто и никогда не причиняло ей беспокойства или боли. Она кажется нетронутой гадостью мира, незапятнанной болью, которая живет в моем сердце уже два года.

Боль, которую она, по крайней мере, частично вызвала.

Что бы я ни ожидал найти здесь, это не то.

Гнев как будто только раздувается внутри меня, а не получает краткую передышку, на которую я надеялся. Но я все равно не могу отвести взгляд, почти зачарованный тем, что вижу ее перед собой спустя столько времени.

Она почти не изменилась. Волосы все так же струятся по спине, блестящие, как солнце. Ее лицо такое же, хотя и немного старше, ее веснушки более заметны, если это вообще возможно, а ее улыбка сияет.

Она выглядит счастливой и здоровой, и я ненавижу ее за это.

Она идет под руку с яркой темноволосой азиаткой в сторону открытого рынка с киосками, где толпятся другие студенты.

— Следуйте за ней, — инструктирую я водителя.

Он выполняет приказ, и машина медленно ползет за ними. Я вдруг жалею, что не приехал на менее заметной машине.

Мы не успеваем далеко отъехать, как машина уже не может следовать за ними, а тропинка превращается в пешеходную зону.

— Подождите здесь, я сейчас вернусь.

Я выпрыгиваю, не успев додумать эту мысль, и обхожу машину до входа на рынок. Сикс и ее подруга находятся примерно в тридцати футах передо мной, переходя от прилавка к прилавку и изучая меню.

Я тихо следую за ними, стараясь держаться на безопасном расстоянии и по возможности прячась за людьми и предметами на случай, если она вдруг обернется.

В мою сторону бросают испуганные взгляды, но я их игнорирую, не сводя с нее глаз. Ее смех гипнотизирует, и я не могу отвести взгляд. Не успеваю я оглянуться, как оказываюсь через одного человека от нее в очереди у киоска с едой.

— Привет! В номере четыре есть арахис? — слышу я, как она спрашивает владельца киоска.

— Да, но номер семь совершенно не содержит орехов.

Этот разговор возвращает меня на два года назад: мы с Астором на нашей кухне, а Сикс приходит поиграть во время перекуса. Салли, наш шеф-повар, принесла печенье с арахисовым маслом, а Сикс сказала, что у нее аллергия.

Мы развернулись и попросили Салли никогда не использовать арахис или арахисовые продукты в своей выпечке, чтобы Сикс могла свободно есть у нас дома.

Волна воспоминаний нахлынула на меня, и я метался между прошлым и настоящим, как в плохой игре в теннис. Это небольшое напоминание в конце концов возвращает меня к реальности.

К безумию манипуляций, благодаря которым я оказался здесь, а затем выслеживал ее, как преследователь, когда она — мой враг.

Я отворачиваюсь, испытывая отвращение к самому себе.

Я позволил себе отвлечься на нее, как идиот.

Я дохожу до лимузина и сажусь в него, физически захлопывая за собой дверь и метафорически захлопывая ее за ней навсегда.

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Сикстайн, 13 лет

Уже много лет я скучаю по нему.

Когда я разговаривала с ним каждый день и в одночасье оказалась полностью отрезанной от него, мне кажется, что у меня оторвали конечность. Такое чувство, будто я оставила часть своей души в Англии вместе с ним, будто я случайно превратила его в крестраж.

Он занимает мои мысли, является героем моих снов и вторгается в мои кошмары до такой степени, что на краткий миг я даже убеждаю себя, что вижу его.

Это всего лишь краткий миг, но время останавливается. Я как раз заказываю обед и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Неру, когда вижу затылок, и в животе у меня что-то щелкает.

Я замираю, не сводя глаз с этой головы, пробивающейся сквозь толпу. Волосы даже не похожи на его, они длиннее, чем когда я видела его в последний раз, и все же что-то притягивает меня.

Это никак не может быть он, и все же... так ли это?

Ветерок задувает волосы мне в лицо, закрывая обзор, и к тому времени, как я убираю их за ухо, его уже нет.

— Сикс? — зовет Нера, используя прозвище, которое он мне дал и которое я стала использовать чаще. — Все в порядке?

— Да, все хорошо, — отвечаю я, мой тон отстраненный.

Должно быть, это была лишь игра моего воображения.

ГЛАВА 10

Сикстайн

Период первого и второго года обучения

— Привет!

Я вздрагиваю, когда выхожу из главного здания и вижу Макса, идущего мне навстречу. Очевидно, он ждал меня.

Он студент второго курса Академии Королевской Короны и мой знакомый. Мы сблизились за последние пару месяцев, когда групповые проекты и внеклассные мероприятия свели нас вместе, и я бы даже сказала, что теперь мы друзья.

Он симпатичный, другие девушки даже говорят, что он привлекательный и что мне повезло, что я привлекла его внимание. Объективно, я не могу с ними не согласиться.

Но он не заставляет мое сердце петь.

— Привет, как дела? — спрашиваю я, встретив его у подножия лестницы.

Он смотрит на меня с нескрываемой симпатией, от которой у меня перехватывает дыхание. Я знаю, как кто-то смотрит на тебя, когда ты ему нравишься, даже если я не привыкла, чтобы этот взгляд был направлен на меня.

Феникс убедился в этом с того самого момента, как вернулся в мою жизнь чуть больше года назад.

Я до сих пор помню тот день, как будто это было вчера.

Я была так рада наконец-то оказаться в АКК, пройтись по тем же коридорам, что и мой отец и многие мои предки, и еще больше я радовалась тому, что буду делать это с Нерой.

Я встретила ее в Гонконге, и с тех пор мы были неразлучны. Эта дружба спасла меня, помогла залечить раны, которые оставил Феникс, отбросив меня в сторону.

Быть четырнадцатилетней и жить в одной комнате с лучшей подругой без родителей и правил? Сказать, что я была взволнована, значит преуменьшить.

И вот, когда я шла по коридору на занятия в свой первый день, сзади меня раздался смертоносный голос, скользнувший по моей коже и вниз по позвоночнику.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Моя реакция на него оказалась катастрофической, удара его голоса хватило, чтобы нанести травму моему мозгу и сердцу, и это еще до того, как я повернулась и посмотрела на него.

Когда же я все-таки взглянула на него впервые за четыре года, первое, что меня поразило, — это то, что мальчика больше нет.

Ему всего пятнадцать, но человек, который стоит передо мной, скорее мужчина, чем ребенок. Его волосы длиннее сверху и короче по бокам, и у меня чешутся пальцы, чтобы провести по ним. Проверить, все ли еще они на ощупь такие, как я помню, когда я игриво ерошила его волосы, а он, положив голову мне на колени, ухмылялся.

Его черты серьезны, порочны и злы, а взгляд так пристально следит за моим лицом, что кажется, будто он пытается испепелить меня силой своего разума.

Он высокий, не менее шести футов, и, несмотря на то что он полностью одет, я могу сказать, что его стройное тело скрывает жестокую силу и мощь.

Второе, что меня поражает, — это моя физическая реакция на него. Возбуждение прорывается сквозь меня с пугающей скоростью, не обращая внимания на то, что я никогда не испытывала такого раньше. Это приводит мои чувства в смятение. Я задыхаюсь от интенсивности своего желания, пытаясь скрыть, как он воздействует на меня, когда я стою перед ним.

Он прекрасен, и мое тело хочет его, хотя мой мозг умоляет меня защитить себя. Удивительно, как быстро я готова забыть, что в последний раз, когда он говорил со мной, он сказал, что хотел бы, чтобы я умерла.

— Феникс? — спрашиваю я, как будто не знаю, что это он.

Его взгляд темнеет еще больше - я даже не подозревала, что такое возможно, — и он захлопывает челюсть с такой силой, что я слышу это даже в шуме переполненного зала.

— Скажи мне, ты забыла Астора так же быстро, как и меня? — спрашивает он, ступая ко мне. — Или осознание того, что он гниет в земле, а ты влачишь свое никчемное, жалкое существование, не позволяет забыть?

Я отшатываюсь от его слов, от шока на мгновение теряю дар речи, а мой желудок опускается в ужасе.

Я так и не смогла забыть его, так и не смогла забыть то, как он говорил со мной в последний раз, когда мы виделись. Я могу с пугающей точностью воспроизвести те слова, которые он выплеснул на меня.

Я ошеломлена тем, что снова встретилась с ним через столько лет, удивлена его реакцией и никак не могу справиться с его гневом или ответить на него.

Часть меня думала, что я больше никогда его не увижу, что я уехала на другой конец света и там наши пути разошлись навсегда, чтобы больше никогда не встретиться.

Но другая часть меня — глупая, наивная и безнадежно романтичная, которую я давно должна была придушить до смерти, — знала, что наша история еще не закончена.

Я надеялась, что если мы когда-нибудь встретимся снова, то время притупит его ненависть ко мне. Вместо этого, похоже, оно лишь подогрело ее.

Я часто думаю об Асторе, ношу память о нем в своей голове и сердце. Столкновение с ненавистью, которую его брат обрушивает на меня из-за моей причастности к несчастному случаю, причиняет боль.

— Я хожу в эту академию, — шепчу я, и это все равно что размахивать красным платком перед быком.

Его ноздри раздуваются, а глаза сужаются.

— Нет, мать твою, не ходишь.

Он проходит мимо меня и с такой силой ударяет меня плечом, что я отлетаю к стене шкафчиков. Он не останавливается и не оглядывается, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, вместо этого он сердито марширует по коридору, пока не доходит до кабинета директора.

— Что это было, черт возьми? — спрашивает Нера, подбегая, чтобы помочь мне встать. — Я застала только конец, но что за хрень? Кто он такой и почему только что напал на тебя?

— Это, — говорю я, смахивая воображаемую пыль с задницы и глядя в сторону коридора, где он исчез в кабинете директора Торнтона. — Феникс.

Она моргает.

— Нет.

— Ага.

— Неееет, — повторяет она, резко растягивая гласную, и в шоке подносит руку ко рту.

Я киваю, выражая покорность.

— К сожалению, да.

— Ничего себе, у нас не было даже одного дня покоя. Ни одной ночи, чтобы насладиться вновь обретенной свободой и статусом соседей по комнате, прежде чем нас настигла драма. Это будут интересные четыре года.

— Ты даже не представляешь, — мрачно отвечаю я, потому что мое волнение по поводу пребывания в АКК только что достигло нуля. Очевидно, что он намерен быть врагом, ненавидеть друг друга вечно, а как я могу это сделать, когда моя кожа все еще накалена и покалывает от нашего противостояния?

Когда я думала о нем и обо мне в течение последних нескольких лет, я представляла, что наша история будет развиваться по одному из двух сценариев.

Первый заключался в том, что мы больше никогда не увидимся. Я надеялась, что со временем забуду его или научусь жить без него.

Второй предполагал, что мы снова встретимся, помиримся и станем друзьями, может быть... кем-то большим.

Я мечтала о втором варианте чаще, чем хотела бы признаться. Каждый год с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать, и до последнего дня рождения, который отмечался почти год назад, когда мне исполнилось четырнадцать, я закрывала глаза, задувала свечи и желала, чтобы мы снова встретились и он простил меня.

И может быть, однажды он даже полюбит меня.

Я не представляла себе сценария, при котором мы снова встретимся и он возненавидит меня сильнее, чем в тот день, когда он сказал мне, что хотел бы, чтобы я умерла вместо Астора.

Я не переживу четыре года в таком состоянии.

Я сглатываю ком в горле, сдерживая слезы.

Все должно было пойти не так.

И что еще хуже, те чувства, которые я старалась заглушить годами, надеясь, что однажды они угаснут?

Они вернулись, как будто и не уходили, такие же сильные и мощные, как всегда.

— С тобой все будет в порядке? — спрашивает Нера, ее тон обеспокоен.

— Не сегодня, — честно отвечаю я. — Но когда-нибудь в скором времени, я надеюсь.

— Не могу поверить, что он здесь, — говорит она, качая головой в недоумении, — и, похоже, он действительно ненавидит тебя, Сикс. Ты все еще не хочешь рассказать мне, что между вами произошло?

Как я уже говорила, Нера была рядом, когда я была в самом печальном положении. Она помогла мне вновь обрести уверенность в себе и снова доверять людям, поэтому она знает о Фениксе и о том, что конец нашей дружбы сломил меня.

Но я никогда не говорила ей, почему. Я не могла признаться другому человеку, что он винит меня в смерти своего брата. Я просто не могла смириться с этим, скорее всего потому, что сама несла в себе достаточно вины по этому поводу.

Она знала, что Астор умер, знала, что Феникс ненавидел меня, знала, что это уничтожило меня. Этого было достаточно.

Я качаю головой.

— Глупые детские штучки.

— Это не было похоже на глупые детские штучки, детка. — Она подняла на меня брови с сомнением. — Но тебе не нужно мне рассказывать. Ты просто должна дать мне знать, чем я могу помочь.

Девушка берет меня за руку, и мы вместе идем в класс.

К концу недели я узнала, что он пытался убедить директора Торнтона отменить мое зачисление, используя влияние своей семьи, чтобы добиться этого.

В поединке между нами двумя я не могла выйти победительницей. Но в игре наших семей?

К несчастью для него, моя побеждала всегда.

Торнтон не сдавался.

К концу месяца он попытался обвинить меня в вандализме по отношению к школьному имуществу, надеясь, что меня исключат.

К концу года он превратил мою жизнь в ад. Оскорблял меня, саботировал, подвергал жестокому буллингу. Казалось, он твердо решил сделать так, чтобы я не могла быть счастлива здесь, независимо от того, сколько сил и энергии ему лично для этого потребуется.

Это включало в себя обеспечение того, чтобы никто из парней никогда не подходил ко мне или, не дай бог, не приглашал на свидание.

Макс — первый парень, который открыто проявляет ко мне интерес. Он флиртует во время лабораторных и нагло улыбается мне, когда видит меня в коридоре. Он новичок в RCA, так что, возможно, ему еще не объяснили, что он рискует жизнью каждый раз, когда заговаривает со мной.

Я эгоистично наслаждаюсь вниманием, поэтому не предупредила его. Кто знает, как рано я бы могла раскрыть свой потенциал, если бы не вмешательство Феникса. Но он вмешался, превратив меня в запуганную девушку, которая боится саму себя, боится расцвести, словно цветы весной.

Как будто жизнь будет для меня одной длинной зимой, лишенной мужского внимания и ласки, когда все, чего я хочу, — это поджариться на солнце.

А я часто думаю о том, чтобы поджариться на солнце.

Если отбросить метафоры, то приятно чувствовать себя желанной. Когда кто-то смотрит на тебя глазами, которые дают понять, что ты ему нужен.

Это не та конкретная пара глаз, которая, как мне хотелось бы, смотрит на меня с вожделением, но я мазохистка, раз даже сейчас думаю о нем в романтическом ключе. Думаю, Феникс скорее зарежет меня до смерти, чем прикоснется ко мне.

Мне нужно сосредоточиться на себе, на том, чтобы открыться Максу и понять, есть ли у меня к нему интерес. Как я уже сказала, он милый, и в нем нет ничего плохого.

Но и ничего хорошего в нем тоже нет.

Я говорю себе «заткнись» и снова погружаюсь в то, что говорит Макс, уловив только конец его фразы.

— ...со мной?

— Прости, — говорю я, извиняясь и кладя руку на его предплечье, — о чем ты меня спрашивал?

Он снова потирает шею и делает шаг ко мне, тесня меня. Мое сердцебиение учащается, но это скорее от удивления и паники из-за того, что он вдруг оказался так близко, чем от чего-либо еще.

— Я хотел сказать, что ты мне нравишься, — говорит он, делая еще один шаг, пока мы не оказываемся почти грудь в грудь, — что я хочу узнать тебя получше, — он наклоняется ко мне, и я замираю, наблюдая, как его лицо приближается к моему. — И я спросил, не хочешь ли ты пойти со мной на танцы?

Он сокращает расстояние между нами и прижимает свои губы к моим. От шока я на секунду застываю на месте, прежде чем мои глаза расширяются, и я кладу руку ему на плечо, чтобы оттолкнуть парня.

Я не хочу целовать его. Может быть, когда-нибудь, когда мы узнаем друг друга получше, но не сейчас.

Он отлетает назад, прежде чем я успеваю оттолкнуть его, и из его груди вырывается громкий стон, когда он ударяется спиной о бетон.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на разъяренное лицо Феникса. Маска, которую он обычно всегда носит, исчезла; вместо нее на его лице застыла ярость, и он смотрит на меня так, будто хочет убить.

Если бы взглядом можно было убить, то он бы порезал меня тысячей порезов, позволив мне медленно и мучительно истекать кровью на его глазах. В его взгляде столько эмоций, но все они меркнут перед болью, которую я в них вижу.

Его глаза смотрят на меня с ненавистью. Они настолько темные, что блестят и кажутся стеклянными в своей суровости, особенно когда он смотрит на меня так, будто я только что его предала.

Он поворачивается и спускается к Максу, который с ужасом наблюдает за его приближающейся мрачной фигурой.

Он замирает, вскидывая руки, чтобы защитить лицо. Феникс хватает его ладонь и переплетает свои пальцы с его, сцепляя их вместе.

Захватив руку Макса, он выкручивает ее под болезненным углом, а затем, надавив на болевую точку, частично приподнимает его над землей и удерживает в таком положении.

Феникс поворачивается ко мне лицом, увлекая за собой Макса. Он смотрит на меня, его глаза так завораживают, что я не улавливаю, что он делает дальше, но слышу громкий щелкающий звук, за которым следует агонизирующий вой. Он отпускает Макса, который хватается за руку и падает на землю.

— Ты сломал мне руку! — кричит Макс, корчась на земле.

Мой взгляд в ужасе падает на него.

Ну, большая часть меня в ужасе. Небольшая часть разгорячена этим безумным проявлением эмоций и связанным с ним актом насилия.

Он гораздо хуже, чем я себе представляла. Я думала, что он мстительный и злой, что его гнев может в конце концов привести к тому, что он ударит кого-то, но не это. Это было методично, целенаправленно и настолько без усилий, что выглядело почти лениво.

Он хотел нанести максимальный ущерб с минимальными усилиями, и у него получилось.

За эти годы я пару раз гуглила его, не в силах устоять перед соблазном получить о нем информацию. Я видела его впечатляющий рейтинг на международных соревнованиях среди юниоров.

Он всегда занимал призовые места.

В АКК нет тренировок по дзюдо, поэтому он присоединился к футбольной команде. Я слышала, что он продолжает заниматься боевыми искусствами в качестве внеклассного занятия, но не была уверена, где именно.

Очевидно, что годы тренировок принесли свои плоды.

Я не двигаюсь с места, чтобы помочь Максу.

Может, это трусость с моей стороны, но он также поцеловал меня без спроса, так что... да пошел он.

В одну секунду я смотрю на Макса, а в следующую Феникс уже стоит передо мной, закрывая его от моего взгляда, его движения настолько быстры и незаметны, что я успеваю лишь моргнуть, и вот он уже здесь.

Его рука смыкается вокруг моего горла, и страх пробирается в мои вены, когда он сжимает его. Я боюсь, что он свернет мне шею, как свернул руку Максу, безвозмездно покончив с моей жизнью, потому что ему так захотелось.

Уверена, он ни секунды не будет думать обо мне. Он сожмет и сделает это с легкостью, словно дернув выключатель, и не почувствует угрызений совести.

Его маска снова на месте, но держится она непрочно. Я вижу, как вспышки ярости искажают его черты каждые несколько секунд, пока он старается держать свой гнев под контролем.

Я взвизгиваю, когда он снова сжимает меня, на этот раз сильнее, и этот звук звучит почти комично на фоне мучительных стонов Макса.

Глаза Феникса опускаются к моему рту, и мои губы раздвигаются, когда он наблюдает за ними, так же отчаянно желая его, как и вся я. После же, он издает звук отвращения и вынуждает меня встать перед ним на колени.

Он пытается унизить меня, и, поскольку другие академические мероприятия уже закончились, он получает аудиторию, необходимую ему для достижения своей цели.

Он все еще молчит, и мне кажется, что я не слышала слов уже несколько недель. Я жажду, чтобы он что-то сделал, что-то сказал, что угодно, лишь бы вывести меня из этого чистилища.

Когда он наконец говорит, я тут же жалею об этой мысли.

— Я знал, что ты никчемная сука, — говорит он, его голос едва слышно шепчет, но так злобно, что я даже не могу смотреть ему в глаза. — А теперь я вижу, что ты еще и неверная шлюха.

Я никогда не вступаю в бой, когда он нападает на меня своими словами или действиями, и я не собираюсь менять это сейчас, когда он перешел к физической агрессии.

Это отличается от того, когда он толкал меня на похоронах или загонял в раздевалки в прошлом году, это его пальцы, обхватившие мою шею, его руки, держащие мою жизнь в своей власти.

Я не смотрю на него, даже когда он оскорбляет меня, и я вздрагиваю. Я просто позволяю ему держать меня, как безжизненную куклу, пока он не решит, что с меня хватит.

Это совсем другое ощущение, как будто мы переступили какую-то невидимую черту. Почему он называет меня шлюхой? Кому я якобы не верна?

Он отпускает меня с ворчанием, и мой вес падает на бедра, когда я стою перед ним на коленях и смотрю вниз. Краем глаза я наблюдаю, как его ноги уходят в сторону, мимо все еще лежащего Макса, пока я не перестаю их видеть.

Я замираю от облегчения и усталости, адреналин покидает мое тело и показывает, насколько я истощена.

Проходит неделя, в течение которой его отстраняют от занятий за то, что он сделал с Максом. По сути, это просто пощечина, ведь за нападение он должен сидеть в тюрьме.

Я чертовски боюсь пересечься с ним в день, когда он вернется после отстранения. Накануне вечером я не могла уснуть и ворочалась до тех пор, пока не почувствовала желание вырвать себе волосы.

Оказалось, что мне не нужно было беспокоиться о новой конфронтации, потому что, когда я вижу его, он делает что-то в миллион раз более болезненное.

Хуже, чем его гнев, хуже, чем его неограниченная ненависть, он проходит мимо меня, как будто меня и нет.

Я ожидаю столкновения между нами, а вместо этого он плавно проносится мимо, даже не взглянув в мою сторону, оставляя меня беспомощно наблюдать за тем, как он уходит.

Он больше не разговаривает со мной в течении последующих двух лет.

ГЛАВА 11

Сикстайн, выпускной год

Я выныриваю из своего мгновенного транса и поворачиваю голову к сцене, разворачивающейся передо мной, и в моем нутре зарождается нечто сродни ужасу.

Беллами, одна из двух моих новых соседок-американок, только что столкнулась с Роугом и случайно пролила свой молочный коктейль ему на рубашку. Его рука обвилась вокруг ее шеи, а она сопротивляется, пытаясь отстранить его от себя.

На ее месте я бы испугалась. Это безумный враг. Гнев Роуга всегда был неистовым, и время ничего не изменило. Он не из тех, кому можно перечить — скорее всего, он заставит вас исчезнуть в канаве, если вы это сделаете — и она сделала именно это в свой первый день.

Я пропустила физическое столкновение между ними, потому что мои глаза были в другом месте, блуждая, как это часто бывает, по Фениксу.

Это первый раз, когда я вижу его после летнего перерыва в школе. Три месяца на солнце пошли ему на пользу, потому что он вернулся со свежим загаром и в новом образе. Его волосы коротко подстрижены, что усиливает опасную энергию, исходящую от него в любое время, и он выглядит старше своих восемнадцати лет, которые ему исполнились пару недель назад.

У него определенно больше татуировок, чем я помню. Они пестрят на его руках в виде уникальных виньеток и слов, которые я сейчас не могу разобрать, но у него как минимум пять новых.

Я не веду счет или что-то в этом роде.

Линия, очерчивающая его челюсть, настолько резкая, что каждое движение заметно по его щеке. Маленькая металлическая серьга свисает с его левого уха и подчеркивает общий вид.

Его губы выглядят полнее, чем в последний раз, когда я их видела, но, может быть, это просто мой жаждущий мозг что-то придумывает. В остальном он все тот же.

То же плохое отношение, то же пустое лицо, те же мертвые глаза.

За исключением того, что он смотрит на меня.

Мой пульс замирает, когда я вижу, что его взгляд уже устремлен на меня. Он не смотрел на меня уже два года. А если и смотрел, то я ни разу его за этим не застала.

А я смотрела.

Незаметно, конечно, я бы не хотела, чтобы он знал, что после того, как он со мной обошелся, я все еще ищу его, но я смотрела, и его глаза никогда не находили моих в ответ.

Но сейчас он смотрит, его немигающий взгляд переходит с моего лица на тело, а глаза медленно опускаются, чтобы осмотреть меня, как я его.

Я сопротивляюсь желанию неловко сдвинуться под его взглядом и стою на своем. Я знаю, что тоже изменилась за последние пару месяцев, и он, вероятно, просто принимает это как данность.

Он не может заметить самые значительные физические изменения, а именно девочек, которых я прячу под мешковатой одеждой, но он видит все остальное — мои блестящие губы, острые скулы и пронзительные зеленые глаза.

Я стала наносить немного подводки и туши для ресниц, чтобы сделать их более выразительными, и, на первый взгляд, это работает.

Пока мы сцепились в войне взглядов, я случайно столкнулась с Беллами, которая, в свою очередь, наткнулась на Роуга, в мгновение ока вызвав его гнев.

Он совершенно не контролирует свои порывы и еще меньше — свой гнев, и я боюсь, что он сделает с моей новой подругой, поэтому я вмешиваюсь.

— Роуг, — говорю я, — оставь ее в покое, это ее первый день здесь.

Мой взгляд возвращается к Фениксу, когда он делает шаг ко мне и берет меня за подбородок.

— Не лезь в это, Сикс. Я уже и забыл о твоем существовании за лето. — Технически, он притворялся, что меня не существует гораздо дольше, но это уже семантика. — Не напоминай мне, что ты существуешь.

Шок пронзает меня. Два года молчания, и вот он наконец снова заговорил со мной. Я не знаю, что заставило его сорвать печать с этой молчаливой войны, которую он вел со мной, да мне, собственно, и не важно.

Меня больше волнует, почему первая реакция моего тела — не ненависть или отвращение, а волнение. Адреналин бурлит во мне при мысли о том, что мне снова придется с ним бороться, потому что, как бы я ни презирала то, как он со мной обращается, это гораздо менее болезненно, чем когда он ведет себя так, будто я пустое место.

И он прикасается ко мне.

Боже, он прикасается ко мне.

За последние пять лет он прикасался ко мне дважды, и оба раза мне казалось, что он впечатывает в мое тело отпечатки своих пальцев.

Иногда я клянусь, что до сих пор чувствую его пальцы, обхватившие мое горло два года назад.

Я вырываю свой подбородок из его рук и отступаю назад. Как бы я ни была разгорячена, я знаю, что лучший выход — это склонить голову и позволить ему победить.

***

Предсказуемо, Роуг продолжает превращать жизнь Беллами в ад, и с каждым днем его мелкие нападки только усиливаются.

Его вновь обретенная одержимость означает, что он загоняет ее в угол, куда бы он ни пошел, и неизбежно Феникс не отстает.

Он снова врывается в мою жизнь со своей ненавистью и подначками, решая снова превратить мою жизнь в ад, потому что это ему выгодно. Может быть, за последние пару лет ему стало скучно, и поэтому он решил вывести свою любимую грушу для битья на пару раундов.

Он снова столкнулся со мной через несколько дней после несчастного случая с молочным коктейлем, когда я снова вступилась за Беллами, а он бросил мне в лицо наше прошлое.

Я раскололась, ненавидя, что он может быть так непринужденно жесток в своих словах, и сказала ему, что мы высказали друг другу все, что хотели. Я упомянула об этом не иначе как вскользь, как о легком прощальном уколе, который я могла бы сделать, чтобы набрать очки.

То, как Беллами боролась с Роугом, вдохновило меня на то, чтобы сделать то же самое, хотя бы по-своему.

Маленькими шажками.

Я пока не собиралась сражаться с ним, как она, но, по крайней мере, не собиралась трусить, не постояв за себя. С тех пор у нас было еще несколько стычек, в том числе одна, когда я потеряла самообладание и сказала ему, чтобы он шел к черту, прежде чем убежать.

Мне было приятно дать ему повод закатить глаза, и с тех пор я чувствовала, как его взгляд прожигает дыру в моем затылке.

Однажды я назвала его затмением, но, возможно, я ошибалась. Потому что оказаться в одночасье в центре его внимания и ярости — это все равно что встать прямо перед солнцем и попросить, чтобы меня сожгли дотла, — из замерзшей тундры, в которую он ссылал меня, когда игнорировал.

Если за эти годы мне удалось накопить хоть унцию самосохранения, когда он был заинтересован, я потеряла ее и весело вытанцовывала из тени на солнечный свет, чтобы быть зажаренной на барбекю.

Я знаю, что это глупо, что в прошлом я едва могла терпеть ярость и ненависть, которые он на меня обрушивал, и что это закончится лишь тем, что он снова разобьет мне сердце, но почему-то это все равно лучший выбор, когда альтернативой является игнорирование.

К тому же я буду продолжать защищать свою подругу, если она во мне нуждается. Не понимаю, почему мне так трудно постоять за себя, когда я без проблем делаю то же самое для тех, кто мне дорог.

По крайней мере, если он сделает со мной еще одну ужасную вещь, возможно, на этот раз я смогу наконец забыть его и двигаться дальше. Именно поэтому, когда Нера предлагает пойти на вечеринку в дом Феникса, я не сразу отказываюсь.

Тайер уговаривает Беллами согласиться, а я организовываю заезд на лимузине, который приготовил для меня отец. Не успеваю я оглянуться, как оказываюсь на кухне у Феникса в красном платье, которое позаимствовала у Неры.

Оно немного более рискованное, чем то, что я обычно ношу, — обычно я надеваю «стильный сексуальный» наряд, а не выхожу на улицу, опасаясь, что одна из моих грудей выскочит из вырезов этого платья, — но я позволила себя уговорить.

В этом году я хочу попробовать что-то новое и выйти из зоны комфорта.

Выйти из рамок, в которые меня запихнул Феникс два года назад.

Текила обжигает горло и разжигает кровь в венах, придавая мне уверенность, которую может дать только алкоголь, и раскрепощая меня.

— Да, девочка, тряси бедрами! — кричит Беллами, положив руки мне на бедра и двигаясь вместе с ними, покачиваясь в такт музыке. — Огненное платье, огненные волосы, огненные губы, — говорит она, вычеркивая вещи из воображаемого списка в воздухе. — Я удивлена, что тебя еще не растерзали парни.

Я отпускаю саркастический смешок.

— Я социальный изгой. Я могу лечь голой посреди этой комнаты перед всеми мальчиками в школе, и ни один из них не прикоснется ко мне.

Она бросает на меня изумленный взгляд.

— Почему?

— Приказ Феникса, — говорю я покорным тоном. — Если он меня ненавидит, то и все остальные тоже.

Она поднимает бровь.

— Многовато усилий для того, кого ты ненавидишь.

— Видимо, у него есть на это время, — отвечаю я, пожимая плечами.

— Кто я такая, чтобы возражать, когда я буквально изгой.

Я сочувственно кладу руку ей на плечо, когда мы переходим в зону отдыха рядом с гостиной.

— Мне жаль, что твоя первая неделя прошла так, как прошла, ты не заслуживаешь того, как он с тобой обращается, и я очень надеюсь, что все наладится, — я сделала паузу, прежде чем добавить. — Но я действительно не думаю, что это произойдет. Прости, но я должна быть честной. Он, похоже, собака с костью, когда дело касается тебя, и я не думаю, что он отстанет от тебя в ближайшее время. — Она вздохнула.

— Я знаю. Феникс, видимо, и не хочет отставать, если тебе от этого легче. Идет шестой год, вау! — саркастически говорю я, расправляя ладонь и изображая волнение.

— Похоже, в этом году нам с тобой понадобится много алкоголя и мороженого. У них тут есть 'Ben & Jerry?

— Не думаю, — добавляю я. — Но я могу попросить папу привезти нам немного, если хочешь.

— Конечно, можешь, — говорит она, и я краснею.

— Простите, я не показалась излишне... выпендрежницей?

На это она громко смеется.

— Во-первых, слышать, как ты используешь слово «выпендрежница»? Бесценно. Во-вторых, если бы это был кто-нибудь другой? Да. А ты? — Она качает головой. — Никогда. Ты слишком милая для этого.

Я улыбаюсь и беру пару рюмок с подноса.

— Давай поднимем тост, — говорю я, протягивая ей одну.

— За что?

— За то, чтобы эти люди не разрушали наши жизни. — Я стучу своим бокалом об ее бокал и опрокидываю его, тряся головой, чтобы справиться с жжением.

— Ух ты, на вкус как плохие решения, —объявляет она.

— T'es folle — сумасшедшая, не выпускай эти мысли в мир, — говорю я, ставя бокал на место. — Я пойду в туалет, и вернусь.

Я пробираюсь сквозь толпу к задней части дома. До того как Феникс переехал к Роугу пару лет назад, он меньше контролировал приходы и уходы в этом доме, поэтому я часто приходила сюда на вечеринки, всегда стараясь избегать Феникса, чтобы не вызвать его вспыльчивость.

Он всегда двигался как черная пантера, его рысканье было тихим и смертоносным, когда он кружил вокруг, как над добычей. Прежде чем ты успевал почувствовать, что что-то не так, он оказывался у твоей шеи.

Я бывала здесь достаточно часто — и достаточно долго наблюдала за любыми столкновениями с ним, — чтобы начать прислушиваться к тому, когда и как он двигается. Раньше я могла почувствовать его приближение: покалывание на шее усиливалось по мере его приближения.

К сожалению, из-за того, что последние два года он вел себя так, будто я прозрачная, и активно держался от меня подальше, этот навык изрядно подзабылся.

Поэтому, когда огромная рука обхватывает мою руку чуть выше локтя и выдергивает меня из дома, я оказываюсь застигнута врасплох.

Меня с силой выталкивают за дверь. Очутившись на ногах, я разворачиваюсь, чтобы встретиться с нападавшим, и обнаруживаю Феникса, возвышающегося надо мной в нескольких дюймах от моего лица.

Что ж, по моим подсчетам, это было как минимум пять минут спокойствия без драмы после моего тоста с Беллами.

Прогресс.

— Мало того, что ты появляешься в моей академии, теперь ты еще и в моем доме?

— Я здесь не из-за тебя, я...

— Заткнись. — Он шипит. — Очевидно, я не могу эффективно передать, как сильно я тебя ненавижу. — Он хватает меня за волосы и откидывает мою голову назад под углом, нависая надо мной. — Что нужно сделать, чтобы ты поняла, а? — он шепчет, отводя меня назад и удерживая за волосы. — Мне нужно причинить тебе боль? — парень подносит другую руку к моей шее и хмыкает, когда она смыкается вокруг моего горла. — Может, мне тебя придушить? — затем он хватает мою задницу. — Или отхлестать тебя по заднице и бедрам до крови?

Я смотрю на него, застыв, возбужденная и напуганная, пока он овладевает мной. Я подсознательно выгибаюсь навстречу его прикосновениям, прежде чем успеваю остановить себя.

— Ты пришла сюда, одетая как дешевая шлюха, так почему бы мне не обращаться с тобой как со шлюхой? — он насмехается, его хватка на моей талии становится все крепче.

Я с силой вырываюсь из его хватки, теряя при этом несколько волос, и топаю прочь от него, не обращая внимания на боль в голове.

Не успеваю я отойти и на десять футов, как слышу сердитое «блять», а затем громкие, властные шаги, преследующие меня, и я убегаю за линию деревьев, моя единственная цель — убежать от него.

— И это все, ты просто уходишь? — он издевательски смеется. — Что случилось с девушкой, которая на этой неделе устроила скандал? Она хотя бы сделала эту игру интереснее.

Я поворачиваюсь к нему, останавливая его на пути, и обеими руками бью его в грудь.

— Это не игра, это моя жизнь.

Прежде чем я понимаю, что происходит, я оказываюсь лицом в грязи, руки держат мои за спиной, а колено Феникса впивается мне в поясницу.

Его колено так сильно давит на мой позвоночник, что мне кажется, что я нахожусь на расстоянии одного глубокого вдоха от того, чтобы случайно сломать его надвое.

— Подумай дважды, прежде чем снова поднимать на меня руки, — говорит он, его голос леденяще приятен, когда он опускает мою голову в грязь.

— Отпусти меня, — требую я, мой голос дрожит от испуга и возбуждения.

— Умоляй.

— Пожалуйста, — прошу я, случайно вдыхая грязь носом. — Отпусти меня.

Он отпускает меня и переворачивает на спину, прижимая мои запястья над головой. Он смотрит на меня сверху вниз с нечитаемым выражением лица, где-то между очарованием и зацикленностью, и у меня мелькает воспоминание о том, как мы играли в прятки в лесу за нашими домами.

Интересно, помнит ли он?

Я наблюдаю за тем, как его глаза за что-то зацепились, а затем он прижимает мою руку к земле, чтобы рассмотреть это поближе.

Его большой палец проводит по участку моей кожи, словно пытаясь что-то там удалить. Я точно знаю, что он только что обнаружил, и мое сердце замирает в горле, когда я смотрю ему в лицо, но он продолжает пристально смотреть на мою кожу.

— Что это? — требует он.

— Ты знаешь, что это, — шепчу я. — Это татуировка...

— Божьей коровки. — Феникс прерывает меня, его голос лишен интонаций.

Я киваю, и сердце так громко стучит в моих венах, что я боюсь не услышать его, когда он заговорит.

Это было одно из двух «к черту» решений, которые я приняла с Нерой за лето. Я называю это «к черту», потому что на меня очень не похоже делать что-то настолько поспешное и необдуманное, особенно если речь идет о таком постоянном решении, как это.

Мы были в Лондоне и прогуливались мимо тату-салона, когда Нера предложила нам зайти. Я колебалась несколько секунд, а потом согласилась, к ее восхищенному удивлению.

Я вышла оттуда с черно-белой тонкой татуировкой божьей коровки на запястье размером с ноготь. Стиль был художественным, а детали — реалистичными, и я была в восторге от этого. Астор все еще занимает то же место в моем сердце, что и в детстве, и я хотела увековечить его как часть себя.

— Когда ты ее сделала? — спрашивает он, его плечи напряжены.

— Два месяца назад.

Его челюсть дергается, а руки сжимают мои запястья с такой силой, что я понимаю: завтра у меня будут синяки.

— Было время, когда я гонялся за тобой по всему лесу, и тебе бы это нравилось, — рычит он. Шутки ради, если судить по тому, как заныл мой живот при одном упоминании об этом, мне бы и сейчас это понравилось. — Но мне на тебя уже плевать. Ты каким-то образом одурачила всех вокруг своим поведением хорошей девочки. Их заманивают твоей фальшивой добротой и фальшивыми улыбками, и они не видят тебя настоящую. Бессердечную, высасывающую душу предательницу, которая скрывается под ней. — Он отталкивается от меня и встает, глядя вниз на мое распростертое тело с презрением на лице. — Не возвращайся сюда, если не хочешь пострадать. — С этими словами он уходит, его тело с легкостью растворяется в ночи.

Слезы катятся из уголков моих глаз и по бокам лица, я сажусь и вытираю их.

Никто не умеет причинять мне боль так, как он. Он делает это без усилий, его цель точна и безошибочна.

Я надеялась, что он отреагирует на татуировку лучше. Я думала, он поймет, как я предана памяти Астора, как хочу сохранить ее для тех немногих из нас, кто знал его, и тех, кого лишили возможности узнать его.

Я должна была знать, что он никогда не увидит этого. Ирония в том, что он назвал меня шлюхой, заключается в том, что после Макса я больше ни с кем не целовалась, я даже не была активной участницей этого поцелуя.

Феникс же перетрахал, кажется, половину Швейцарии, выставляя их передо мной снова и снова, причем до такой степени, что я начала сомневаться, не делает ли он это ради моего интереса.

Кто знает, будет ли у меня когда-нибудь шанс проверить, смогу ли я влюбиться в кого-то еще. Уж точно не здесь, когда он отстранил меня от всех парней в школе. Да и будет ли мне это интересно, даже если кто-то приглянется мне?

Ведь правда в том, что я умоляла Феникса отпустить меня не потому, что мне было больно. Я умоляла его, потому что боялась, что он поймет, что мне нравится то, что он делает. Что он проведет пальцами по моим складкам и обнаружит, что я мокрая для него.

ГЛАВА 12

Феникс

Мне удалось игнорировать Сикстайн в течение двух долбаных лет, и все эти усилия пошли прахом меньше чем за неделю до начала нашего последнего курса в АКК.

Когда я впервые увидел ее после Гонконга, я не очень хорошо отреагировал на то, что увидел ее в коридорах АКК. Последние пару лет я активно работал над тем, чтобы мысль о ней не переполняла меня ядовитым гневом, и вдруг — вот она.

И она собиралась быть там и на следующий день, и на следующий, и каждый последующий день в течение еще четырех лет.

Я делал все возможное, чтобы ее выгнали или отправили домой, но безрезультатно. Мой гнев нарастал с каждой бесплодной попыткой и в конце концов вылился во взрыв, когда я застал ее целующейся с Максом на втором курсе.

Я позволил себе настолько ослепнуть от ненависти к ней, что когда я вышел и увидел его с ней, то был совершенно застигнут врасплох тем фактом, что доминирующей эмоцией, которую я почувствовал, был не гнев, а ревность.

Его губы на ее губах, его рука на ее талии, ее рука на его плече.

Увидеть ее мягкие губы на его губах, когда они фигурировали в каждом моем сне и кошмаре с тех пор, как мне исполнилось десять лет, было ударом в левую верхнюю часть груди, нанесенным с такой силой, что он выбил все дыхание из моих легких.

На минуту я решил, что именно так ощущается нарушение сердечного ритма и остановка сердца.

Правда в том, что я провел столько времени рядом с ней, пытаясь разрушить ее жизнь, что наша близость разжигала угли моих чувств к ней, пока среди холодного пепла не разгорелся маленький огонек.

Я привык проводить с ней время, даже если единственной целью было сделать ее жизнь несчастной.

На долю секунды я потерял бдительность, и она заставила меня за это заплатить. Я потерял концентрацию, позволив ей обмануть меня, заставив на мгновение забыть о том, что она призналась в своих чувствах к Астору, хотя все это время она делала вид, что будет моей.

Это должно было стать для меня первой подсказкой, что она вырастет неверной шлюхой. Мне не следовало удивляться, когда я застал ее с Максом, но я удивился.

Ярость, которую я почувствовал, невозможно описать. Она полыхала во всем моем теле, как спичка, брошенная на бензин, и больно ударяла в грудь. Ощущения были физическими, как при мучительной изжоге: сочетание гнева, горечи и зависти мощно пульсировало в моем нутре.

Мне удавалось сдерживать свой гнев, но с трудом. Потому что, хотя Макс отделался несколькими сломанными пальцами, если бы я напустил на него своего монстра, он бы умер, а она провела бы остаток своей обычной жизни, прикованная цепями в моем подвале.

Это было похоже на еще одно предательство, еще одно напоминание о том, что мне нужно держаться от нее подальше. Позволяя гневу управлять собой, я ничего не добился, и если мы будем продолжать в том же духе, я боялся, что сорвусь и сделаю что-то, о чем потом буду жалеть. И я не знал, что это будет — убийство или поцелуй, или о чем из двух я буду жалеть больше.

Поэтому я стер ее, как мог, вычеркнув из памяти те воспоминания о ней, которые засели в моем мозгу, и отключив все эмоции, которые я к ней испытывал. Я попрощался с гневом, горечью и завистью и поздоровался с небытием.

В течение двух лет это срабатывало. Я переключил тумблер, отключил ее голос и вообще не обращал на нее внимания.

Хотя иногда я не мог удержаться от того, чтобы не подглядывать за ней.

Я отключался на середине урока и поднимал на нее глаза, быстро отводя их, прежде чем она успевала поймать мой взгляд.

Этот новый подход работал, и я выживал. Я провел лето на яхтах и в клубах, отдыхая на Средиземном море и пользуясь всеми преимуществами того, что мне наконец-то исполнилось восемнадцать.

Мне оставалось прожить еще один год, чтобы больше никогда ее не увидеть. Прежде чем я освобожусь от шквала эмоций, которые овладевали мной всякий раз, когда она оказывалась рядом.

А потом Роуг, мой бессердечный психопат, лучший друг, решил поссориться с ее соседкой по комнате, что привело к неожиданному ядерному столкновению между нами двумя и в один миг свело на нет годы работы.

Комично, как быстро мы вернулись к прежней ненависти и жарким противостояниям. Единственное заметное отличие в том, что она начала сопротивляться. Не сильно, она все равно неизбежно сдается и отступает, но это уже перемена.

Что-то новое.

И, черт возьми, если эта вновь обретенная уверенность не заставляет мой член напрягаться.

Вместо того чтобы отвести взгляд, она теперь смотрит на меня, ее огненно-зеленые глаза буравят мое лицо. Она отвечает горячо, и мой взгляд постоянно ловит на том, как яростно двигается ее рот, когда она говорит мне, чтобы я шел к черту.

И вот я снова вступаю с ней в схватку.

Что бы я ни делал и как бы ни старался, эта токсичная, гноящаяся рана связи продолжает возвращаться в мою жизнь.

Невозможно удержать свой интерес, когда она постоянно возвращается на мой путь.

***

Когда она появляется у меня дома на нашей вечеринке, алкоголь и сдерживаемое разочарование, бурлящее в моих венах, переполняют меня. Я отхлебываю пиво, когда вижу, как она появляется в поле моего зрения из-за края моего бокала.

Она выглядит просто нереально. Ее волосы длинные и распущенные, как раз то, что мне нравится. В голове мелькает мысль, словно пойманная муха, отчаянно ищущая выход, — подойти к ней, обхватить кулаком ее волосы и выдернуть из комнаты подальше от посторонних глаз.

На ней платье, созданное для пыток мужчин, с искусными вырезами во всех нужных местах. Я знаю, что каждый мужчина в этой комнате представляет себе, как она будет выглядеть под платьем, и я счастлив, как никогда, что сразу ограничил их общение с ней.

Вопреки распространенному среди моих друзей мнению, это не потому, что я хочу ее для себя. А потому, что я не хочу, чтобы она была счастлива.

Если она так сильно хотела Астора, она не должна быть ни с кем другим.

Единственный человек, который когда-либо нарушал эту политику, больше не появлялся в кампусе после того, как я сломал ему руку, так что я уверен, что мне не стоит беспокоиться о том, что я буду придерживаться этой политики и дальше.

Когда она поворачивается, чтобы улыбнуться подруге, ее губы кроваво-красного цвета растягиваются вокруг белых зубов. Она выглядит знойной и горячей, как ходячая влажная мечта, и я ни черта не хочу, чтобы она была здесь.

Почему она не может остаться дома, в мешковатой пижаме, подальше от меня и всех остальных мужчин здесь?

В итоге я срываюсь три раза подряд. Сначала, когда я прикасаюсь к ней. Мои руки блуждают по ее телу и замыкают мой мозг, пока он не срывается во второй раз, когда я, игнорируя все кричащие голоса в моей голове, бегу за ней к краю участка.

И в третий раз, когда я обнаруживаю татуировку на ее запястье.

Это столь необходимое, хотя и болезненное напоминание о том, что она принадлежит моему брату, а я не могу ее забрать. Что я не могу склониться над ее распростертым телом в темном лесу с разметавшимися вокруг волосами и мечтать о том, чтобы впиться зубами в ее красные губы.

Что я не могу сделать ее задницу такой красной, как мне хочется.

Она никогда не была моей, чтобы обладать ею или прикасаться к ней, сколько бы раз я ни пытался убедить себя, что это так.

Поэтому я оставляю ее позади себя и топаю обратно к дому, борясь с каждым внутренним демоном, поднимающим свою уродливую голову. Желание бороться почти физическое, и я отвожу взгляд, пока пробираюсь через дом. В таком состоянии, если кто-то хоть на секунду задержит взгляд, я, скорее всего, брошусь с кулаками.

У меня черный пояс первой степени по дзюдо и я занимаюсь всеми видами ММА, так что я смертельно опасен со своими руками и кулаками. Тот, кто получит этот удар, вряд ли будет в сознании до завтра.

Кто-то зовет меня по имени, но я игнорирую его и направляюсь в свой номер. Я достаю телефон и пишу Свену, другу и одному из моих татуировщиков.

Феникс: Ты нужен мне наверху через десять минут.

Когда он заходит ровно через десять минут, то застает меня сидящим без рубашки спиной к двери, лицом к окнам моей спальни. Я смотрю на него через плечо.

— Делай что хочешь, — говорю я, наклоняя подбородок к татуировочному пистолету и набору, который я держу в комнате. — На моей спине — где захочешь.

Он вскидывает подбородок, молча подтверждая мое требование, и собирает оборудование, после чего садится на стул рядом со мной.

— Тяжелая ночка?

Я сердито хмыкаю. Если бы я хотела поговорить с ним, я бы поговорила. Я чертовски не люблю, когда люди задают ненужные вопросы или пытаются влезть в мои дела.

— Не твое дело. — Я откусываю кусочек, прежде чем снова выглянуть в окно. — Просто мне нужна боль.

Именно так. Она мне нужна, я жажду ее, особенно когда чувствую, что ухожу в темноту. Она помогает заземлить меня, усмирить опасные порывы причинить боль и перенаправить меня.

Я сижу тихо, не дергаясь и не издавая ни звука, пока он наносит татуировку пантеры на правую сторону моей спины.

Это длится часами, но я не двигаюсь, мой мозг воспроизводит образы Сикс, согнутой в моих руках, а затем лежащей под моим коленом, пока мой эрегированный член не запульсирует так сильно, что заглушит боль в спине.

ГЛАВА 13

Феникс

Очевидно, что Сикс делает все возможное, чтобы избежать меня в течение следующей недели.

Она последней входит в дверь на занятия и первой собирает свои вещи и выбегает, когда звенит звонок, стараясь избегать любых столкновений со мной. Мне нравится видеть, как она старается избегать меня, когда я могу все испортить, не прилагая никаких усилий.

Но я этого не делаю. Мне нужно держаться от нее подальше, как и ей от меня.

Я вхожу на кухню в одних трениках и направляюсь к кофеварке.

— Пантера хорошо заживает, — говорит Роуг у меня за спиной. Его тон может показаться странным даже тем, кто не знает его так, как я, но у него есть скрытые намерения, я чувствую.

— Так и есть, — отвечаю я просто.

— Напомни нам, когда ты ее сделал? — спрашивает Рис, невинно улыбаясь.

— А почему это важно?

— О, это не важно, — отвечает он небрежно.

Роуг вскакивает.

— Нам просто интересно, сделал ли ты ее в ту же ночь, когда два десятка человек видели, как некая рыжая девушка бежала, пытаясь спасти свою жизнь, а за ней очень близко топала темноволосая тень. Это навевает самые разные воспоминания, не так ли, Рис?

— Множество, — соглашается он, и они оба получат по морде, как только я допью свой кофе. — Вы, ребята, любили играть в очень похожую игру, когда мы были детьми.

Спустя целую неделю воспоминания о том, как она корчилась в грязи, пока я удерживал ее, все еще заставляют мой член быть таким же твердым.

— Я говорил ей, что ей здесь не рады и чтобы она покинула вечеринку, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

— Конечно, а когда она сделала то, что ты просил, и начала уходить, ты, естественно... последовал за ней?

Роуг уже вовсю ухмыляется, его улыбка злая, и желание выбить ему пару зубов бурлит в моих жилах.

— Ты не так понял.

— Кстати, не пропустил ли я пункт, где мы снова с ней разговариваем? — Рис спрашивает, прежде чем очаровательная улыбка, которую он использует, чтобы добиться своего, легко растягивается на его лице. — Ты должен был дать мне знать, Феникс, мне и самому есть что ей сказать. Может быть, мы с ней встретимся на этой неделе. — В завершение он подмигивает мне.

Я огибаю стол и спокойно подхожу к нему. Я знаю, что он думает, будто я собираюсь ударить его, но почему я должен обижаться из-за этого ублюдка?

Я вдавливаю большой палец в плоть его плеча прямо за ключицей и слегка надавливаю. Он тут же краснеет, на его лбу проступает вена, боль пронзает все тело, и он заваливается на спину, его мышцы болезненно сокращаются.

Он пытается вырвать мою руку, но я держу крепко.

— Ты не сделаешь этого, — говорю я с удовольствием.

Наконец я ослабляю хватку и отступаю назад, пока он сжимает плечо.

— Принято к сведению, приятель. — Он говорит, задыхаясь. — Черт, как больно.

— Придурок, — говорю я ему, возвращаясь к стойке, чтобы взять свой кофе со льдом.

Роуг меняет тему, прежде чем мы перейдем ко второму раунду.

— Что ты думаешь о следующих выходных?

За последние пару лет я начал участвовать в подпольных боях. В зависимости от даты или места проведения, это обычно разные виды боев, от ММА и муай-тай до стандартного бокса и кикбоксинга.

Я доминировал в ММА и муай-тай, а в боксе только пробовал. Так как я хотел повысить свой уровень, я договорился о бое в следующие выходные против Троя Фрейзера, подпольного чемпиона по боксу, который был непобедим в своих последних десяти боях.

Это будет интересный, кровавый поединок, и все предвкушают долгую, изнурительную борьбу между нами, я в том числе.

— Думаю, все хорошо, — отвечаю я, надеясь, что смогу сосредоточиться на подготовке к бою, а не на великолепной рыжей, из-за которой мой член натягивает штаны каждый раз, когда я думаю о ней. — Должно быть хорошее шоу. Парни, вы собираетесь поставить на него деньги?

— Мы будем хорошими приятелями и поставим на тебя, Феникс, но...., — начинает Рис и смотрит на Роуг в поисках помощи.

— Но трудно игнорировать эти десять побед подряд. — Завершает он без эмоций.

— Я когда-нибудь проигрывал кому-нибудь из вас деньги? — спрашиваю я, осушая свой стакан.

— Нет.

— Нет, — подтверждает Рис.

Я бросаю на них острый взгляд и ухожу, предоставив этому факту говорить самому за себя. Эти двое точно знают, что получают, когда ставят на меня.

***

Через несколько дней мы с Рисом заканчиваем футбольную тренировку и вместе с другими игроками направляемся к лифту. Я перевожу внимание на себя: я только что принял душ и одет в простую белую футболку и джинсы, пока мы все подшучиваем друг над другом.

— Удачи, Макли. Похоже, она тебе понадобится, — говорит Бен, смеясь.

— Похоже, она тебя терпеть не может, приятель. — Халил добавляет.

— Никто из вас не должен беспокоиться обо мне. И за нее тоже, — отвечает Рис, его тон кусается. — Она будет моей до того, как истечет время пари, это я вам гарантирую.

Я захожу в лифт и встаю в углу сзади, прислонившись головой к стене позади себя, и молча слушаю.

Рис — идиот. Как только он увидел Тайер — четвертую соседку Сикстайн, Неры и Беллами, — он стал одержим ею. Он заключил дурацкое пари с Девлином, одним из наших товарищей по команде, на ее счет.

Возможно, ситуация с пари отчасти была спровоцирована мной. В мою защиту он снова заговорил о Сикстайн.

Как собаки Павлова, я собирался стимулировать его — с помощью наказаний вместо поощрений — держаться от нее подальше.

Я испытываю некоторое чувство вины из-за пари, потому что Тайер кажется клевой, но главное — я знаю, что Рис будет жить и жалеть об этом. Я чувствую это.

Лифт опускается вниз и открывается на этаже под нами под звуки возбужденных разговоров. Мой обзор загораживает Бен, который стоит прямо передо мной, поэтому я не вижу, кто это.

— Извините, нам придется немного потесниться. — Раздается голос, затем звуки нескольких шагов по лифту, и люди затихают, чтобы освободить место.

Это группа девушек, идущих из своей раздевалки, и когда я вижу, как несколько из них пробираются за Беном, чтобы занять свободное место, я узнаю ее.

С ее мокрых волос капает вода, а голова наклонена, когда она протискивается между людьми и в конце концов оказывается передо мной.

— Ой, простите! — говорит она, случайно наступив мне на ногу. — Я не хотела... — Слова замирают у нее на языке, когда она наконец поднимает голову и смотрит в мои темные глаза. Легкая улыбка сползает с ее лица, когда она узнает меня.

Так близко я могу пересчитать каждую веснушку на ее лице. С самого детства я хотел это сделать.

Я чувствую запах шампуня с ароматом розы, исходящий от ее волос, и мои глаза закрываются, когда я сопротивляюсь желанию зарыться в него носом, чтобы запечатлеть этот запах на своих обонятельных рецепторах.

Вместо этого я напрягаюсь.

— Какого черта ты себе позволяешь? — огрызаюсь я, когда она придвигается ближе ко мне.

Люди продолжают набиваться в лифт, толкая тех, кто уже в нем, друг к другу. Бен делает шаг назад и натыкается на Сикс, заставляя ее попятиться ко мне. Ее ладонь ударяется о стену между моей рукой и боком, когда она ловит себя, но это не помогает ей оторваться от меня.

Все ее тело прижато к моему, словно мы два идеально подходящих друг к другу кусочка пазла. Я чувствую каждую ее часть, от бедер до плеч, так как они остаются приклеенными ко мне.

Она смотрит на меня снизу вверх, ее шея полностью выгнута назад из-за разницы в росте, но я держу голову наклоненной назад к стене, уставившись на счетчик номеров над дверями.

Каждый ее изгиб прижимается ко мне, умоляя прикоснуться к нему.

Это чертова пытка.

Если я посмотрю на нее, если загляну в эти широко раскрытые зеленые глаза, мой член станет твердым. Мне требуется все, чтобы сдержать себя, чтобы не смотреть ей в лицо.

— Это не моя вина, — возражает она, немного запыхавшись — то ли от усилий, то ли от волнения, я не уверен, — прежде чем попытаться отодвинуться от меня.

Ничего не получается, она только еще сильнее трется об меня.

Я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на своей вынужденной медитации, но они так же быстро открываются, когда я чувствую, как что-то упирается мне в живот.

На этот раз я смотрю на нее сверху вниз.

Не может быть, чтобы это было то, о чем я думаю.

Ее глаза еще больше расширяются, когда она смотрит на меня, а губы слегка приоткрываются. Она знает, что я это почувствовал, но ждет, когда я заговорю.

Я медленно наклоняю голову, прижимаясь губами к ее уху, чтобы никто меня не услышал. Здесь чертовски шумно, девчонки болтают с парнями о выходных, и никто не обращает на нас внимания, но я все равно решаю говорить шепотом.

Мое горячее дыхание ритмично падает на ее кожу, когда я выжидаю несколько тактов, прежде чем заговорить, посылая медленную дрожь по ее позвоночнику.

Мой рот прижимается к ее уху.

— Скажи, что мне, блять, показалось.

Ее голос звучит с придыханием, когда она говорит.

— Феникс...

— У тебя проколот сосок? — я рычу, звук зарождается в моей груди и поднимается в горло.

Она напрягается и начинает отступать, но я не собираюсь позволить этому случиться, пока не подтвердил свое новое открытие.

Я хватаю ее за бедра обеими руками и заставляю прижаться к моему телу.

Она замирает, когда чувствует, как мой теперь уже явно твердый член упирается ей в живот.

— Отпусти меня, — шипит она, но в ее просьбе нет ни капли тепла.

Я игнорирую ее и прижимаюсь грудью к ее груди, вверх-вниз и влево-вправо, ища трения с ее пирсингом.

Ошибки быть не может, это штанга, проходящая через ее левый сосок.

У меня темнеет в глазах и раздуваются ноздри, когда я снова чувствую прикосновение металла на себе. Наша одежда служит защитным барьером, но я все равно чувствую его.

Я не хочу опускать взгляд и проверять, видно ли его сквозь одежду, потому что если да, то я сойду с ума.

— У тебя проколот сосок. — Я подтверждаю, вытягивая слова против раковины ее уха.

От вожделения у меня голова идет кругом.

Я хочу увидеть, как выглядит пирсинг на ней.

Я хочу знать, какого цвета ее соски, какой формы и каковы они на вкус, когда я их облизываю и покусываю.

Я хочу схватить ее сиськи, зарыться лицом и членом между ними и трахать их, пока не исполню свои самые грязные фантазии.

Вопреки здравому смыслу, моя рука движется вверх, пока я не касаюсь боковой поверхности ее сисек. Прикосновение невинное, хотя по испуганному взгляду Сикс мне кажется, что я без предупреждения засунул два пальца глубоко в ее киску.

Я чувствую, как вздымается ее идеальная грудь, и думаю о том, что если я сдвину большой палец на несколько дюймов в сторону, то смогу щелкнуть по этому украшению.

Позади нас все зашли в лифт. Дверь закрывается, и он начинает спускаться.

Она переставляет ноги под предлогом необходимости их переставить, но игрок узнает игрока. Так же, как я двигался раньше, чтобы почувствовать ее пирсинг, она двигается, чтобы потереться о мой член.

Если она продолжит тереться об меня, я кончу в свои джинсы прямо здесь, рядом с пятью моими самыми близкими друзьями.

Она смотрит на меня из-под ресниц и бросает взгляд, от которого у меня стынет кровь. Мои глаза уже прикованы к ней, я вижу, как она краснеет, как учащается ее пульс и бьется о кожу, как ее глаза кокетливо двигаются вокруг нас, стараясь, чтобы никто не увидел эту эротическую сцену.

А я тем временем наслаждаюсь тем, как хорошо она реагирует на мои прикосновения.

И я хочу увидеть больше.

Я передвигаю большой палец на пару сантиметров, пока он едва не задевает украшение. Она тихонько вздыхает, но в остальном замирает, потрясенная моим смелым шагом.

Я провожу большим пальцем под металлическим стержнем и поднимаю его вверх. Она стонет, и я чуть не теряю дар речи.

Стон едва слышен, поэтому никто больше его не замечает, и слава богу, но это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышал. Словно животное зовет своего самца.

Мне требуется каждая йота самообладания, чтобы не трахнуть ее у стены на глазах у нашей публики.

В последний раз, когда я видел ее, я прижал ее к земле, называя шлюхой, а теперь она позволяет мне играть с ее соском, ее глаза расфокусированы от вожделения.

Я снова щелкаю штангой, и ее колени подкашиваются.

— Не могу поверить, что у тебя проколоты соски, — мурлычу я ей в ухо, полностью потерявшись, зарывшись носом в ее волосы, как я и хотел. — Разве ты не должна быть хорошей девочкой?

Рука, не играющая с ее твердым пиком, скользит вниз по спине, пока мои пальцы не касаются верха ее попки.

— Я такая и есть, — уверяет она, ее голос звучит с придыханием и не более чем шепот.

— У хороших девочек соски не проколоты. А у тебя оба?

— Только один. — Поправляет она, и теперь уже я почти стону. Почему это кажется бесконечно горячим?

— На половину ангел, на половину дьявол, —замечаю я. — Я удивлен.

— Мне все равно, если тебе это не нравится, — бросает она.

Я хихикаю низким голосом, стараясь не привлекать к нам внимания, но все парни заняты тем, что развлекают кого-то другого. Я обхватываю ее бедра и притягиваю к себе еще плотнее, вдавливая свою эрекцию в ее плоть.

— Очевидно, это единственное, что мне в тебе нравится, — едко замечаю я.

Она снова вздрагивает, и я клянусь, что слышу, как между нами оживает связь. Но это уже новая Сикс, и она больше не уклоняется.

— Ну, это было сделано не для тебя.

Лифт пикает на первом этаже, и она оглядывается через плечо, когда двери открываются. Я знаю, что скоро упущу ее из виду, но я не позволю ей уйти от этого гребаного заявления.

Мои пальцы сгибаются на ее бедрах, пока ногти не впиваются в кожу достаточно сильно, чтобы пустить кровь. Другой рукой я обхватываю большим и указательным пальцами ее проколотый сосок и сжимаю его.

Она тихонько вскрикивает, но на этот раз достаточно громко, чтобы Рис услышал, когда выходит из лифта. Он поднимает на нас бровь и ухмыляется, но ничего не говорит, прежде чем уйти.

— Для кого же тогда это, черт возьми? — я рычу, жестоко дергая ее за сосок.

Она выгибается дугой, а ее руки отчаянно впиваются в мою рубашку. Мысли о том, чтобы сорвать с нее одежду и впиться в нее, жестко трахнуть ее у стены, снова набрасываются на меня, пока у меня не начинает кружиться голова.

Я даже не задумывался о том, что она могла сделать это для другого парня. Мы только что вернулись с летних каникул; она могла встретить кого-то, пока путешествовала по Европе с Нерой.

Вот и все. В следующий раз, когда я открою Instagram, я буду следить за ней, чтобы всегда видеть, чем она занимается.

Эта мысль развеивает головокружение и возвращает гнев, заставляя меня ущипнуть ее сильнее.

Она толкает меня в грудь, но я не отпускаю ее. Я слышу, как кто-то зовет ее из лифта, но не поднимаю глаз. Я ни за что не отпущу ее сейчас, не тогда, когда она только что это сказала.

Я настолько захвачен новой вспышкой ярости, что не замечаю, как она сгибает колено и целится мне в яйца.

Я двигаюсь в последнюю секунду, но недостаточно быстро, чтобы полностью пропустить удар.

Удар попадает в мягкую ткань верхней части бедра и заставляет мою ногу согнуться, когда я издаю болезненный стон. Это достаточно отвлекает Сикс, чтобы вырваться из моей хватки.

Она выбегает из лифта, затем разворачивается, нажимает кнопку на внешней панели и кладет руки по обе стороны от дверей. Они начинают закрываться, и я делаю предупреждающий шаг к ней, когда она произносит,

— Для кого угодно, только не для тебя.

Двери захлопываются перед моим лицом, подкрепляя ее слова и подтверждая то, что я всегда знал.

ГЛАВА 14

Сикстайн

— Я хочу сказать, что мое исполнение «I Will Always Love You» было очень трогательным, — говорит Тайер, закрывая дверь машины.

Нера следует за ней через парковку по направлению к The Pen.

— Не могу с тобой спорить, потому что ты права, это заставило людей отойти от сцены, — сухо отвечает она.

Тайер разворачивается, поднося руку к груди в насмешливом возмущении, и смотрит на Неру.

— Я оскорблена.

Мы с Нерой взяли Тайер в Женеву на вечер, посвященный 90-м, в наш любимый караоке-бар. Беллами должна была пойти с нами, но последние пару недель она находилась под домашним арестом у Роуга и не смогла присоединиться.

Формально она вольна приходить и уходить, когда ей заблагорассудится, пока она проводит ночь у него.

В действительности же Роуг не может выпустить ее из виду.

Мы провели несколько часов, распевая все хиты 90-х, и главным источником развлечения для меня был скрипучий вокал Тайер.

— Сикс, прикрой меня, пожалуйста, — говорит Тайер, переплетая свою руку с моей. — Скажи мне, что у меня есть карьера певицы на случай, если с футболом ничего не выйдет.

— Я рада, что ты проводишь дополнительные тренировки с Рисом, — говорю я, ласково похлопывая ее по руке.

— Почему?

— Потому что, судя по твоим предыдущим выступлениям, тебе очень нужен футбол, — говорю я.

Нера разражается смехом, открывая нашу входную дверь.

— Прости, Тайер, ты не можешь быть хороша во всем.

— Почему? Ты ведь хороша, — говорит Тайер.

— Я — да, и здесь есть место только для одной меня, — говорит Нера, резко опускаясь на диван. Тайер кидает в нее декоративной подушкой с другого конца комнаты.

— Ребята, хотите чего-нибудь выпить? — спрашиваю я, открывая холодильник и доставая себе водку.

— Что угодно, — отвечает Нера.

— То же самое.

Я передаю им напитки и опускаюсь на одно из кресел в гостиной.

— Как проходят тренировки, Тайер?

— Ну, — нехотя признает она. — Он действительно талантлив, это бесит.

Я прячу улыбку за своим бокалом, делая глоток. Рис был влюблен в Тайер с того самого дня, как познакомился с ней, и всячески демонстрировал свой интерес к ней. Она отвергала все его ухаживания из-за своего парня в Чикаго, но что-то подсказывает мне, что эти тренировки один на один могут все изменить.

— А что насчет тебя, Сикс? — спрашивает Тайер, поворачиваясь ко мне с лукавой улыбкой на лице. — Были еще столкновения с Фениксом?

Я стараюсь не реагировать, когда она упоминает его. Я так и не рассказала ей о своей стычке с ним в лифте, хотя технически она тоже была там. Она застряла у входа, поэтому не видела... что бы там между нами ни произошло.

Прошло уже больше недели, а я до сих пор не могу понять, как он ко мне прикасался.

Боже, как он смотрел на меня.

Его глаза закрылись, когда он провел большим пальцем по моему пирсингу, а когда они снова открылись, от их интенсивности у меня перехватило дыхание.

Я сделала пирсинг одновременно с татуировкой божьей коровки. Это было решение номер два.

Я долго сомневалась, первоначально хотела проколоть обруч в носу, пока Нера не предложила сделать одинаковые пирсинги в сосках, чтобы отметить наши дни рождения. Она убедила меня, как и Пьер, наш пирсер, когда он сказал мне, что парням они нравятся.

Судя по реакции Феникса, он не преувеличивал.

Но и я не преувеличивала, когда сказала Фениксу, что это предназначалось кому-угодно, кроме него.

Восемнадцать лет должны были стать годом моего сексуального пробуждения. Годом, когда я наконец-то покончу с Фениксом.

Неважно, какую чушь он решил провернуть, но я наконец-то встречу кого-то (скрестим пальцы), влюблюсь (надеюсь) и займусь сексом (спасибо нахуй.... буквально).

Тот момент в лифте казался опасным, словно мы стояли на краю пропасти, которая уничтожит нас обоих, если мы поддадимся ей.

Точно так же, как это случилось у него дома пару недель назад, — момент между нами в мгновение ока превратился из враждебного в заряженный сексуальной неудовлетворенностью и электрической химией.

В этот раз он смотрел на меня так, будто хотел сорвать с меня рубашку и засосать в рот мой сосок, прежде чем трахнуть меня на полу в лифте.

Этот взгляд в сочетании с тем, как его гравийный голос доносился до моего уха и как его пальцы пощипывали мой сосок, вывел все рациональные мысли из моего мозга.

Я выгнулась навстречу его прикосновениям и позволила ему овладеть собой. Хуже того, если бы он попытался меня трахнуть, я бы ему позволила.

Мне бы это понравилось.

Даже после всего, что он со мной сделал.

Не знаю, по каким критериям меня признают невменяемой, но я на девяносто девять процентов уверена, что на сто процентов им соответствую.

— Ничего, кроме обычных ненавистных взглядов, — говорю я, не став уточнять.

— Ты, наверное, с нетерпением ждешь, когда закончишь школу и больше никогда его не увидишь, — говорит она.

Я замираю. За все сотни часов, которые я провела, одержимая Фениксом и каждым нашим взаимодействием за последние три с лишним года, я ни разу не задумывалась о том, что через восемь месяцев мне предстоит, скорее всего, больше никогда его не увидеть.

Осознание этого факта равносильно тому, как если бы на меня вылили ведро ледяной воды.

Моя голова хочет двигаться дальше, но я не знаю, готово ли к этому мое сердце.

И будет ли оно вообще готово.

— Я бы не была так уверена, — загадочно замечает Нера.

Я отпиваю из стакана с водкой.

— О чем ты говоришь?

— Да ладно, Сикс, — говорит она, окидывая меня взглядом. — Вы, ребята, так долго играли в эту игру с ненавистью, что уже и представить не можете свою жизнь без нее?

— Ты лучше всех знаешь, что это не игра. Он разрушил все мои шансы на счастье с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Единственная причина, по которой это не длилось дольше, заключается в том, что до этого я не видела его три года, как ты прекрасно знаешь. Так что, конечно, я могу жить без гадостей, ненависти и злых взглядов.

— Хорошо, — соглашается она, — но можешь ли ты представить свою жизнь без него?

И вот опять.

Это чувство абсолютного ужаса при мысли о том, что я больше никогда не увижу его после окончания школы. Я потираю божью коровку на запястье, вспоминая целую жизнь воспоминаний о нем, хороших и плохих, и гадая, какой будет жизнь, когда мы попрощаемся с ним навсегда.

От одной мысли об этом у меня в груди становится пусто, но я лгу, надеясь, что однажды это станет правдой.

— Да.

Она пристально изучает мое лицо, прежде чем взять пульт и включить телевизор.

— Давайте посмотрим «Остров любви». И Сикс, — добавляет она, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня, — если хочешь, чтобы я поверила тебе в следующий раз, постарайся не колебаться в течение двух полных минут, прежде чем ответить.

ГЛАВА 15

Сикстайн

— Так, Сикс, помнишь, как ты вчера сказала, что выйдешь из своей зоны комфорта? — спрашивает меня Нера.

Мы вчетвером сидим в гостиной и расслабляемся. Я читаю книгу, Беллами занимается, Тайер смотрит сериал на своем телефоне, а Нера с кем-то переписывается.

Я подумала, что это может быть тот загадочный парень, с которым она разговаривала, но, очевидно, это кто-то другой.

— Да. — Я подняла тост за это обещание вчера вечером, когда мы праздновали мой день рождения в полночь.

Сегодня утром я проснулась от того, что в моей комнате толпились девочки с тортом, мимозами и нестройным исполнением песни «С днем рождения.»

Это было идеально.

— Ну что ж, первая возможность есть, — сказала она, бросив на меня озорной взгляд.

— В чем дело?

— Сегодня вечером на заброшенной фабрике будет бой.

— И ты хочешь, чтобы я стала добровольцем? Это слишком далеко, Нер, — шучу я.

— Погоди, — вклинивается Тайер, поднимая руку, — ты говоришь о подпольных боях? Вроде тех нелегальных, что показывают в фильмах?

— Да, — говорит Нера, — они происходят каждые пару месяцев. Я не уверена, кто из бойцов будет в этот раз, но обычно там есть хотя бы один человек из АКК.

Тайер поворачивается к Беллами и шлепает ее по коленке.

— Я же говорила, что подпольные бои — дело богатых людей.

Беллами кивает мне в подтверждение.

— Действительно говорила.

— В любом случае, — добавляет Нера, — им нужна девушка с ринга для финального боя. Судя по всему, этим собиралась заняться Таллула, но у нее грипп, поэтому она попросила меня пригласить тебя.

Я хмурюсь.

— Тогда почему она написала тебе, а не мне?

Она улыбается и пересекает комнату, чтобы сесть рядом со мной, закидывая руку мне на плечи.

— Она знала, что мне придется убеждать тебя, чтобы ты согласилась.

— Она ошибалась, потому что ответ «нет». Я ни за что не смогу предстать перед сотнями людей в откровенном наряде, у меня, интроверта, уже начинается приступ паники при одной мысли об этом.

— Давай, Сикс! — говорит Беллами, закрывая учебник с решительным стуком. — Ты должна это сделать, это звучит так весело.

— Но почему именно я?

— Давай посмотрим, ты же просто красотка, — говорит Тайер, отсчитывая пальцы, — в обтягивающих шортиках и топике ты будешь мечтой любого парня, это способ выйти из зоны комфорта, как ты и хотела, и такой опыт бывает раз в жизни. Не думаю, что тебя когда-нибудь еще попросят быть девушкой на ринге во время боя. Так что, Carpe that diem — лови момент или что-то в этом роде.

— Это просто не мое, — отвечаю я. Честно говоря, я бы хотела, чтобы это было чем-то моим. Мне бы хотелось иметь ту смелую уверенность, которая есть у всех трех моих друзей. Я знаю, что никто из них на моем месте не стал бы колебаться и говорить «нет».

— Именно поэтому ты должна это сделать, детка, — говорит Нера, подталкивая меня в плечо. — К тому же ты не такая уж и стеснительная, как ты себя убеждаешь. Ты позволила незнакомцу проколоть себе сосок в случайный вторник этим летом, значит, сможешь и это.

Беллами идет к холодильнику и берет еще одну порцию пива.

— Это твой день рождения, Сикс. Если ты не можешь совершать безумные поступки сегодня, то когда ты сможешь их совершить? — она протягивает мне банку. — А теперь выпей. Ты сделаешь это, и жидкая храбрость поможет.

Я колеблюсь, пока моя рука обхватывает банку. Я не беру его сразу, а она не отпускает.

Сердце бешено колотится при одной мысли о том, чтобы вот так выставить себя на центральную сцену. Свет, глаза, осуждение людей — от одной мысли об этом у меня мурашки по коже.

Но наряду со страхом есть и волнение. Моя мама всегда говорит мне, что это не «смутит тебя, если ты не позволишь этому», так что я стараюсь принять это.

Беллами наклоняется так, что мы оказываемся почти глаза в глаза.

— У тебя все получится.

Я издаю неуверенный звук, но пересиливаю себя и беру у нее банку и открываю ее.

— Ладно, хорошо.

Девочки кричат и вскакивают на ноги, хватают меня и заставляют присоединиться к ним. Я задыхаюсь, когда спустя несколько минут опускаюсь обратно в кресло.

— Что мне надеть?

Нера смотрит на свой телефон.

— Они оставят форму для тебя в женской раздевалке.

— Форму?

— Как ты и сказала, я не думаю, что в форме много ткани. То, что они тебе дадут, можно будет использовать как салфетки, — сухо добавляет Тайер.

Я поднимаю на нее глаза, сидя на диване.

— Ты хочешь, чтобы я отменила поездку?

— Нет, не хочет, — говорит Беллами, бросая локоть в сторону Тайер. — А как же макияж?

— Ты должна сделать дымчатый макияж, — говорит Нера, ее тон не терпит возражений.

— Не могу поверить, что я это пропущу, — надувшись, говорит Беллами. — Сделай для меня фотографии!

— Да, как жизнь при диктатуре? — спрашивает Нера.

Беллами краснеет в ответ.

— Хорошо. А иногда ужасно.

— Вы уже переспали? — спрашивает Тайер.

— Нет! — быстро отвечает Беллами. — Мы делали все, кроме этого.

— Завидую, — говорю я со вздохом.

— Не стоит, — отвечает она с ухмылкой. — После сегодняшнего вечера за тобой будут стоять в очереди.

***

Заброшенная шоколадная фабрика воплощает в себе все, что я думала о месте проведения подпольных боев.

Жуткая, мрачная и леденящая душу, она почти слишком похожа на клише.

Насколько я знаю, место проведения боев каждый раз меняется, чтобы вся операция оставалась незамеченной, так что я прихожу сюда впервые.

Тайер, Нера и я входим через немаркированную дверь на пустой парковке. Мы проходим через заброшенную кухню, которая явно не использовалась годами, и попадаем в основное помещение, похожее на кафетерий.

Пол отвратительный, липкий от пролитого на него алкоголя. В углу стоит импровизированный бар, а в центре большого помещения - использованный боксерский ринг, вокруг которого толпятся сотни людей, наблюдая за боем. Света почти нет, кроме шести идеально расположенных ламп профессионального уровня, направленных на ринг, чтобы осветить его.

— Судя по всему, это четвертый бой, так что у тебя есть немного времени до начала шестого и последнего. — Оглянувшись через плечо, Нера бросает мне.

— Принесу нам пива, — добавляет Тайер.

Я хватаю ее за руку, прежде чем она успевает уйти, и смотрю на них обеих.

— Вам двоим лучше быть в центре толпы, когда я выйду. Я хочу видеть ваши лица, прижатые к канатам, если вы собираетесь заставить меня сделать это.

— А где же мне еще быть, Сикс? — говорит ей Нера, подмигивая.

— То же самое, и я должна получить хорошие кадры для Беллами, так что когда ты будешь смотреть в толпу, ожидай, что я буду снимать тебя, как мамаша из «Дрянных девчонок».

— Я никогда не хочу видеть эти кадры, — говорю я, притворно вздрагивая.

— Может быть, не ты, — отвечает Нера, — но я думаю, что знаю кое-кого, кто убил бы за то, чтобы увидеть это.

— О, он бы определенно одарил тебя не только ненавидящим взглядом, если бы увидел на тебе это, — Тайер соглашается.

— Может, нам стоит отправить ему смс? — предлагает Нера, и я вклиниваюсь, прежде чем Тайер успевает сказать что-то еще.

— Мы абсолютно не будем этого делать. Мы его ненавидим, помнишь? К тому же, он не захочет этого. Он, наверное, сейчас трахается с девушкой.

Нет слов, чтобы описать ту острую боль, которую я чувствую в животе, когда думаю о том, что он спит с другими девушками. Я знаю, потому что я долго гуглила, пытаясь найти название этому чувству.

В течение двух лет, когда он игнорировал мое существование после того, как застал меня за поцелуем с Максом, он следил за тем, чтобы я знала о каждой девушке, с которой он трахался. Честно говоря, я не уверена, было ли это намеренно, может быть, это его новый способ наказать меня, когда наши ссоры прекратились, но в любом случае результат был один.

Было чертовски больно.

Я не могла думать о том, чтобы встретить кого-то еще, когда все, о чем я могла думать, это с кем он был и заставляла ли она его улыбаться, как я раньше.

— Он шлюха? — спросил Тайер, встревоженный.

— Да, он был немного шлюхой. — Нера подтверждает кивком, а затем добавляет. — Это было в прошлом году. До того, как вы снова начали общаться, может, сейчас что-то изменилось?

— Нет, он меня ненавидит. Он всегда меня ненавидел и всегда будет ненавидеть. Ничего не изменилось. — Я говорю. — Пойду переоденусь.

Я машу им рукой и направляюсь в сторону, как я надеюсь, раздевалки.

Я помню, как он пощипывал мой сосок, как дышал на мою шею. Он хотел меня, это было очевидно по тому, как он на меня смотрел, но, должно быть, это был лишь временный промах в чувствах.

Если он что-то и почувствовал, то я о нем ничего не слышала. На этой неделе он в основном пропадал без вести, посетив лишь пару наших занятий, но я его видела.

Он мог бы поговорить со мной, если бы захотел.

Я спрашиваю дорогу к раздевалке и в итоге сворачиваю на пару поворотов вглубь здания.

Я уже заблудилась и собиралась свернуть за угол, когда услышала голос, который остановил меня. Я заглядываю за поворот как раз вовремя, чтобы увидеть Глорию, девушку, которую я знаю по АКК, игриво толкающую кого-то к стене.

— Позволь мне сделать тебе приятно, — воркует она, прижимая мужчину к стене обеими вытянутыми руками. — Давай, ты знаешь, что я могу сделать своим ртом.

Его лицо остается в тени до того момента, как он наклоняет голову, чтобы посмотреть на нее, и мой желудок опускается, когда я узнаю Феникса.

Он выглядит таким незаинтересованным, каким я его никогда не видела, его взгляд не меняется, а руки по-прежнему на боку, и все же он не делает ничего, чтобы оттолкнуть ее.

Она зарывается лицом в его шею и целует его горло, и все мои силы уходят на то, чтобы не оттащить ее от него и не задушить до смерти у него на глазах.

Чтобы оттирать места, где она касается его голой кожи, дерьмовой стороной губки, пока я не сотру с него все ее следы.

Я делаю шаг назад, подальше от этой сцены.

Поговорим о доказательстве моей правоты.

Он не мой, как бы сильно мне ни хотелось, чтобы он им стал.

Спотыкаясь, я возвращаюсь к тому месту, откуда пришла, и женщина провожает меня в раздевалку, пока я пытаюсь контролировать свои эмоции.

Мои голова и сердце разрываются между ненавистью и ревностью, что я только что видела его с ней, и новой тревогой по поводу моей предстоящей роли девушки на ринге, когда он будет там.

Ненависть и ревность вытесняют тревогу, а мое зрение окрашивается в красный цвет при воспоминании о том, что я только что увидела.

К черту его.

Он не разговаривал со мной два года, потому что кто-то другой поцеловал меня, что не должно было его волновать, учитывая его очевидную ненависть ко мне, а он тем временем трахал других девушек.

Он никогда не простит меня, и мне надоело терпеливо ждать, когда это может произойти. Он не может вечно наказывать меня за ту вину, которую он возлагает на меня в связи с несчастным случаем с Астором.

Я проверяю свой телефон и вижу новое сообщение в групповом чате наших девочек.

Нера: 4-й бой закончен, приступаем к 5-му.

За ним следует еще одно, отправленное две минуты назад.

Нера: Ой, этот бой проходит быстро. Они ждут тебя у раздевалки, когда ты будешь готова.

Я открываю шкаф, подстегиваемая злостью на Феникса, и достаю «форму». По сути, это пара откровенных красных трусиков и белый топ без рукавов с молнией до середины груди.

Я надеваю ее с некоторым трудом. Топ настолько тесный, что я едва могу его надеть, и уж точно не в лифчике. Наконец я натягиваю его через голову и спускаю до середины туловища, где он заканчивается.

Когда я смотрю в зеркало, даже я могу признать, что выгляжу неплохо. Шорты подчеркивают неприкрытый изгиб моей задницы и длину моих ног. Топ облегает мою грудь, заставляя ее выглядеть больше, чем она есть на самом деле. Материал прилипает к коже и подчеркивает мой проколотый сосок.

Хорошо, надеюсь, он сможет увидеть это, где бы он ни стоял. Надеюсь, это сведет его с ума.

Мои волосы спадают пляжными волнами до поясницы, а макияж подчеркивает зеленые глаза. Я выгляжу сексуально и знойно, идеальная девушка для боя в заброшенном здании.

Я пишу девочкам, чтобы получить последний заряд храбрости.

Я : Я видела официанток из Hooters, на которых было больше одежды, чем на мне сейчас.

Тайер : *снимает в 4k*

Я : О, и я только что видела Феникса. Видимо, он тоже пришел посмотреть на бой.

Нера : Ты заставишь его пожалеть обо всей его жизни.

Я : Он собирался трахнуть Глорию, так что я уверена, что ему будет все равно.

Я : Убираю телефон, поговорим потом.

Я кладу телефон в шкафчик вместе с остальной одеждой и закрываю его. Я возвращаюсь к зеркалу и тыкаю пальцем в свое отражение.

— Больше не позволяй этому человеку разрушать твою жизнь. — Я говорю это вслух, пытаясь запечатлеть это в своем мозгу.

В дверь громко стучат, заставляя меня подпрыгнуть.

— Они ждут тебя.

— Иду!

Я в последний раз расчесываю волосы, затем перекидываю их и распушиваю, чтобы придать им объем. Когда я выхожу из раздевалки, там меня ждет мужчина. На вид ему около двадцати лет, и его глаза комично расширяются, когда он смотрит на меня.

— Боже..., — начинает он, но останавливается и неловко кашляет, когда замечает, что я смотрю на него. — Прости, не хотел показаться мерзавцем, но ты выглядишь... хорошо. Действительно хорошо.

Это тот заряд уверенности, который мне нужен, и я улыбаюсь ему, в последний раз потирая божью коровку на запястье на удачу.

С тех пор как я сделала татуировку, я ловлю себя на том, что рассеянно потираю ее всякий раз, когда мне требуется немного дополнительной храбрости. Мне нравится думать, что Астор смотрит на меня сверху вниз, подбадривая и оказывая свою тихую поддержку.

— Ну что, пойдем? — говорю я, кивая в сторону ринга.

Он снова кашляет и кивает, отводя взгляд от моего тела.

— Сюда.

Я следую за ним к краю ринга, где он показывает мне разные карточки для каждого раунда. Я беру первую и смотрю на судью, который просит меня выйти на ринг.

Сердце словно готово выпрыгнуть из горла, но я все равно следую за ним, держась за табличку. Я запрыгиваю на край ринга, пробираюсь под канаты и встаю.

Внезапно на меня обрушивается шум толпы и жар ламп. Я едва могу разглядеть толпу из-за внутреннего света, и в целом создается ощущение, что я нахожусь под микроскопом.

Это самая пугающая вещь, которую я когда-либо делала, и я уже собираюсь сделать шаг назад к канату, когда слышу голос, зовущий меня через шум толпы.

— Ты самая горячая штучка, которую я когда-либо видел! — я поворачиваюсь в его сторону и вижу Неру, которая кричит на все помещение, закрыв рот руками.

Рядом с ней стоит Тайер, вытащив телефон и повернувшись ко мне.

— Кажется, из-за тебя у меня би-паника. Этот наряд — такая конфетка.

Я не могу не расслабиться при этих словах, счастливая улыбка тянется к уголкам моих губ.

Мой взгляд задерживается на одном из бойцов, когда он выходит на ринг. Он чертовски огромен, по-другому и не скажешь. В нем больше шести футов, на плечах и спине проступают крупные мышцы, а его нос и опухшие глаза дают понять, что это далеко не первый его бой. Он невероятно пугающий, и я не завидую его противнику.

Я смотрю в другую сторону, где второй боец, пригнувшись под канатами, выходит на ринг. Прежде чем он полностью выпрямляется, мой желудок опускается, как свинцовый шар, когда я понимаю, кто это.

Не знаю, почему мне не пришло в голову, что Феникс может быть здесь, чтобы драться, а не смотреть. Это должно было быть очевидно, потому что сейчас, когда я стою лицом к лицу с ним на глазах у сотен людей, это, черт возьми, так и есть.

Он еще не заметил меня. Он прыгает на месте, чтобы разогреть ноги, его голова слегка склонилась, пока он слушает, что шепчет ему на ухо его друг. Его глаза наконец-то переходят на меня, а затем отводятся в сторону, прежде чем его осеняет осознание, и он замирает.

Очень медленно его взгляд возвращается ко мне.

— О, черт, — слышу я слова Неры, а может, это просто мой собственный голос в голове, потому что я понимаю, что повторяю их про себя.

Он скользит взглядом по моему телу, изучая каждый сантиметр моих изгибов. Они следуют по линии моей шеи и вниз по груди, темнея, когда ловят контур моего пирсинга через белый топ.

Они продолжают спускаться по моим бедрам, преодолевая неприлично маленькие шорты-трусики, и устремляются на длинные ноги.

Он разрывает меня на части своим взглядом, его ноздри раздуваются, когда он рассматривает длинные участки обнаженной кожи и то немногое, что остается для воображения под теми немногими частями, которые прикрыты.

Хорошо, что я стою к нему лицом, и он не видит, что половина моей задницы осталась торчать наружу. Судя по выражению его лица, ему бы это ни капельки не понравилось.

Хотя... к черту его.

Менее тридцати минут назад ему лизала горло другая, и кто знает, чем они занимались после моего ухода.

Вместо того чтобы отталкивать от себя отвращение и злость, которые я испытываю, думая о нем с ней, я принимаю их. Это топливо, которое мне нужно, чтобы издеваться над ним и заставить его пожалеть о том, как он со мной обращался.

Я смотрю ему прямо в глаза, когда берусь за молнию на рубашке. Он опускает взгляд на мою руку, и его челюсть напрягается с такой силой, что кажется, будто один из мускулов на его щеке может затрещать.

Его ноздри раздуваются, а глаза становятся откровенно убийственными, когда я медленно опускаю молнию. Я опускаю ее до того предела, когда грудь становится приемлемой для публичного показа, и останавливаюсь только тогда, когда она почти вываливается из топа.

Снова хватаясь за табличку, я поднимаю ее над головой, выпячивая грудь и сжимая руки, чтобы как можно сильнее приподнять грудь.

Держась обеими руками за вновь обретенную уверенность, я медленно кручусь.

Переставляю одну ногу, выгибаю спину и вращаю бедрами. Переставляю вторую и повторяю, кружась по комнате.

Я не смотрю на Феникса, но чувствую, как его темный взгляд прожигает мою спину и, в частности, задницу. Воздух наполняется силой, которой не было несколько минут назад, и я знаю, что он в ярости.

Я иду по рингу, держа в руках табличку, под громкие аплодисменты, пока диктор объявляет начало боя.

— Единственное правило — это отсутствие правил. Нет ничего запрещенного, если вы выходите за ринг. Бой начнется через пять минут.

Я вздрагиваю от этих слов.

Я знаю, что Феникс — отличный боец, но его противник выглядит как человек, который будет опираться на отсутствие правила «ничего запрещенного», чтобы победить.

Продолжая идти по рингу, я прохожу мимо другого бойца, и он свистит мне вслед. Когда я смотрю на него, он смачно облизывает губы так, что у меня сводит желудок. Я делаю шаг назад.

— Найди меня после боя, детка, и я покажу твоей заднице, как надо проводить время.

Мое лицо искажается от отвращения, но суматоха за спиной не дает мне ответить. Коварные глаза бойца переводятся с моей груди на что-то над правым плечом.

Я вовремя оборачиваюсь и вижу, как Феникс бросается на меня.

Нет, не на меня.

Его темные глаза устремлены на другого бойца с таким выражением, которое гарантирует абсолютное уничтожение. Его мышцы напряжены, как свернутая пружина, и он похож на мрачного жнеца, пришедшего вершить правосудие.

С моих губ срывается тихий испуганный крик, и я отпрыгиваю в сторону, держась за канаты.

Другой боец успевает сделать два больших шага, прежде чем Феникс оказывается на нем.

Феникс уклоняется, когда боец наносит первый удар, затем проскакивает под его рукой и возвращается с другой стороны, нанося сокрушительный левый хук в челюсть. Я понимаю, что это катастрофа, только по бешеному взгляду Феникса.

Что-то трещит, и второй боец падает лицом на пол бескостной грудой, как ходячая игрушка, из которой только что вынули батарейки.

Я и остальные зрители застываем в шоке, глядя на распростертого на полу крупного мужчину, который, похоже, был нокаутирован одним ударом. Все закончилось, не успев толком начаться.

Кто-то встает на одно колено рядом с ним и начинает считать, но это бессмысленно. Он потух, как свет, и ему уже не подняться.

— Один...

Я перевожу взгляд на Феникса и вижу, что он уже смотрит на меня.

Я заперта в этом моменте с ним, и счет едва улавливается, как будто он доносится издалека.

— Два...

Он смотрит на меня немигающим взглядом, в котором столько ярости, что у меня перехватывает дыхание.

— Три...

Почему он так зол? Это он утверждает, что ненавидит меня, это он отталкивал меня годами.

— Четыре...

Так почему же он не может смириться с тем, что кто-то еще прикасается ко мне? Он напал на него еще до начала боя, насколько я могу судить, просто потому, что тот приставал ко мне.

— Пять...

Кажется, что обратный отсчет длится вечно, а он остается непоколебимым, пока длится наше противостояние. Он выглядит более напряженным, чем до драки, как будто настоящее извержение еще впереди.

— Шесть...

Его глаза сужаются, когда судья произносит эту цифру (прим. перев.: сокращение имени главной героини созвучно с цифрой шесть — Six). Я смотрю на него в ответ, сопротивляясь желанию скрестить руки на груди, потому что не хочу показывать, как сильно он на меня влияет.

— Семь...

Он играет со своей капой, перекладывая ее с левой на правую сторону рта и сердито жуя ее.

— Восемь...

Приближение конца обратного отсчета удушает. Как будто на моем горле затянулась петля, и с каждой секундой она становится все туже и туже, пока мы наконец не дойдем до десяти, и тогда она меня задушит.

Феникс так пристально смотрит на меня, что кажется, будто он с помощью пилинга сдирает кожу с моего тела.

— Девять...

Его язык щелкает по внутренней стороне щеки, пока он работает челюстью.

— Десять.

Я выдыхаю весь воздух из легких, когда Феникс делает шаг ко мне, но его останавливает рука, хватающая его руку и закидывающая ее ему за голову.

— Ваш победитель благодаря искусному нокауту... Феникс!

Бездонные глубины его глаз не покидают меня. Они видят, как я дрожу, ожидая, что он сделает.

Рефери отпускает руку, и я задерживаю дыхание, но Феникс с последним ледяным взглядом поворачивается на пятках и уходит. Он говорит два слова своему тренеру, ныряет под канаты и исчезает в толпе, которая приветствует его.

Это как ударить ножом по воздушному шарику, и я сдуваюсь, мои плечи опускаются в облегчении. Я отказываюсь называть это сожалением, хотя это похоже на него.

ГЛАВА 16

Сикстайн

Мне хотелось разозлить его до такой степени, чтобы он украл меня и увез подальше от посторонних глаз, чтобы разобраться с собой.

Но вместо этого я наблюдала, как он уходит.

Я подошла к изумленным Нере и Тайер, радуясь, что хотя бы их выражения совпадают с моими.

— Я... я не могу подобрать слов, — говорит Тайер.

— То, как этот человек смотрит на тебя, детка, — говорит Нера, качая головой.

— Да, ненавидящие взгляды — это уже перебор.

Она вздыхает.

— Знаешь, я не уверена, что он вообще тебя ненавидит.

В прошлом она делилась со мной своими теориями. Или, по крайней мере, пыталась, потому что разговоры о Фениксе не были моей любимой темой в детстве. Слишком болезненно.

У нее их несколько, но одна из них заключается в том, что я ему тайно нравлюсь. Она говорит не о сексуальном влечении, которое, судя по тому, как он смотрит на меня в последнее время, я знаю, он испытывает. Она говорит о больших чувствах, скрытых за ненавистью.

Я отрицаю свои чувства к нему, потому что так мне легче переносить его ненависть, и поэтому я знаю, что эта ее теория неверна. Потому что если бы я ему нравилась, он бы так со мной не обращался.

Та привязанность, которую он когда-то испытывал ко мне, давно исчезла, сгнила от ненависти, которая горит внутри него.

— Я пойду переоденусь, напишу, когда буду готова встретиться, хорошо? — говорю я им, и они кивают.

Я дохожу до раздевалки и захожу внутрь, закрывая за собой дверь. Она резко заглушает шум толпы, оставляя меня в тихой комнате наедине со своими мыслями. Я подхожу к раковине и упираюсь руками в край, позволяя голове слегка наклониться вперед.

В целом, я бы сказала, что вечер удался. Я пришла туда, была уверена в себе, устроила шоу и ушла невредимой. Отличный способ отпраздновать восемнадцатый день рождения.

Я смачиваю руки холодной водой и встряхиваю их, чтобы удалить излишки воды. Склонившись над раковиной, я подношу руки к щекам, стараясь не задеть тяжелый макияж глаз, и наслаждаюсь ощущением прохлады на своих теплых щеках.

В комнату врывается громкий шум, и прежде чем я успеваю понять, что это означает, что дверь открылась, я слышу, как она снова закрывается.

Я выпрямляюсь, и мои глаза сталкиваются с глазами Феникса в зеркале.

О, putain — Твою мать, думаю я про себя.

Он не изменился, на нем все те же шорты, в которых он дрался, и футболка, которую он даже не успел снять.

Честно говоря, я не должна называть это дракой. Его волосы даже не растрепались.

Шорты, в которых он чуть не убил кого-то, — вот как это лучше назвать.

— Могу я тебе помочь? — спрашиваю я.

Мое сердцебиение учащается, когда я наблюдаю, как он тянется за спиной, не сводя с меня глаз, и поворачивает замок с угрожающим щелчком.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, по-прежнему встречаясь с его взглядом через зеркало. Мне кажется, что если я повернусь и посмотрю на него, это сделает все реальным.

— Тебе было весело?

Его глубокий голос пронизан абсолютной властью. Что-то в нем заставляет меня повиноваться. Он идет ко мне, и с каждым его шагом пульс бешено бьется в моих венах.

Будь смелой. Сопротивляйся, говорю я себе.

— Да, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Это хорошо, — отвечает он, и его голос такой хриплый, что почти мурлычет. Он касается моей коже, и между ног у меня становится влажно.

Я не могу сказать, в каком он сейчас настроении. В его взгляде — гром и молния, но его энергия не горячая, как я ожидала. Нет, он спокойно смертоносен, как Декстер со скальпелем (прим. перев. Декстер — главный герой телешоу, судебный аналитик полицейского управления Майами), и это гораздо страшнее.

— Почему? — На этот раз в моем голосе звучит мелкая дрожь.

Он подходит и встает прямо за мной. Зеркало подчеркивает, насколько он больше меня, его тело нависает над моим сзади, достаточно широкое и сильное, чтобы полностью обхватить меня и заставить исчезнуть.

— Потому что сейчас моя очередь веселиться, — отвечает он, его голос на октаву ниже, чем обычно. — А ты не получишь от этого никакого удовольствия.

Он хватает меня за горло и притягивает к своей груди. Я вскрикиваю, испуганная и удивленная. Приподнимаюсь на цыпочки, чтобы попытаться ослабить его хватку на моей шее, но он держит крепко, а его вторая рука ложится на мой живот. Он прижимает меня к себе, заключая в свои объятия.

— Ты явилась на мой бой, — рычит он, зарываясь ртом в мои волосы.

— Я не знала, — защищаясь, говорю я. — Я была там только в качестве девушки для ринга.

Рука, лежащая на моем животе, перемещается к груди и грубо сжимает ее пальцами, заставляя меня вскрикнуть. Он резко дергает мой сосок, заставляя меня стонать. Я хочу верить, что это только из-за боли от все еще чувствительного пирсинга, но моя киска пульсирует от его прикосновений.

— Ты оделась как шлюха, — говорит он, сильнее сжимая мое горло. — Ты дефилировала перед сотнями мужчин, которые смотрели на тебя так, будто ты собиралась стать их следующей трапезой.

Он отпускает мою грудь и грубо наклоняет меня над раковиной, другой рукой перебирая мои волосы. Мое сердце бьется в ушах, наполовину от паники, наполовину от возбуждения. Возбуждение бурлит на поверхности. Я получаю от него ответную реакцию, как и хотела.

Я все еще не могу поверить в то, что происходит сейчас. Его руки на моей заднице, он берет подол моих шорт и засовывает их между бедер, пока они не сбиваются в кучу и моя задница не выставляется напоказ.

— Ты позволила им увидеть эту задницу, — он снова проводит рукой по моим волосам и использует свой захват, чтобы контролировать меня. Я не могу оглянуться и посмотреть, но я чувствую, как он ласкает мою задницу, прежде чем его рука шлепает меня.

От неожиданности я задыхаюсь, но он не ждет, пока я адаптируюсь. Его рука опускается еще два, три, четыре раза, чередуя левое и правое бедра, пока мои колени не подгибаются.

Он опускает руку ниже моих бедер и грубо притягивает меня к себе.

— Если ты еще раз отодвинешь свою задницу от меня, я не остановлюсь, пока ты не истечешь кровью.

Мой позвоночник напрягается, когда я чувствую, как что-то деревянное и плоское касается моей ягодицы, поглаживая меня от одного бедра к другому. Его присутствие угрожающе. Я не знаю, что это, но знаю, что это не то, что мне понравится.

Я пытаюсь сделать что-то отчаянное.

— Никс...

После того как я долгое время не использовал это прозвище, оно кажется чужим на моем языке, и в то же время оно кажется мне очень знакомым. Как будто я должна была произносить его каждый день на протяжении последних шести лет.

Деревянный инструмент отходит от моей кожи и спустя мгновение с силой шлепается обратно на мою задницу. Мой рот раскрывается в беззвучном крике, который прерывается еще одним ударом, приходящимся по другой ягодице.

Он использует мои волосы, чтобы прижать мое лицо к поверхности рядом с раковиной, и наклоняется надо мной.

— Не называй меня так. — Он говорит. — Никогда больше не называй меня так.

Он кладет то, что держал в руках — кажется, деревянную ложку или лопатку — мне на спину и гладит рукой мои ягодицы, ласка обманчиво нежная, когда он вбирает в себя мою разгоряченную кожу.

Его рот дышит напротив моего уха.

— Я шлепну тебя еще десять раз, а ты будешь считать. Если ты пропустишь хоть один раз, я начну сначала.

Он выпрямляется, берет деревянную лопатку и опускает ее мне на ягодицу, лишая дыхания, как и в первый раз.

— Нет? — Он хмыкает, довольный звук доносится из глубины его груди. Он получает от этого удовольствие, ублюдок. — Видимо, ты не хочешь, чтобы это прекратилось.

— О-один, — заикаюсь я.

— Слишком поздно, — говорит он и снова шлепает меня лопаткой.

— Один, — говорю я, на этот раз. Я едва успеваю произнести это слово, как лопатка снова опускается. — Два.

Я вскрикиваю, когда раздается следующий удар, моя задница болит. Счет его ударов вызывает у меня дежавю, возвращая меня к отсчету времени до нокаута.

— Три.

— Тебе понравилось?

— Ч-что? — спрашиваю я. — Четыре.

— То, как он пялился на тебя. То, как он пялился на твое тело, словно оно принадлежало ему. — Он рычит, эмоции окрашивают его слова.

Лопатка опускается еще дважды, и на этот раз я кричу.

— Пять... шесть.

Моя задница горит так болезненно, что, кажется, я не смогу сидеть неделю, но я чувствую себя как провод под напряжением. Возбуждение бурлит в моих венах, голова кружится. От его собственнического тона у меня сжимается живот, а из киски сочится влага.

Еще один шлепок.

— Семь. — Я задыхаюсь.

— Ответь мне, Сикстайн.

Он не должен был позволять или иметь право так произносить мое имя. Как будто оно принадлежит только его губам, только ему, вертится на языке с решимостью и властью надо мной, на которую он никогда не претендовал.

Я даже не могу вспомнить, о чем был его вопрос, поэтому молчу. Должно быть, он воспринимает мое молчание как согласие, потому что я вижу, как его глаза вспыхивают в периферии моих.

— Ты позволяешь кому-то смотреть на себя? Ты позволяешь им прикасаться к тебе? — я вздрагиваю от того, каким гортанным тоном он требует ответов, которые я ему, в общем-то, не должна.

Я опираюсь на плечо и смотрю на него, даже когда он не дает мне встать.

— Это ты назвал меня неверной шлюхой, так? Разве не так поступают шлюхи?

Я понятия не имею, откуда у меня взялась смелость спрашивать, бросать ему такой вызов, особенно когда речь идет о чем-то, что совершенно не соответствует действительности. Но я подначиваю его, бросая слова, которыми он жестоко обрушился на меня, обратно в его грубое красивое лицо.

Он снова прижимает меня к своей груди и яростно кусает за ухо. Его рука зажимает мне рот, заглушая мой ответный крик.

Он грубо проводит большим пальцем по моим губам, оттягивая нижнюю губу от моих зубов, а затем отпускает ее.

— Где этот умный рот был все эти годы? — удивляется он вслух. — Он вдруг стал очень привлекательным для того, чтобы трахнуть.

От его слов вожделение сразу же проникает в мою киску, но я борюсь со своей физической реакцией. Мои глаза сужаются, а рот разжимается.

— Почему бы тебе не попросить об этом Глорию? Я слышала, тебе нравится, что она может делать своим ртом.

Он одаривает меня антагонистической ухмылкой, и это выражение показывает, насколько он злой.

— Может, и попрошу.

— Тогда оставь меня в покое и пойди найди ее. Отшлепай ее по заднице до синевы. Иди и трахни ее.

Он снова прижимает меня к раковине. Отбросив лопатку в сторону, он шлепает меня по заднице рукой.

Он не делает паузы между ударами, нанося по одному на каждую ягодицу.

— Восемь, — задыхаюсь я. — Девять.

Другой рукой он обхватывает мое горло и перекрывает мне воздух.

— Ты думаешь, я делаю это, потому что хочу тебя трахнуть?

Он наносит самый болезненный удар по самой мягкой части моей задницы. Моя спина отрывается от поверхности стола, но он удерживает меня под собой.

— Десять, — задыхаясь, говорю я, полностью опустошенная.

Моя задница в синяках и опухла, моя киска пульсирует от возбуждения и отсутствия трения, и я борюсь с внезапным желанием задремать.

Он наваливается своим телом на мое, пока не покрывает меня полностью, как животное, собирающееся спариться со своей самкой. Его вес заставляет меня оставаться в сознании и быть готовой к любым пыткам, которые он планирует применить в следующий раз.

Вместо этого он обхватывает мою шею сзади и заставляет меня смотреть прямо вниз и прочь от него.

— У меня нет ни малейшего желания трахать тебя. — Он ворчит. — Если бы я хотел, ты бы уже лежала на полу лицом вниз, а моя сперма вытекала бы из всех твоих дырочек.

Он злобно кусает меня за ухо. Его рот касается моей кожи, когда он что-то бормочет мне на ухо, а потом уходит.

Когда я оборачиваюсь, дверь уже закрывается за ним, оставляя меня наедине со своими мыслями и его последними словами, обращенными ко мне.

Я уверена, что он прошептал мне на ухо: «С днем рождения».

ГЛАВА 17

Феникс

Я хочу трахнуть ее.

Это единственная мысль, пульсирующая в моем мозгу, когда я выхожу из женской раздевалки и направляюсь в мужскую.

Она пульсирует с такой силой, будто кто-то пытается выломать дверь кулаками, только дверь — это мой череп, а кулаки — мысли о том, как дернуть ее за волосы, выгнуть спину и погрузиться в нее.

Я не могу, черт возьми, прикоснуться к ней.

Она не моя, чтобы трогать, трахать или даже смотреть на нее. Свежая ярость, рожденная сексуальной неудовлетворенностью, бурлит в моей крови. Ей не следовало появляться на моем бою, да еще и в таком наряде.

Я думал, что у меня случайная галлюцинация, потому что никогда в своих самых смелых мечтах не мог предположить, что у нее хватит смелости на такое. Она всегда была невероятно застенчивой, даже когда мы были детьми, всегда предпочитала быть в стороне, а не в центре внимания.

Это одна из причин, по которой меня тянуло к ней даже после того, как мы встретились. Мы оба были людьми, которые процветали на краю света, лучше работая в тени, но не настолько далеко, чтобы не иметь влияния.

Видеть ее буквально в центре сцены, выглядящую так, будто весь мир лежит у ее ног, было самым настоящим зрелищем. Она выглядела как настоящая богиня, с блестящими волосами, длинными ногами и большими глазами. Ее наряд, или отсутствие такового, подчеркивал каждый аппетитный изгиб, обнажая такие участки кожи, как живот, которые я не видел уже много лет.

Мне хотелось повалить ее на землю и провести языком по ее пупку, а потом провести по всему телу и по ее влажной киске.

Злость быстро последовала по пятам за похотью, когда я понял, что это шоу не для меня. Сотни мужчин смотрели на то, чего я когда-то чертовски сильно хотел.

Я мог только представить, какие непристойные мысли посещали их, когда они смотрели на нее. Что бы я ни придумал в своей голове, я знал, что они тоже будут это представлять. От одной мысли о том, какие фантазии они вынашивают о ней, яростно сжимал руки в кулаки, а адреналин бурлил в моих венах. Не слишком ли многого я прошу, чтобы она оставалась дома, желательно прикрытая с головы до ног, без единого сантиметра кожи, выставленного на обозрение другим мужчинам?

Я окончательно сорвался, когда услышал, как Фрейзер пристает к ней. Ему повезло, что при первом же ударе он смялся, как дешевый стул на лужайке.

Я планировал убить его.

Мне удалось сдержать себя достаточно долго, чтобы уйти с ринга, но я снова потерял контроль, когда подумал, что она все еще там, в этом наряде. После этого животное желание заставить ее подчиниться мне взяло верх над всеми рациональными мыслями. Я со злостью топтался по заброшенной кухне, пока мой взгляд не остановился на лопатке, и у меня созрел план.

Ощущение ее задницы, пульсирующей под моей кожей, ее постепенно нагревающейся и краснеющей кожи заставляло меня подавлять громкие стоны удовольствия. Она лежала и принимала его, ее умный рот уступал место естественной покорности хорошей девочки, какой я ее знал.

Ее крики и стоны, а также то, как она выгнула свою задницу навстречу мне в какой-то момент... Черт, эти звуки и визуальные образы запечатлелись в моих ушах и глазах на всю жизнь.

Я провожу рукой по лицу и челюсти с разочарованным стоном. Я теряю контроль над собой, когда дело касается ее. Такое ощущение, что она подстерегает меня на каждом шагу, заставляя отдавать сантиметр за сантиметром, пока я не останусь без последних осколков своей сдержанности.

Я должен был трахнуть Глорию, когда она предложила. Я закрыл глаза и попытался насладиться ее ртом на своей шее, но в моем мозгу беспрестанно возникали образы ярко-рыжих волос и пронзительных зеленых глаз, дразня меня.

Я не мог трахнуть Сикс, и, очевидно, мой член не позволил бы мне трахнуть кого-нибудь еще.

***

На следующий день я выхожу из здания на обед, когда меня вталкивает в пустой класс кто-то меньший по размеру, но причудливо сильный.

Я поворачиваюсь и хмуро смотрю на Неру, стоящую со скрещенными на груди руками.

— Что тебе нужно?

— Что происходит между тобой и Сикс? — спрашивает Нера, прищурив взгляд — Я видела, как ты выскользнул из раздевалки, когда она вчера переодевалась, что и так было очень странно, но она еще и не сказала мне об этом после, а это еще более странно.

Значит, она не рассказала своим друзьям о том, что произошло между нами в раздевалке.

Это интересно.

И это раздражает.

Я подхожу к Нере, пытаясь запугать ее своими габаритами, но она остается на месте, упрямо вскинув подбородок.

— Я не должен тебе ничего отвечать, — вырывается у меня.

Я пытаюсь пройти мимо нее, но она хватает меня за предплечье и заставляет повернуться.

— За эти годы ты достаточно обидел мою лучшую подругу. Я видела выражение твоего лица, когда ты вышел из раздевалки. — Она говорит, сузив глаза. — Там что-то случилось, я в этом уверена. Не морочь ей голову, Феникс. Реши, ненавидишь ты ее или любишь, иначе ты снова разобьешь ей сердце.

— Меня не интересует ее сердце, — категорично заявляю я. И не добавляю, что оно уже принадлежит моему брату и никогда не достанется мне, даже если бы я этого захотел.

Незапланированный разговор с Нерой дает мне прекрасную возможность попросить то, что я хочу.

— У тебя есть видео, которое Тайер снимала во время боя? Я видел, как она доставала телефон.

— Да, — говорит она, доставая свой телефон и разблокировав его. — А что?

— Скинь его мне.

Медленная, разъедающая ухмылка растягивается по ее лицу и заставляет мой позвоночник напрячься.

— Почему ты улыбаешься?

— Ничего, просто не понимаю, как вы оба можете быть такими слепыми.

— Меня не интересует твоя загадочная чушь, — огрызаюсь я, выхватывая у нее из рук телефон и переходя в «галерею». Я нахожу видео, о котором идет речь, и отправляю его себе.

Дверь открывается с тихим щелчком, а затем сзади раздается сердитый голос.

— Какого черта вы двое здесь делаете?

Я бросаю взгляд через плечо на того, кто нас прервал, и хмурю брови, когда вижу, кто это.

Новак, наш преподаватель международного бизнеса, стоит в дверной раме, его сверкающие глаза пристально смотрят на меня.

Его энергия агрессивна, в отличие от того, что я видел у него раньше, и я поворачиваюсь к нему лицом, обнаруживая при этом стоящую передо мной Неру.

Его глаза перебегают с меня на нее и вспыхивают. Он смотрит, как я передаю ей телефон.

Я скрещиваю руки на груди.

— Вам разрешено так разговаривать со студентами?

— Убирайся. — Его слова пронзают воздух, как нож.

Я оглядываю свое окружение, прежде чем снова повернуться к нему лицом.

— Это даже не ваш класс, почему вас это волнует?

Я все еще не уверен, что он не хочет драться, потому что его поза жесткая и застывшая, как будто он готов к бою. Если он хочет драки, я с радостью дам ему ее. Я не буду знать, почему мы бросаемся друг на друга, но, по крайней мере, это будет недолго.

Мне понадобится всего несколько секунд, чтобы вывихнуть ему коленные чашечки и покончить с этим.

— Пойдем, — говорит Нера, подталкивая меня к двери. Новак слегка отходит в сторону, и я бросаю на него предостерегающий взгляд, но он даже не смотрит в мою сторону.

Его взгляд прикован к Нере.

Он протягивает руку между нами, прежде чем она успевает выйти вслед за мной. Его рука не касается ее, но этого достаточно, чтобы остановить ее на месте.

— Ты останешься.

Я не очень хорошо знаю Неру. На самом деле, из-за того что лучшая подруга Сикстайн, я намеренно игнорировал ее все эти годы.

Но сейчас поведение Новака кажется мне нестабильным, поэтому я поворачиваюсь к ней и поднимаю бровь в немом вопросе.

Она кивает в ответ.

— Все в порядке, можешь идти. Поговорим позже.

Я сердито хмыкаю, вспомнив, о чем она вообще пыталась со мной поговорить. Это напоминание стирает все мои переживания за нее, и я, развернувшись, ухожу.

ГЛАВА 18

Феникс

Я вкатываю чемодан в свою спальню в доме моих родителей в Хэмпшире.

Технически это моя вторая спальня. После смерти Астора я съехал из старой и стал пользоваться одной из наших невзрачных комнат для гостей.

Было невозможно оставаться в комнате, которая хранила столько воспоминаний о нас с ним.

В комнате, где у меня постоянно возникали воспоминания о времени, проведенном с Сикс. Я не мог сидеть на полу, где мы играли в карты, или спать на подушке, на которую она положила цветочную корону, или смотреть на потолок, куда мы приклеивали звезды и наблюдали за их ночным сиянием.

Я иду по коридору к тому, что было и остается комнатой Астора. Тихонько открываю дверь, как будто внутри кто-то спит, хотя знаю, что она пуста, и так уже семь лет.

Комната остается совершенно неизменной, вплоть до учебника математики, по-прежнему лежащего на его столе.

Она остается такой по приказу моей матери, как святыня для него и святилище для нее. Единственная причина, по которой он сейчас не завален бутылками с алкоголем, заключается в том, что домработница каждый день убирает за ней.

Я молча закрываю дверь и смотрю на фотографию Астора, висящую рядом с комнатой в прихожей. Как и каждый раз, когда я смотрю на его фотографию, меня пугает тот факт, что я больше никогда не смогу взглянуть на его лицо и увидеть то, которое совпадает с моим по возрасту. Мы близнецы, но смерть заморозила его лицо во времени, в то время как мое взрослеет.

Я отворачиваюсь от него и направляюсь в сторону маминого будуара, решив, что пришло время встретиться с причиной, по которой я, скорее всего, здесь нахожусь.

Два дня назад я получил от отца загадочное сообщение, в котором он просил меня приехать домой на выходные. Я предположил, что это как-то связано со здоровьем моей матери, что последние несколько лет наконец-то догнали ее, поэтому я приехал, хотя и с неохотой.

Я постучал и вошел, закрыв за собой дверь. Пройдя в спальню, я не удивляюсь тому, что она полностью погружена в темноту. Бархатные портьеры, как обычно, задернуты, задушив весь естественный свет и погрузив комнату в полумрак.

Моя мама лежит в своем кресле-шезлонге и спит. Вернее, отключилась благодаря сочетанию таблеток и выпивки. Я кладу руку ей на плечо и произношу ее имя, но она не просыпается.

Я трясу ее с большей силой, и ее голова откидывается в сторону, в результате чего она просыпается, когда я сажусь рядом с ней.

Ее расфокусированные глаза растерянно осматривают тусклое окружение, прежде чем ее взгляд падает на меня. На ее губах появляется маленькая улыбка надежды.

У меня перехватывает дыхание. Она не улыбалась мне уже много лет.

Она проводит рукой по моей щеке.

— Астор? — спрашивает она, ее голос полон тоски.

Это еще один нож в грудь.

— Нет, это Феникс. — Я отвечаю, убирая ее руку с моей щеки и кладя ее себе на колени.

— О. — Этот разочарованный слог пронзает меня насквозь, и я отворачиваюсь. — Почему ты здесь? — спрашивает она незаинтересованно.

Такая реакция больше соответствует тому, как она обычно приветствует меня.

В детстве Астор всегда была ее фаворитом, и в глубине души я это знал. Но когда он умер? Я стал для нее совершенно невидимым. Она замкнулась в себе от своего горя, а мне не к чему было обратиться за утешением, кроме как к собственной растущей обиде.

Он умер, и из-за этого я потерял все три столпа своей жизни. Его, моих родителей и Сикс.

Было очевидно, что в тот день умер не тот близнец.

Я мог бы жить без постоянных напоминаний, куда бы я ни пошел, и это часть причины, по которой я игнорировал Сикс последние пару лет, а также почему я никогда не возвращался домой.

Последний раз до сегодняшнего дня я видел свою мать более двух лет назад.

— Томас прислал за мной, — говорю я, вставая. Я уже много лет не называл отца иначе, чем по имени. — Ты же не думала, что я вернусь к тебе, правда?

Она отворачивается от меня и хватает упаковку из фольги, выталкивая пару таблеток из алюминиевой оболочки на ладонь. Она бросает их в открытый рот и запивает глотком водки из стоящей рядом бутылки.

— Закрой за собой дверь, — говорит она, откидываясь на подушку и отстраняясь от меня.

Я выдыхаю через нос презрительный смех и делаю то, что она просит.

Так здорово быть дома.

Очевидно, что состояние моей матери не изменилось, так зачем же отец вызвал меня сюда? Не из личного желания посмотреть, как у меня дела, это я точно знаю.

Я бегом спускаюсь по главной лестнице и останавливаюсь на месте, когда сталкиваюсь лицом к лицу с Сикс. Она — последний человек, которого я ожидал увидеть в моем фойе, — широко раскрыв глаза и застыв на месте, смотрит на меня.

Ее родители так и не продали свое прилегающее поместье, даже после того как переехали в Гонконг. Я знаю, что после приезда в АКК она проводила здесь несколько праздничных уик-эндов со своей семьей, но мы никогда не были здесь одновременно.

С тех пор как мне исполнилось одиннадцать.

В последнее время она появлялась везде, где я бывал, но этот раз не может быть совпадением.

— Мне начинает казаться, что ты меня преследуешь, — говорю я, спускаюсь по последним ступенькам и подхожу к ней. — Разве твоей заднице не достаточно?

Она яростно краснеет, а ее щеки старательно пытаются соответствовать ее огненно-рыжим волосам.

Каким-то образом я снова оказываюсь слишком близко. Я нависаю над ней и вижу каждую ресничку, каждую веснушку, каждую родинку на ее лице.

— Нет, — отвечает она, намеренно игнорируя мой вопрос.

— Тот факт, что ты не ответила на мой вопрос, означает, что твоя задница готова к большему?

— Ты задаешь много вопросов о моей заднице для человека, который утверждает, что не заинтересован в том, чтобы переспать со мной, — замечает она.

Я недобро улыбаюсь, одним шагом преодолеваю оставшееся между нами пространство и хватаю ее за горло.

— Осторожно, ты путаешь наказание с интересом. Я спрашиваю о твоей заднице, потому что хочу знать, как сильно я тебя ранил. Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что не могла сидеть из-за боли, что была вынуждена спать на животе, потому что твоя попка очень болела. Я хочу знать, плакала ли ты, были ли у тебя синяки и сожалеешь ли ты. Больше ты меня не интересуешь.

— Тогда почему я чувствую, как твой твердый член упирается мне в живот? — она бросила вызов с самодовольной ухмылкой. — Кажется, он жаждет знакомства.

Я приближаю ее лицо к своему, не обращая внимания на то, что мой член становится еще тверже, когда она произносит слово «член».

— Даже легкий ветерок делает меня твердым, мне восемнадцать. Это не имеет к тебе никакого отношения.

Ее продолжающаяся ухмылка говорит о том, что она мне не верит.

— Ясно.

Я надавливаю на ее горло, чувствуя, как под моими пальцами учащается пульс. Ее дыхание сбивается, и этот звук смягчает мой гнев.

— Должно быть, я был недостаточно жесток с тобой в прошлый раз, если ты пытаешься заставить меня снова отшлепать тебя по заднице, особенно явившись сюда.

Я прижимаю ее к стене, но ей удается пролепетать.

— Мой отец сказал мне встретиться с ним здесь.

— Что? — спрашиваю я, отступая назад, удивление заставляет меня отпустить ее.

— Мои родители попросили меня приехать домой на выходные, но их не было дома, когда я приехала. Несколько минут назад отец прислал мне зловещее сообщение с просьбой встретиться с ним в кабинете твоего отца, вот почему я здесь.

К тому времени, как она заканчивает говорить, мои брови нахмурились.

— Я получил такое же сообщение от своего отца.

— Что происходит? — спрашивает она, и растерянность на ее лице отражает то, что я чувствую внутри.

Если это касается обеих наших семей, значит, это связано с какими-то делами, которые наши отцы ведут вместе, но я не знаю, почему для этого нужно присутствие каждого из нас.

— Полагаю, нам лучше это выяснить. — Я говорю, поворачиваюсь на пятках и иду к кабинету отца. Я слышу, как Сикс ускоряет шаг, стараясь не отстать от меня, когда я врываюсь в кабинет без стука.

Его кабинет — это большое помещение, разделенное на секции. Справа — зона отдыха с двумя диванами, стоящими друг напротив друга, и низким кофейным столиком, слева — бар с полным набором продуктов и зоной для приготовления коктейлей, а в завершение — собственно кабинет, расположенный на более возвышенном месте.

Мой отец расположился на одном из этих диванов, сидя напротив родителей Сикстайн.

Ее отец, Каллум, такой же массивный и внушительный, каким я его помню. Его руки лениво раскинуты на диване в позе, которая позволяет ему выглядеть совершенно расслабленным и доступным, небрежно скрывая тот факт, что он один из самых опасных людей в мире.

Его рука по-хозяйски перекинута через плечо жены, а взгляд обжигает ее щеку. Свою красоту Сикстайн получила от матери, Аделаиды, которая так же потрясающе выглядит, как и ее дочь. Ее рука лежит на его колене, а он рассеянно играет с кольцом на ее безымянном пальце.

Я не могу представить, что когда-нибудь буду настолько одержим своей женой.

Они оба поворачиваются, услышав, что я вошел, и встают, увидев за моей спиной Сикстайн.

— Ma chérie — дорогая, — говорит ее мама, направляясь к ней с яркой улыбкой и широко раскрытыми объятиями. — Tu m'as manqué — я скучала по тебе. — Она целует обе щеки дочери, а затем заключает ее в теплые объятия и прижимает к себе на долгие мгновения.

— Coucou, Maman — Здравстуй, мама. Я тоже по тебе скучала. — Она говорит, переходя в объятия отца. — И по тебе, папа. Я так рада тебя видеть. — Она прижимается лицом к груди отца, а он целует ее в макушку, в то время как мы с отцом просто смотрим друг на друга. Никакого счастливого воссоединения для нас не произошло.

— Не то чтобы это воссоединение семьи не было захватывающим зрелищем, но какого хрена я здесь делаю? — я показываю на родителей Сикс. — Или еще лучший вопрос: какого хрена вы здесь делаете?

Глаза ее отца сужаются на меня.

— Тебе нужно следить за своим тоном.

— Мне не нужно ничего делать в моем доме, — говорю я с наглой улыбкой.

— Папа, — вклинивается между нами Сикс, заставляя его оторвать взгляд от меня и посмотреть на нее, — зачем ты попросил меня приехать сюда?

Он вздыхает в ответ на ее мягкий вопрос, берет свою жену за руку и садится обратно на диван, оставляя нас двоих стоять перед ними в неловком положении.

Я складываю руки на груди, ожидая, что он ответит ей. Судя по тому, как блестят его глаза, когда он смотрит на нее, она все еще его маленькая принцесса. Интересно, что с годами это не изменилось, потому что он всегда очень оберегал ее.

Когда мы с Астором играли с Сикс, я часто чувствовал, как его глаза впиваются в мою шею, его взгляд следовал исключительно за мной и анализировал меня, словно он чувствовал, что я полностью намерен однажды забрать ее у него.

Но это было в прошлом.

За то время, что мы стоим здесь, я перебрал сотни вариантов того, почему мой отец и ее родители могут находиться в одной комнате, но ни один из них не объясняет, почему мы здесь.

Отец Сикстайн протягивает руку в сторону моего отца, жестом предлагая ему говорить.

— Мы с Каллумом уже много лет вместе занимаемся бизнесом, — вклинивается мой отец, его голос зауряден и лишен эмоций, когда он говорит, — мы оба получили огромную выгоду от этого партнерства. Синдикат заработал кучу денег, работая через его легальный бизнес, а взамен наша сеть обеспечила ему мощный плацдарм в Европе, и в частности в Англии.

— Это здорово, — искренне говорит Сикс, хотя я слышу в ее голосе явное замешательство.

Я не могу винить ее за это, я все еще не понял, в чем тут дело.

Он продолжает.

— Пока мы едины и верны друг другу, у обоих наших бизнесов светлое будущее. Пока мы не предадим друг друга, как это часто бывает в нашем мире.

— Для этого нам нужно укрепить наш союз семейными узами, — говорит Каллум, глядя только на свою дочь. Его слова проникают в душу, и, когда он продолжает, его осеняет понимание. — Как это всегда делалось, — добавляет он, — через брак. В частности, ваш.

— Нет.

Я выпаливаю ответ в наступившей тишине, даже не дав новости дойти до Сикс. Она испуганно поворачивает голову в мою сторону.

— Нет, — повторяю я просто и безапелляционно.

— Погоди, что ты имеешь в виду, папа? — спрашивает Сикс, недоверчиво глядя на меня. — Ты говоришь, что хочешь, чтобы я вышла за него замуж?

Неверие и ужас в ее голосе при мысли о том, что она может выйти за меня замуж, только подстегивают гнев, который проникает в меня и затмевает все мои чувства.

— Я не женюсь на ней. — Я рычу на своего отца, полностью игнорируя ее семью.

Я скорее чувствую, чем вижу, как она вздрагивает от силы моих слов.

— Женишься, — отвечает мой отец и добавляет. — Мы пока сохраним это в секрете и объявим об этом в прессе в новом году. Тогда мы сможем спланировать свадьбу после того, как ты закончишь школу.

Я подхожу к краю дивана и кладу руки на подлокотник.

— Ты, мать твою, не слушаешь, — произношу я сквозь стиснутые зубы. — Нечего объявлять, я не женюсь на ней.

Он слегка поворачивает голову, едва удостоив меня взглядом.

— Ты женишься, если не хочешь, чтобы от тебя отреклись. Либо ты женишься на ней, либо тебя лишат наследства, — заявляет он, его голос звучит почти скучающе. Он пожимает плечами, словно для него это не имеет никакого значения, и, очевидно, так оно и есть. — Я потерял одного сына, что значит потерять еще одного? Вопрос в том, как ты будешь выживать без денег, власти и привилегий?

Я выпрямляюсь, заставляя свое лицо оставаться бесстрастным, чтобы он не получил удовольствия, видя, как я взбешен. Я рассчитываю на эти деньги после окончания школы, чтобы начать все сначала вдали от этих жалких людей, которых я вынуждена называть своей семьей.

— Должен быть кто-то еще. — Я хмыкаю, игнорируя обиженный взгляд Сикс, брошенный в мою сторону. — Кто угодно.

Каллум встает на ноги, разворачивая свое тело во весь рост, и смотрит на меня.

— Ты должен считать себя самым счастливым человеком на свете, женившись на Сикстайн. Многие мужчины убили бы за то, чтобы оказаться на твоем месте.

— Тогда пусть один из них женится на ней, — предлагаю я, хотя мои слова прямо противоположны тому, как отвратительно бурлит мой желудок при этой мысли.

Я не позволю этому случиться. Я потратил годы на то, чтобы отстраниться от нее, попытаться забыть ее, и я ни за что на свете не женюсь на ней только потому, что брат, которого она хотела, больше не доступен.

Я не сомневаюсь, что если бы Астор все еще был здесь, этот союз был бы между ними двумя.

Я просто заменяю его, как делал это всю свою жизнь. Из всего, что изменила его смерть, она не изменила этого.

— Мама, папа, — слышу я неуверенный голос сзади себя. Повернувшись, я вижу, что Сикс обеспокоенно жует губу. — Мы можем пойти домой и поговорить об этом?

— Мы поговорим об этом здесь. — Я говорю, обхватывая рукой ее предплечье, чтобы удержать ее на месте. — Скажи ему, что ты тоже этого не хочешь. — Я приказываю, мой взгляд мечется туда-сюда между ее глазами.

Она никак не реагирует, просто смотрит на меня в ответ с невыразительным выражением лица.

Рука обхватывает мое запястье и сжимает его до тех пор, пока я не чувствую, как все кости в моей руке сгибаются под сильным захватом и грозят сломаться пополам.

Каллум отбрасывает мою руку в сторону, словно это неудобная ворсинка, и делает шаг между нами, пряча Сикс за своим крупным телом.

Моя челюсть сжимается в раздражении.

Насилие ползет по моей коже, как мучительный зуд, от того, что я больше не могу смотреть на нее. Мне чертовски не нравится, что он прячет ее от меня.

Я сжимаю кулаки, сопротивляясь желанию физически убрать его со своего пути.

— Мою дочь ты не тронешь, — говорит он, и в его голосе звучит тонко завуалированное предупреждение. Он смотрит чуть вправо, чтобы обратиться к моему отцу. — Я забираю своих девочек домой. Если он не согласится на этот союз, то сделка отменяется.

— Согласится, — отвечает отец, его взгляд зловеще устремлен на меня.

Я смотрю, как она выходит из кабинета вместе с родителями, сопротивляясь почти первобытному желанию вырвать руку отца с ее плеча.

Когда они уходят, отец поворачивается ко мне, в его голосе звучит ярость.

— Ты женишься на этой девушке.

— Зачем ты это делаешь? Ты и так не мало у меня отнял, а теперь еще и диктуешь, с кем мне трахаться и на ком жениться?

Его ответный смех звучит издевательски.

— Никто не говорит тебе трахать эту девушку. Ее отец могущественнее Бога и хитрее дьявола. Этот союз нужен для семейного бизнеса, для синдиката. Трахай ее, не трахай. Изменяй ей, не изменяй. Встречайся с ней, не встречайся с ней, мне плевать, просто женись на ней. — Он приказывает, но затем меняет тактику. — Подумай о том, что ты получишь. Однажды ты унаследуешь крупнейшую оружейную компанию в мире. Ты сможешь заставлять целые страны подчиняться, едва щелкнув пальцами. Только не говори мне, что ты не хочешь такой власти.

Нет, не хочу, не за то, чтобы провести жизнь, прикованным к той, кто хотела моего брата, а вместо этого согласился — нет, был вынужден согласиться — на меня. Я не сделаю этого.

Но сейчас ему не нужно это знать.

— Ладно. — Я хмыкаю.

— Ты женишься на ней? — спрашивает он, уточняя.

Я скриплю зубами.

— Да.

По крайней мере, я буду делать вид, что женюсь.

Если они планируют поженить нас летом, это даст мне достаточно времени, чтобы выкачивать деньги со счета небольшими суммами, которые не вызовут тревоги у отца. Как только мое финансовое положение будет в порядке, я разорву все отношения.

Моя кровь закипает от ненужного отвлечения, от того, что мне придется публично обручиться с ней, что при любом раскладе люди будут думать, что она моя... Я игнорирую горячий гул в груди при этой мысли.

Десятилетний я мечтал однажды сделать ее своей женой, но восемнадцатилетний я, у которого под рукой есть возможность воплотить эту мечту в реальность, знает, что это была не более чем мальчишеская мечта.

Сейчас она не более чем средство достижения цели.

ГЛАВА 19

Сикстайн

— Спасибо за это, мама и папа. Было бы неплохо предупредить, — говорю я с сарказмом в голосе, когда мы входим в наш дом и проходим мимо Льва, начальника службы безопасности, по пути в кабинет отца, — ничего особенного, достаточно было бы просто сказать: «Добро пожаловать домой, дорогая, мы собираемся отдать тебя твоему заклятому врагу, чтобы поднять прибыль компании перед рождественским бонусным сезоном».

— Chérie..., — начинает моя мама, но я прерываю ее.

— Это безумие, мама! Ты, безусловно, можешь понять это по его реакции, — кричу я, вскидывая руки вверх. Я поворачиваюсь к отцу. — Пожалуйста, скажи, что я могу отказаться от этого.

Я всегда была зеницей ока для отца, его драгоценной маленькой девочкой, но по его глазам я вижу, что сейчас я имею дело с бизнесменом, а не с отцом.

— Нет, дорогая. Мне нужен союз с его семьей. — Его тон так тверд, когда он отвечает, а я не привыкла, чтобы он так со мной разговаривал.

— Разве вы не хотите, чтобы я была счастлива? — спрашиваю я, негромко произнося слова.

— Конечно, хотим, ma chérie! — восклицает мама, хватая меня за руки и заставляя сесть.

Это мой худший кошмар. Я даже не успела понять, что объявили наши родители, как Феникс уже выпалил «нет».

Он не колебался, ему не нужно было даже думать об этом, он абсолютно решительно отказался жениться на мне. Даже после всего, через что он заставил меня пройти за эти годы: мучений, времени, проведенного в пренебрежении, порки, — именно он сказал «нет».

Даже после всего этого какая-то часть меня все еще хотела, чтобы он сказал «да» или хотя бы подумал об этом. Вместо этого он снова унизил меня, снова отверг.

— Тогда почему ты заставляешь меня выходить замуж за человека, который будет стоять рядом со мной у алтаря с таким видом, будто он предпочел бы быть заколотым и четвертованным, а не надеть кольцо на мой палец?

— Я знаю, что сейчас это не имеет для тебя особого смысла, дорогая, но я надеюсь, что когда-нибудь это произойдет. Посмотри на нас с твоим отцом: мы презирали друг друга, когда нас заставили пожениться, но это сработало нам на пользу, не так ли? — она говорит, поворачиваясь к моему отцу с улыбкой.

Он с самодовольной ухмылкой усаживает ее к себе на колени, обхватывает руками за талию и прижимает к своему телу.

— Еще как, принцесса.

Он обхватывает ее шею и прижимает ее губы к своим в жарком поцелуе. Не успеваю я оглянуться, как они уже вовсю целуются у меня на глазах.

Я закатываю глаза.

— Не могли бы вы хотя бы подождать, пока мы закончим разговор, прежде чем начинать целоваться, пожалуйста?

Мама отстраняется с извиняющимся «прости» и незаметно вытирает рот, пока мой отец наблюдает за ней жадными глазами.

— Что я говорила? — она спрашивает себя вслух. — Ах, да. — Ее глаза смягчаются, когда она смотрит на меня. — Мы никогда не заставим тебя делать что-то, если ты действительно этого не хочешь, дорогая, но думай об этом скорее как о союзе, чем как о браке. Вам не обязательно жить вместе или быть настоящей супружеской парой, когда придет время, хотя, если уж на то пошло, я думаю, вам стоит это сделать. Кто знает, может, вы даже полюбите друг друга, — добавляет она, подмигивая.

Она даже не представляет, как далеко зашла.

Если бы она могла разделить мою грудную клетку, вскрыть сердце и заглянуть в него, то была бы потрясена тем, как горячо оно бьется для Феникса и только для него.

Он же, напротив, никогда не посмотрит на меня с чем-то, кроме ненависти в глазах. Он никогда не сможет увидеть во мне ничего, кроме девушки, которую он винит в смерти своего брата, и, возможно, такова моя судьба в этой жизни. Провести остаток дней в браке с человеком, который не любит меня в ответ, вынужденная наблюдать, как он расхаживает передо мной с бесчисленными другими женщинами.

С другой стороны, я от природы соблюдаю правила и являюсь хорошей дочерью, которой гордятся мои родители. Я готова на все, чтобы помочь им, моей большой семье и нашему наследию.

Я разрываюсь и не могу заставить себя сказать «да». Должно быть, отец видит мою нерешительность, потому что он вмешивается.

— Как насчет этого, — начинает он, — почему бы тебе не дать этому несколько месяцев и не посмотреть, как все пойдет? Если ничего не изменится или ты все еще будешь сомневаться, тогда мы все отменим.

Я медленно киваю, делая глубокий вдох и пытаясь замедлить бешеное сердцебиение. Возможно, я совершаю самую большую ошибку в своей жизни, но, по крайней мере, у меня будет выход.

— Хорошо.

Родители улыбаются мне, и мне хочется, чтобы я не была так зависима от того, чтобы они мной гордились. Может быть, тогда у меня хватило бы сил оттолкнуть их и сказать, что привязать себя к Фениксу означает всю жизнь прожить в безответной любви и страданиях.

Но я ничего не говорю, вместо этого я улыбаюсь им в ответ.

— Как сказал Томас, об этом не будет объявлено до нового года, когда мы окончательно согласуем контракты. А до тех пор держим это в секрете. Крайне важно, чтобы новости не распространялись, так что не рассказывай своим друзьям, пока мы не подтвердим это, хорошо? — я киваю, и он добавляет. — Я позабочусь о том, чтобы купить тебе обручальное кольцо.

Обручальное кольцо. Я смотрю вниз на свою голую левую руку, и реальность того, на что я только что согласилась, оседает в моих костях.

Я стану женой Феникса.

Нежеланной женой, но все равно его женой.

Телефон отца пищит. Он поднимает его, взгляд отца перемещается по экрану, пока он читает сообщение, прежде чем положить телефон обратно.

— Это был Томас, — говорит он нам, прежде чем произнести слова, которые неразрывно переплетают мою судьбу с судьбой Феникса. — Феникс тоже согласился.

ГЛАВА 20

Аделаида

Я обнимаю дочь и смотрю, как она тихо выходит из кабинета с напряженными плечами и склоненной головой. Я в сотый раз задаюсь вопросом, правильное ли решение мы принимаем.

Мой муж, как это часто бывает, вторит мне.

— Ты уверена в этом?

Я поворачиваюсь к нему, где он сидит в своем офисном кресле, как король на своем троне, его массивное тело комично перечеркивает сиденье под ним.

Его глаза прочерчивают благодарный путь по моему телу с тем же похотливым взглядом, что и в день нашего знакомства, а затем снова встречаются с моими.

— Нет, не уверена. — Честно говорю ему, огибаю стол и подхожу к нему. Его рука находит мое бедро, и он возвращает меня к себе на колени, где я прижимаюсь к его теплому телу. — Но если ничего не выйдет, то мы хотя бы попытаемся.

После смерти Астора и нашего переезда в Гонконг Сикстайн замкнулась в себе. Она всегда была застенчивой, но во время нашего пребывания в Хэмпшире она начала выходить из своей скорлупы и расцветать.

Мы решили, что это было из-за горя, и обратились за помощью, чтобы помочь ей пройти через этот процесс и понять, что чувство вины, которое она испытывает, — это нормально.

Только после того как она отправилась в АКК, она снова начала жить, но не успели мы привыкнуть к этой ее смелой версии, как она снова ушла в себя.

Потребовалось совсем немного вопросов, чтобы понять, что Феникс сыграл в этом большую роль.

Они встретились в первый день занятий после всех этих лет, и в течение следующего года она расцвела, как цветок под солнечными лучами. Даже когда она утверждала, что не любит его за все, что он делает, она краснела при одном только произнесении его имени.

А когда он игнорировал ее, она отстранялась.

Я люблю свою дочь независимо от того, застенчива она или уверена в себе, замкнута она или экстравертна. Я не пытаюсь ее изменить, я просто хочу, чтобы она была по-настоящему счастлива.

Я наблюдала за ее борьбой в течение нескольких лет, пока не смогла больше терпеть. Я устала наблюдать за их постоянными «может между ними что-то есть или нет», когда в глубине души думала, что они могут быть второй половинкой друг друга.

Мой муж заметил это раньше меня. Я отчетливо помню, как он смотрел из заднего окна на детей, игравших в поле за нашим домом.

Он указал на одного из близнецов и сказал.

— Нам нужно присматривать за этим. Мне не нравится, как он смотрит на Сикстайн.

Я не видела, какого мальчика он имел в виду, но предположила.

— Астор?

— Нет, другой. Феникс.

— Они всего лишь дети, Кэл, — засмеялась я.

— Попомни мои слова, — ответил он. — Однажды он доставит неприятности.

Я не обратила на это внимания, слишком сосредоточившись на организации идеального бранча.

Когда Сикстайн начала свой последний год с вновь обретенной уверенностью и подтвердила, что Феникс снова с ней общается, хотя и только для того, чтобы драться и задирать ее, я наконец приняла решение.

Это была моя работа как ее матери.

Мы должны были помочь им осознать то, что всю жизнь было у них на глазах. И если для этого потребовалась помолвка, значит, так тому и быть.

В конце концов, брак по расчету сработал для нас. Разве так уж безумно думать, что это может сработать и для нашей дочери?

— Хм, — сердито хмыкнул он в ответ, — он мне чертовски не нравится, как он на нее смотрит и как с ней разговаривает. Я не должен был позволять тебе уговаривать меня на это, женщина.

Каллума пришлось долго уговаривать, прежде чем он согласился выдать замуж свою единственную дочь. Мне пришлось немало потрудиться будучи перед ним на коленях, и даже тогда он согласился только после того, как я согласилась, что у него есть карт-бланш на пытки Феникса по своему усмотрению, если он когда-нибудь обидит нашу Сикстайн.

Хотя если до этого дойдет, ему придется встать в очередь.

Я поднимаю на него бровь.

— Женщина?

Его руки крепко сжимаются вокруг моей талии.

— Моя женщина.

— Лучше, — говорю я, гладя его по шее.

Он стонет во все горло, его голова откидывается на спинку стула, чтобы обеспечить мне лучший доступ.

— Надеюсь, мы не ошиблись, — бормочет он, полуобморочный от вожделения.

— Ты дал ей идеальный выход, если это так, — говорю я ему, целуя его горло, — и по крайней мере тогда мы сделаем все возможное, чтобы попытаться исправить то, что между ними произошло. Если это не сработает, значит, этому не суждено было случиться.

Он одобрительно хмыкает и встает, крепко прижимая меня к своей груди.

— Думаю, мне нужны дополнительные убеждения, чтобы позволить этому продолжаться, — говорит он, провожая нас в коридор и направляясь к нашей спальне.

Я хихикаю.

— Ты ненасытен.

Он прижимается своими губами к моим на долгий миг, прежде чем промурлыкать.

— Только для тебя, принцесса.

Я позволяю мужу отнести меня в нашу спальню, где показываю ему, насколько убедительной я могу быть.

ГЛАВА 21

Феникс

Я уже на полпути к домику на дереве, прежде чем до меня доходит, что именно туда я и направляюсь. Я теряюсь в мыслях, перебирая все, что произошло, и не обращая внимания на то, куда ведут меня ноги.

Я соглашаюсь на происходящее до тех пор, пока мне нужно привести в порядок свои дела, но потом я ухожу. Это последняя капля в моих отношениях с родителями. Меня не заставят жениться на ней, хотя когда-то я желал именно этого, задувая одиннадцать свечей.

Это была другая жизнь, другой Феникс, и оба они давно ушли в прошлое.

На меня нахлынули видения Сикс в белом платье, стоящей передо мной у алтаря, откидывающей вуаль и открывающей свое прекрасное лицо, с которым она ожидающе смотрит на меня.

Странные вещи шевелятся в моей груди при этих образах. Ее предлагают мне на выбор. Она может стать моей, если я захочу...

Нет.

Она никогда не будет моей.

Я знаю это.

Хотел бы я раз и навсегда вырезать ее из своего мозга с помощью лоботомии. Если бы я мог прижечь серое вещество и выжечь те части, которые думают о ней и только о ней, это было бы менее болезненно, чем жить с этими мыслями постоянно и никогда не иметь возможности ничего с ними поделать.

Отвращение вместе с желанием бурлит в моем желудке. Мне нужно лучше контролировать эти мысли. Я встряхиваю головой, как будто могу физически изгнать их из головы, и поднимаю взгляд, замечая, что приближаюсь к домику на дереве.

Это осознание второстепенно, потому что первое, что я вижу, — это Сикс, стоящую перед деревом, на которое я когда-то потратил целый день, вырезая на нем все три наших имени.

Она протягивает руку и проводит пальцем по нашим именам, а ее указательный задерживается на имени Астора.

Я наступаю на ветку, и она громко щелкает, заставляя ее дернуться от шума. Ее зеленые глаза ненадолго расширяются, а затем становятся настороженными.

— Что тебе нужно?

— Я здесь не ради тебя, — говорю я ей, но сам не уверен, ради чего я здесь. Что, как я думал, я найду в домике на дереве, если не ее? Могила Астора находится в пяти минутах ходьбы, но мне пришлось пройти мимо нее, чтобы попасть сюда.

Она насмешливо сказала.

— Не волнуйся, я никогда не ошибусь, полагая, что ты когда-нибудь будешь меня искать.

Интересно, что бы она подумала, если бы узнала, что я однажды прилетел в Гонконг только для того, чтобы провести пятнадцать минут, наблюдая издалека, как она заказывает обед.

Я не могу удержаться, чтобы не подколоть ее.

— Но ведь скоро все изменится, правда, жена?

Это слово опасно легко слетает с языка, словно мне всегда было суждено сказать его ей. В том, как оно слетает с моих губ, есть чувство собственности, на которое я не имею права, но которое заставляет монстра внутри меня мурлыкать.

Она оглядывается на меня и подходит к тому месту, где я стою, ее волосы развеваются вокруг нее, когда она топает ко мне. Она кладет руку на бедра и смотрит на меня безразличным взглядом.

— Да, я в восторге от того, что помолвлена с человеком, единственной причиной женитьбы которого на мне является сохранение доступа к его драгоценному состоянию. Какая это победа для меня.

Я ухмыляюсь.

— Тогда почему ты это делаешь?

Мне искренне любопытно. Ее родители угрожали ей, как мой отец мне? Обещали ли ей что-то взамен? Есть ли у нее скрытый мотив, как у меня? Я не понимаю, почему она согласилась на это.

— Ты же знаешь, я готова на все ради своей семьи, — просто отвечает она, пожимая плечами.

Ну конечно. Она всегда хорошая девочка, всегда делает то, что сделает счастливыми остальных, а не ставит на первое место то, чего хочет сама.

Я фыркаю, бросая на нее снисходительный взгляд, который, как я знаю, приведет ее в ярость.

— Ты жалкая. Соглашаешься выйти за кого-то замуж только потому, что это сделает счастливым твоего психованного папашу. Думаю, для этого нужно совсем немного — просто лечь на спину и раздвинуть для меня ноги.

Я не ожидаю ее реакции, поэтому не готов к ней, когда она толкает меня, и сила ее толчка отбрасывает меня назад. Я спотыкаюсь о ветку у своих ног и падаю на спину с болезненным стоном.

Она наваливается на меня, прежде чем я успеваю прийти в себя, обхватывает меня и, используя свой вес, пытается прижать к себе.

В реальности я мог бы перевернуть ее без особых усилий, но мой мозг замыкается, когда я чувствую ее плотный жар в нижней части живота.

Мои руки движутся, чтобы оттолкнуть ее, но вместо этого я обнаруживаю, что собственнически обхватываю ее талию. Мои пальцы настолько велики для ее маленькой фигуры, что почти соприкасаются по обе стороны от ее пупка.

Там, где я только что размышлял о домашней лоботомии по поводу именно этого недуга, мои мысли снова заняла она. Первобытное желание, с которым я борюсь, кричит, чтобы я толкнул ее еще ниже к себе на колени, чтобы я мог потереться своим пульсирующим членом о ее влажную киску.

Она наклоняется вперед, пока не оказывается в сантиметрах от моего бесстрастного лица. Мои руки следуют за движением ее бедер, когда она наклоняется надо мной, словно приклеенные к ней.

Ее волосы падают вокруг нас, как занавес. Она откидывает их на одну сторону, чтобы они не попали мне на лицо, и я чувствую как из моего члена уже вытекает сперма от того, что она вот так лежит на мне. Ее щеки раскраснелись от гнева, глаза пылают жаром, подобного которому я еще не видел.

Она кривит губы, когда говорит.

— Никогда больше не говори о моем отце или о ком-то еще из моей семьи, Феникс.

Я ухмыляюсь.

— Посмотрите, как маленькая тигрица использует свои когти, — я провожу большим пальцем по линии ее верхней губы. — Где же эта энергия, когда нужно защищать себя? — размышляю я.

Выражение ее лица ошеломлено, вероятно, мягкостью моего тона и тем, как мой большой палец проводит по ее губам, и на какое-то восхитительное мгновение мы застываем во времени, глядя друг на друга. Мои глаза опускаются к ее губам, и я могу просто...

Нет.

Они прямо здесь, пухлые и приоткрытые, словно ждут, когда я прижмусь к ним своими. И я мог бы, это было бы так просто — скользнуть рукой к ее шее, приподнять губы на несколько дюймов, придвинуть ее ближе и ближе...

Нет.

Ее глаза закрываются, когда я поднимаю бедра и переворачиваю ее на спину. Когда она открывает их, то оказывается в клетке между моими руками, а мое тело нависает над ее.

Мои пальцы впиваются в твердую землю, грязь глубоко въедается в ногти, и я пытаюсь сдержать свои порывы. Я хочу только одного: сорвать с нее джинсы и погрузиться в нее, наблюдая, как расширяются ее глаза от моего плотного проникновения в ее теплое тепло.

Мой член пульсирует, умоляя выпустить его и дать возможность поиграть. Грань между ненавистью и влечением размылась, и я нахожусь в нескольких секундах от того, чтобы поддаться своим низменным потребностям и осквернить ее до того, что даже ее драгоценный отец не сможет ее узнать.

— Не строй никаких грандиозных идей, — рычу я на нее, — это будет исключительно брак по расчету, не более чем контракт, который заставит нас быть вместе. Поженившись, мы будем жить отдельно и встречаться только для необходимых деловых встреч. Это ничего не меняет в наших отношениях, так что держись от меня подальше.

Она обхватывает пальцем цепочку на моей шее, которая висит между нами, и удерживает меня на месте.

— Ты продолжаешь искать меня, а не наоборот. — Язвит она, и ее когти снова выходят наружу. Глаза девушки слегка подрагивают, и она пару раз моргает, глядя в сторону, прежде чем добавить. — И пока ты сдержан и не унижаешь меня, мне все равно, что ты делаешь и с кем ты это делаешь. Я буду оказывать тебе такое же уважение со своей стороны.

Мой позвоночник подергивается, а затем напрягается от подтекста ее слов. Она уже думает о том, как будет трахаться с другими парнями, когда мы поженимся?

Черная ярость вливается в мое зрение, ослепляя меня.

Я обхватываю ее руку и сжимаю так сильно, что она тихонько вскрикивает и отпускает цепочку.

— Ты не предъявляешь ко мне требований. Уж точно не о том, кого я трахаю и когда. Если я захочу трахнуть одну из твоих подружек невесты на нашей свадьбе, я так и сделаю. Не искушай меня, мать твою. — Тон моего голоса стал ледяным.

Я отрываю себя от нее, оставляя ее лежать на спине на земле в позе, которая начинает казаться мне знакомой, и ухожу, пока совсем не потерял контроль над собой.

Я успеваю сделать всего несколько шагов, как ее голос останавливает меня.

Она произносит шесть слов мягко, твердо, и угроза в них звучит гораздо громче, чем все, что я когда-либо слышал.

— В эту игру могут играть двое.

ГЛАВА 22

Феникс

— В эту игру могут играть двое.

Прошла неделя с тех пор, как она сказала эти слова, и, обернувшись, я увидел, что она держит свой вес на предплечьях и смотрит на меня с вызывающим выражением лица.

Мне потребовалась вся сила воли и годы тренировок по дзюдо, чтобы не подойти к ней, не схватить ее за горло и не спросить, какого хрена она имела в виду.

Неделю меня мучают мысли о ней. Они неизбежны, это настоящий недуг, мучающий меня каждый миг бодрствования.

Я почти поддался своим низменным желаниям и поцеловал ее. Я хотел этого, особенно когда увидел, как она высунула язык и смочила губы. Они блестели и громко звали меня, пока клубок желания не сжал мой живот.

Пальцы щелкают у меня перед глазами, резко вырывая меня из задумчивости. Роуг протягивает мне стакан с виски и опускается в кресло напротив меня.

— Твое здоровье, — говорит он, поднося свой стакан ко рту, — спасибо, что присоединился к нам на Земле.

Я хмуро смотрю на него и делаю глоток. Алкоголь обжигает горло, и я наслаждаюсь этой болью.

— Что случилось, когда ты вернулся домой? С тех пор ты ведешь себя странно, —спрашивает Рис.

— Ничего.

Интересно, что бы они подумали, если бы узнали, что я помолвлен, да еще и с Сикс.

Часть меня хочет увидеть их реакцию, а другая знает, что мне бы это не понравилось. Эти двое думают, что знают о моей жизни и моей... связи с ней больше, чем я сам.

— Я не мог не заметить, что в те же выходные Сикстайн выложила селфи со своей семьей. — Роуг добавляет тоном, притворяющимся невинным.

Я скрежещу зубами.

— Если не можешь не замечать, тогда отпишись от нее, это должно помочь.

— Зачем мне это делать, если я получаю все эти сведения о вещах, которые ты от нас скрываешь? — он спрашивает с дразнящей ухмылкой, которая заставляет мой кулак чесаться от желания познакомиться с его лицом. Он делает еще один глоток и ставит свой бокал, прежде чем посмотреть мне в глаза. — К тому же, мне нравится любоваться ею. На прошлой неделе она выложила фотографию в бикини, которая мало что оставила для воображения.

Мое левое веко дергается.

Один раз.

Дважды.

Мне требуется сознательное усилие, чтобы не перерезать ему горло и не омыть свои ноги в его крови, но я знаю, что он ищет реакции, слабости, и я не дам ему ее.

К тому же лучшая защита — это всегда хорошее нападение.

— Хм, — хмыкаю я, прежде чем мило поинтересоваться. — Как думаешь, сколько раз Джереми трахнул Беллами за то время, что тебя не было?

Роуг встает со своего места и бросается на меня, как только слова покидают мой рот. Рис сжимает в кулак пиджак от костюма и останавливает его, отбрасывая обратно в кресло, прежде чем он успевает добраться до меня.

— Эй, вы, гребаные придурки, может один или оба вспомните, где мы, мать вашу, находимся, и прекратите это?

Я еще глубже сажусь в кресло, одаривая Роуга злобной улыбкой, пока беру еще один стакан.

Он отшлепывает руку Риса и разглаживает лацканы пиджака, прежде чем встать. Застегивая пуговицы на костюме и смотрит на меня.

Мы находимся на мероприятии с акционерами CKI, компании его отца, которую он однажды унаследует.

Его отец — злобный социопат, и этот фуршет предназначен для того, чтобы Роуг обхаживал акционеров, обеспечивая беспрепятственную передачу наследства в случае, если Роберт решит доставить Роугу неприятности, что он, несомненно, и сделает.

Ему есть что терять, если он поддастся голосам в своей голове, заставляющим его совершить какую-нибудь глупость, например ударить меня посреди этого модного джентльменского клуба.

Я знаю, что разозлил его, но он ничего не может с этим поделать, поэтому я ухмыляюсь ему, как маньяк.

— Скоро я сотру это самодовольное выражение с твоего лица, придурок. — Шипит он и уходит.

Я поворачиваюсь и вижу, как он приветствует одного из акционеров рукопожатием и похлопыванием по плечу, гнев плавно скрывается за маской, которую он носит.

Он может быть обаятельным, когда хочет, а это почти никогда.

— Он убьет тебя, если ты будешь продолжать говорить в том же духе, — соглашается Рис у меня за спиной.

Я оборачиваюсь, сажусь на свое место и встречаю его взгляд, ухмылка давно исчезла.

— Нет, если я не убью его первым.

А говорить о Сикс, смотреть на нее? Это самый верный способ для мужчины отправиться на встречу со своим создателем.

Хоть я и не подаю виду, слова Роуга меня гложат. Как и тот факт, что он, очевидно, следит за ней на Instagram, а я нет. Неужели она действительно выставляет провокационные посты на всеобщее обозрение? Я открываю приложение и захожу в ее профиль, но он все еще остается закрытым даже спустя столько лет.

Я нажимаю кнопку «подписаться». Может, я и не женюсь на ней, но она — моя невеста, и было бы странно, если бы мы не были подписаны друг на друга.

По крайней мере, я говорю себе именно так.

Долгие минуты я неотрывно смотрю на экран, словно ожидая, что она примет мой запрос прямо сейчас, но ничего не происходит.

Спустя, кажется, несколько часов я закрываю экран и убираю телефон в карман, смирившись с тем, что проверю его позже.

Я остаюсь еще на несколько часов утомительного общения, но когда не могу больше выносить постоянный шум чужих разговоров и притворяться, что мне не все равно, возвращаюсь в свой номер.

Я сопротивляюсь желанию проверить Instagram, чтобы узнать, приняла она мой запрос или нет, и вместо этого звоню своему новому банкиру. Роуг соединил меня с банком, связанным с CKI и полностью отделенным от всех владений моей семьи или отцовского влияния. Они будут сотрудничать со мной, чтобы переводить деньги со счетов моей семьи на мой новый счет.

— Говорит Бахманн. — Он отвечает, его тон отрывист и не заинтересован.

— Это Феникс.

— Здравствуйте, сэр. — Бесстрастно говорит он. — Подтверждаю, что ваш новый счет создан и начаты денежные переводы. Они будут полностью зашифрованы, а в выписках, которые вы получите из вашего нынешнего банка, будут отражены фиктивные транзакции на случай, если кто-то начнет их искать.

— Какова периодичность переводов? Вы ведь понимаете, что цель — перевести как можно больше средств на этот новый счет до лета?

— Да, сэр. Ежедневно будут сниматься небольшие суммы, никогда не используя целые числа, чтобы не вызвать подозрений, а затем каждую неделю или около того будут сниматься более крупные суммы в районе двухсот тысяч долларов. Все, что больше этой суммы, будет замечено.

— Какова ожидаемая сумма до лета при использовании этой стратегии?

— Мы прогнозируем около четырех миллионов евро.

— Тогда это та цифра, которую я хочу видеть на своем счету к июню. Сделайте это.

Я заканчиваю разговор и смотрю в окно, погрузившись в раздумья. Мой отец считает, что может использовать эту помолвку, чтобы контролировать меня и подчинить своей воле. Если я смогу получить четыре миллиона к июню, то этого будет достаточно, чтобы начать жизнь заново в одиночку, оставив семью в зеркале заднего вида.

Оставив Сикс позади.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь избавиться от хмурого настроения, которое накатывает на мои плечи, когда я думаю о том, что именно я уеду от нее, и на этот раз навсегда.

От размышлений меня отрывает писк телефона. Открыв его, я вижу, что это сообщение от Роуг.

Роуг : Помнишь, пару часов назад я говорил, что с нетерпением жду момента, когда сотру это самодовольное выражение с твоего лица?

Роуг : Похоже, в этом году Рождество для меня наступило рано.

Я крепче сжимаю телефон. Он мстительный ублюдок, когда хочет, и я знаю, что у него есть что-то в рукаве.

Я уже собираюсь положить телефон обратно в карман, не отвечая, когда приходит еще одно сообщение.

Роуг : Возможно, ты захочешь забрать свою девушку, пока ее не забрал кто-то другой.

От этого сообщения у меня в животе образуется свинцовый шар еще до того, как появляется фотография.

Когда это происходит, темнота окаймляет мое зрение и поджигает уголки глаз, а насилие наполняет мои вены, словно его вводят внутривенно капельно прямо в кровь.

Потому что Сикс сидит на бархатном диване в месте, которое выглядит как клуб. Мили великолепной кожи выставлены на всеобщее обозрение в лесном зеленом комплекте из двух частей, который подходит к ее глазам и дополняет ее волосы, маленькая улыбка искривляет ее губы, когда она наклоняется вперед и тянется за своим бокалом.

Вокруг нее обвивается покойник.

Одна рука закинута на спинку дивана позади нее, другая лежит на ее колене, а его губы прижимаются к ее уху.

Я вижу его рот, касающийся ее кожи, сквозь красную дымку, застилающую мое зрение.

Роуг : Вообще-то, ты ведь не претендовал на нее?

Я : Где?

Роуг : Она не твоя, я не должен вмешиваться.

Я открываю профиль Instagram, чтобы посмотреть, есть ли там какая-нибудь информация, и вижу, что в ее профиле снова написано «подписаться».

Она отклонила мой запрос.

Мой пульс бьется в ушах, делая меня глухим к внешнему миру, и я чувствую, как под напором моего гнева рушится моя здравая хватка.

Роуг : Его рука продвинулась чуть дальше по ее бедру...

Я : Где она, черт возьми, Роуг?

Роуг : В «Барокко».

Я выхожу из номера, даже не успев понять, куда направляюсь. Единственное, что я знаю, это то, что монстр будет пировать сегодня вечером, а Сикс пожалеет, что вообще вернулась в мою жизнь.

ГЛАВА 23

Сикстайн

— Привет! Как дела?

Я слегка поворачиваю голову, чтобы посмотреть на мужчину с американским акцентом, который подсел ко мне в баре. Он кажется мне смутно знакомым, но я не могу определить его личность. И уж точно я его не помню.

Должно быть, он видит мое замешательство, потому что прикладывает руку к груди и говорит.

— Я сопровождал тебя на ринг во время боя пару недель назад? — он видит, как в моих глазах загорается огонек узнавания, и протягивает руку. — Спенсер.

Я вкладываю свою в его руку и пожимаю ее с легким смешком.

— Сикстайн.

— Классное имя.

— Спасибо.

— Как число?

— Нет, капелла — часовня.

— Какая часовня?

— Знаешь что, — говорю я, не желая вести такой же заученный разговор о происхождении моего имени. — Это неважно.

Он кивает, одаривая меня легкой ухмылкой.

— Забавно видеть тебя здесь. Ты с друзьями?

Я наклоняю голову в сторону VIP-зоны позади меня.

— Да, они вон там.

Я здесь с девочками, отчасти чтобы подбодрить Беллами, потому что у нее нет новостей от Роуга с тех пор, как он уехал в командировку, но также потому, что мы хотели весело провести вечер.

Он кивает и ищет бармена, что дает мне возможность рассмотреть его. Он классически красив, с лохматыми волосами, загорелой кожей и легкой улыбкой. Он не пялится на меня, не кривит губы и не смотрит так, будто хочет пронзить меня взглядом.

Я должна чувствовать влечение к нему или интерес к знакомству. Судя по тому, как он смотрел на меня десять секунд назад, так оно и есть, но я ничего не чувствую.

Даже волнения нет.

Ты никогда не сможешь забыть Феникса, если не заставишь себя, думаю я про себя.

— Хочешь присоединиться к нам? — спрашиваю я его, моя смелость подпитывается двумя моими лучшими друзьями — водкой и текилой.

Он ухмыляется, делая глоток пива.

— С удовольствием. Но я здесь с несколькими своими приятелями, они могут прийти?

— Конечно. — Я заказываю еще пару бутылок на стол, и мы направляемся в сторону зоны. Она оцеплена, но охрана пропускает меня внутрь.

Беллами и Тайер уже ушли, наверное, танцуют, а Нера готовит себе напиток из остатков нашей последней бутылки.

Она выпрямляется и ухмыляется, когда видит, что я стою со Спенсером и тремя его друзьями.

— У нас вечеринка?

Один из парней отрывается от группы и делает шаг к ней.

— Да, именно, — отвечает он, наводя на мысль.

— Это Спенсер, он был на том бою пару недель назад. Он был моим... сопровождающим, наверное, так это называется? — я поворачиваюсь к нему, сморщив нос.

Он смеется, пока мы все сидим, перекрикивая клубную музыку, чтобы поговорить друг с другом.

— Скорее, охраной, чтобы защитить тебя от всех, кто попытается наложить на тебя руки в этом наряде, ты выглядела чертовски сексуально.

— Она действительно выглядела именно так, — говорит Нера с другого дивана.

Я краснею, вспоминая, как он смотрел на меня, когда я выходила из раздевалки.

— Спасибо.

— Мы едва успели тебя увидеть. Хотелось бы, чтобы бой продлился подольше, но Феникс уложил Фрейзера, это было дико.

— Ты знаешь Феникса? — удивленно спрашиваю я. — И Фрейзера? — поспешно добавляю я, не желая выдавать свой интерес к первому.

Не то чтобы интерес. В последний раз, когда мы разговаривали, он ясно дал понять, что эта помолвка только для показухи. Я не ожидала от него верности, конечно, но, возможно, какая-то часть меня надеялась и была наивной.

Я опускаю взгляд на свою левую руку. Я продолжаю это делать, как будто собираюсь что-то там найти, но, конечно, этого нет. А когда найду, это будет кольцо, которое выбрал мой отец, а не мой невольный жених.

Ведь он именно невольный.

Его обидные слова о том, что он трахается с другими женщинами, постоянно звучат в моей голове. Либо он просто жесток, либо не понимает, какие чувства я к нему испытываю и всегда испытывала.

Как я ему сказала, в эту игру могут играть двое. Не знаю, откуда у меня взялась смелость так его провоцировать, но по тому, как замедлился его шаг, когда он уходил, я поняла, что удар был нанесен.

Если это будет только союз, а не брак, то я должна заставить себя немного повеселиться.

Бороться с огнем с помощью огня — похоже, единственный путь для меня.

— Они оба легенды, хотя ММА — это больше стиль Феникса. Он не должен был выиграть этот бой, тем более одним ударом. Это было здорово, хотя и означало, что время, когда я мог смотреть на тебя, было прервано.

Я одариваю его пустой улыбкой, не в силах найти ничего интересного в ответ на этот граничащий с жутью комментарий.

Беллами возвращается в зал с улыбкой на лице и Роугом на буксире. Понятия не имею, как он догадался прийти сюда, но она выглядит сияющей, и это наполняет меня радостью.

Вскоре после этого в VIP-секции появляются Рис и Тайер. У меня защемило в груди от того, что и Роуг, и Рис пришли в «Барокко» ради моих друзей, а Феникс не появился, вероятно, чтобы избежать меня.

Он знает меня почти половину моей жизни. Даже если помолвка ненастоящая, можно подумать, что это что-то значит.

И можно подумать, что я уже усвоила урок. Я не должна позволять себе постоянно разочаровываться из-за напоминаний о том, что я ничего для него не значу.

Я машу девушкам рукой, продолжая вполуха слушать Спенсера, который рассказывает мне о своей группе.

Он выпил больше, чем несколько бутылок пива, и начинает быть очень привязчивым. Он сидит лицом ко мне, обхватив рукой спинку дивана позади меня, и когда его вторая рука опускается на мое колено, у меня перехватывает дыхание.

— В следующие выходные у нас еще один концерт, ты должна прийти. Я могу достать тебе пропуск за кулисы.

Я ужасный человек, потому что от одной мысли о том, чтобы получить пропуск за кулисы, чтобы увидеть его посредственную группу, меня передергивает.

От ответа меня спасает звонок телефона.

Беллами: К твоему сведению, кажется, Роуг написал Фениксу сообщение и сказал, что ты здесь.

Я поднимаю глаза и вижу, что она наблюдает за мной, сидя рядом с Роугом, который печатает на своем телефоне со злой ухмылкой на лице.

Я: Зачем?

Беллами: Тот парень был слишком близко к тебе, видимо.

Я: Лол, Феникс большую часть времени ведет себя так, будто меня не существует. С чего бы ему волноваться?

Это он сказал, что это будет брак без обязательств, так что если он хочет использовать тот факт, что я разговариваю с парнем, как еще одну причину ненавидеть меня, то пусть идет.

Беллами: Может, и не будет волноваться. Но что-то мне подсказывает, что будет.

Я: Я сомневаюсь в этом.

Беллами: Знаешь, что делать, когда он приедет?

Я: Он не придет. Но нет, что?

Беллами: Устроить ему шоу.

Устроить ему шоу. Устроить ему шоу.

Я понятия не имею, как это сделать, и, возможно, мне понадобятся ее инструкции.

Через несколько минут я освобождаюсь от щупалец Спенсера и направляюсь к столу, чтобы налить себе еще выпить. Быстрый взгляд по сторонам говорит мне, что остальные девушки ушли танцевать.

Рис сидит, не мигая, и наблюдает за Тайер, которая танцует в десяти футах от него. Его глаза следят за каждым движением ее тела, и небольшая улыбка появляется на его губах, когда она смеется с Беллами.

Нера пропала. Она была здесь всего несколько минут назад, но она не в нашей зоне, и я не вижу ее на танцполе.

Я поднимаю глаза, когда на меня падает тень, и вижу стоящего там Роуга.

Он скрещивает руки и бросает на меня предостерегающий взгляд.

— Ты должна сказать своему другу, чтобы он бежал.

Я сосредоточенно допиваю свой напиток, наливая в процессе две порции текилы, потому что могу сказать, что они мне понадобятся.

— Дамы и господа, он разговаривает. — Я удивляюсь, в моем голосе звучит сарказм, когда я делаю глоток и смотрю на него. — Я не знала, что ты снова признаешь мое существование. Как волнующе, — добавляю я с унынием.

Когда Феникс отвернулся от меня, Роуг и Рис тоже. Они его лучшие друзья, так что я понимаю, что они были преданы ему, но...

Когда-то они были и моими друзьями.

Он пожимает плечами. Конечно, он никогда не извинится за годы игнорирования меня, но я этого и не ждала.

— В бегстве нет ничего постыдного. — Он предлагает. — Особенно пока у него еще есть возможность пользоваться ногами.

Я подношу стакан к губам и отпиваю.

— И от чего же он должен бежать?

— От Феникса.

Это сказано как простой факт, как будто это неизбежный исход.

Мой позвоночник на мгновение напрягается, но я отмахиваюсь от него. Неужели Феникс рассказал им о нашей помолвке?

— Не знаю, что ты там напутал, но я с удовольствием проясню для тебя этот вопрос. — Я отвечаю. — То, что я делаю со своей жизнью, не имеет никакого отношения к Фениксу.

— Он придет за тобой. — Мрачно обещает он. — И когда он придет, то убьет того парня за то, что он к тебе прикоснулся.

Яростная дрожь пробирает меня до костей от обещания и предупреждения в его словах.

— Нет, не убьет.

Он наклоняет голову, с любопытством глядя на меня.

— Ты даже не представляешь, да?

— Это ты не представляешь. Он ненавидит меня и пообещал продолжать ненавидеть меня всю вечность. Он не имеет права на меня претендовать. Просто оставь меня в покое и дай мне спокойно жить.

Я выпиваю первую рюмку, затем вторую и бросаю ему воздушный поцелуй, после чего возвращаюсь к Спенсеру, который сидит и ждет меня.

Я позволяю ему снова обхватить меня руками и долго рассказывать мне на ухо о том, какая у него классная группа, и все это время пытаюсь набраться смелости и поцеловать его.

По правде говоря, я не хочу этого.

Он очень привлекательный и милый, но я ничего не чувствую. Моя вагина занята сама собой, отчаянно пытаясь отстраниться от него, пока он не рассказал мне очередную историю о своей новой гитаре, и я больше не могу притворяться, что мне это интересно.

— Даю тебе пять секунд, чтобы убрать от нее руки, прежде чем я переломаю твои кости пополам одну за другой.

Голос проникает в мои поры одновременно с осознанием того, что он здесь. Я поднимаю глаза, и мой взгляд сталкивается с черными глазами Феникса.

Он обращается к Спенсеру, но его взгляд устремлен на меня. Они говорят о том, какую боль он намерен причинить мне, как только останется со мной наедине.

Моя реакция на этот взгляд не должна вызывать дрожь предвкушения, но это так.

— Один.

Только не это.

— Феникс. — Я предупреждаю.

— Два.

Спенсер поворачивается к нему, и в его взгляде вспыхивает понимание.

— Я знаю, кто ты.

— Три.

— О чем ты говоришь? Мы с Сикстайн знакомимся друг с другом. — Он говорит, прежде чем переместить свою руку с дивана позади меня на мои плечи.

Или, по крайней мере, пытается это сделать.

Но прежде чем он успевает дотронуться до меня, Феникс хватает его за воротник с двух сторон и с рычанием «неважно» отрывает от дивана.

Я с открытым ртом наблюдаю, как он тащит горизонтального и кричащего Спенсера из VIP-зоны к аварийному выходу.

Шокированный, я наблюдаю, как люди позволяют ему это.

— Мужииииик, — простонал Рис, успев спасти свой напиток, прежде чем стол опрокинулся, а Спенсера утащили так, будто он ничего не весит. — Только не при всех этих свидетелях.

Феникс выглядит так, словно сам дьявол тащит невольную жертву в преисподнюю, и вся его ярость и злость направлены на этого человека.

Аварийная дверь закрывается за ними, и, как ни странно, все в клубе возвращаются к своим делам, словно ничего не произошло.

Я поднимаюсь на ноги и направляюсь к выходу, но Тайер перехватывает меня.

— Не ходи за ним. — Она говорит мне, в ее голосе отчетливо слышится беспокойство.

— Мне он ничего не сделает, но я боюсь, что он сделает со Спенсером, если я его не остановлю.

Мне следовало прислушаться к Роугу.

По правде говоря, я не думала, что Феникса это волнует. Это он сказал нашим родителям, что предпочел бы, чтобы я была помолвлена с кем угодно, но только не с ним, так что такое проявление собственничества, подпитанное тестостероном, сбивает с толку.

— Давай я пойду с тобой, — сказала она, потянувшись за сумочкой.

Большая рука обхватывает ее запястье, оттаскивая от меня и направляя к Рису, который встает во весь рост.

— Не влезай в это дело. — Приказывает он, его голос не терпит возражений.

У меня нет времени смотреть, как разворачивается их дискуссия, поэтому я оставляю ее и бегу к выходу, добежав до двери как раз в тот момент, когда она снова открывается.

Феникс стоит в дверном проеме, и его глаза темнеют до ужаса, когда находят меня, их глубина темна, как черная беззвездная ночь.

Его верхняя губа злобно кривится, а длинные пальцы обхватывают мою шею и сжимают. Схватив меня за горло, он силой тянет меня за собой на улицу.

Я слышу, как закрывается дверь, когда он прижимает меня к стене, приближая свое лицо к моему.

— Какую кость я должен сломать первой, Сикс? — требует он.

ГЛАВА 24

Сикстайн

Я застыла на месте: тревожный тембр его голоса в сочетании с грубой хваткой на моем горле не позволяют мне говорить.

Я слегка поворачиваю голову, насколько мне позволяет Феникс, и смотрю на Спенсера, который лежит на земле, держась за живот и громко стонет. Кровь капает с его губ и стекает на рубашку.

Меня поражает расчетливая эффективность Феникса. У него было всего несколько секунд наедине со Спенсером, прежде чем он вытащил меня на улицу, чтобы присоединиться к ним, и все же он успел нанести большой урон за короткое время.

— Нет предложений? — он низко рычит, звук получается прямо-таки звериным. — Прекрасно.

Он отпускает меня, и я с ужасом наблюдаю, как он подходит к Спенсеру и хватает его за рубашку. Воспользовавшись тем, что руки Феникса заняты, Спенсер замахивается на него, но тот легко уклоняется от его ударов.

— Сначала локоть. — Феникс заводит свою руку за руку Спенсера и молниеносным движением загибает ее ему за спину, пока в тишине не раздается громкий хлопок. За ним сразу же следует болезненный вой Спенсера.

Взгляд Феникса устремляется туда, где я все еще неподвижно стою у стены переулка.

Его глаза блуждают по моему распростертому телу и темнеют на бесконечное количество градусов по мере того, как они вбирают в себя всю мою кожу, выставленную напоказ. Они задерживаются на моих голых изгибах, словно у него рентгеновское зрение, только вместо костей он показывает ему точные места, где Спенсер положил на меня свои руки.

— Руки следующие, — решает он. — Каждая фаланга каждого пальца.

Это выбивает меня из колеи, но недостаточно быстро. Я слышу знакомый звук ломающихся костей и крик Спенсера, прежде чем успеваю добежать до Феникса.

— Arrête! — Прекрати! — говорю я, хватая его за плечи и пытаясь стряхнуть его со Спенсера, но он едва шевелится и даже не оглядывается на меня. — Остановись, пожалуйста! — неистово кричу я.

Когда он игнорирует меня, я делаю единственное, что приходит мне в голову.

Поступок чистого отчаяния.

Я прыгаю ему на спину и обхватываю его руками, стараясь удержать. Это движение удивляет его, и он опускает Спенсера, прежде чем потянуться назад и попытаться схватить меня.

— Что ты делаешь? — он ворчит, пытаясь оторвать меня от себя, но я держусь крепко. Я закрываю ему глаза одной рукой, чтобы сбить его с толку и заставить отойти от Спенсера, который сейчас корчится на земле.

Я смотрю в глаза Спенсеру и дико жестикулирую ему свободной рукой, все еще висящей на спине Феникса.

— Чего ты ждешь? — спрашиваю я, слегка раздраженная тем, что он никак не реагирует на мои попытки. — Беги. Беги.

Феникс рычит и отрывает мою руку от своего лица, используя свою хватку, чтобы развернуть меня к себе лицом, пока Спенсер спотыкается на ногах.

Он обнимает меня, зажав между своими большими руками. Его ноздри раздуваются, а в глазах полыхает яростный огонь.

— Думаешь, защищать его — хорошая идея?

Он откидывает голову в сторону, видя, как Спенсер начинает хромать и бежать прочь.

— Лучше бы ты, мать твою, бежал. — Феникс рычит и начинает бежать за ним, но я обхватываю его за талию и своим весом удерживаю его на месте.

Его грудь яростно вздымается, когда он смотрит, как Спенсер исчезает в ночи. Когда он наконец оглядывается на меня, его челюсть дергается от бешеной энергии.

Он выглядит совершенно безумным.

Я ослабляю хватку и пытаюсь отступить, но он хватает меня за челюсть и прижимает к стене, отчего у меня начинают трещать кости.

— Какого черта ты с ним делала?

Я отрываю его руку от своей челюсти и пытаюсь отпихнуть его назад, но он только прижимается ближе, зажав мои руки между нами.

— Главный вопрос в том, почему ты ведешь себя как ненормальный псих? — я кричу, звук отскакивает от стен темного переулка, в котором мы стоим. — Почему ты напал на него? Почему ты снова вмешался в мою жизнь? В последний раз, когда мы разговаривали, ты ясно дал понять, что тебе на меня наплевать, так что просто уходи. То, что я делаю со своей жизнью, не имеет к тебе никакого отношения.

— Меня это касается. — Он усмехается, тесня меня еще больше.

— Как? — спрашиваю я, озадаченная. — Как это может тебя касаться?

— Просто касается. — Он отвечает, сжав челюсти и глядя на меня сквозь опущенные веки.

— Нет, — говорю я, неистово тряся головой. — Нет. Этого недостаточно. Скажи мне, почему. Скажи мне, почему это имеет для тебя значение.

— Я не должен тебе ничего отвечать.

— Да, блять, так и есть. Ты вмешался, ты причинил ему боль, ты...

— Сделал то, что я сделал бы с любым мужчиной, который прикоснулся к тебе! — он рычит, слова злобно срываются с его губ, когда он снова хватает мое лицо и наклоняет его к себе. — То же самое я сделаю с любым мужчиной, который прикоснется к твоим гребаным губам. — Рычит он, его взгляд полон гнева. — Я видел, как он лапал своими чертовыми руками твои ноги, бедра, лицо. Прикасался к твоему телу так, будто любая его часть принадлежит ему, хотя у него нет на тебя никаких гребаных прав.

Я ошеломлена его признанием. Он сжимает в кулак мои волосы, а его пальцы перебирают густые пряди, и в горле раздается стон.

— Он жив только потому, что ты вмешалась, — говорит он, прежде чем прикоснуться губами к моей шее и сильно укусить. Я взвизгиваю, когда чувствую, как его зубы впиваются в кожу. — И ты заплатишь за эту ошибку.

Он втягивает кожу в рот, жадно всасывая ее, как какой-то обезумевший вампир. Я схожу с ума от внезапного, неожиданного вожделения и борюсь за свою жизнь, пытаясь противостоять дымке желания.

Он никогда не прикасался ко мне так, и я ошеломлена таким поворотом событий. В моей киске разливается жидкий жар, а живот сводит от тоски: все в моем теле умоляет меня выгнуться для него.

— Я..., — пытаюсь я, но теряю всякую связную мысль, когда его пальцы танцуют по моим бедрам, под подолом юбки и над кружевными стрингами, и опасное рычание срывается с его губ, когда он чувствует ткань. — Я не принадлежу тебе, Феникс.

Он отстраняется и смотрит на меня сквозь прищур глаз.

— Поэтому на тебе трусики, которые так и кричат о том, чтобы тебя трахнули? Ты собиралась позволить ему трахнуть тебя сегодня вечером?

Его голос едва различим, он искажен иррациональным чувством собственничества. Я знаю, что не должна его раздражать. Я слышу по его тону, что он близок к тому, чтобы сорваться.

Но, возможно, именно этого я и хочу.

Может быть, я шесть лет ждала, надеялась на лучшее, а он продолжал игнорировать меня.

Пришло время прыгнуть со скалы и сбросить его вместе с собой. К тому же он ясно дал понять, что намерен трахаться с кем хочет и когда хочет, так почему бы не бросить ему это в лицо и не посмотреть, понравится ли ему вкус его собственного лекарства?

Где бы она ни таилась все эти годы, выпустить свою внутреннюю плохую сучку Сикс и устроить ему шоу.

— Это ты сказал, что это помолвка и брак только по расчету. Что ты будешь трахаться с другими людьми. Так почему тебя это волнует? — я провожу пальцами по его груди, а затем поднимаю глаза и встречаюсь с его глазами. — Я бы позволила тебе смотреть, если бы ты этого хотел, но тебе не нужно было портить мне удовольствие.

Его кулак ударяется о стену рядом с моей головой, и он яростно рычит. Он отпускает мои волосы и хватает меня за горло, а затем срывает с меня стринги.

Мои губы раздвигаются в шоке, и он запихивает трусики мне в рот, зажав их рукой.

— Не говори больше ни слова, — предупреждает он, нависая своим ртом над моим, пока его пальцы спускаются к моей киске. — Держи этот милый маленький ротик закрытым, пока ты не сказала что-то, из-за чего тебя свяжут и навсегда запрут в моем подвале.

Он раздвигает складки моей киски одной рукой и грубо проводит пальцами по моему входу, мои соки смазывают ему путь. Мои глаза закатываются на затылок, когда он проводит пальцами по моему входу, слегка надавливая, но не проникая в меня.

Он со злой ухмылкой подносит пальцы к моему лицу.

— Посмотри, какая ты мокрая для меня, — рычит он с нотками удивления в голосе, развратно осматривая свои пальцы так, что из меня вытекает еще больше возбуждения. — Для меня. Не для кого-то другого.

Он всасывает их в рот и закрывает глаза, словно смакуя мой вкус. Затем стонет так низко, что я чувствую, как по коже пробегает дрожь.

— Долгие годы я гадал, какая ты на вкус — сладкая, как ангел, которым ты притворяешься, или горькая, как дьявол, которого, как я знаю, ты прячешь внутри.

Он медленно опускается на колени, его глаза не отрываются от моих все время, пока его лицо не оказывается в нескольких дюймах от моей киски. Он задирает мою юбку на талии, полностью обнажая меня.

Я должна была бы беспокоиться о том, что люди, проходящие мимо переулка, увидят нас вот так, увидят меня полностью выставленной напоказ, но все, на чем я могу сосредоточиться, это на том, как он продолжает смотреть в мои глаза с полным превосходством, даже когда он стоит передо мной на коленях.

Наконец, спустя, как мне кажется, несколько часов, он опускает взгляд на мою киску, и в его груди раздается глубокий гул.

— Такая красивая, — мурлычет он, и я чуть не кончаю на месте, когда он большими пальцами раздвигает меня и осматривает поближе. — Я всегда знал, что у дьяволицы красивое лицо. Оказывается, у нее еще и красивая киска. — Он говорит, прежде чем закинуть одну из моих ног себе на плечо и нырнуть внутрь.

При первом же прикосновении его языка к моему клитору я вскрикиваю, хотя звук получается приглушенным трусиками, все еще находящимися у меня во рту.

Он лижет меня во второй раз, и я снова вздрагиваю. От шока каждое движение его языка по моим складочкам становится еще более чувствительным.

— Черт, ты что, кричишь, Сикс? — спрашивает он, глядя на меня сверху, потирая большим пальцем мой клитор. Я не могу смотреть на него, я бьюсь о стену, выгибаясь в его прикосновениях и ища большего трения, большего контакта, большего чего угодно. — Я бы хотел вытащить трусики у тебя изо рта, чтобы услышать, как ты свободно кричишь, но это для твоей же безопасности. Ты не хочешь знать, что я сделаю с тобой, если ты заговоришь о том, чтобы заставить меня снова смотреть, как ты трахаешься с другим мужчиной.

Он снова ныряет между моих складок, его руки обхватывают мягкую часть моих бедер, и он набрасывается на меня, как голодный человек. Его язык искусно обводит каждый дюйм моей киски, а большой палец продолжает массировать мой клитор.

Я едва могу стоять на ногах, мой вес начинает смещаться в его руках, а ноги дрожат.

Его палец скользит по моей киске и щекочет мой вход, слегка надавливая, прежде чем войти внутрь.

Ощущение нереальное, он растягивает меня и открывает так, как никогда раньше, и я издаю пронзительный крик. Он щиплет мой клитор, затем проводит по нему зубами, и в моих глазах вспыхивают звезды.

Я откидываю голову назад к стене и закрываю глаза, пытаясь отогнать приближающийся оргазм, не желая доставить ему удовольствие, кончив в течение двух минут.

Но, как это всегда бывает с ним, мое сопротивление бесполезно.

Он несколько раз проводит языком по моему клитору, а затем резко прикусывает его, когда его палец проникает внутрь меня, и я взрываюсь вокруг него.

Мои мышцы спазмируются вокруг его пальца, а из меня вытекает влага от самого сильного оргазма в моей жизни, и ему почти ничего не нужно было делать, чтобы вытащить его из меня.

Ублюдок.

Глупый, раздражающий, идеально прекрасный ублюдок.

Его язык продолжает жадно всасывать мои соки, выдавливая их вокруг пальца, продлевая мой оргазм еще больше.

Я выплевываю свои трусики.

— Я могу делать то, что хочу, Феникс, — прохрипела я, наконец отвечая ему.

— Нет, не можешь.

— Я тебе не принадлежу, — отвечаю я, задыхаясь.

Злобно хмыкнув, он дает мне понять, что думает прямо противоположное: грубо переворачивает меня и надавливает рукой на спину, припечатывая лицом к стене.

— Да, черт возьми, принадлежишь. — Он рычит, прежде чем раздвинуть мои ягодицы. Он снова вводит в меня палец, и прежде чем я успеваю привыкнуть к его вторжению, я чувствую, как его язык ласкает мою заднюю дырочку.

Я напрягаюсь и пытаюсь оттолкнуться от стены, но он снова опускает ладонь на мой позвоночник, заставляя меня оставаться на месте.

Его палец начинает толкаться внутри моей киски, а язык исследует бугорки моего отверстия, жадно и бессовестно вылизывая его.

Голова кружится от новых ощущений, и меня охватывает стеснение от того, как тщательно он исследует мое тело. Я играла с собой и заставляла себя кончать бесчисленное количество раз, но никогда не экспериментировала со своей попкой.

Стыд накаляет мое лицо, а вместе с ним и восхищение тем, как жадно он ест меня, словно одержимый. Он снова и снова смазывает мое отверстие, делая его влажным и расслабленным, а затем плюет на него.

Я громко стону, когда чувствую, как влага попадает на кожу.

Он вынимает указательный палец из моей киски и заменяет его средним пальцем. Я перестаю дышать, когда чувствую, как его вновь освобожденный палец трется о мою попку.

Его прикосновения абсолютно уверенны, как у мужчины, который точно знает, чего хочет, когда он трется об эту запретную часть меня. Когда он надавливает и кончик его пальца проникает в меня, я замираю.

Он встает и прижимается грудью к моей спине, а другой рукой проводит по нижней части живота и слегка отводит мои бедра назад, чтобы моя попка оттопырилась от стены.

Он обхватывает меня своим большим телом, его твердый член трется о мое бедро, а его рот прижимается к моему уху.

— Спокойнее, — уговаривает он, словно обращаясь к испуганной кобыле, готовой броситься наутек.

Он просовывает палец вперед, и я издаю крик, чувствуя, как он входит в меня до первой, а затем и до второй костяшки.

— О, mon Dieu — О, Господи, — стону я, мои ноги трясутся так сильно, что я едва могу удержаться на ногах. Его рука, лежащая на моем животе, удерживает меня на нем и не дает мне соскользнуть на пол в лужу возбуждения.

— Моли Бога на любом языке, Сикс, — говорит он. — Даже он отвечает передо мной. — Он добавляет, прежде чем ввести в меня палец до упора. — Как и ты.

Я приподнимаюсь на цыпочки, с моих губ срывается беззвучный крик, но он не дает мне вырваться. Его рука опускается ниже и трется о мой клитор, заставляя меня задыхаться, как бешеную собаку.

— Потому что ты, блять, принадлежишь мне, — мрачно шепчет он мне прямо в ухо. Он начинает вводить и выводить из меня свои пальцы, не давая мне привыкнуть к двойному проникновению. — Ты моя невеста, а значит, принадлежишь мне, даже если на самом деле я тебя не хочу.

Его слова резкие и злые, и они полностью соответствуют темпу его пальцев, разрывающих меня. От смеси боли и удовольствия по моей коже струится пот, и я снова борюсь с приближающейся приливной волной оргазма.

Ощущение того, что его пальцы проникают в обе мои дырочки, заставляет меня невнятно бормотать в его объятиях, не в силах сопротивляться многосторонней атаке.

Мои руки отчаянно цепляются за стену, пытаясь найти хоть какую-то хватку, чтобы удержаться, но ничего не получается. Феникс задает темп, контролирует мое тело и его реакции и решает, когда я кончу.

Он отталкивает меня от обрыва оргазма, подводит к краю, а затем возвращает обратно, когда замедляет темп. Это не приносит удовлетворения и приводит в ярость.

Наконец он смилостивился и ущипнул меня за клитор. Мой позвоночник подрагивает, а мышцы моей киски и задницы сжимаются от его грубых пальцев, и я кончаю с громким криком. Отстраненно я спрашиваю себя, слышит ли меня кто-нибудь.

На самом деле мне все равно.

Я кончаю, как мне кажется, бесконечные секунды, а может, и минуты, прежде чем прижаться к стене. Он отрывает от меня пальцы и берет мое лицо, наклоняя его назад к себе, а сам опускается ниже.

Мне кажется, он собирается меня поцеловать, поэтому я вырываюсь из его хватки и отворачиваюсь, поворачиваясь лицом в другую сторону и прижимаясь правой щекой к стене.

Мои чувства к Фениксу уже переполняют мою жизнь.

И так было на протяжении многих лет.

Будь он жесток со мной или игнорируй он меня, он занимает часть моего мозга и сердца, которую мне приходится активно сдерживать, чтобы она не увеличилась еще больше.

Он не заинтересован в том, чтобы когда-нибудь полюбить меня в ответ или выбрать меня, а не быть вынужденным быть со мной, поэтому я не могу позволить ему поцеловать себя.

Это защитная мера. Я знаю, что если позволю ему, то действительно потеряю себя навсегда. От такой боли в сердце мне уже не вернуться, поэтому, как бы тяжело это ни было, я должна держать этот единственный барьер между нами.

Мне нужно сохранять эту дистанцию.

Я тяжело дышу, слова выходят с трудом, когда я говорю то, что, как я знаю, мне нужно.

— Я ненавижу тебя.

Он напрягается, когда я отворачиваюсь от него, и его рука сжимается на моем бедре, а пальцы впиваются в кожу.

— Не так сильно, как я тебя ненавижу.

Я стараюсь не вздрагивать от его слов, но напрягаюсь, когда слышу звук расстегивающейся молнии, а затем чувствую, как его твердый член упирается в мою задницу.

У меня перехватывает дыхание, когда осознание того, что он собирается трахнуть меня, внезапно настигает меня.

— Презерватив, — задыхаюсь я, единственная рациональная мысль, которую я могу сейчас придумать.

— Нет. — Он вырывается, и я вижу, что он злится. Это видно по тому, как он грубо отводит мои бедра назад, и по тому, как его рука хватает меня за шею и удерживает на месте, прижимая лицом к стене. — Твоя киска почувствует каждый дюйм моего голого члена, раздирающего ее на части.

У меня голова идет кругом, а сердце колотится. Часть меня всегда надеялась, что я лишусь девственности с Фениксом, хотя долгое время это казалось не более чем глупой мечтой, но я никогда не представляла, что это произойдет в темном переулке.

— Не здесь, — пытаюсь я, мой голос дрожит.

— Думаешь, ты заслуживаешь лучшего, чем этот грязный переулок? — Он тянется к моей груди через платье, перекатывая пирсинг между большим и указательным пальцами. — Нет, это идеально. Именно здесь я хочу погрузиться в твою тугую киску.

Он просовывает свой член между моими бедрами и двигается вперед-назад, потираясь об меня и ударяясь о мой клитор при каждом движении.

Его рука покидает мою грудь и приближается к моему рту.

— Открой, — требует он.

Как идиотка, я подчиняюсь.

Он засовывает три пальца глубоко в мое горло, заставляя меня задыхаться.

— Лучше намочи их, это единственная смазка, которую ты получишь.

Когда он вынимает их, его пальцы мокрые от слюны. Он проводит пальцами по кончику члена, и у меня перехватывает дыхание, когда я чувствую, как он прижимает свой член к моему входу. Два оргазма ослабили мои мышцы, и я стараюсь не напрягать их, когда он вводит свою длину.

Я шиплю, когда его член разделяет мои стенки и начинает входить в меня. Он едва вошел на дюйм, а я уже чувствую, что растянута до предела.

Он не проявляет ни нежности, ни терпения, проталкивая себя все дальше. Он ворчит и ругается, чувствуя, как мои мышцы поддаются ему, но останавливается, когда натыкается на доказательство моей девственности.

Он так неподвижен, что мне кажется, он не дышит в течение долгих мгновений.

Так долго, что у меня появляется желание прижаться к нему, чтобы он полностью вошел в меня.

— Ты девственница? — он старается говорить аккуратно, но все, что я слышу, — это маниакальные нотки в его голосе.

— Очевидно, — отвечаю я, пытаясь скрыть свои нервы за ложной бравадой, выгибая бедра навстречу ему. — А теперь сделай что-нибудь с этим.

Он обхватывает меня за талию, а другой рукой берет за горло спереди, притягивая меня к своей груди и проталкивая свой член еще дальше в мой вход.

Новое положение обжигает, и я шиплю, когда он прикусывает мочку моего уха.

— Я у тебя первый? — спрашивает он, и я не знаю, почему он так удивлен. За последние три с лишним года он проделал огромную работу, чтобы никто с членом и близко ко мне не подходил. — Ты никогда не трахалась ни с кем другим?

Мое воображение разгулялось, потому что мне кажется, что в его словах я слышу нотки облегчения.

— Технически, я все еще ни с кем не трахалась.

Не знаю точно, где я подцепила свою недавнюю дерзость, но я собираюсь обвинить в этом Тайер.

Он отводит бедра назад, а затем врезается в меня, прорываясь сквозь мою девственность, пока его рот бормочет самые мерзкие вещи, которые я когда-либо слышала, прямо у моего уха.

— Следи за своим гребаным ртом, если не хочешь, чтобы его жестоко трахнули следующим. Я сделаю это, но сначала мне нужно разрушить твою красивую нетронутую киску. Не могу поверить, что ты никогда никому не позволяла себя трахать. Ты берегла себя для меня, да, Сикс? Ты ведь хотела, чтобы я шептал тебе всякие извращенные гадости, которые я планирую с тобой сделать, пока трахаю тебя, не так ли?

Я качаю головой в знак отрицания, не в силах связно мыслить или говорить, отчаянно пытаясь приспособиться к его толстой длине, и он сердито рычит у меня за спиной. Я чувствую, как этот звук отдается в его груди, и его сила сотрясает меня.

— Я все равно взял тебя, не так ли? — он злорадно мурлычет. Он отстраняется и делает паузу. — Ты готова к тому, что я введу его до конца?

— Я... он еще не вошел? — спрашиваю я, запыхавшись. Я никак не могу принять его больше, не тогда, когда мне кажется, что я могу разорваться на части с каждым вдохом.

Он мрачно усмехается.

— Нет. У тебя еще целых три дюйма. — С этими словами он подает бедра вперед и вводит в меня член до упора, пока я не чувствую, как его таз прижимается к моей заднице. — Вот так. Теперь ты принимаешь меня целиком.

Я на секунду теряю сознание, мое тело переходит в режим принудительной перезагрузки, пока я пытаюсь принять его. Он такой толстый и длинный, что кажется, будто он толкается в мою матку.

И что-то есть. Что-то металлическое, прижимающееся к самым мягким частям меня.

— Не только у тебя есть пирсинг. — Он дышит на раковину моего уха, и я вздрагиваю. О Боже, его член проколот.

Я не думала, что мне это нравится, но моя кожа нагревается и пылает, а моя киска сжимается вокруг него в ответ. Я не могу отрицать, что это меня заводит и доводит до нового уровня возбуждения.

Его рот опускается ниже, и он облизывает столбик моей шеи, а затем прикусывает кожу, помечая меня, как животное.

Его лоб упирается в мое плечо, пока он переводит дыхание, словно для того, чтобы не двигаться внутри меня, требуются сверхчеловеческие усилия.

— Черт возьми, ты такая тугая. — Он отстраняется и мощно всаживается в меня. Я сокрушенно стону от того, как грубо он вколачивается в меня, мои мышцы уступают его господству. — Твоя киска выталкивает мой член каждый раз, когда я его вытаскиваю. Я не знаю, делает ли это тебя хорошей или плохой девочкой. — Он сильно шлепает меня по заднице, и я вскрикиваю.

Его руки спускаются вниз, чтобы взять меня за бедра, и он начинает двигаться во мне уверенными, резкими толчками. Он входит в меня в ровном, но жестоком темпе, каждый толчок его бедер заставляет меня вскрикивать, когда он опускается в меня до дна.

Я не могу поверить, что это происходит. Мне все еще кажется, что у меня галлюцинации, что скоро я моргну глазами и пойму, что все это мне приснилось. Мне кажется нереальным, что мы с Фениксом не просто занимаемся сексом, но он лишает меня девственности у стены в грязном переулке, где всего десять минут назад он напал на другого мужчину.

Все, на чем я могу сосредоточиться, — это безумное вожделение, которое поглощает меня, пока он вливается в меня.

— О... о, putain.. — блять, — стону я в такт его толчкам.

Он хватает меня за челюсть и откидывает мою голову назад за подбородок, заглядывая мне в лицо сверху.

— Я давно не слышал, чтобы ты так много говорила по-французски, — говорит он, и это еще более ошеломляюще и интимно, когда он смотрит мне прямо в глаза, вжимаясь в меня. — Я знаю, это значит, что тебе это нравится. Кто бы мог подумать, что такой хорошей девочке, как ты, может нравиться такой грубый секс?

Я непроизвольно сжимаю мышцы в ответ, и он ругается, прижимаясь лбом к моему.

— Не делай этого. — Он предупреждает, снова шлепая меня по заднице. — Ты не заставишь меня кончить, пока не сделаешь это сама.

Его рука обхватывает меня спереди и шлепает по клитору.

Моя голова подается вперед и вырывается из его хватки, а тело подпрыгивает от неожиданного прикосновения. Он шлепает по нему еще раз, и мои ноги подгибаются, а я прижимаюсь щекой к стене.

Затем он берет три пальца и круговыми движениями массирует мой клитор, двигаясь сильнее и быстрее, чем раньше.

— Феникс... — стону я.

Никакого предупреждения. В одну секунду я выгибаюсь от его прикосновений, пытаясь уменьшить болезненное удовольствие, а в следующую — кончаю с громким криком. Моя киска так сильно сжимает член Феникса, что мышцы вспыхивают от восхитительного жжения.

Он хрипит и вколачивается в меня еще пару раз, пока не достигает предела и не замирает.

Я чувствую, как сперма вытекает из его члена и попадает внутрь меня, а он крепко прижимает меня к себе за бедра, следя за тем, чтобы каждая капля осталась внутри.

Мы остаемся так на несколько секунд, его член все еще погружен в меня, а его тело лежит на мне, пока мы оба пытаемся отдышаться.

Момент нарушают свист и радостные возгласы слева от нас. Я поворачиваю голову и вижу двух мужчин в конце переулка, их лица скрыты темнотой и неразличимы.

Я не знаю, сколько они могут разобрать из меня, но их следующие слова показывают, что они точно знают, что только что произошло между нами.

— Да, трахни ее хорошенько, приятель. — Первый из них издевается, а его друг хлопает его по плечу, когда он выкрикивает в мою сторону многозначительные обещания. Речь обоих невнятна, как будто они на пьяны вусмерть.

Паника охватывает меня, когда я отхожу от Феникса и опускаю юбку на задницу. Я слышу, как Феникс застегивает молнию и поворачивается, прижимаясь ко мне, чтобы скрыть от них мое тело.

— Отвалите, — рявкает он, угрожающе шагая к ним и заставляя их разбежаться. — Покойники, — бормочет он про себя.

Когда он поворачивается обратно, я уже заканчиваю поправлять одежду и пытаюсь справиться со спутанными волосами.

Его глаза буравят меня, взгляд не читается, пока он оглядывает меня с ног до головы. Его взгляд останавливается на моем запястье, когда я убираю волосы за ухо, и его глаза сужаются.

— Что теперь? — спрашиваю я, пытаясь осмыслить случившееся.

Тридцать минут назад мы ненавидели друг друга, и я уверена, что ненавидим до сих пор. Но мы также трахались как два сексуально озабоченных животных, которые не могли насытиться друг другом, так что все никак не может вернуться на круги своя.

...Верно?

Дождь начинается как раз в тот момент, когда он смеется, и его неистовое хихиканье с оттенком злости совсем не успокаивает меня.

— И что теперь? — насмешливо повторяет он.

— Да, — говорю я, наклоняя подбородок к нему, когда он подходит ко мне. — Что теперь? — повторяю я, стараясь придать своему голосу твердость.

— Теперь я продолжаю ненавидеть тебя, как и раньше. Неужели ты думала, что это что-то изменит? — спрашивает он, его голос насмешливый. Это так противоречит тому факту, что я чувствую, как его сперма стекает по моему бедру. Он делает шаг ко мне и усмехается. — Мне нужно было намочить свой член, а ты просто оказалась первой свободной дыркой, стоящей передо мной.

— Ты лжешь, — говорю я, и мой голос слегка дрожит. Мне бы хотелось скрыть от него эту слабость, но она уступает место его жестоким словам.

Я не верю ему. Не может быть, чтобы он говорил все эти вещи, пока мы занимались сексом, а потом сразу же пошел на попятную, как только вынул из меня свой член.

Никто не может быть настолько жестоким.

— Ты узнаешь, насколько я говорю правду, когда увидишь, как я трахаю следующую девушку, которую найду на вечеринке.

Капли дождя скрывают мои слезы, когда я протискиваюсь мимо него и выбегаю из переулка прочь.

Однажды он сказал мне, что он единственный, кто может причинить мне боль, и он всегда, всегда выполнял это обещание.

Не знаю, почему я продолжаю удивляться этому.

ГЛАВА 25

Феникс

Я потерял свой вечный разум.

Вообще-то, за последние тридцать минут я терял его столько раз, что не уверен, что смогу точно указать, где и когда именно я потерял его окончательно.

Может быть, когда я увидел ту фотографию, которую прислал мне Роуг?

Когда обнаружил, что Сикстайн все еще находится в объятиях этого ублюдка, когда я приехал в «Барокко» двадцать минут спустя?

Когда она угрожала, что заставит меня смотреть, как ее трахает другой мужчина?

Я зарычал при этой мысли, гнев запылал в моей груди. Это определенно было тем, что опрокинуло меня, но потом я продолжал падать.

Когда я наконец вылизал ее сладкую киску и засосал в рот ее упругий клитор.

Когда я до упора вошел в ее влажный жар и чуть не потерял сознание от того, как крепко она меня обхватила.

Как она бормотала и ругалась по-французски, словно из-за того, что я трахал ее, она забыла, как говорить по-английски.

Как она стонала мое имя, разрываясь на части вокруг меня. Как она продолжала кончать, засасывая меня все глубже в себя и вытягивая из меня мой собственный оргазм.

Как я уже сказал, я потерял рассудок.

Более того, я потерял контроль.

Я знаю, что еще долго буду вспоминать все эти моменты проведенные вместе, вероятно, каждый раз, когда закрою глаза.

Потому что я не должен был позволить этому зайти так далеко.

В тот момент, когда я вышел из нее и прогнал этих скоропостижно скончавшихся мужчин, я понял, что облажался.

Я прикоснулся к кому-то, кто мне не принадлежал.

Я пытался претендовать на нее, как на свою собственность, — обманный акт, который никогда не мог стать реальностью. Позволить себе попробовать ее на вкус было самым глупым и опасным поступком в моей жизни.

Потому что даже сейчас, когда я наблюдаю за тем, как она убегает от жестоких слов, которые я бросил ей в отчаянной попытке создать между нами пространство, я могу думать только о том, что только что в моих руках был единственный человек, которого я хотел больше всего на свете, и единственный путь вперед, который у меня был, — это оттолкнуть ее.

Увидев татуировку в виде божьей коровки на ее запястье, я понял, что она никогда не будет моей.

У нее появился постоянный символ, обозначающий, что она принадлежит кому-то другому, независимо от того, чего хочу я.

А я хочу ее.

Хочу, чтобы она была в моих объятиях, на моем члене, с моими губами на ее губах.

Хочу ее для себя, к черту память об Асторе и его притязания на нее.

Я наконец-то отдался своей потребности в ней, и это единственное, что было правильным за последние годы.

Лишение ее девственности стало непредвиденным бонусом, и животное внутри меня мурлычет, когда я вспоминаю, как плотно она прилегала ко мне.

Я в полной жопе.

Вместо того чтобы вытравить ее из себя, как я надеялся, я лишь умудрился каким-то образом похоронить ее еще глубже под своей кожей.

Я хочу побежать за ней и притащить ее сюда для второго раунда, на этот раз, чтобы она стояла передо мной на коленях, прежде чем я кончу ей на сиськи.

Соберись, ругаю я себя, это не должно, блять, повториться.

В разочаровании я провожу рукой по лицу и возвращаюсь в клуб. Я прохожу мимо пустой VIP-зоны и поднимаюсь наверх.

Двое охранников охраняют дверь и пытаются остановить меня, пока не узнают. Они уходят с дороги, и я без стука вхожу в кабинет главного менеджера.

Он поднимает голову от бумаг, которые подписывал, и смотрит на меня.

— Мне нужны все записи с камер видеонаблюдения за последние тридцать минут. В частности, все, что направлено на входную дверь или аллею.

***

— Ты наконец готов признать, что хочешь ее?

Он пытается дестабилизировать меня и вывести из равновесия, чтобы победить.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Рис. — Я отвечаю туманно, пристрелив его игрока в COD.

Он издает звук отвращения и бросает свой контроллер на диван рядом с собой. Если я думал, что проигрыш заставит его уйти от темы, то я ошибался.

— Я говорю о том, что три ночи назад ты ворвался в Барокко и, по сути, похитил Сикс. Тот парень, с которым она была, все еще дышит без посторонней помощи или ты подключил его к аппарату искусственной вентиляции легких?

Я хмуро смотрю на него, а он смеется.

— И ты притворяешься, что она тебе не нужна. — Он говорит, недоверчиво качая головой.

— Не нужна. Пока мой брат мертв, она не может быть счастлива, вот и все.

Я не озвучиваю окончание этой мысли. И пока она будет моей женой, никому другому не позволено прикасаться к ней.

— Супер рационально.

Нельзя быть рациональным, когда речь идет о ней. Особенно когда я провел последние три дня, дроча на видео с ней на ринге.

Каждый раз, когда я закрываю глаза, я воспроизвожу видения того, как она прижимается лицом к стене, бедра выгнуты дугой назад, задница выставлена вперед, когда я вонзаюсь в нее, как животное.

Если я не могу выследить ее и уговорить на второй раунд — а может, и на третий, четвертый, пятый, — мне пришлось использовать видео, которое я переслал себе, чтобы мой член был доволен.

Это едва справлялось с задачей.

Теперь, когда мой член ощутил тугую плотность ее киски, он, похоже, не заинтересован ни в чем, кроме второго раунда с Сикс, несмотря на мои неоднократные заявления ей, что подойдет любая доступная дырочка.

Мой член болит, дергается и все еще нуждается в разрядке. К несчастью для меня, похоже, единственное, что ему нужно, — это рыжая болтливая девчонка, которую я поклялся возненавидеть навеки.

***

Я нахожусь на кухне и пью пиво, когда слышу ее смех. Он прорывается сквозь шум вечеринки, достигает меня и скользит по позвоночнику, сопровождаемый зловещим холодком.

Я следую за продолжающимся смехом в одну из больших гостиных особняка, где мы установили стол для игры в пивной понг.

Сикс стоит рядом с Нерой по одну сторону стола и противостоит двум парням из АКК, чьи имена я так и не удосужился запомнить.

Я скрещиваю руки и прислоняюсь к дверному косяку, сузив глаза, наблюдая за тем, как она наполняет кружки пивом, и на ее лице появляется улыбка в ответ на то, что Нера шепчет ей на ухо.

— Что я говорил тебе о возвращении сюда?

Ее позвоночник напрягается, и она замирает на середине кружки, когда ее глаза встречаются с моими.

Мой член дергается в штанах, словно узнает свою хозяйку, и мне хочется придушить его за то, что новая часть меня, которая, кажется, теперь одержима ею.

— Я не помню, — говорит она, пренебрежительно пожимая плечами. Она поворачивается к двум ублюдкам, которые с нетерпением ждут на другом конце стола. — Парни, почему бы нам не устроить стрип-понг?

Они радостно и возбужденно обмахивают друг друга, несомненно, шепча друг другу, что это будет лучший день в их жизни.

— Нет, — приказываю я. Когда она не отвечает, я выкрикиваю ее имя. — Сикстайн.

Она игнорирует меня, ставит последнюю чашку на место, а затем поворачивается к парням.

— Надеюсь, вы готовы снять все это, — говорит она с жеманной улыбкой. Они ведутся.

Мышцы на моей челюсти напрягаются, когда я сжимаю челюсти.

Ее отказ подчиниться мне только подстегивает мое вновь обретенное отчаяние трахнуть ее на этом столе, пока моя рука сжимает ее горло, перекрывая доступ воздуха.

Я подхожу к парням и возвышаюсь над одним из них.

— Подвинься.

Он отступает назад с поднятыми руками и торопливо уходит, оставляя меня медленно поворачиваться лицом к столу.

Я беру шарик для пинг-понга и ловко перекладываю его между пальцами, пока она смотрит на меня, ее огненные волосы слегка растрепались, словно в них отражается ее гнев.

На ней обрезанная кожаная куртка поверх свитера, черная юбка и байкерские ботинки.

Ее наряд немного грубее, чем ее обычный стиль, но она выглядит просто нереально и совершенно не представляет, какое влияние она оказывает на мужчин в целом и особенно в этот момент.

Я чувствую их интерес и ощущаю их взгляды на ней, ожидая удобного момента, чтобы проскочить внутрь, как будто я когда-нибудь позволю им это сделать.

Она не замечает переполоха, который она вызывает, по двум причинам. Первая заключается в том, что она не представляет, насколько красива.

Она не знает, что каждая черточка ее лица — физическое совершенство, что каждый взгляд ее мерцающих глаз и улыбка на полных губах способны заставить любого мужчину пойти на тяжкое преступление только ради возможности увидеть их еще хоть раз.

Второе — это то, что ее глаза крепко прикованы ко мне, кажется, не замечая ничего другого, и, черт возьми, если это не делает меня счастливым.

— Что ты делаешь?

— Играю.

— Почему?

— Я ни секунды не верю, что ты действительно собираешься играть в пивной понг на раздевание, — говорю я, отводя руку назад и вперед, готовясь к броску. — Ты слишком хорошая девочка для этого. — Я бросаю мяч, и он идеально приземляется в один из их стаканов. — Я хочу быть в первом ряду, когда ты признаешься, что на самом деле не хочешь раздеваться.

Я ухмыляюсь, когда мои глаза встречаются с ее глазами.

Она пригубливает пиво, берется за заколку в волосах и разжимает ее, позволяя волосам струиться вокруг нее драматическими волнами и на мгновение гипнотизируя меня.

— Хм, — хмыкает она, кладя заколку на стол. Я не спорю с ней по поводу того, считается ли это предметом одежды или нет. Пока что она лишь доказывает мою правоту. — Разве ты не говорил то же самое об украшениях на моем теле?

Другой парень, все еще стоящий рядом со мной, заинтересованно смотрит на нее. Я наблюдаю, как его глаза опускаются к ее груди, а затем продолжают медленно спускаться вниз...

— Отвали! — я рычу на него. Мне нужен еще один мужчина, представляющий пирсинг ее сосков, как мне нужен удар по яйцам.

Он заставляет себя сдерживаться.

Нера поднимает на меня бровь, и я широко развожу руки в ответ.

— Двое на одного. Меня будет легко победить.

— Вообще-то я собираюсь отказаться и от этого поединка, — говорит Нера, бросая на Сикс укоризненный взгляд, а затем берет свой напиток и уходит.

Остаемся мы с Сикс, наши взгляды устремлены друг на друга через стол.

Она бросает мяч, и он не попадает в стол.

— Ты всегда ужасно целилась, — бормочу я, наклоняясь, чтобы поднять мяч.

Краем глаза я вижу, как она напряглась.

Не думаю, что я вспоминал ей о прошлом, не связывая это напрямую с моей неприязнью к ней. И уж точно я никогда не говорил ничего, что звучало бы хоть отдаленно похоже на ностальгию, как то, что я только что сказал.

Но это правда. Она всегда была любительницей бросать мячи, независимо от их вида, формы или размера. На нее никогда нельзя было положиться в баскетболе или бейсболе, и это было единственное время, когда мы ее переигрывали.

— Да, но ты был слишком занят, гоняясь за мной по лесу и кукурузным полям, чтобы научить меня бросать.

Кажется, она сама удивлена своими словами, ее горло сжимается, когда она сглатывает.

Мы ступаем на опасную территорию с этими воспоминаниями о том, что давно умерло и не имеет надежды на возрождение.

Я закрываю тему, пока она не зашла дальше.

Затем прочищаю горло.

— Тогда мне будет проще.

Я бросаю мяч.

Он попадает в чашку.

Она стягивает с себя кожаную куртку и отбрасывает ее в сторону, где она падает на стоящий рядом стул.

Похоже, она все-таки играет. Посмотрим, как долго продлится ее храбрость.

Она бросает мячик.

Он ударяется об ободок чашки по периметру, в итоге отскакивает в сторону и падает на стол.

Я шикаю, надеясь раззадорить ее, когда снова поднимаю мяч и снова бросаю.

Я делаю паузу, ожидая, пока ее взгляд оторвется от мяча и встретится с моим. Когда это происходит, я закрываю глаза и бросаю, ухмыляясь, когда слышу звук удара мяча о жидкость.

Приоткрыв веки, я наблюдаю темными глазами, как она скрещивает руки на животе, берется за края свитера и медленно стягивает его через голову, обнажая очень пышные сиськи, давящие на натянутую ткань черного топа.

Очевидно, что на ней нет бюстгальтера.

На ней видны линии бледной кожи, усыпанной веснушками, которые исчезают в юбке, низко сидящей на бедрах.

— Ты думал, я не буду играть, да? — она дразнит меня, на этот раз ее очередь ухмыляться. — Продолжай, и я покажу тебе, насколько я серьезна.

Она бросает мяч и снова промахивается.

Мои ноздри раздуваются, когда я прихожу в себя. Я ни за что не позволю ей снять еще один предмет одежды на публике.

Я сжимаю кулак вокруг мяча и кладу его на стол, отказываясь бросать.

— Признай, что ты проиграла, и мы можем на этом остановиться.

— Нет, — говорит она. — Продолжай играть.

Она открыто подначивает меня. Она пытается заставить меня снова выйти из себя?

Я разжимаю кулак и смотрю на мятый шарик для пинг-понга в своей руке.

— Вот, используй этот. — Дружелюбно говорит она, бросая мне шарик, который я выхватываю из воздуха.

— Что ты делаешь? — я рычу, мой рассудок держится на волоске. — Ты пытаешься показать половине школы свои сиськи?

— Почему бы и нет? Я не замужем.

— Ты помолвлена. — Я ворчу, поправляя ее и делая голос тише, чтобы никто меня не услышал.

Черт, как же хорошо звучат эти слова.

Она поднимает левую руку вверх, ладонью от себя, и шевелит пальцами.

— У меня нет кольца. — Она подчеркивает. — Или настоящего жениха.

Я пытаюсь думать об Асторе, пытаюсь сказать себе, что не могу снова трахнуть его девушку, но прямо сейчас потребность душить ее своим членом, пока я не заткну ее умный рот, сеет хаос в моем мозгу и теле.

— Не играй со мной. — Я говорю, подбрасывая мяч и наблюдая, как он приземляется в одну из ее оставшихся чашек.

Это угроза, и я надеюсь, что она воспримет ее именно так.

Но, конечно же, она этого не делает.

Не отрывая от меня взгляда, она слегка наклоняется вперед, протягивает большие пальцы под юбку и зацепляет их за пояс трусиков.

У меня в груди перехватывает дыхание, когда я наблюдаю, как она медленно стягивает стринги вниз по ногам, обнажая кружевную ткань, когда она проходит через край юбки и продолжается над коленями.

Она вынимает из трусиков одну ногу, затем другую. Схватив чашку, она достает пинг-понг, отхлебывает пиво, опускает на его место трусики и ставит обратно на стол между нами.

— Или что? — она бросает вызов, ее взгляд непоколебимо устремлен на меня.

ГЛАВА 26

Феникс

Мое настроение меняется на совершенно мрачное в мгновение ока.

Я обхожу стол и бросаюсь к ней, выхватывая из чашки ее трусики и засовывая их в карман брюк, когда настигаю ее.

Не останавливаясь, я хватаю ее за руку и молча тащу за собой.

— Эй! Что ты делаешь? — требует она, ее тон высокий и взволнованный.

Я не отвечаю, продолжая тащить ее за собой по коридору, пока не дохожу до двери своей спальни. Я распахиваю ее и заталкиваю ее внутрь, после чего вхожу и захлопываю дверь.

Я поворачиваю замок с мягким щелчком, который в тишине раздается громко, как выстрел.

Она поворачивается ко мне лицом с шокированными глазами.

— Что ты делаешь? — снова спрашивает она.

Я подхожу к комоду с правой стороны спальни и открываю один из них, хватаю вещи и бросаю их на кровать, пока она продолжает смотреть на меня.

— Феникс? — спрашивает она, ее голос звучит неуверенно.

Ее бравада падает со скоростью света, когда мы остаемся одни в комнате, и я могу делать с ней все, что захочу.

Я захлопываю ящик и поворачиваюсь к ней.

Делаю шаг вперед, а она делает один, отступая назад, пока ее колени не упираются в край моей кровати, и она вынуждена сесть.

— Ты пыталась меня спровоцировать. — Я огрызаюсь.

Она смотрит на меня большими, широко раскрытыми глазами.

— Сначала ты спровоцировал меня, сказав, что я не сделаю этого.

— Ты пыталась спровоцировать меня, — повторяю я, проводя большим пальцем по ее дрожащей нижней губе и наслаждаясь неуверенностью в ее глазах, — и это сработало. — Продолжаю шепотом.

Это отвлекает ее, и она не замечает наручника, пока он не застегивается на ее запястье.

— Что ты... Феникс! — она вскрикивает, когда я тащу ее на кровать.

Я обматываю цепь вокруг столбика кровати и заставляю ее свободную руку опуститься над головой, а затем застегиваю второй наручник на ее запястье.

Ее глаза расширены и рисуют такую прекрасную картину всего, что она чувствует, что у меня возникает искушение сделать снимок, чтобы увековечить этот момент.

В них неуверенность, немного страха, опасения и, что самое удивительное, предвкушение.

Я стою, обхватив свой твердый член через джинсы, и смотрю, как она лежит передо мной.

В этой позе нижняя часть ее сисек выглядывает из-под топика, розовые соски видны настолько, словно дразнят, но в основном скрыты топиком. Ее юбка слегка задрана, она лежит выше середины бедра, но при этом не закрывает ее киску.

Толчок похоти пронзает мой член, когда я вспоминаю, что она голая под юбкой и, вероятно, мокрая от желания.

Она с разочарованным возгласом дергает за наручники.

Металл громко лязгает о металл, но она остается крепко скованной. Она смотрит на меня с ожиданием.

— Никс, что ты..., — пытается она снова, но на этот раз я заглушаю остаток ее фразы рукой и приближаю свое лицо к ее.

— Шшш, — шепчу я сквозь пальцы, наши рты разделяет только моя рука, — я же просил тебя не называть меня так.

Другой рукой я провожу по внутренней стороне ее правого бедра, чуть выше колена.

Ее дыхание сбивается, я, черт возьми, чувствую его на своей руке, и ее глаза расширяются.

Одно прикосновение.

Это все, что нужно, чтобы она отреагировала на меня так, будто я только что задел провод под напряжением. Ее грудь двигается вверх-вниз в ритме ее прерывистого дыхания, пока она невозмутимо смотрит на меня.

— Ты никогда, мать твою, не слушаешь. Это изменится после сегодняшнего вечера.

Моя рука медленно поднимается по внутренней стороне ее бедра, едва заметно касаясь кожи, и исчезает под юбкой. Ее глаза еще больше расширяются, когда мои пальцы скользят по ее бедрам, а затем слегка касаются ее клитора.

Она вскакивает, как будто ее только что ударили розгами для скота, выгибается от моего прикосновения и еще больше поднимается на кровати.

Она такая чертовски чувствительная.

Я продолжаю путь своей руки вверх по ее телу и хватаю ее за талию, наслаждаясь ощущением того, как мои пальцы собственнически впиваются в ее кожу.

Я опускаю колено на кровать между ее ногами и использую его для стабилизации, когда наклоняюсь над ней, убирая руку от ее рта и прикладывая ее к лицу девушки, чтобы удержать свой вес.

— Я отомщу тебе за это, — предупреждает она, как только ей снова позволяют говорить, ее тон вызывающий.

Я насмехаюсь и ничего не отвечаю, своим молчанием давая ей понять, что я думаю о ее маленькой угрозе.

Пусть попробует.

Отпустив ее талию, я одной рукой расстегиваю джинсы и достаю свой член, с такой силой проводя кулаком вверх и вниз по его твердой длине, что кажется, будто я могу содрать верхний слой кожи.

Проходит совсем немного времени, и я чувствую, что мои яйца напрягаются, поэтому я ползу вверх по ее телу и подношу свой член к ее рту, холодный металл моего пирсинга упирается в ее губы.

— Открой рот, — требую я. Когда она не делает этого сразу, я сжимаю ее челюсти. — Открой его, пока я тебя не заставил открыть.

Ее глаза стреляют в меня кинжалами.

— Бл...

Я пользуюсь небольшим отверстием, когда она проклинает меня, и вставляю свой член в ее губы.

Она удивленно вскрикивает, случайно открывая рот шире и позволяя мне вставить член глубже в ее рот, пока я не упираюсь в заднюю стенку ее горла.

— Вот так... — я мурлычу что-то среднее между стоном и рыком. — А теперь будь хорошей девочкой и соси.

Я вытаскиваю на несколько сантиметров, оставляя внутри только кончик, чтобы она не могла зажать рот, а затем ввожу снова.

Она подается назад, притягивая меня в рот, втягивая щеки, когда я снова ударяюсь о заднюю стенку ее горла, заставляя ее задыхаться.

— Блять, вот так. Вот так.

Я наклоняюсь вперед, используя раму кровати для поддержки и лучшего угла, когда начинаю вводить и выводить, вводить и выводить, снова и снова.

Ее рот кажется невероятным — тугой, горячий и влажный, и мне требуется все, чтобы не кончить в первые две минуты.

— Ты такая хорошая маленькая шлюшка. — Я хвалю, полностью опьяненный похотью: — Если бы я знал, что ты можешь так сосать, я бы засунул свой член тебе в глотку, когда поставил тебя на колени после того, как застукал с Максом.

У меня портится настроение, когда я вспоминаю, как этот ублюдок прикасался к ней.

— Ты не должна была позволять ему прикасаться к тебе.

Она стонет, и вибрация пронзает мой член, поднимается по позвоночнику и заставляет волосы на затылке встать дыбом.

Я смотрю на нее, и она в замешательстве.

Слезы высыхают на ее щеках и в уголках глаз от того, что я душу ее своим членом, слюна, смешанная с моим возбуждением, покрывает ее губы и стекает по подбородку и шее, и она никогда не выглядела так сексуально.

Но сейчас не время для милосердия.

— Я собираюсь выйти. Держи рот открытым, я хочу видеть, как мой член входит и выходит из твоего горячего рта.

Удивительно, но она выполняет указание, и я полностью вынимаю свой член из ее рта.

Я ввожу его обратно, а затем снова медленно вынимаю.

Я делаю это еще несколько раз, растягивая удовольствие для себя и пытку для нее.

— Ты позволишь мне поцеловать тебя?

Не знаю, почему я задал этот вопрос именно сейчас. Она отвернула от меня голову, когда мы трахались, но это не то, над чем я размышлял или позволял себе думать.

По крайней мере, не очень активно.

Может быть, это потому, что сейчас я так сосредоточен на ее рте.

Она качает головой, отказываясь, держа свой пустой рот широко открытым и готовым к моему члену.

Я скрежещу зубами от ее отказа. Не то чтобы я хотел ее поцеловать, просто мне чертовски не нравится, что она уже дважды отказала мне в этой части себя.

Вместо этого я плюю ей в рот — мой способ отметить ее, даже если она не позволяет мне поцеловать себя, — и ее глаза затуманиваются от вожделения.

Ей это чертовски нравится, как и мне, и мысль о том, что она может быть такой же извращенной, как и я, заставляет зверя внутри меня рычать от гордости.

Я снова ввожу свой член и проталкиваю его до упора, пока он не оказывается наполовину в ее горле, а ее нос не прижимается к моему животу.

Я ввожу и вывожу член еще несколько раз, теперь ее горло полностью расслаблено, а рвотный рефлекс давно исчез. С каждым толчком ее язык обводит мой ствол и крутится вокруг украшения на моей головке. Каждый поворот ее языка на пирсинге добавляет восхитительное трение, от которого у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

Когда она снова громко задыхается и из ее глаз катятся слезы, мои яйца напрягаются, и длинные струи спермы вырываются из моего члена в ее рот.

Я содрогаюсь, оседлав волны этого оргазма, и держу свой член на месте, пока не кончу.

Вытащив его, я опускаюсь, пока мое лицо не оказывается прямо над ее лицом.

— Покажи мне. — Она открывает рот шире, показывая мне мою сперму, скопившуюся в задней части ее горла. — Проглоти ее, не закрывая рот.

Она выполняет указание, и я наблюдаю, как работают ее мышцы, пока моя сперма не исчезает в глубине ее горла.

Я рычу, прежде чем укусить ее за ухо. Она вскрикивает.

— Помни об этом в следующий раз, когда вздумаешь меня провоцировать, — предупреждаю я.

Теперь моя очередь попробовать.

Я засовываю член обратно в джинсы и скольжу дальше по ее телу, пока мое лицо не оказывается прямо над ее животом. Я не спеша исследую гладкую кожу и четкие линии живота, ведущие к ее почти обнаженной груди.

Прежде чем я успеваю сделать что-то еще, она поднимает ноги, пытаясь отстраниться, но я беру по одному бедру в каждую ладонь и легко прижимаю их к кровати.

— Что случилось с твоими заявлениями о том, что ты собираешься трахнуть следующую свободную девушку, которую найдешь? — спрашивает она, ее горло явно убито моим грубым трахом, но в ее тоне все еще слышен намек на горечь. — Почему бы тебе не пойти и не оставить меня в покое?

Я хихикаю.

— Так вот почему ты притворяешься, что борешься со мной? Чувствуешь себя моей собственницей, тигрица?

Она поднимает голову и смотрит на меня сверху вниз.

— В твоих гребаных мечтах. — Она усмехается, хотя трудно воспринимать ее всерьез, когда у нее на губах моя сперма. — Я просто хочу сказать, что в прошлый раз ты назвал меня не более чем удобной дыркой, и все же ты здесь. Опять.

Я запускаю руку под ее юбку и провожу двумя пальцами по ее голой, влажной киске.

— Ты сняла свои трусики в моем доме, у меня на глазах, — мурлычу я, опуская пальцы ниже, пока не достигаю ее входа, а затем надавливаю на него одним пальцем. — Ты позаботилась о том, чтобы твои дырочки были удобны для меня сегодня.

Я рычу, когда ее тугой жар заглатывает мой палец, как будто приветствуя меня дома.

— Ебать... тебя..., — бормочет она между задыхающимися вдохами.

— Работаю над этим. — Я отвечаю, мой тон на этот раз совсем неистовый.

Опустив рот к ее пупку, я вылизываю дорожку к ложбинке между грудей, глядя ей в глаза все время, пока делаю это.

Когда я добираюсь до края ее топика, я хватаю его и делаю паузу. Наблюдаю, как расширяются ее зрачки и учащается дыхание, а затем откидываю топ выше, обнажая ее грудь.

Из глубины моего горла вырывается стон, когда я впервые вижу ее великолепные сиськи. Они идеально подходят по размеру, особенно для моих больших рук, с темными, твердыми пиками, которые так и просятся в рот.

— Посмотри на эти сиськи, — говорю я, обхватывая ее левую грудь и играя с тем, что быстро становится моим любимым украшением. Мой палец продолжает входить и выходить из ее киски, пока я играю с ее твердым пиком. — Ты такая чертовски горячая, что меня это бесит. Ты даже не представляешь, как на тебя смотрят мужчины.

— Как?

Ее спина выгибается, когда я опускаю язык к ее соску и облизываю его, задевая при этом пирсинг. Она стонет и пытается вывернуться из моих рук, но я не даю ей этого сделать.

Я закрываю рот вокруг ее соска и посасываю, двигая языком пирсинг вперед-назад и наслаждаясь тем, как она брыкается каждый раз, когда я это делаю.

Я поднимаю голову и смотрю на нее.

— Как будто ты в меню, и они все хотят попробовать.

Я перехожу к другой груди, как раз когда добавляю второй палец, и она вскрикивает от плотного прилегания. Я начинаю вбиваться в нее в более быстром ритме, а с ее губ срываются рваные вздохи при каждом движении пальцев.

Интересно, ей все еще больно после нашего первого раза? Может, мне стоит быть немного нежнее?

Я потираю ее клитор большим пальцем, давая ей облегчение, которого, как я знаю, она жаждет. Она закидывает одну ногу на другую, задерживая мою руку в своей киске, и отвечает на мои толчки собственными движениями бедер.

Она оседлала мою руку, а я наблюдаю за ней, завороженный тем, как аппетитно подпрыгивают ее сиськи подо мной.

— Скажи, что я единственный, кто видел эти сиськи.

Она неистово трясет головой, ошеломленная и сбитая с толку приближающимся оргазмом.

— Нет.

Я моргаю. От яростного собственничества у меня звенит в ушах.

Она была девственницей, когда мы трахались, но я понимаю, что это не значит, что до меня у нее не было нескольких первых опытов с другими мужчинами.

При этой мысли горло сжимается.

— Его имя. — Я требую, мой голос груб от едва сдерживаемой жестокости.

— Пьер. — Она задыхается, покачивая бедрами вперед-назад.

— Кто, мать твою, такой Пьер?

Клянусь, если у нее есть какой-то французский любовник, который ждет ее на крыльях, она станет свидетельницей убийства.

— Парень... который сделал мне пирсинг.

У меня сводит челюсти, когда я представляю, как он играет с ее соском, чтобы он стал твердым.

— Дай мне его адрес.

— Нет.

— Сикстайн.

— Он выполнял свою работу.

— Я не причиню ему вреда. — Я лгу.

Она насмехается.

— Ты даже не можешь сказать это с честным лицом.

Я загибаю пальцы внутри нее, касаясь ее чувствительного места, и потираю ее клитор в тандеме. Она напрягается, ее мышцы смыкаются, когда наступает кульминация.

Она кончает с громким стоном, ее мышцы сжимают мои пальцы, пока ее возбуждение вытекает из ее входа.

Я продолжаю лениво вводить и выводить из нее пальцы, давая ей отойти от оргазма.

Затем я добавляю третий палец.

У нее перехватывает дыхание, и она бросает на меня панический взгляд. Я медленно ввожу в нее, растягивая ее вокруг своих пальцев, пока не убеждаюсь, что она чувствует жжение.

— Феникс...

Мне начинает нравиться, как она стонет мое имя.

— Он прикасался к тебе? — я скрежещу между стиснутыми зубами, толкаясь в нее и выходя из нее в постоянном темпе.

Я мучаю ее, доводя до грани следующего оргазма, а потом спускаю обратно без всякой разрядки и облегчения.

— Нет, не больше, чем нужно.

Я хватаю один из предметов, которые бросил на кровать, и подношу его к нам.

— Что это? — спрашивает она, ее голос дрожит.

— Ты больше никому не позволишь прикасаться к себе, — приказываю я, наблюдая, как ее глаза следят за движением маленьких цепей, которые я держу в руках.

Она снова качает головой и смотрит на меня решительным взглядом.

— Я буду делать то, что хочу.

— Правда? — я рычу, опуская цепь на ее грудь. Я наклоняю голову и втягиваю ее сосок обратно в рот, наслаждаясь вкусом ее твердого пика.

Я провожу языком по ее соску, делая его красивым и твердым, а затем прикусываю его. Она вскрикивает, и ее крик переходит в громкий вопль, когда я закрываю один из зажимов вокруг ее соска.

— Святое дерьмо, — кричит она, выкрикивая мое имя на рваном дыхании. — Что ты делаешь?

Схватив другой конец металлической цепочки, я нависаю вторым зажимом над ее голым соском.

— Зажимы для сосков. Обычно их используют в качестве наказания, но давай не будем притворяться, что тебе не нравится сочетание удовольствия и боли. — Я говорю, со стоном втягивая ее сосок в рот, а затем отпускаю его. — А вот это будет больнее. Этот сосок чувствителен из-за пирсинга, так что приготовься к жжению.

Я отвлекаю ее, вводя и выводя пальцы из нее и переключая ее внимание на ощущения в ее киске. Поласкав ее сосок языком в последний раз, я ввожу пальцы до упора и закрываю зажим вокруг ее пика.

Она совершает ошибку, пытаясь вывернуться, чтобы избежать моих пальцев и переполняющих ее тело ощущений.

Вес цепи смещается при движении ее тела, натягивая зажимы и создавая невыносимое давление на соски.

И все же я не позволяю ей кончить.

Я устраиваюсь между ее ног, сгибая их в коленях, чтобы ее ступни лежали на кровати.

Визуальный образ ее распростертой на моей кровати, со связанными руками, зажатыми сосками и киской, стекающей по моим пальцам на матрас, я не скоро забуду.

У меня появилось внезапное иррациональное и опасное желание оставить ее у себя.

Оставить ее привязанной к моей кровати в этой комнате, где мы можем создавать свою собственную реальность.

Вместо этого я достаю последний предмет, который бросил на кровать, прежде чем мы начали.

— Сикс. — Я называю ее по имени, и она оглядывается на меня, ее глаза расфокусированы и потеряны, ее потребность в оргазме делает ее дезориентированной. — Я хочу, чтобы ты сейчас громко кончила для меня.

С этими словами я включаю вибратор и прижимаю его к ее клитору.

Вибрация, пронизывающая ее киску, мои пальцы, безжалостно проникающие в нее, и цепь, тянущаяся к соскам, — все это вместе отправляет ее в обрыв оргазма.

Она снова пытается отодвинуться от меня.

И снова я не даю ей этого сделать.

Она утыкается головой в подушку, заглушая свои крики, пока они не становятся почти совсем беззвучными. Она предпочитает скрывать от меня свои крики, когда я специально попросил об этом.

Я вырываю из нее пальцы и отбрасываю вибратор в сторону, хватаю ее за волосы и притягиваю ее лицо к себе.

— Ты не скрываешь от меня свои крики. — Я рычу, находясь в нескольких дюймах от ее лица.

Она лежит словно без костей, все ее тело дрожит, как у наркомана, нуждающегося в дозе, пока она пытается успокоиться после жестокого оргазма. И тем не менее она все еще способна разевать на меня свой умный рот.

— Как я и сказала, — говорит она между двумя вдохами, — я буду делать то, что хочу.

К черту нежность. Очевидно, она хочет, чтобы монстр вышел наружу.

Я расстегиваю джинсы и стягиваю их с бедер, а затем хватаю свой твердый член и вставляю в нее.

Ее рот сжимается в маленькую букву «о», и шок окрашивает ее черты. Даже после всех приготовлений я все еще только наполовину вошел в нее, но, черт возьми, я не собираюсь больше ждать.

Я делаю еще один толчок, погружаясь в нее до тех пор, пока не чувствую, как ее влажная киска прижимается к моему тазу.

Она такая же тугая, как и в первый раз, даже с учетом того, насколько она сейчас мокрая. Звуки, которые издает мой член, когда я вгоняю его в нее, непристойны, шлепки и хлюпанье наполняют комнату вокруг нас.

— А-а-а... а-а-а... а-а-а, — кричит она в такт моим порочным толчкам. Я не собираюсь облегчать ей жизнь, вхожу в нее с силой, не заботясь о нежности.

Но, судя по выражению лица и звукам на губах, ей это нравится. Она пытается повернуть лицо, чтобы снова застонать в подушку, но я хватаю ее за горло и заставляю посмотреть на меня.

— Если ты так отчаянно хочешь что-то взять в рот, почему бы тебе не попробовать вот это? — спрашиваю я, засовывая пальцы, которые были в ее киске, ей в рот и заставляя попробовать себя на вкус.

Ее глаза расширяются, когда она пробует себя на язык.

— Соси. — Я приказываю, и она делает это, ее глаза трепещут от неуверенности. — Хорошая девочка.

Она стонет, обхватив мои пальцы, и мне приходится удерживать себя от того, чтобы не кончить на месте при виде того, как она насаживается на меня с двух концов.

Теперь я владею двумя ее дырочками, и чудовище внутри зовет меня захватить ее задницу, чтобы все ее тело было моим.

Наслаждайся, пока можешь, это последний раз, когда ты трахаешь ее.

Подумай об Асторе.

Эта мысль почти убивает мою эрекцию, и единственное, что удерживает меня в напряжении, это то, что мышцы Сикс сжимаются, когда она кончает.

Она выглядит разбитой подо мной, ее глаза закрыты, а руки трясутся над головой. Ей нужен отдых, но я еще не закончил.

Я закидываю ее ноги себе на плечи и продолжаю входить и выходить из нее.

— Еще один оргазм. — Я томно мурлычу.

— Я не могу. — Она умоляет.

— Я и не просил. — Говорю я, делая толчок, затем полностью выходя из нее, а затем снова входя и повторяя то же движение.

Я снова беру вибратор и опускаю его на ее клитор, заставляя ее вздрагивать. Я ставлю его на самую высокую скорость, которая, как я знаю, причиняет почти столько же боли, сколько и удовольствия, и резко прижимаю его к ее клитору.

Она отрывает поясницу от кровати, случайно предоставляя мне еще более глубокий доступ к ее киске и меняя угол моих толчков.

Я погружаюсь еще глубже в ее тугой жар, чувствуя, как мышцы начинают сокращаться по мере того, как она приближается к четвертому оргазму.

Когда я чувствую, что она на грани, я обхватываю пальцем цепь и сдергиваю ее. Это самая эйфорическая часть использования зажимов, когда кровь снова приливает к ее соскам, принося с собой неизмеримое удовольствие и эндорфины.

В этот раз, когда она кончает, она кричит так громко, что кажется, будто она может обрушить весь дом. Я надеюсь, что музыка, звучащая на вечеринке, заглушит ее крики, и мне не придется резать уши гостям за то, что они слышат то, чего я хочу только для себя.

Я делаю еще несколько толчков, но больше не могу сдерживать свою кульминацию и кончаю через несколько мгновений после нее. Мой член чувствует себя влажным и использованным, когда я выхожу из нее и направляюсь в ванную комнату своей спальни.

Я привожу себя в порядок и приношу теплое полотенце, чтобы сделать то же самое с Сикс, которая потеряла сознание на кровати.

Она шевелится, когда я расстегиваю наручники и протираю ей между ног. Ее глаза слегка приоткрываются, но потребность во мне все еще не дает ей уснуть.

Я перегибаюсь через кровать к ней.

— Я же говорил, что заставлю тебя меня слушаться. — Я рычу ей в ухо.

Ее глаза снова закрываются, и она бормочет.

— Я же говорила, что от тебя одни неприятности.

Я медленно выпрямляюсь, сердце колотится в груди, когда я вспоминаю, как она говорила мне это, когда мы были детьми.

Дважды за сегодняшний вечер мы вспоминали прошлое.

Дважды мы сбивались с курса на опасную территорию, которую лучше не исследовать.

Потому что если мы забредем слишком близко к ней, то наткнемся на разговор, который мы не можем вести, черт возьми.

Что она всегда принадлежала ему, а не мне.

Я выхожу из спальни, тихонько закрывая за собой дверь. Вечеринка все еще продолжается через два часа после того, как мы ее покинули, но я не удивлен.

Многие люди отдали бы левую руку, чтобы быть приглашенными в наш дом, и они не собираются покидать его, пока не используют каждую секунду по максимуму.

Я отправляюсь на кухню и беру бутылку воды и энергетический батончик для Сикс. После того, что я ей устроил, они ей точно понадобятся, когда она проснется.

Когда я выхожу из кухни, меня перехватывает Трой. Он товарищ по футбольной команде и близкий друг, но сейчас его болтовня не слышна. Я не могу сосредоточиться на его словах, мое внимание направлено в сторону моей спальни.

Из кухни ее не видно, но я вдруг отчетливо осознаю, что оставил Сикс в отключке и почти полностью обнаженной в незапертой комнате с десятками людей по ту сторону двери.

Я собирался выйти на пару минут, чтобы перекусить, но этот разговор затягивается. У меня мурашки по коже от мысли, что кто-то может войти и увидеть ее такой, какой я ее оставил.

Трой что-то говорит мне, когда я, не говоря ни слова, ухожу, маршируя обратно по коридору и бросая взгляды на всех мужчин, которых вижу рядом со своей комнатой. Эта часть должна быть закрытой во время вечеринок. Я распахиваю дверь и вхожу, встречая пустую комнату.

Она ушла, не оставив после себя никаких следов, словно ее здесь и не было.

ГЛАВА 27

Сикстайн

Я пробираюсь в свою квартиру, не желая, чтобы кто-нибудь из девочек увидел меня, и бегу в спальню, тихо закрывая за собой дверь.

Я переодеваюсь во что-нибудь удобное. Мне досадно, что я оставила остальную одежду в его доме, но я не хотела, чтобы мой унизительный поход был замечен кем-то, когда я выбегала оттуда.

Я задремала, но, проснувшись через несколько минут, обнаружила, что Феникс исчез. Он жестоко трахал меня, пока я не потеряла сознание, развязал меня и ушел, даже не попрощавшись и не сказав ни одного доброго слова.

Может быть, я слишком многого ждала, желая получить от него доброе слово, но хотя бы признание или что-то, что хоть как-то показало бы, что ему небезразлично то, что мы сделали, было бы неплохо.

Мне некого было винить, кроме себя. Он сказал мне, что в принципе считает меня не более чем удобной дыркой, а потом трахнул меня, чтобы доказать это.

Я выключаю свет, ложусь в постель и зарываюсь под одеяло.

Мне нравится, что он не относится ко мне, как к изнеженной принцессе, и не относится ко мне свысока. Мне нравится, что он трахает меня как монстр, позволяя мне увидеть совершенно реальную, неприукрашенную версию его самого, у которого есть извращенные желания и стремления.

Я чертовски обожаю то, что он хочет делать со мной все эти извращенные вещи.

Но меня начинает бесить, что как только мы заканчиваем заниматься сексом, он снова становится огромным мудаком, который ненавидит меня и не может находиться со мной в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы скрывать свое презрение ко мне.

И вот я здесь, в постели, расстроенная тем, что он не захотел обнять меня сегодня вечером.

T'es trop conne — Ты такая дура. Я укоряю себя за то, что позволила себе попасть в такую ситуацию.

Это был слишком сложный шаг, но он в этом убедился.

Я застонала, вспомнив, что мы еще и помолвлены. Как это будет работать, когда мы поженимся?

Я никак не могу продолжать в том же духе, чтобы не пострадать, и циничная часть меня задается вопросом, не это ли является его целью.

Этот последний, самый ужасный способ причинить мне боль — заставить меня влюбиться в него еще сильнее и забрать все мои первые чувства, только чтобы оставить меня с разбитым сердцем и расколотой до мозга костей.

Один раз переспать — это ошибка, два раза — проблема, но три раза — это уже закономерность, и я не могу позволить ему занять еще больше недвижимости в моем сердце, если он не намерен там оставаться.

Я хочу пообещать себе, что буду держаться от него подальше и что сегодняшняя ночь была последней, но, если честно, я не могу. Я зависима от этой его части так же сильно, как и от всех остальных. Но если я собираюсь продолжать спать с ним, нам нужно установить четкие ожидания, чтобы я могла защитить свое сердце от дальнейшего насилия.

***

— Скажи мне честно, ты думаешь, что он причинит ему боль? А если причинит, то насколько сильно? Речь идет о паре сломанных костей или...? — Тайер прервалась, отвернувшись от зеркала в ванной, чтобы посмотреть на нас с тушью в руках.

— Исторически сложилось так, что Феникс — единственный, кто умеет ломать кости. Нет, с Рисом, я думаю, ты в большей безопасности, — успокаивает Нера, а затем добавляет отстраненно. — Если что, он, вероятно, просто пристрелит его.

— Нера!

— Я просто хочу сказать, что если мы говорим строго о способе действия...

— Мы не говорим строго о способе действия, — говорю я, вскакивая со смехом. — С Картером все будет в порядке, Тайер. Рис не причинит ему вреда. — Я успокаиваю ее.

Картер, парень Тайер, живущий на расстоянии, появился в АКК сегодня днем, чтобы сделать ей сюрприз. Сейчас он готовится к сегодняшнему вечернему мероприятию в честь торжественного открытия библиотеки Макли в память о родителях Риса, и он решил провести его у себя дома.

Он и не подозревал, что это может оказаться не самым мудрым решением. Рис положил глаз на Тайер с того самого дня, как познакомился с ней, и оставить ее парня в его доме с Фениксом и Роугом — все равно что бросить очень милого кролика посреди стаи очень, очень голодных волков.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает она, все еще держа в руке тушь для ресниц.

Есть одна очень простая причина, по которой я знаю, что Рис не причинит Картеру вреда.

А также тот факт, что Тайер не так уж и невосприимчива к чарам Риса, как ей хочется притворяться.

— Рис не причинит ему вреда из-за тебя, — честно говорю я ей. — Он мог бы избавиться от него, но не хочет этого делать. Он не хочет навязывать тебе свою руку, он хочет, чтобы ты сама выбрала его.

Она тяжело сглатывает и снова поворачивается к зеркалу, нанося тушь быстрыми движениями. Мы с Нерой бросаем друг на друга быстрый взгляд, прежде чем она меняет тему.

— Говоря о смерти и убийствах, вы видели новости о двух парнях, которые исчезли в Женеве? Они пропали в ту же ночь, когда мы были там.

— Ух ты, какое сумасшедшее совпадение, — говорит Беллами, застегивая платье и выходя в гостиную.

— Вы думаете, это совпадение, — резко говорит Нера, разворачивая телефон, чтобы показать нам экран. — Подождите, пока я не скажу вам, что в последний раз их видели в Барокко.

У меня по позвоночнику пробегает лед, когда я соединяю все факты.

Не может быть, чтобы это были те двое парней, которые отпускали в мой адрес непристойные комментарии, когда нашли нас в переулке.

Верно?

— Дай мне свой телефон, — говорю я, выхватываю его из ее рук и смотрю на две фотографии мужчин.

В переулке я не разглядела их лиц, поэтому не могу сказать точно, они ли это, но это точно могли быть они. Их цвет волос соответствует тому, что я помню.

Мой отец — глава крупнейшей оружейной компании в мире, а я выросла рядом с главой крупнейшего преступного синдиката в Европе. Мне не чуждо насилие и его транзакционность в нашем мире.

Но если Феникс это сделал, то это был риск. Он был в клубе, я уверена, что его запечатлели на камерах видеонаблюдения, его видели в переулке, где мужчины, вероятно, совершили последнюю стычку перед тем, как исчезнуть.

Это можно отследить. Его отец и мой могли бы решить эту проблему за день, но все равно это была головная боль, которую не нужно было брать на себя.

Тем более что подобное убийство граничило с таким уровнем защиты, который мужчины сохраняли только для своих жен — тех, кого они действительно хотели.

Может быть, я выдумываю все это в своем воображении.

— Что случилось? — спрашивает меня Нера.

— Ничего, — вру я. — Просто в Женеве такое встретишь нечасто, — добавляю я плавно.

Тайер и Беллами соглашаются, а Нера недоверчиво смотрит на меня. К счастью, она не настаивает.

Я не рассказывала девочкам о Фениксе.

Сначала я не могла, потому что то, что мы спали вместе, было связано с новостью о нашей помолвке, а это все еще оставалось тайной. Но потом это вылилось в то, что мы снова занялись сексом, и я не могла смотреть на неизбежные вопросы, которые, как я знала, они зададут.

Это было несколько дней назад, и с тех пор я стараюсь избегать его, но мне кажется, что между нами произошло слишком много событий, чтобы впутывать в них девочек.

Я просто знаю, что однажды это вырвется наружу, и когда это произойдет, я уверена, что это будет некрасиво. Во всем мире не хватит вина, чтобы пережить это.

Я уже знаю, что, когда все это рухнет и сгорит вокруг меня, меня охватит пламя и я сгорю вместе с ним.

Но сейчас я нахожусь на адреналине.

От того, что после многих лет, проведенных в чистилище, мы наконец-то куда-то едем.

Похоже, это место — прямиком в ад, но, черт, это так приятно.

ГЛАВА 28

Сикстайн

Я перевожу взгляд с лица Риса на танцпол, где Картер пытается танцевать с Тайер, причем последняя отчаянно пытается скрыть тот факт, что первый настолько пьян, что едва может стоять без ее поддержки.

— Каков твой план, если она не сделает тот выбор, который ты хочешь, чтобы она сделала? — я спрашиваю Риса, потому что мне любопытно.

Обычно он не так настойчиво добивается кого-то, а она не слишком доверчивый человек, так что если он делает это просто ради забавы, я хочу знать.

Челюсть Риса ходит туда-сюда, пока он невозмутимо наблюдает за ними. Он бросает на меня быстрый взгляд из уголка глаза, и ухмылка изгибает край его губ.

— Она выберет меня. — Он самоуверенно заявляет, прежде чем плавно перевести вопрос на меня. — Какие у тебя планы теперь, когда вы с Фениксом трахнулись?

Я поворачиваюсь к нему лицом, разинув рот.

— Он рассказал тебе об этом?

Его улыбка растягивается еще шире.

— Нет, но спасибо, что подтвердила.

Отлично, я только что попалась на самый старый трюк из книг.

Я бросаю на него непонимающий взгляд и шлепаю его по плечу.

— Ты — задница.

Он хихикает и дружески обнимает меня за плечи.

— Не напрягайся, Сикс. — Он игриво проводит большим и указательным пальцами по моему подбородку. — Мы уже давно поняли, что вы двое трахаетесь, сейчас это уже древняя новость.

Я не хочу выдать себя, поэтому не упоминаю, что прошло меньше двух недель. Вместо этого я спрашиваю.

— Как ты узнал?

— Просто. Он всегда был немного взбалмошным, когда дело касалось тебя, но в последние пару недель он стал прямо-таки психом. Не нужно быть гением, чтобы понять это, хотя, по чистому совпадению, гением оказался и я. — Он говорит это со своей фирменной очаровательной улыбкой. Затем бросает взгляд поверх моей головы, и снова смотрит на меня. Он наклоняет подбородок ко мне и говорит. — Вот пример.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Феникс танцует с другой девушкой. Я не вижу ее лица, потому что она стоит ко мне спиной, но на ней черное платье, а ее длинные рыжие волосы струятся по спине.

Не знаю, намеренно ли он дразнит меня тем, что кто-то может быть моей копией, но, зная его, ничего случайного здесь нет.

Это должно было быть уколом.

С некоторым трудом я отвожу взгляд от его рук, лежащих на ее талии, и перевожу его на лицо, где обнаруживаю, что его глаза уже немигающе смотрят на меня.

Он смотрит на меня так, что я полностью теряю контроль над собой, а мои ноги слабеют в коленях от интенсивности его взгляда.

Они оценивающе скользят по моему телу, задерживаясь на красном платье в пол с блестками, которое обтягивает все мои изгибы так плотно, что это совершенно неуместно для школьного мероприятия.

Они становятся абсолютно черными, застывая от холодной ярости, когда переходят к руке, перекинутой через мою грудь, и медленно проводят по ней до лица Риса.

— Видишь, этот взгляд говорит мне, что если я не уберу руку от тебя в ближайшие полсекунды, он буквально вырвет мое плечо из сустава, — весело говорит Рис, убирая руку.

Я хмыкаю, отворачиваясь от Феникса и возвращаясь к Рису.

— А пока он может лапать кого хочет, а я должна просто смотреть.

Он поднимает на меня бровь, и я понимаю, что выдала больше, чем хотела.

— Если тебя это беспокоит, может, тебе стоит что-то с этим сделать. — Он нахально подмигивает, а затем переключает внимание на Тайер, которая с помощью Неры несет Картера и, спотыкаясь, идет по одному из коридоров. — Мне пора, дорогая, моя добыча уже в пути.

Он проносится мимо меня, но я хватаю его за руку и неловко задерживаю на мгновение.

— Я знаю, что мы не были близки тогда, — говорю я, прочищая горло, пытаясь найти слова, чтобы сказать ему, и терплю неудачу. — Но мне так жаль твоих родителей, Рис. — Честно признаюсь ему. — Я знаю, что сейчас они бы очень гордились тобой.

Когда-то Рис был мне как брат. Что бы ни происходило между мной и Фениксом, я, по крайней мере, рада, что это открыло дверь для возвращения дружеских отношений.

Он искренне улыбается и снова прижимает меня к себе, крепко целуя в макушку.

— Он оторвет мне губы за это, но я должен был, — шутит он. — Спасибо, ты хороший друг. — Он показывает на меня, когда начинает уходить. — Лучше, чем кто-либо из нас заслуживает. Тебе нужно научиться держать чертову обиду. Роуг может тебя научить. — Он весело добавляет, прежде чем скрыться в толпе.

Я хихикаю, глядя ему вслед и не обращая внимания на тяжелый взгляд Феникса, устремленный на меня.

Его лицемерие просто поражает.

Он исчез сразу после того, как мы занялись сексом, и сейчас у него в объятиях другая девушка, но у него хватает наглости злиться, когда Рис прикасается ко мне совершенно платоническим образом.

Я ухожу в другом направлении, не желая больше выносить его присутствие.

Это здание было построено более пятисот лет назад. Архитектура в стиле Ренессанс подразумевает наличие множества темных, запутанных коридоров, обрамленных большими мраморными колоннами. В этой части АКК полно поворотов, изгибов и мест, где можно спрятаться, что очень кстати, когда ты не пытаешься быть найденным.

Несмотря на то что я ухожу, взгляд Феникса не покидает меня. Сначала я думаю, что мне это показалось.

От паранойи у меня волосы на затылке встают дыбом, и на самом деле его там нет.

Но потом я улавливаю запах его одеколона, амбры, мускуса и перца.

Я слышу, как по мраморному полу за мной решительно шагают туфли за пять тысяч долларов.

Мое сердце бешено колотится, когда шаги становятся все громче и ближе друг к другу.

Мурашки бегут по коже от осознания того, что он находится на расстоянии вытянутой руки от меня.

Я ускоряю шаг, но недостаточно быстро.

Дыхание сбивается, когда теплая рука обхватывает мой затылок сзади и сжимает.

Обхватив мою шею, он прижимает меня к себе, заводит в открытый класс и прижимает меня к стене.

Он тяжело дышит, нависая надо мной, наклонив голову, и его резкое дыхание бьет мне в ухо.

— Ты не позволяешь мне поцеловать тебя, но без проблем позволяешь Рису и Максу прижиматься к тебе. — Он сердито спрашивает. — Почему?

Его рот находится в нескольких дюймах от моего, приоткрыт и яростно дышит, достаточно близко, чтобы, если я наклоню подбородок вверх, наши губы соприкоснулись, и я знаю, что он погубит меня навсегда.

Наша связь электрическая и почти осязаемая, искры, летящие между нами, достаточно горячи, чтобы обжечь и навсегда оставить шрам.

Я не говорю ему, что его гнев неуместен.

Что из упомянутых им поцелуев один был более платоническим, чем те, что я получала от своей бабушки в прошлом, а в другом я вряд ли участвовала по доброй воле.

Ни один из этих «поцелуев» никогда не сравнится с нашей настоящей взрывной любовью.

Поцелуй между нами ничего значил бы ничего для него и все для меня, и именно поэтому он никогда не произойдет.

— Это не то, что я готова тебе дать, — трепетно шепчу я.

В его глазах вспыхивает что-то опасное, когда они встречаются с моими.

— Тогда что ты готова мне дать? — он требует, его голос груб и искажен похотью.

Все, если только ты этого захочешь. Если бы ты только попросил.

— Секс.

Со стоном он отпускает меня и отступает назад, глядя на меня с окончательным интересом.

— Ты хочешь продолжать трахать меня?

Я понятия не имею, когда у него появился такой грязный рот, и не понимаю, почему каждое грязное слово заставляет мой пульс биться, а киску пульсировать в предвкушении.

Я киваю, но добавляю.

— Только если ты согласишься на некоторые правила.

Его взгляд сужается, и я вижу по глазам, что он вспыхивает. Он опирается бедрами о стол и скрещивает руки, раздражение сворачивает его мышцы. Ясно, что он не хочет вести со мной переговоры.

— Нет.

Я пожимаю плечами, изображая спокойствие и надеясь, что он не заметил, как мой пульс отскочил от горла.

— Тогда дверь за тобой.

Он не двигается. Я собираю волосы на одно плечо и рассеянно играю с ними, ожидая, пока он примет решение.

Его пустой взгляд следит за моими пальцами, распушившими пряди.

— Кто определяет правила?

— У меня есть несколько, которые я разработала.

Он задумчиво почесывает челюсть.

— Это кажется несправедливым.

— Ладно, мы можем придумать их вместе. Это неважно. — Говорю я. — Главное, чтобы мы придерживались их, и если мы их нарушим, то прекратим. Хорошо?

Он кивает.

— Первое правило, — начинаю я решительно, потому что если это скажу я, то будет не так больно, как если бы это предложил он, — если мы делаем это, то мы просто развлекаемся. Никаких затаенных чувств.

Феникс отвечает сквозь стиснутые зубы.

— Это не будет проблемой.

Я игнорирую колющую боль и жестом предлагаю ему что-то взамен.

— Никаких ночевок. — Он прикусывает язык, плечи напряжены. — Это не должно быть проблемой для тебя, учитывая, как быстро ты покинула мою постель после последнего раза, когда мы трахались.

— Это ты выбежал оттуда так быстро, что у тебя пятки сверкали, — раздраженно огрызаюсь я. — Спасибо, что хотя бы снял наручники, чтобы мне не пришлось терпеть унижение от того, что меня нашли бы в таком виде. Я бы и не подумала, что ты оставишь меня связанной, — добавляю я с горечью в голосе.

Очевидно, я еще не смирилась с тем, что он ушел.

— Я ушел, чтобы принести тебе что-нибудь поесть, — отвечает он, его тон ровный, но глаза темные. — Меня не было десять минут, и я вернулся в пустую гребаную кровать.

Я моргаю.

— О. — Я говорю, растерявшись. Когда я проснулась одна, я решила, что он оставил меня без оглядки.

Даже если сейчас я ему верю, я не могу позволить ему обмануть мои надежды.

— Ну, в любом случае, это хорошее правило. Что еще?

Он поднимает плечо, играя с серьгой в ухе, пока его взгляд горячо блуждает по моему телу.

— Хорошо, эм..., — думаю я. — Презервативы...

— Категорически нет. — Он говорит, его глаза возвращаются ко мне и встречаются с горячим взглядом, от которого мои внутренние бедра дрожат от возбуждения.

— Ты не можешь просто сказать категорически нет про презервативы.

— Ты сказала, что мы будем вместе устанавливать правила, и я говорю «нет» про презервативы. — Его руки сгибаются на груди, растягивая упругую ткань смокинга, и на секунду все, что я могу сделать, это уставиться на то, как он красив.

Его смокинг подчеркивает атлетичность его фигуры, обнимая широкие плечи и тонкую талию до миллиметра тела.

Он выглядит дорого, от его укладки так и веет деньгами, но это прямо противоположно тому, как небрежно он носит костюм.

Он держится с естественной грацией бойца, лениво сидящего на столе, с напряженными мышцами, готовыми в любой момент нанести удар.

Его прическа, злые глаза и крепкая челюсть говорят о том, что он далеко не джентльмен, каким кажется.

Он — монстр в костюме.

— Я чувствовал твою тугую киску только голой и не намерен менять это. Ты будешь принимать меня без презерватива. — Он говорит, с его губ срывается болезненный стон при этой мысли, и он сжимает свой твердый член.

Я качаю головой.

— Я не собираюсь заражаться венерическими заболеваниями, спасибо. Поскольку ты будешь спать с другими людьми, ты будешь пользоваться презервативом. Это не обсуждается.

— Тогда я больше ни с кем не буду трахаться. — Он говорит, ошеломляя меня компромиссом, который я не осмелилась бы предложить. — На любой срок, на который мы договоримся, мы будем эксклюзивны. Я не умею делиться. — Он предупреждает, и при этих словах у него подпрыгивает мышца на челюсти.

А я тем временем продолжаю впитывать его слова и стараюсь не показывать, как мне приятно, что он поставил вопрос о моногамии, пусть даже временно.

Вместо этого я сухо рассмеялась.

— На самом деле ты очень хорошо делишься. Я наслышана о твоих забавах с Рисом, — добавляю я, и теперь укор становится настоящим ударом в грудь.

Его глаза темнеют, а челюсть сжимается.

— Я не делюсь тобой.

Он категоричен.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга, наш зрительный контакт напряжен и интенсивен. Внутри меня все клокочет от осознания того, что мне больше не придется наблюдать, как он распускает руки.

Если тебе это не нравится, сделай что-нибудь с этим.

Так или иначе, я так и сделала.

На какое-то мгновение в нашей жизни он будет принадлежать только мне. Он будет моим и только моим. Сладчайший вкус победы ощущается на языке, и я смакую его, пока могу.

Десятилетняя я, написавшая записку, которую я так и не отдала ему, вскакивает и танцует счастливый танец в своей комнате.

Я прочищаю горло.

— Хорошо, это хороший список. Мы уже говорили о том, что целоваться нельзя, и последнее, что я хочу добавить, — это перемирие. Мы не обязаны быть друзьями, — быстро добавляю я, прежде чем он успевает перебить меня, — но я не хочу активно ссориться или чтобы ты меня игнорировал. Одна из моих хороших подруг встречается с твоим лучшим другом, другая заигрывает, а может, и больше, с другим твоим другом. Давай будем поддерживать сердечные отношения ради всех нас, и когда мы покончим с этим, ты сможешь вернуться к вечной ненависти ко мне.

— Тогда не говори со мной о нем, — возражает он, не уточняя, о ком идет речь, — не называй его имени. Не вспоминай о нем. Не упоминай прошлое.

Феникс переводит взгляд на мое запястье, его веко дергается, когда он замечает, как я подсознательно тереблю свою татуировку.

— И я все равно буду ненавидеть тебя. — Он рычит.

Да, пожалуйста.

Я сглатываю и киваю.

— Мы закончили со списком?

— Нет, последнее, — говорит он, вставая и подходя ко мне на расстояние пары метров. — Ты примешь мой запрос на подписку в Instagram.

Я смеюсь, пораженная. Это последнее, что я ожидала от него услышать.

— Зачем?

Он поднимает плечо и ничего не говорит — его обычная реакция, когда он не хочет давать мне настоящий ответ.

— Хорошо. — Я соглашаюсь, прежде чем задать очевидный последний вопрос. — Когда мы закончим?

— На Новый год, когда будет объявлено о помолвке. Это будет хороший чистый разрыв.

Меня не покидает ирония, что он предлагает прекратить наши интимные отношения как раз в тот момент, когда мы объявляем всему миру о своем намерении провести остаток жизни вместе.

Но, думаю, сейчас самое подходящее время, причем относительно скорое. Чем дольше я позволяю этой вражде с привилегиями существовать, тем тяжелее мне будет, когда мы покончим с этим.

По крайней мере, теперь, когда у меня есть ограждения вокруг того, что мы делаем, и реальная дата окончания, я могу подготовить себя и свои чувства, защищаясь от возможного разочарования.

Я киваю, сигнализируя о своем окончательном согласии.

— Хорошо.

Как только это слово слетает с моих губ, Феникс оказывается на мне, в два шага преодолевая расстояние между нами и возвышаясь надо мной.

Он поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. В его взгляде читается голод, а глаза пожирают мои губы. Я покрасила их в красный цвет, и они подходят к моей прическе и платью.

Его пальцы перемещаются с моей челюсти на шею и обвиваются вокруг нее.

— В этом платье ты похожа на Джессику Рэббит. — Его мрачный голос огрубляет каждое слово.

Другой рукой он обхватывает мою ногу прямо над коленом через высокий разрез платья. Он медленно начинает двигаться вверх по моему бедру. Моя кожа словно горит от его прикосновений, и я выгибаюсь в его руке, отчаянно желая большего.

— Моя новая любимая гребаная фантазия. — Он хрипит, его рот находит изгиб моей шеи и вгрызается в кожу. Я вскрикиваю, и он с наслаждением впивается в нее, его теплый язык стирает жжение, а его рот продолжает двигаться вниз по моей шее к груди.

Он тянется сзади к молнии на моем платье и одним движением стягивает ее. Платье падает в лужу ткани у моих ног, открывая перед ним меня в одних стрингах.

— Подожди, — говорю я, заставляя себя мыслить рационально сквозь дымку похоти. Я толкаю его в плечи, но он не двигается, и из его груди вырывается гневное рычание, когда я пытаюсь отстранить его от себя. — Феникс.

— Что? — спрашивает он, его голос приглушен, пока он кусает, целует и прокладывает путь вниз к моей груди. Его рот смыкается вокруг моего проколотого соска, и я упираюсь в него, чувствуя, как во мне разгорается возбуждение.

— Те двое мужчин, которые исчезли в Женеве, — говорю я, с трудом формулируя свои мысли. — Ты имеешь к этому отношение?

Он хмыкает, но больше ничего не говорит, занятый тем, что вылизывает дорожку по моему животу до трусиков. Он зажимает их между зубами, как животное, и срывает.

Я воспринимаю его молчание как признание.

— Почему? — спрашиваю я.

Он все еще не смотрит на меня, его взгляд прикован к моей голой киске с таким пугающим и доминирующим выражением голода, что это противоречит тому факту, что он стоит передо мной на коленях.

Я знаю, что должна быть в ужасе, но я скорее в недоумении и любопытстве.

Что могло заставить его пойти на такой риск?

Наконец его глаза поднимаются на меня, темные, холодные и настолько сосредоточенные на мне, что у меня перехватывает дыхание.

— Они увидели то, чего не должны были видеть. — Он говорит просто, прежде чем нырнуть между моих ног.

Он ест меня как виртуоз. Как будто он изучал мою киску годами и знает каждый вход и выход, каждую точку удовольствия, каждый поворот языка, который доводит меня до исступления.

— Черт, какая ты вкусная. Если бы мне пришлось выбирать последнюю еду, я бы попросил их принести тебя мне, чтобы я мог съесть все твои дырочки.

Моя рука лежит на его голове, отталкивая его и отчаянно притягивая ближе, пока во мне бушуют противоречивые ощущения.

— Да... Пожалуйста, вот так.

Когда он вводит в меня сразу два пальца, я разрываюсь на части без всякого предупреждения. Мои мышцы сжимаются, а ноги подкашиваются от сокрушительного оргазма.

Он поддерживает меня одной рукой, когда я падаю, и прижимается поцелуем к моей киске, от чего я снова взрываюсь.

Я задыхаюсь, когда говорю.

— Я бы поставила свою жизнь на то, что ты убьешь меня, раньше, чем когда-либо убьешь, чтобы защитить меня.

Он встает, и его рука обвивает мою талию, чтобы схватить меня за задницу, его пальцы властно впиваются в мою плоть.

— Присяжные еще не решили, что я собираюсь с тобой делать.

Мои глаза следят за его языком, который высунулся, чтобы слизать мои соки с его губ, а выражение в его глазах такое же хищное, как и всегда.

Я сдвигаю пиджак со смокингом с его плеч, и он позволяет мне это сделать, наши взгляды фиксируются друг на друге, пока я это делаю. Я слегка толкаю его, и он позволяет мне опустить себя в кресло за столом.

Его глаза оценивающе скользят по моему обнаженному телу, и впервые в жизни я не чувствую себя стесненной. Да и как можно, когда он смотрит на меня так, словно я восьмое чудо света?

— Ты делаешь мой член таким чертовски твердым, — говорит он, его гравийный тон граничит с поклонением.

Я кладу руки ему на колени и раздвигаю их, опускаясь между ними. Потянувшись вверх, я берусь за пуговицу его рубашки и начинаю расстегивать ее, когда он хватает меня за запястье и останавливает.

На мой вопросительный взгляд он говорит.

— Рубашка остается на мне.

Я хмурюсь, но взгляд его глаз говорит мне, что это не та битва, которую я собираюсь выиграть. Не то чтобы я часто выигрывала.

Мои руки опускаются к пуговице его брюк и ловким движением пальцев расстегивают ее.

Феникс хватает меня за челюсть, его большой палец нежно проводит по моей нижней губе, размазывая помаду.

— Ты собираешься покрасить мой член в красный цвет этой красивой помадой?

Я лезу в его брюки и вытаскиваю его член, пока он говорит, впервые прикасаясь к нему.

Он большой и налитой, такой широкий, что моя рука не может его обхватить, а по всей его длине бегут толстые вены. Пирсинг сверкает на свету, отчего его член выглядит еще более устрашающе.

Настала моя очередь облизывать губы, глядя на него.

— Может быть.

Он застонал.

— Я не отвечаю за то, что сделаю с тобой после того, как ты закончишь со мной.

Меня пробирает дрожь от его слов, от обещания, прозвучавшего в них. Мне нравится, что я, похоже, имею над ним власть, по крайней мере, когда дело касается секса. В этом маленьком смысле я чувствую, что он зависит от меня так же, как и я от него.

Я не начинаю медленно. Наклонившись, я открываю рот так широко, как только могу, и вбираю его в горло как можно глубже.

Я прохожу только половину его длины, не ослабляя горло, но смыкаю губы вокруг него и втягиваю щеки, а затем возвращаюсь к кончику и провожу языком по его головке.

Он издает шипящий звук сквозь зубы, и мои глаза встречаются с его глазами. Они полностью остекленели и пьяны от вожделения, когда он наблюдает, как моя голова двигается вверх и вниз по его длине, захватывая все больше его с каждым движением вниз.

Я все время смотрю ему в глаза, почти не моргая, чтобы не пропустить, как яростно он смотрит на меня, как жар его взгляда разжигает ад моего влечения к нему.

Я еще больше расслабляю горло и с наслаждением обхватываю его член. Дрожь, проходящая по его телу, придает мне еще больше уверенности, и я отпускаю его с толчком.

Обхватив его член рукой, я начинаю двигать им вверх-вниз, добавляя извилистые движения и разное давление, чувствуя, как он трепещет подо мной.

Наклонившись вперед и глядя ему в глаза, я обхватываю его яйца, а затем засасываю одно из них в рот, стараясь не переборщить с давлением.

— Святое дерьмо. — Он хрипит, его голова откидывается назад, разрывая наш зрительный контакт. Я продолжаю сосать и облизывать его яйца, переходя от одного к другому и дразня их языком.

Его взгляд возвращается ко мне, когда он хватает меня за волосы и отстраняет от себя. С моих губ срывается слабый крик, когда он смотрит на меня.

— Почему у тебя так хорошо получается? — он требует. — Тебя раньше трахали в горло?

Я моргаю.

— Да.

В его глазах блестит что-то жестокое, когда он заставляет меня встать на ноги и укладывает на стол.

Когда я лежу на спине и смотрю на него широко раскрытыми глазами, он угрожающе наклоняется надо мной, пока я не вижу только его.

— Кто? — это один слог, но он взрывается в тишине, как ядерная бомба.

Я обхватываю его ногами за талию и прижимаю к себе.

— Ты.

Он быстро хмурит брови, но потом разглаживает их, и на смену им приходит почти удушающее чувство собственничества.

— Больше никого?

Я качаю головой, и он отстраняется от меня, выпрямляясь во весь рост. Его руки обхватывают мои бедра, и он тянет меня к краю стола.

Он спускает брюки, хватаясь за свой член, и смотрит на меня сверху вниз.

— Пусть будет так.

Пока он говорит, он проводит кончиком своего члена вверх и вниз по моим складочкам, смазывая его моей влагой и дразня меня.

Наконец он подносит свой член к моему входу и надавливает на него. У меня перехватывает дыхание, когда я наблюдаю за тем, как его член проталкивается в меня, без особых усилий раздвигая мои стенки, прежде чем оказаться внутри меня.

— Все такая же тугая, как и в первый раз, когда я взял эту милую киску.

Если я ожидала, что он будет полегче со мной, то ошиблась.

Он вырывается из меня и с силой вбивается обратно, вырывая дыхание из моих легких. Он неумолимо вбивается в меня, и моя спина грубо двигается вверх и вниз по столу, почти обжигая кожу при каждом проходе.

— Трахните мня! Феникс! — говорю я, скорее крича, чем произнося слова.

— Именно это я и делаю, — кусается он в ответ. — Мне нужно трахнуть тебя еще сильнее, чтобы это стало ясно?

Это риторический вопрос, и он не дает мне шанса ответить, прежде чем начать двигаться еще сильнее и быстрее, как и обещал.

— Oui... comme ça. — Да... вот так. — Мне удается задохнуться, мои слова путаются от желания.

Его рука закрывает мне рот, заглушая мою речь.

— Никакого французского, — ворчит он. — Только если ты не хочешь, чтобы все закончилось в ближайшие две минуты.

Жестокость и явная потеря контроля над собой в его словах заставляют стенки моей киски трепетать вокруг него.

Он ругается и щиплет мой клитор грубыми пальцами, боль от его внимания провоцирует мой оргазм, а немыслимое удовольствие врывается в мои вены и почти ослепляет меня.

— Ты такая мокрая, что даже твоя тугая киска не сможет удержать меня внутри себя. — Он рычит мне в ухо, прежде чем вытащить член и грубо перевернуть меня.

Я перегибаюсь через стол, ноги стоят на полу, груди поджаты под себя, а щека упирается в деревянную поверхность.

Он раздвигает мои ягодицы и держит их раздвинутыми, глядя на меня сверху вниз. Мое лицо пылает от смущения, что я так открыто и уязвимо лежу перед ним.

Я приподнимаюсь на руках, чтобы попытаться сдвинуться с места, но он хватает меня за шею и заставляет вернуться лицом вниз на стол.

— Не двигайся. — Он угрожает.

Словно настоящие кандалы вокруг моих запястий, его слова заставляют меня послушно прижаться к столу, пока он возвращает свою руку к моей заднице.

Палец проскальзывает между моими складочками и проникает в киску, когда я стону.

Он не задерживается там надолго. Он вытаскивает его и подносит к моей пояснице. Я чувствую, как он проводит пальцем по моей коже, прежде чем он снова погружается в мой тугой проход.

Он повторяет этот процесс еще несколько раз, прежде чем я наконец спрашиваю.

— Что ты делаешь?

Он снова вводит в меня палец, пару раз проводит по внутренней стороне моей киски, а затем вынимает и направляет его к моей спине. Я чувствую, как он делает что-то вроде креста.

— Пишу на тебе свое имя твоими соками. — Его голос темный и властный, от которого у меня по позвоночнику пробегает дрожь, а челюсть отпадает.

Феникс.

Это крестообразное движение, которое я чувствовала, когда он делал на моей спине.

— Ты капаешь для меня. Каждая капля должна быть использована по назначению, — рычит он.

Он дует на мою кожу, высушивая и посылая волну мурашек по моей спине. Его рука на моей талии по-хозяйски проводит большим пальцем по своей работе.

— Я сопротивляюсь желанию сделать это навсегда. Я могу, если ты не будешь осторожна.

Я не придаю значения словам, которые он говорит во время секса, но это не делает их менее горячими.

— О, Боже, — хнычу я, мои слова заглушает стол.

— Он ничего не может сделать для тебя, теперь ты принадлежишь мне. — Он отвечает, в его голосе звучит темное удовлетворение.

Не говоря больше ни слова, он снова погружается в меня по самые яйца, шок от его входа заставляет меня встать на цыпочки.

Он властно обхватывает мою талию обеими руками и притягивает меня к себе, чтобы встретить его мощные толчки. Зубы стучат от напряжения, но этот шум перекрывается эротическим звуком его бедер, шлепающих по моей заднице.

— Скажи, что тебе это нравится, — требует он.

— Я не собираюсь... удовлетворять твое эго, — отвечаю я, изо всех сил пытаясь вдохнуть и вымолвить слова.

Он шлепает меня по заднице, заставляя пискнуть в ответ.

— Мне не нужно слышать это из твоих уст, — жестоко кусает он. — Не тогда, когда звуки моего члена, вонзающегося в твою мокрую киску, эхом отражаются от стен. — Он хватает меня за горло и заставляет встать вертикально, прижимаясь передом к моей спине, а другой рукой обхватывая мой живот. Его рот прижимается к моему уху. — Ты слышишь это?

Я хаотично киваю, так как в новом положении у меня совсем нет мозгов. Угол его толчков позволяет ему входить в меня так глубоко, глубже, чем когда-либо, и я едва могу держать себя в руках.

— Ты чувствуешь это?

Мое возбуждение стекает по бедрам, и его грубое дыхание и гортанные звуки, ударяющие по моему лицу, не помогают. Я снова киваю.

— Тогда, — рычит он мне в ухо, — скажи, что тебе это нравится.

Каждое слово он сопровождает глубокими, резкими толчками, задевая ту часть меня, которую он никогда не делал раньше.

— Мне нравится, Феникс. — Я хнычу, не в силах больше сопротивляться.

Его зубы смыкаются вокруг мочки моего уха, прикусывая и втягивая кожу в рот, а его пальцы обхватывают меня спереди и играют с моим клитором. Одновременно с тем, как он вливается в меня, он массирует мою тугую плоть, пока звезды не вспыхивают у меня перед глазами, и я кончаю с громким криком.

Он не отстает от меня и делает еще несколько толчков, прежде чем мои спазмированные мышцы вызывают его собственный оргазм, и я чувствую, как его сперма выплескивается внутрь меня.

Он направляет меня обратно на стол, где я на секунду замираю, переводя дыхание. Затем выходит из меня, и я слышу звук застегнувшейся молнии, после чего он берет меня за локоть и осторожно поднимает на ноги.

Я поворачиваюсь и вижу, что он стоит передо мной, держа в руках мое платье. Когда туман возбуждения рассеялся в моем мозгу, я вдруг чувствую себя очень уязвимой. Он полностью одет, не хватает только пиджака, а я стою перед ним совершенно обнаженная.

Инстинктивно я обхватываю себя руками, чтобы прикрыться.

Он без слов опускается на одно колено, приподнимая мое платье над землей и распахивая его, чтобы я могла в него войти. Когда я не двигаюсь, он поднимает на меня глаза.

— Положи руку мне на плечо, если тебе это нужно для равновесия, — наставляет он.

Но я не двигаюсь не поэтому. Когда он вот так приседает передо мной, впиваясь в меня глазами, а его руки помогают мне поправить платье, мое сердце трепещет от его желания.

И я абсолютно, на сто процентов не могу допустить, чтобы это произошло. Мы установили правила менее получаса назад, а он уже пробивается сквозь мою непрочную защиту, чтобы проверить мою стойкость.

Я делаю шаг к платью и хватаю его, вырывая из его рук и натягивая на себя.

— Теперь ты можешь идти. — Я говорю, стараясь сохранить безразличный тон.

Он поднимается, глядя на меня сверху вниз. Я не смотрю на него, пытаясь застегнуть молнию на платье.

— Что?

— Я имею в виду, что ты не должен оставаться и помогать мне одеваться, — говорю я, застегивая молнию примерно наполовину, пока она не застряла в том месте, где мне трудно до нее дотянуться. — Как мы и решили, это просто развлечение. Ты мне ничего не должен.

Он молчит, и мне отчаянно хочется заглянуть ему в глаза, но я боюсь того, что там найду.

Не знаю, что ранит сильнее — его типичная ненависть и презрение или облегчение на его лице от того, что я предлагаю ему выход.

Он решает все за меня, и я пугаюсь, когда его руки разворачивают меня, хватают за молнию и с силой дергают ее.

Он отпускает меня, как только платье застегнуто, и когда я наконец встречаюсь с ним взглядом, его черты лица старательно лишены выражения.

— Принято к сведению. — Говорит он, моргая. Он поворачивается на каблуках, хватает свой пиджак и выходит, не оглянувшись назад.

Мой мозг подает сигнал ногам идти за ним, но я останавливаю себя через шаг.

— Почему? — Я хочу закричать на него. — Почему ты не можешь просто отпустить его?

ГЛАВА 29

Феникс

Вернувшись домой, я захлопываю за собой дверь. Это нелегко, учитывая, что это двадцатифутовая деревянная двустворчатая дверь, но удовлетворение липнет к моей крови, когда я слышу, как она с грохотом закрывается.

Я направляюсь на кухню, нуждаясь в стакане воды и большой бутылке чего-то покрепче, но удивленно останавливаюсь, обнаружив там Роуг и Риса.

Роуг прислонился к стойке, скрестив руки на груди, в руке у него стакан с виски, а голова удрученно склонилась к полу. Рис лежит на диване и листает телефон со зловещим выражением лица.

В комнате витает темная энергия, и никто не обращает внимания на мое появление.

— Что, черт возьми, с вами двумя не так?

Я ожидал, что Роуг будет с Беллами. Эти двое были неразлучны еще до того, как начали встречаться, но с тех пор, как все стало официально, он не отходил от нее больше чем на пару часов.

Что касается Риса, то я удивлен, что он позволил Тайер провести ночь с ее парнем, не вмешиваясь.

— Лично я гуглю, будет ли мне вынесен смертный приговор, если я убью американского гражданина, находясь на территории Швейцарии, — мрачно пробормотал Рис.

Улыбка появляется на уголках моих губ, когда я сажусь рядом с ним. Это отвечает на вопрос.

— Мы бы никогда не позволили этому зайти так далеко. Ты проведешь пару дней в тюрьме, не больше.

Он смотрит на меня поверх своего телефона.

— Я планирую сделать с ним несколько действительно ужасных вещей.

Я вспоминаю, как двое мужчин, которых я убил в Женеве, кричали и умоляли спасти их. Я был милосерден и свернул им шеи, но только после того, как сломал несколько костей и вызвал обширное внутреннее кровотечение.

Улыбка на моих губах превращается в довольную ухмылку.

— Я с нетерпением жду, чтобы меня впечатлили, — отвечаю я, прежде чем спросить: — Значит, с Тайер не все гладко?

Его глаза чернеют, пока не приобретают цвет моих.

— Она хочет, чтобы я пошел и трахнул кого-нибудь другого.

При этих словах с моих губ срывается смех. В данный момент она с большим успехом могла бы попросить его перерезать себе горло.

Он продолжает.

— Я думал, что сегодня вечером она наконец-то готова признать, что она моя, но, — он делает паузу, его челюсть дергается из-за того, как сильно он ее сжимает, — она решила пойти домой с ним=.

Я поднимаю на него бровь.

— Значит, ты прибегаешь к более радикальным мерам?

— Я очень серьезно обдумываю это.

Звук бьющегося о стену стакана переключает наше внимание на Роуга.

Он стоит, выпятив грудь, как будто только что пробежал стометровку на дистанции ниже десятки, его пустые кулаки сжаты, и он смотрит, как жидкость стекает по белым стенам кухни.

— И его настроение ни хрена не помогает, — добавляет Рис, глядя на него в ответ.

— Ты в порядке, приятель? — я спрашиваю его, потому что, хотя это проявление гнева не является для него чем-то ненормальным, его вспышки стали гораздо более сдержанными и редкими с тех пор, как он начал встречаться с Беллами.

— Я в порядке. — Он отвечает, опускаясь в одно из кресел, стоящих рядом с диваном.

— Конечно, ты выглядишь очень в порядке.

— Иди и трахни кого-нибудь, Феникс.

На кончике моего языка вертится мысль о том, что меня уже хорошенько оттрахали сегодня, но я сдерживаюсь. Я не хочу, чтобы мысль о том, что Сикс трахнули, пришла в голову кому-то, даже этим двоим.

К тому же я все еще в ярости из-за того, что она отмахнулась от меня, когда мы закончили, отмахнулась быстро и без эмоций, словно я был не более чем случайным членом.

Она не подпускает меня к себе иначе, как физически, исключительно по сделке. Я бы предположил, что она делает это, чтобы защитить свое сердце, но я знаю правду.

Там больше нечего охранять. Она давно отдала его кому-то. Его больше нельзя получить.

Это хорошее напоминание о том, что я должен придерживаться плана — выкачивать как можно больше денег со счетов отца, при этом притворяясь, что собираюсь жениться на Сикстайн, а затем разорвать отношения, когда у меня будет достаточно средств, чтобы открыть собственное предприятие, которое, надеюсь, в один прекрасный день сможет сравняться с отцовским.

Я не могу позволить ей стать отвлекающим фактором, как бы ни слабело мое тело рядом с ней.

А оно слабеет.

Даже сейчас я вдыхаю глубже, пытаясь уловить любой оставшийся на мне ее запах. В моем мозгу прокручиваются кадры, где она лежит передо мной, волосы разметались, ноги раздвинуты, рот приоткрыт в экстазе. Мои руки сжимаются и разжимаются, предвкушая следующий раз, когда она окажется в моей хватке.

Она была права, установив некоторые правила. Все до единого, кроме запрета на поцелуи. Сопротивление желанию прижаться к ней губами, особенно когда я видел, как двое других делают это у меня на глазах, требует больше усилий, чем я думал.

— Похоже, тебе нужно потрахаться, Роуг. — замечаю я. — Это поможет выплеснуть всю твою злость.

— Я так и сделал. — Он хмыкает, а потом добавляет. — Я сегодня трахал Лиру.

Ухмылка исчезает с моих губ, когда Рис садится и поворачивается к Роугу с недоуменным выражением лица.

— Прости?

— Я трахнул Лиру, — повторяет он, его голос бесстрастен. — Потом Беллами нас застукала, и мы расстались.

— О чем ты, мать твою, говоришь? — спрашиваю я, настолько ошеломленный его словами, что с трудом могу связать их воедино, не говоря уже о полноценной мысли. — Ты изменил Беллами?

— Да. — Он хватает бутылку, стоящую на приставном столике, и делает глоток прямо из нее.

— Ты, блять, шутишь. — Рис проводит рукой по лицу, и на нем появляется гримаса ужаса.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я, все еще не веря.

Он не смотрит ни на кого из нас и просто поднимает плечо.

— Мне просто захотелось.

Слова звучат так же пусто, как и их смысл, и вызывают оглушительную тишину как у меня, так и у Риса.

— Ты придурок. — В конце концов я выдыхаю, с отвращением качая головой. — Ты ее не заслуживаешь.

Беллами любит его безоговорочно, все его недостатки и все остальное, и эта преданность ему сделала ее частью нашей маленькой гребаной семьи.

А семью нельзя так обижать.

Но как бы сильно он ни обидел ее, в конечном счете он больше обидел себя. Она — лучшее, что когда-либо случалось с ним, и он еще пожалеет об этом.

Его глаза вспыхивают, когда он наконец обращается ко мне.

— Не говори о том, чего она заслуживает, она не твоя, чтобы о ней беспокоиться.

— Она и не твоя больше. — Я хмыкаю в ответ.

Он вскакивает на ноги, но останавливается, когда в разговор вклинивается Рис.

— Я ни на секунду не верю, что ты это сделал.

Его глаза опускаются на него.

— Я трахнул Лиру.

Теперь очередь Риса встать.

— Ты любишь Беллами.

— Я не...

— Хочешь ты это признать или нет, — продолжает он, перебивая Роуга, — но любишь. Ты бы никогда не причинила ей такую боль, потому что знаешь, каково это, когда люди, которые тебя любят, причиняют тебе боль, — добавляет он с укором. — Так что нет, я не верю, что ты трахнул Лиру или что Беллами волшебным образом вошла именно в тот момент. Я не верю в это, но если ты действительно это сделал, то, думаю, ты только что совершил самую большую ошибку в своей жизни.

— Верь во что хочешь, — отвечает Роуг, отвесив челюсть. — Я сделал это.

— К черту все это, я иду спать.

Рис удаляется, и Роуг уходит вскоре после этого, хотя он берет бутылку и направляется в игровую комнату, вероятно, чтобы продолжить топить свои печали.

В конце концов я тоже ложусь спать, но только после того, как еще немного поразмышляю о том, как Беллами, Тайер и Сикстайн разнесли весь наш дом в пух и прах, даже не прилагая усилий.

***

Несколько дней спустя я ударяюсь спиной о дверь ванной, когда локоть Риса с силой прижимает мое горло.

Я чувствую и слышу удары кулаков Тайер о дверь позади меня, когда она кричит, чтобы он выпустил ее. Я понял, что ситуация идет к развязке, когда она попросила одолжить мой свитер.

Мы находимся в доме Девлина, где он устраивает вечеринку в честь нашей победы в чемпионате по футболу.

Рис — тот, кто пригласил сегодня Тайер, но по какой-то причине я застал ее одну, загнанную Девлином в угол в разгар, похоже, бурного разговора.

Я вмешался, отвел ее в ванную наверху, когда на нее пролили напиток, и в конце концов одолжил ей свой свитер, когда ее топ не удалось спасти.

Я должен был прислушаться к своим инстинктам и сказать ей, чтобы она шла топлесс. Я этого не сделал, и теперь разъяренный Рис готов убить меня, потому что думает, что я с ней заигрывал.

Конечно же, я этого не делал.

И никогда бы не стал. Даже если бы Сикс не занимала меня последние несколько дней.

А она занимала, думаю я с ухмылкой.

Нет, Рис все неправильно понял. Но это не значит, что я упущу прекрасную возможность отомстить ему за то, что он тронул Сикстайн на торжественном открытии.

— Что за игру ты затеял? — шипит он, стараясь держать себя в руках. — Ты же не настолько глуп.

Я не сопротивляюсь его захвату, как не уворачиваюсь и не бью в ответ, когда он ударил меня раньше, хотя я мог бы уложить его за секунду, и мы оба это знаем.

— Ты тоже не такой, — говорю я, — и все же ты лапал ее.

Он насмехается и отталкивается от меня, освобождая меня.

— Я должен был догадаться, что речь идет о Сикс, — говорит он, невесело усмехаясь. — Ты трогал Тайер?

Психопат во мне выбирает месть. Я растягиваю его боль еще немного, вместо того чтобы сказать ему, что я не трогал ее.

— Почему бы тебе не спросить ее? Ей будет что сказать по этому поводу.

Его ответный удар в живот дает мне понять, что он думает о моем ответе. Он выбивает воздух из моих легких и заставляет меня перевернуться на спину. Кто бы мог подумать, что Рис способен на такой удар?

— Ты держишься подальше от Тайер, а я буду держаться подальше от Сикс. Договорились?

— Договорились. — Я страдальчески кашляю, выпрямляясь.

Он все еще смотрит на меня.

— Я думал, что, наконец-то трахнув Сикс, ты станешь меньше психовать по ее поводу.

Я не удивлен, что он догадался о том, что мы спали вместе.

— Забавно, но я думал то же самое о тебе с Тайер.

Его глаза сужаются на мне.

— Туше, — признает он, прежде чем отпихнуть меня от двери. Он распахивает ее и входит внутрь, захлопывая за собой дверь.

ГЛАВА 30

Феникс

Двадцать минут спустя я прибыл в загон с разбитой губой, ушибленными ребрами и неумолимой потребностью трахать Сикс, пока она не выкрикнет мое имя.

Несмотря на то что мы трахались уже дюжину раз, я ни разу не был у нее дома. Конечно, я знал, где она живет, а также ее комнату и план квартиры с того самого дня, как она переехала.

Я мог бы войти, воспользовавшись дверью, но Тайер ясно дала понять, что Сикс ничего не рассказывала обо мне ни ей, ни другим девушкам. Будет больше вопросов, если я просто войду через парадную.

К тому же, мне нравится, когда у нее есть элемент неожиданности.

Я иду к задней части здания, где, как я знаю, находится ее спальня. Там кромешная тьма, и я едва вижу свою руку перед лицом, но мне знакомо это место.

Мне знакомо и дерево, на которое я собираюсь залезть. Возможно, за эти годы я несколько раз забирался на него, чтобы посмотреть, как она спит.

Чтобы убедиться, что она ведет себя как хорошая девочка, за которую себя выдает.

Положив телефон в карман, я подпрыгиваю и хватаюсь одной рукой за самую нижнюю ветку, с легкостью взбираясь на нее. Я продолжаю карабкаться по дереву, используя его ствол и доступные ветви, пока не оказываюсь прямо перед ее окном. В ее комнате темно, свет выключен. Я не могу понять, лежит она в кровати или нет.

Потянувшись с дерева, я берусь за ручку окна и начинаю поднимать его. Оно немного скрипит и застревает. Я наклоняюсь еще дальше и резко дергаю обеими руками.

С небольшим шумом оно разжимается, и мне удается открыть окно достаточно широко, чтобы пролезть внутрь.

Я запрыгиваю на подоконник, легко приземляюсь на ноги и ныряю в ее комнату.

Что-то не так.

Я чувствую это по тому, как волоски на моей шее встают дыбом.

У меня есть всего полсекунды, прежде чем что-то, а точнее, кто-то, ударяет меня справа с громким криком и неуклюжей попыткой натянуть мне на голову какой-то пластиковый пакет.

Не видя, я вырываю пакет из ее рук и хватаю ее за руки, используя прием захвата, чтобы повалить ее на спину, где я прижимаю ее к себе.

Лунный свет, проникающий через окно, частично освещает нас обоих.

— Пытаешься убить меня, тигрица? — мой гравийный голос раздается между нами.

Борьба покидает ее тело, когда она узнает меня.

— Феникс? — в ее маленьком голосе слышится нотка неподдельного страха. — Ты напугал меня до смерти! — она не лжет, я вижу, как бешено бьется ее сердце о натянутую кожу горла. — Я подумала, что кто-то вломился в дом, чтобы напасть на меня.

От мысли, что кто-то причинил ей боль, кровь приливает к моей голове так быстро, что меня начинает тошнить. Мне приходится резко выдохнуть, чтобы не потерять сознание.

— Если мужчина будет держать тебя в таком состоянии, — рычу я ей в лицо, — ударь его головой в лицо и пни по яйцам.

— А потом что? Закричать и убежать?

Моя ответная ухмылка — прямо-таки садистская.

— А потом ты оставишь его мне, чтобы я его прикончил. Я научу его понимать, что такое боль, прежде чем убью.

Я не пытаюсь скрыть маниакальные нотки в своем голосе.

Прежде чем она успевает ответить, Беллами стучит в дверь и говорит.

— Сикс? Ты в порядке? Я услышала громкий шум и крик.

— Да, я в порядке! Я только ушибла палец об угол кровати, но со мной все в порядке. — Она отвечает, ложь плавно слетает с ее губ. — Ты можешь вернуться в постель, извини, что разбудила тебя.

— Все в порядке, спи спокойно!

Я слушаю звук шагов Беллами, возвращающейся в свою спальню, а затем ее дверь закрывается.

— Ты не рассказала обо мне своим друзьям, — говорю я. Это прозвучало слегка обвинительно, и мне это не нравится.

Она смотрит на меня широкими, полными нежности глазами, которые заставляют монстра во мне хотеть убить, чтобы защитить ее от любого дискомфорта, каким бы незначительным он ни был.

— Что бы я им сказала?

Она не пытается вырваться из моей хватки или угрозы моего тела над ее, вместо этого беспрекословно подчиняясь мне. От ее покорности мой член твердеет, а по венам бежит жидкая похоть, нагревая каждую клеточку и частицу, которой она касается.

— Что ты станешь моей женой, — соблазнительно шепчу я ей на ухо. На этот раз мой голос звучит горячо. Властно.

Она никогда не станет моей женой, поэтому я наслаждаюсь теми немногими возможностями, когда еще могу сказать это.

Ее лицо раскраснелось, а розовые щеки, из-за которых веснушки кажутся слившимися воедино.

— Это должно быть секретом, помнишь?

— Недолго.

— К тому же, — продолжает она, не останавливаясь, — твой друг разбил сердце моей подруге. Сейчас не самое лучшее время говорить о ком-то из вас.

— Он идиот.

— Да, он такой. — Она отвечает, прежде чем бросить на меня удивленный взгляд. — Я потрясена, что ты так думаешь.

— Это потому, что ты думаешь обо мне только как о неприятности.

— Ты только что вломился ко мне через окно, — отмечает она.

— Раньше ты никогда не возражала.

Ее дыхание сбивается, а глаза ищут что-то в моих. Не знаю, нашла ли она это, но она говорит.

— Нет, не возражала.

Воздух между нами сгущается, и я опускаю глаза к ее рту, привлеченный ее блестящими пухлыми губами. Они раздвигаются под моим пристальным взглядом, и я чувствую, как моя голова слегка наклоняется к ней.

— Я была сегодня на вашем матче. — Она говорит торопливо, разрушая чары момента и останавливая мое падение.

Я отступаю назад.

— Я знаю. — Я видел, как она стояла на трибунах и смеялась с Тайер.

— Ты видел меня? — удивленно спрашивает она.

Я захватываю прядь ее волос и провожу пальцем между ними.

— Их довольно трудно не заметить, — говорю я ей. — Именно это привлекло меня к тебе в первый день нашего знакомства.

Если судить по тому, как расширились ее глаза, то не я один удивлен своим признанием.

— Правда?

У меня нет другого выбора, кроме как сказать ей об этом.

— Солнце отразилось от них в поле, и они привлекли мое внимание. Я не знал, что может так блестеть. Я подумал, что это может быть что-то ценное — мой десятилетний мозг решил, что это может быть сокровище, — и я пошел проверить.

— Ты, наверное, разочаровался, когда там была только я.

Я отпустил прядь волос и вместо этого провел пальцем по ее щеке, позволяя навязчивым мыслям победить себя и предаваясь обведению ее веснушек, как я думал сделать это уже много лет.

— Я ведь оставил тебя себе, не так ли?

Мои слова звучат более навязчиво, чем я предполагал, но ее ответный тон пропитан едва скрываемой горечью.

— Недолго.

Напоминание о том, почему я вычеркнул ее из своей жизни, почему я не должен находиться здесь, в нескольких сантиметрах от ее тела, словно ведро льда, вылитое на мою голову. Мой позвоночник выпрямляется, а мышцы напрягаются.

— Мы же договорились не говорить о прошлом. — Я рычу, хватаясь за подол ее пижамных шорт и стягивая их вместе с трусиками вниз по бедрам. Я стягиваю свои собственные брюки с задницы.

— Ты первый заговорил об этом, — возражает она, ее дыхание учащается.

— Моя гребаная ошибка. — Я рявкаю, сплевывая на свой член и размазывая его по кончику, чтобы смазать. Другой рукой я скольжу по ее киске, чтобы проверить, насколько она мокрая. — Как всегда, мокрая, — замечаю я.

Без дальнейших приготовлений я подношу член к ее входу и погружаюсь внутрь. Она шипит, ее спина слегка выгибается, а рука хватается за мою грудь в поисках облегчения.

Я не собираюсь давать ей никакого. Я хочу, чтобы было больно и жестко. Я хочу, чтобы было болезненно. Я хочу, чтобы это было наказанием за то, что она переступила черту, как она это и сделала.

Я не жду, пока она привыкнет, прежде чем начать входить в нее. Я распахиваю ее ночную рубашку, и пуговицы разлетаются вокруг нас. Ее сиськи подпрыгивают при каждом толчке моих бедер, и я не могу удержаться, чтобы не размять их и не наклониться, чтобы жадно всосать ее соски в свои губы.

Ее ногти пробегают по моим волосам, вызывая мурашки на шее. Секунды спустя они впиваются в мою спину, отчаянно цепляясь за кожу. Добавление боли превращает меня в безумца.

Я делаю еще несколько толчков, затем перекидываю ее левую ногу на правую, чтобы она легла на бок, и снова погружаюсь в нее. Мне нравится эта позиция: я могу смотреть ей в глаза и одновременно иметь доступ к ее попке.

Моя рука с громким шлепком опускается на ее ягодицу, и ее рот раскрывается в беззвучном крике, а мышцы сжимаются вокруг моего члена в тандеме.

Я снова шлепаю ее по заднице, и на этот раз она издает звук, небольшой вскрик, который я ловлю рукой, закрывая ей рот.

— Помнишь, как тебе нравилось, когда я издевался над этой попкой после драки? — спрашиваю я, попеременно вдавливаясь в нее и шлепая по заднице. — Ты притворялась, что не хочешь, но тогда с тебя капало, как и сейчас.

Я ввожу палец в ее киску рядом со своим членом, растягивая ее сильнее, чем когда-либо. Она вскрикивает от моей руки, но двигает своей киской навстречу мне, словно гонится за этим вторжением.

Вытащив палец, я провожу им по коже между ее киской и попкой, пока не достигаю тугого отверстия. Пару раз провожу пальцем по ее краю, наслаждаясь тем, как она извивается.

— Ты, наверное, думала, что я забыл про эту дырочку, да? — я спрашиваю. — Уверен, она была одинокой с тех пор, как я играл с ней в последний раз.

И это был единственный раз, когда я играл с ней, когда лишил ее девственности. Но у меня есть планы, которые включают в себя уничтожение всех ее дырочек для того, кто осмелится прийти после меня.

Я ввожу палец чуть дальше кончика ногтя, наслаждаясь тем, насколько тугой стала эта дырочка, как ее стенки почти не хотят расступаться передо мной.

— Такая тугая, — мурлычу я. — Мне придется приучить эту маленькую дырочку принимать мой член.

Она качает головой, ее глаза расширены и дики, и пытается говорить, но я зажимаю ей рот рукой.

— Шшш, — говорю я, проталкивая палец в нее все глубже и наблюдая, как ее глаза становятся невероятно большими, — нет смысла обсуждать неизбежное. Когда-нибудь ты примешь мой член в свою попку, но не сегодня. Сегодня я буду владеть этой тугой киской.

Я засовываю палец до упора и делаю то же самое со своим членом, погружаясь в нее так глубоко, что по ее коже бегут мурашки.

Когда я выхожу из нее, то делаю то же самое с пальцем, но через секунду снова ввожу оба. Глаза Сикс закатываются на затылок, когда ее настигает оргазм, и она с громким криком кончает в мою руку.

Вместе с ней захлестывает и меня, и я кончаю с содрогающимся дыханием, выплескивая свое семя внутрь нее. Я продолжаю лениво поглаживать ее, следя за тем, чтобы моя сперма оставалась внутри нее.

Я вытаскиваю палец и в последний раз сильно шлепаю ее по заднице, прежде чем привести себя в порядок. Когда я заканчиваю, я снова одеваю ее, натягивая трусики и шорты и застегивая ту единственную пуговицу, которая уцелела после моего нападения.

Что бы она ни думала, я не оставлю ее, как будто она всего лишь бессмысленный трах.

Поднявшись на ноги, я направляюсь к окну.

— Если уж на то пошло, мне больше нравится смотреть, как ты дерешься. — Она говорит, заставляя меня повернуться к ней с тем, что она интерпретирует как вопросительный взгляд. — Мне нравилось смотреть, как ты играешь в футбол, но драки, боевые искусства — это больше похоже на тебя. Ты всегда был бойцом, это твоя сущность. — Она смотрит на мою разбитую губу, ее глаза смягчаются, когда она осматривает рану. — Я удивлена, что ты позволил кому-то нанести удар.

Она всегда видела меня не таким, каким меня видит весь остальной мир. Это испытание для моего рассудка — снова столкнуться с этим.

— Есть только пара человек, которых я подпускаю достаточно близко, чтобы они могли причинить мне боль. — Я говорю ей, прежде чем пригнуться к окну.

— Ты ведь знаешь, что можешь выйти через парадную дверь?

Я снова оборачиваюсь.

— Я не хочу, чтобы Беллами меня видела.

Настала ее очередь кивать, ее рот сжимается в прямую линию.

— Хорошо. Увидимся.

Я ухожу в ночь, не оборачиваясь, игнорируя голос в моей голове, кричащий, чтобы я оглянулся на нее.

ГЛАВА 31

Сикстайн

Я делаю успокаивающий вдох, прежде чем открыть дверь в свою квартиру и войти. Три любопытных лица тут же оборачиваются на звук открывающейся двери.

— Наконец-то, — говорит Нера, встречая меня на пороге. — Мы давно ждали, когда ты вернешься домой.

Она берет меня за руку и тащит на кухню, где Беллами и Тайер расставляют закуски и наливают шампанское в фужеры.

— Из-за моего сообщения? — спрашиваю я, смеясь.

— Ну да, — отвечает Тайер. — Ты сказала это так, будто у тебя есть серьезные сплетни, чтобы рассказать.

— Я лишь сказала, что должна вам кое-что рассказать.

— Да, и некоторые из нас годами ждали, когда ты заговоришь о том, о чем, я думаю, ты собираешься говорить, так что мы пришли подготовленными, — добавляет Нера, приподняв бровь.

Мои щеки пылают, и я отворачиваюсь, потянувшись за бокалом вина, чтобы занять руки.

Наши отношения с Фениксом не прекращаются с ночи чемпионата, прошедшей больше недели назад. Он был жаден и требователен, писал мне каждый день, иногда по несколько раз в день, чтобы я встретилась с ним и мы занялись сексом.

Когда я появляюсь в назначенном месте встречи, будь то его дом, библиотека, раздевалка или даже общественный парк, он набрасывается на меня, часто сзади, обхватывает рукой мое горло и бесстыдно трахает меня.

В некоторых отношениях он обращается со мной как с принцессой. Он часами ест меня или целует все мое обнаженное тело. Он даже начал одевать меня после того, как мы закончили, как будто я его личная кукла, дошло до того, что он зашнуровывает мне ботинки.

В остальном он обращается со мной как со своей шлюхой. Прижимает меня лицом к земле и трахает, как животное. Засовывает пальцы в мою задницу, пока шепчет мне на ухо мрачные похвалы и мерзкие фантазии.

Фантазии, которые я охотно позволяю ему исполнять.

С каждым днем он все больше развращает меня, постепенно разрушая мою репутацию хорошей девочки, пока я не обнаруживаю, что делаю то, о чем даже не подозревала.

Только сегодня утром я шла по коридорам АКК, когда он подошел ко мне сзади и затащил в соседний класс.

Он прижал меня к стене, уткнувшись лицом в мою шею, и я даже не успела понять, что уже не в коридоре.

— Феникс?

Он присосался к моей точке пульса, добавив к ней множество следов, которые он уже оставил на моем теле. Водолазки стали моим единственным средством скрыть художества его рта. Слава богу, сейчас был декабрь, и моя новая склонность к максимальному прикрытию не вызывала лишних вопросов.

— Ты не выкладываешь в Инстаграм провокационных фото, чтобы возбудить меня, —объявил он, половина слов была приглушена моим горлом и едва слышна, а вторая половина прозвучала с самодовольным облегчением.

Мне показалось, что я услышала, как он пробормотал, что собирается убить Роуга, но его дыхание щекотало мне шею, когда он говорил, заставляя меня хихикать в ответ и заглушая его слова.

Его руки сжались вокруг моей талии, когда он застонал и прижал меня к себе.

Несколько дней назад он прислал мне еще один запрос, и я уставилась на него, зависнув над кнопкой «принять». Я закрыла приложение, так и не приняв его, желая заставить его подождать еще немного.

Устав ждать, пока я это сделаю, он заставил меня разблокировать телефон для него вчера вечером, открыл приложение и сам нажал «принять». Думаю, он провел по крайней мере часть утра, просматривая мою ленту.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

Он не потрудился поднять голову, отвечая мне в перерывах между покусываниями и облизываниями моей шеи.

— В твоей ленте нет фотографий, на которых ты в бикини.

Я вспомнила свою ленту, состоящую из довольно стандартных фотографий семьи, друзей и моих путешествий. Я никогда не публиковала свои фотографии в купальнике.

— Нет, не выкладывала.

— Хорошо, — одобрительно промурлыкал он и лизнул мое горло, пока его руки лихорадочно тянулись к моей рубашке, чтобы вытащить ее из-под юбки.

— Но это не значит, что это не может случиться в один прекрасный день, — добавила я, желая поддразнить его.

Его губы жарко прижались к моему уху.

— Прекрасно, только не забудь отметить меня на своей заднице, когда будешь ее выкладывать, чтобы все поняли, кому она принадлежит.

Я рассмеялась, позволив ему стянуть с меня рубашку через голову, взволнованная опасностью того, что любой из школы может войти в любое время.

Он сорвал с меня джинсы и трахнул меня стоя: мои ноги обвились вокруг его талии, а руки сжимали его плечи, мои ногти отчаянно впивались в его спину через рубашку.

Не поцеловать его было практически невозможно. В таком положении разница в росте между нами почти не ощущалась. Его глаза были черными от вожделения и жарко смотрели на меня. Я была так близко к его рту, нас разделяли считанные сантиметры.

Было бы так легко наклониться и прижаться к нему.

Я хотела этого. Я умирала от желания.

Осознание того, насколько сильной была эта потребность, заставило меня в последнюю секунду отвернуться и зарыться головой в его шею.

Он трахал меня с решительной неумолимостью, как всегда, отказываясь отпускать меня, пока я не кончила дважды.

Когда он кончил, то вытер свой член о внутреннюю сторону моего бедра, шлепнул меня по заднице и велел идти на занятия. Я пришла на курс международного бизнеса с десятиминутным опозданием, с его спермой, стекающей по моей ноге, и растрепанным видом, который заставил Неру подозрительно сузить глаза, когда я села рядом с ней.

Этот взгляд заставил меня расколоться. Я не могла больше хранить этот секрет в себе. До официального объявления в прессе оставалось всего несколько недель, и я знала, что мои друзья и так умеют хранить секреты. Мне просто нужно было выговориться и поговорить об этом с девочками. Я написала им сообщение, предупредив, что должна рассказать им кое-что сегодня вечером.

Они все ответили с разными взволнованными эмодзи и явно готовились к событию, которое, по их ожиданиям, должно было стать большим открытием.

— Простите, вы приготовили сырную доску? — спрашиваю я, указывая на то, что, очевидно, является сырной доской на стойке.

— Слушай, мы с Беллами хотели убедиться, что у нас есть достаточное количество закусок, поэтому пошли в магазин, но потом немного увлеклись...

— Сырный отдел здесь не перестает меня удивлять, — добавляет Беллами, вклиниваясь в разговор с впечатленным выражением лица.

— И оказалось, что Нера тоже переборщила и купила пять бутылок шампанского, так что все обошлось, — Тайер говорит, закончив свою мысль.

— Мы заинтригованы твоими новостями, Сикс. — Беллами переходит в гостиную и садится на диван, скрестив ноги.

— Заинтригованы? — повторяет Тайер, садясь рядом с ней. — Это скромно. Мы умираем от желания узнать. Самое время, чтобы некоторые драмы в нашей жизни исходили от вас двоих.

Мы с Нерой присоединяемся к ним, и я смеюсь, садясь в одно из удобных кресел. Похоже, что в их личной жизни все улеглось. Роуг и Беллами снова вместе после долгих драм, а Рис и Тайер официально встречаются.

— Удивительно, что вам двоим позволили провести ночь свободы, — замечает Нера.

Беллами краснеет, а Тайер ухмыляется и добавляет.

— Были даны определенные обещания.

— В спальне? — спрашиваю я.

— Да, но не думай, что я не вижу, как ты пытаешься обернуть это против нас, — отвечает Тайер, указывая на меня пальцем. — Не меняй тему, сегодня речь пойдет о твоих приключениях в спальне.

Я застонала, схватила подушку с дивана и стала возиться с ней на коленях.

— Просто расскажи нам, — говорит Нера, в ее голосе звучит мольба.

Беллами доливает мне шампанское и оставляет бутылку в пределах досягаемости, как хороший друг. Я встречаю ее взгляд.

— Помнишь наш тост в начале года?

— За то, чтобы Роуг и Феникс не разрушали наши жизни? — спрашивает она со смехом. — Очевидно, я не очень-то старалась выполнить это обещание.

— Да, я тоже.

Нера замирает с бокалом на полпути ко рту, с затаенным дыханием ожидая моих следующих слов.

— То есть, ты хочешь сказать, что он разрушает твою жизнь..., — Тайер делает паузу, подыскивая, как это сформулировать, — ...с биологической точки зрения?

Я опускаю лицо в подушку на коленях и киваю.

Вокруг меня раздаются визги, и я скорее слышу, чем вижу, как все трое выходят из себя.

— Срань господня, — говорит Нера. — Наконец-то.

—Это как если бы главные герои романа сошлись после трехсот страниц утверждений, что они ненавидят друг друга, но напряжение и сексуальная химия были очевидны всем вокруг с самого начала, — добавляет Беллами, радостно хлопая в ладоши.

Тайер поворачивается к ней, соглашаясь.

— Буквально. Шекспир не смог бы написать такой сценарий.

— Я говорила о книгах куда более грязных, чем те, что способен написать Уильям, но да, вы поняли мою общую мысль.

— Расскажи нам все, Сикс. — Нера наклоняется ко мне с восторженным выражением лица. — Вы решили все проблемы, которые были между вами?

Тайер и Беллами выжидательно обернулись ко мне.

— Нет, мы взяли за правило не говорить об этом.

Я объясняю им все, что произошло, когда мы были моложе: дом на дереве, записка, поездка на велосипеде, несчастный случай.

Похороны.

Феникс обвиняющий меня в смерти Астор и последующих годах ненависти.

Я испытываю такое чувство облегчения, когда наконец-то говорю об этом, как будто с моей груди снимают физический груз. Ситуация все еще существует, но, по крайней мере, я чувствую, что могу дышать немного свободнее. Особенно когда Нера сжимает мою руку в знак горячей поддержки.

— Я никогда не знала, что он винит тебя в смерти своего брата, — с грустью говорит Нера. — Ты должна знать, что твоей вины в этом нет. Это была трагическая случайность.

— Я знаю это, хотя мне потребовалось время и много терапии, чтобы справиться с чувством вины выжившего. Но я также понимаю, как он считает меня виноватой. Он никогда не сможет воспринимать меня иначе, чем девушку, которая могла бы спасти его брата, но не сделала этого.

— Так как же вы теперь спите вместе? Похоже, что ничего из этого не решено, по крайней мере, с его стороны.

— Ну, — говорю я, растягивая один слог, прежде чем наконец-то вымолвить слово, — мы помолвлены. — Наступила долгая тишина, настолько тихая, что, клянусь, я слышу, как шипят пузырьки шампанского.

— Что она только что сказала? — спрашивает Тайер, поворачиваясь к Нере. — Кажется, я ослышалась.

— Я не думаю, что она закончила предложение. Вы обмолвились, что...? — спрашивает Нера, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я нервно смеюсь.

— Мы ни чем не обмолвились, мы помолвлены друг с другом.

— Нам нужна еще одна бутылка шампанского, это становится все более запутанным с каждой секундой, — говорит Беллами, направляясь на кухню. — Что значит «помолвлены»? Ты только что сказала нам, что вы все еще враги, пусть враги, которые теперь спят вместе, но все же. Как так получилось?

— Это деловая договоренность между нашими семьями. — Я поясняю, а затем добавляю. — Брак по расчету.

Тайер вскакивает на ноги, раздраженная.

— Что это за архаичный бред? Не может быть, чтобы в наше время тебя заставили выйти замуж за человека, которого ты не любишь.

Я знала, что эта часть новостей пролетит мимо, как воздушный шарик. Скорее всего, Нера поймет, потому что она из нашего мира.

Двое других не понимают, что мы с ней — всего лишь пешки в игре престолов, гораздо большей, чем наши индивидуальные жизни. И что наша главная ценность как женщин заключается в том, чтобы заключать выгодные союзы.

Нера хватает Тайер за руку и тянет ее назад, чтобы она села.

— Ты не слушала? — спрашивает она, прежде чем повернуться и сказать свои следующие слова прямо мне. — Она действительно его любит.

Я всегда могу рассчитывать на то, что моя лучшая подруга видит меня насквозь.

— Вот это да, — говорит Беллами, бросая на меня взгляд и отпивая прямо из бутылки.

— Ага. — Я неубедительно щебечу.

— И ты уверена, что он не любит тебя в ответ? — спрашивает Тайер. — Потому что то, как он смотрит на тебя, Сикс... Я никогда бы так не смотрела на того, кого ненавидела.

— Да.

— Нет. — Нера говорит одновременно. Когда я бросаю на нее удивленный взгляд, она удваивает его. — На самом деле ты этого не знаешь.

— А как насчет всех тех случаев, когда он говорил мне, что ненавидит меня? Разве тебе не достаточно этого подтверждения? — сухо спрашиваю я.

Она показывает на Беллами.

— Не так давно Роуг клялся на весь кампус всем, кто его слушал, что он ненавидит Беллами. Теперь он скорее вырежет себе сердце, чем причинит ей боль. — Беллами кивает в знак согласия, а Нера продолжает. — То, что ты никогда не рассказывал мне историю, не означает, что я была слепа к многолетнему брачному танцу между вами. Есть причина, по которой он напал на Макса, есть причина, по которой он объявил о запрете на тебя в школе, и определенно есть причина, по которой он использует эту помолвку как способ получить то, чего он всегда хотел. Тебя.

Я грустно качаю головой, не веря в ее теорию.

— Он просто не хочет, чтобы я была счастлива, Нер. Вот почему он сделал все эти вещи.

— Тогда почему он спит с тобой?

— Я не знаю... может, он просто хочет почесать зуд.

— Он может чесать этот зуд с кем угодно, видит Бог, там достаточно длинная очередь. — Я вздрагиваю. — Прости, детка, я говорю это не для того, чтобы обидеть тебя. Я пытаюсь доказать тебе, что это не действия человека, который тебя ненавидит. Он знает, что ты чувствуешь?

Я бросаю на нее полный ужаса взгляд.

— Абсолютно нет.

— А ты не думала рассказать ему?

На этот раз я энергично качаю головой.

— Абсолютно нет. Говорю тебе, ему это неинтересно.

— Каков долгосрочный план, Сикс? — спрашивает Беллами. — Ты влюблена в него, вы спите вместе, вы помолвлены, но, судя по всему, он не чувствует того же. Как ты защищаешь себя от того, что для стороннего наблюдателя выглядит как надвигающийся разрыв сердца?

— Мы спим вместе только до нового года, когда будет объявлено о помолвке. Потом мы разойдемся по разным дорогам.

— До этого осталось всего пара недель, — говорит Тайер.

— Я знаю.

Я стараюсь не думать об этом. Мысль о том, что я больше не буду проводить с ним время, что меня снова оторвут от него и мы снова будем игнорировать друг друга... это слишком болезненно, чтобы представить себе.

— Посмотрим, — загадочно говорит Нера. — Но береги свое сердце, Сикс. Это чревато катастрофой, и если он снова причинит тебе боль, боюсь, мне придется его убить.

— До этого не дойдет, обещаю, — говорю я ей с ложной бравадой.

Наступает короткое молчание, пока мы все потягиваем шампанское.

— Хорошо, я задам вопрос, который все так хотели задать, — говорит Тайер с наглой ухмылкой. Она слишком много времени проводила с Рисом, и он начал ее раздражать. — Как секс?

— Да, по шкале от одного до Леди Гаги в ее эпоху мясных платьев, насколько это безумно?

Мое лицо становится цвета моих волос, и я не могу ответить сразу, так как перед глазами мелькают воспоминания о всех наших совместных похождениях. Наручники, зажимы для сосков, кляпы...

— Я так и знала, тихие всегда самые дикие. — Беллами говорит с самодовольной улыбкой, когда я не отвечаю.

Мы разражаемся хохотом, пока у меня не начинает болеть живот и я не могу дышать.

ГЛАВА 32

Феникс

Я читаю в нашей библиотеке, когда слышу звон моего телефона, сообщающий о новом письме. Я откладываю книгу и хватаю телефон, разблокирую его и читаю сообщение.

Мистер Синклер,

Я рад сообщить вам, что мы с опережением графика переводим средства на ваш новый счет. С добавлением оффшорного счета вашего отца на Каймановых островах мы смогли удвоить скорость зачисления средств для вас. Это письмо — подтверждение того, что мы достигли первой платформы в один миллион евро. Теперь мы ожидаем, что к крайнему сроку в июне мы отложим около восьми миллионов.

Надеемся, что эти результаты окажутся удовлетворительными и будут соответствовать вашим ожиданиям. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне с любыми вопросами. Я и вся моя команда остаемся в вашем полном распоряжении.

С уважением,

Дж. Бахманн

Я откладываю телефон в сторону и откидываю голову назад, закрывая глаза. Все идет по плану.

Я смог получить доступ к другому счету отца и пару недель назад передал информацию Бахману, чтобы он включил ее в операцию по выкачиванию денег. Благодаря этому дополнительному денежному потоку у меня будет более чем достаточно средств, чтобы начать все сначала.

Я смогу оставить свою семью в прошлом.

Я смогу двигаться дальше.

Так почему же в моей груди, там, где должно быть чувство победы, царит тоскливая пустота?

И почему, когда я закрываю глаза, на веках у меня выгравирован образ Сикс, красивой и улыбающейся, волосы развеваются на ветру, когда она оглядывается на меня через плечо?

Как будто джинн подарил мне желание, а я загадал его, и она появилась передо мной, войдя в библиотеку.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, и ее шаги замедляются.

Я понимаю, что мой тон прозвучал резко, как будто я не хотел видеть ее здесь, хотя на самом деле я был скорее удивлен, увидев ее у себя дома в дневное время.

Еще больше меня беспокоит то, что пустота в моей груди наполняется теплом с каждым ее шагом в комнату.

— Я пришла с Беллами, она внизу с Роугом. — Она делает паузу, кажется, неуверенно.

— Ты вернулась на второй раунд? — спрашиваю я с ухмылкой.

Тем утром я ворвался в ее квартиру и трахнул ее на кухонном столе. Тайер и Нера уже уехали домой на каникулы, а Беллами в это время была на занятиях.

У нас был свободный доступ к поверхностям ее квартиры, и мы им воспользовались.

— Ты всегда ищешь меня, и я решила сменить обстановку.

Я радостно мурлычу во все горло и протягиваю руку.

— Иди сюда.

Как хорошая девочка, она повинуется. Когда она оказывается в нескольких шагах от меня, она кладет свою руку в мою, и привычный химический разряд пробегает по моему предплечью и застревает в венах.

Она опасна, мой криптонит и все, что я должен держать на расстоянии, а не подманивать ее ближе, как я делаю.

Я игнорирую все свои инстинкты, как делал это последние месяцы, и дергаю ее за руку, выводя из равновесия. Она падает навзничь, и я хватаю ее за задницу, усаживая к себе на колени, по одному колену с каждой стороны от моих ног, когда она оказывается лицом ко мне.

Она прижимается щекой к коже у моего воротника, зарывается лицом в мое горло и обхватывает руками мою шею.

Мы не нарушили ни одного из установленных нами правил, и все же близость и знакомость этой позиции как будто должна нарушить их все. Но я бросаю вызов любому, кто попытается вырвать ее из моих объятий прямо сейчас.

Я буду рад кровопролитию.

— Граф Монте-Кристо, — говорит она, глядя на книгу, которую я положил на приставной столик. — Я видела, как ты читал ее полдюжины раз за эти годы. Это твоя любимая книга?

Я поднимаю бровь, которую она не может видеть со своего места, и наклоняю подбородок к ней.

— Ты наблюдала за мной?

Она напрягается, и я ожидаю, что она пойдет на попятную, но она удивляет меня.

— Похоже на то.

Я крепче прижимаю ее к себе и поворачиваю лицо, чтобы прижаться губами к ее уху.

— По понедельникам, субботам и каждую вторую среду ты катаешься на лошадях вокруг кампуса. Раньше ты в основном ездила по тропинке вокруг пруда, но в последнее время все чаще катаешься по лесу. — Она поднимает голову и смотрит на меня ошеломленным взглядом. — Ты не единственная, кто наблюдал. А теперь, может, ты лично продемонстрируешь мне свои навыки верховой езды? — спрашиваю я, хватая ее за бедра и потирая ее о свой твердый член.

Ее глаза стекленеют, а веки трепещут до полупомешательства, когда желание расширяет ее зрачки. Они расширяются до тех пор, пока не съедают остатки радужной оболочки.

Я хватаюсь обеими руками за пуговицу ее джинсов и расстегиваю ее, затягивая за собой молнию. Моя рука пробирается под рубашку и бежит по ее упругому животу до самых пышных сисек.

Когда речь заходит о ее груди, я схожу с ума. Я отчаянно хочу увидеть их, зная, что они покрыты синяками и следами укусов, которые я там оставил.

— Раздевайся, — приказываю я.

Она подчиняется, встает и смотрит на меня сверху вниз, где я все еще сижу, глядя на нее немигающими хищными глазами.

Она снимает туфли, затем берется за пояс джинсов и медленно стягивает их по бедрам и ногам, поглядывая на меня при этом. Я с трудом сглатываю, когда вижу ее попку, обтянутую симпатичными стрингами с сердечками.

Я хочу испортить ее.

Уничтожить ее.

Оставить ее.

Я хочу вырвать свои волосы, потому что чего же я хочу на самом деле?

Она наклоняется, приближая свой рот к моему уху. Я думаю, что она собирается заговорить, но тут раздается щелчок, а затем я чувствую, как металл смыкается вокруг моих запястий.

— Я же говорила, что отыграюсь на тебе, — самодовольно говорит она, отступая назад и показывая, что приковала оба моих запястья к ручкам кресла.

Я дергаю за наручники, но они не поддаются. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ее взглядом.

— Отпусти меня, — требую я.

— Нет. — Она хватает свою рубашку и стягивает ее через голову, стоя передо мной в одних лифчике и трусиках.

Я двигаюсь на своем месте, чувствуя беспокойство и животную потребность сорвать эти цепи со своих запястий и наброситься на нее.

— Сикс, — предупреждаю я.

— Нет, — снова щебечет она, на этот раз переместив руки на спину, чтобы поработать с застежкой лифчика.

— По крайней мере, запри дверь. — Я говорю, мой тон граничит с мольбой, а мой взгляд мечется туда-сюда между ней и дверью.

Рис улетел в Чикаго, чтобы вернуть Тайер, так что Роуг и Беллами — единственные, кто здесь есть, но если он войдет и увидит Сикс в таком виде, я плесну ему кислотой в глаза, к черту его девушку.

Я стону, когда лифчик спадает с ее рук, обнажая сиськи и пирсинг, единственная причина существования которого, как я уверен, заключается в том, чтобы дразнить меня.

Я нахожусь где-то между возбуждением от того, какая она чертовски горячая, разочарованием от отсутствия контроля над ситуацией и доведением до безумия от мысли, что кто-то еще увидит ее такой.

— Я не против того, чтобы она была открытой.

Я зарычал, скривив губы, чтобы обнажить зубы.

— Беги, пока еще можешь.

— Я не боюсь тебя.

Сикс — наполовину хорошая девочка, наполовину бунтарка. Наполовину невинная, наполовину искусительница и соблазнительница. Две стороны одной монеты, обе из которых я хочу, чтобы принадлежали мне и только мне.

— Что бы ты ни сделала со мной, знай, что я сделаю с тобой вдесятеро больше. Я доведу тебя до оргазма и превращу каждое мгновение удовольствия в боль. Я не остановлюсь, пока ты не начнешь кричать о пощаде, и даже тогда я не дам тебе ее.

— Покажи мне свое худшее.

Я рычу, и это превращается в стон, когда я вижу, как она снимает свои трусики и поднимает их, держа в руке.

— Отдай их мне. — Я хрюкаю, мой голос не более чем гортанный хрип.

— Куда мне их положить? В твою руку? В карман рубашки? — спрашивает она, бессовестно стоя передо мной обнаженной.

— Потри их о мое лицо, дай мне понюхать тебя.

Она краснеет, и в моей груди поднимается садистское удовлетворение от того, что я вернул себе крошечную часть контроля.

Она делает то, что я прошу, подходит ближе ко мне и подносит их к моему лицу. Я наклоняю голову и трусь носом о ее трусики, глубоко вдыхая, как человек, задыхающийся от нехватки воздуха.

— Черт, ты хорошо пахнешь.

— А чем я пахну?

Я бросаю на нее мрачный взгляд.

— Как человек, которому не терпится, чтобы его трахнули.

По ее коже пробегает дрожь, и она совершает ошибку, наклоняясь ближе, оказываясь в пределах досягаемости моего рта. Я бросаюсь вперед так быстро, что она не успевает среагировать, как я прикусываю одну из ее сисек, всасывая ее в рот.

Она вскрикивает от боли, а я продолжаю сжимать зубами ее твердый сосок, посасывая его, словно это моя работа. Ее ногти пробегают по моей шее и по моим зачесанным назад волосам, вызывая дрожь по моему телу.

Ее рука обхватывает мое горло и сжимает его, отталкивая меня от нее. Я отпускаю ее с недовольным звуком.

— Осторожно, — предупреждаю я, откидывая голову на спинку стула и глядя на нее сверху, пока она продолжает держать меня за горло. — Я заставлю тебя заплатить за это.

— Обещания, обещания.

Мои глаза вспыхивают чем-то опасным, и она сглатывает — это первая заметная трещина в ее уверенности. Она отпускает мое горло и переходит к пуговицам моей рубашки, снова садясь ко мне на колени.

— Нет. — Я рычу, мой голос твердый и с нотками отчаяния. — Рубашка остается на мне, Сикс. Новое правило, иначе мы прекратим это прямо сейчас.

За последние несколько недель она уже несколько раз пыталась заставить меня остаться без рубашки. Я должен был догадаться, что это будет первое, что она попробует сделать, как только свяжет меня.

Ее руки безвольно упали на колени.

— Что ты от меня скрываешь?

— Ничего, чтобы тебя не касалось. — Я огрызаюсь. — Это просто развлечение, помнишь?

Она грустно качает головой.

— Почему ты не даешь мне посмотреть? Как ты можешь утверждать, что я принадлежу тебе, если не даешь мне взамен ни частички себя?

— Не притворяйся, что тебе это вообще нужно. — Рычу я сквозь стиснутые зубы, и мой нрав берет верх.

Она не имеет права просить меня отдать ей часть себя, когда она не в состоянии сделать того же. Она может быть моей невестой и однажды станет моей женой, по крайней мере, насколько она знает, но она моя только благодаря договору.

На самом деле она принадлежит Астору, и я не заинтересован в том, чтобы быть братом, на которого ей пришлось согласиться.

— Что? — испуганно спрашивает она.

— Развяжи меня. — Я требую. — Сейчас же.

Она не развязывает. Лишь стоит и натягивает на себя одежду сердитыми, взлохмаченными движениями.

— Не принимай мою доброту за слабость, Феникс. Я позволяла тебе плохо обращаться со мной, потому что понимаю, что ситуация с Астором тяжела для тебя, но она тяжела — и была тяжела — и для меня. Если ты не хочешь открыться хотя бы в малейшей степени, тогда я не знаю, что мы делаем.

— Мы трахаемся, вот что мы делаем, — резко отрезаю я. Я снова дергаю за наручники, на этот раз более решительно. Металл лязгает, дерево стула скрипит, но ни один из них не поддается.

— Больше нет.

Я поднимаю голову и смотрю на нее, пока она надевает рубашку.

— Что это значит?

Она не отвечает мне, поднимает одну туфлю и надевает ее, затем берется за другую.

— Сикстайн, — рявкаю я. — Что, мать твою, это значит? — повторяю я.

Надев обе туфли, она встает и смотрит на меня.

— Мой отец хочет, чтобы я вернулась домой раньше. Я уезжаю сегодня вечером, вот что я пришла тебе сказать. — Она говорит совершенно серьезно. — Меня не будет до Нового года, и тогда будет объявлено о нашей помолвке, а время нашей договоренности закончится.

Внезапно в горле у меня так пересохло, что кажется, будто оно вот-вот разорвется, если я не сделаю глоток воды в ближайшие тридцать секунд. Я так увлеклась нами, что не заметила, как подошел срок.

— Сикс...

— Ты хочешь пригрозить, что все закончится, потому что я попросила тебя физически обнажиться передо мной, как я делала это для тебя снова и снова, делая себя уязвимой и отдавая себя тебе? Отлично. Тогда считай, что все официально закончено. Хороший, чистый разрыв перед праздниками без всяких чувств, как мы и договаривались, верно?

У меня в груди поднимается паника, которую я никогда не испытывала раньше и с которой не знаю, как справиться сейчас.

Она бросает пару крошечных ключей на землю у моих ног.

— Я больше не твоя любовница, и уж точно не твой друг, ты сам в этом убедился, так что найди кого-нибудь, кто относится к одной из этих категорий, чтобы освободить тебя. Мне надоело отдавать тебе часть себя, не получая ничего взамен.

Она собирается уходить, но останавливается и оборачивается, чтобы бросить на меня неуверенный взгляд. На мгновение она замирает, а затем грустно улыбается.

— Будь счастлив, Феникс.

Я рычу и дергаю правую руку с такой силой, что кресло разлетается на куски. Этого недостаточно, чтобы освободить меня, но это дает понять, насколько я в ярости.

— Вернись, Сикс! — кричу я.

Она не оборачивается, хотя я зову ее еще два раза.

ГЛАВА 33

Сикстайн

— Joyeux noël, ma chérie! — С Рождеством, моя дорогая.

Я прислоняюсь к маме, она обхватывает меня руками и целует в щеку.

— Joyeux noël, maman! — С Рождеством, мамочка! — говорю я ей, вызывая яркую улыбку.

— Тебе весело? — спрашивает она, ее акцент еще тяжелее, чем мой. — Мне жаль, что никто из твоих друзей не смог прийти сегодня.

— Ничего страшного, я увижу их на Новый год.

Мама сжимает меня в последний раз, а затем перебегает к группе людей, зовущих ее, и заключает их в такие же теплые объятия.

Каждый год мои родители устраивают масштабную праздничную вечеринку на Рождество. Этот год ничем не отличается от предыдущих, за исключением того, что впервые с момента нашего отъезда в Гонконг мы устраиваем его в Хэмпшире. На вечеринке присутствует около трехсот человек, близкие друзья и деловые знакомые моих родителей съезжаются на это мероприятие издалека.

Портье разносят подносы с закусками и шампанским между залами и на отапливаемые террасы под звуки прохладного рождественского джаза.

Обычно это один из моих самых любимых дней в году.

Я люблю праздники, торжества, видеть, как мои родители блистают в роли идеальных хозяев, и все это на фоне уютной музыки и заснеженных пейзажей.

Но в этом году мне трудно втянуться в праздник. Хотела бы я сказать, что это из-за чего-то другого, кроме Феникса, но, к сожалению, он был единственным, о чем я думала, вторгаясь в мои мысли и занимая их так, словно он платит аренду за то, чтобы жить в моей голове.

Я до сих пор в шоке от того, как быстро все закончилось, хотя не знаю, почему я удивлена.

Я не разговаривала с ним неделю, с тех пор как оставила его привязанным к стулу. Когда Беллами и Роуг нашли его через пару часов после моего ухода, она сказала мне, что Роуг смеялся так сильно, что у него на глазах выступили слезы.

Феникс все еще был привязан к стулу и злился, его челюсть была сложена, а кулаки сжаты. Он замахнулся на Роуга, когда тот снял наручники с его первой руки, затем схватил стул и несколько раз ударил его о землю, после чего с силой освободил вторую руку и вырвался.

С тех пор я не осмеливалась спрашивать о других новостях, а он не писал.

Я и не думала, что он напишет.

Наше последнее общение ясно дало понять, что между нами больше ничего не будет, и я знала, что поступила правильно, уйдя, прежде чем мне могли причинить еще большую боль.

Но это не значит, что сам уход не причинил боли.

Последнюю неделю я провела в раздумьях, изо всех сил стараясь не думать о нем и терпя неудачу. Мое настроение было угрюмым и резким, и хотя я изо всех сил старалась изобразить мужество перед родителями, они это заметили.

Выйдя из душа, я обнаружила на своей кровати большую коробку Dior с запиской от мамы:

Маленькая вещица, чтобы вернуть улыбку на твое лицо.

Одна только записка сделала свое дело, но, открыв коробку, я обнаружила изысканное черное шифоновое платье со светоотражающими блестками, похожими на звезды, сияющие на фоне ночного неба. Оно доходило до середины бедра и имело очерченные плечи, что придавало образу элегантности. Я надела его, накрасила губы темно-красной помадой, сделала мягкие локоны и обула туфли на шпильках.

Зеркало отражало, как прекрасно я выгляжу, но мне хотелось, чтобы у меня был кто-то, с кем я могла бы поделиться этим.

Кто-то, кто мог бы оценить платье на вечеринке, а потом сорвать его с меня в конце вечера.

Я знаю, что на этой вечеринке много тех, кого моя мама называла —подходящими молодыми людьми— до того, как я обручилась, и что мне следует попытаться двигаться дальше, но ближе всего к флирту сегодня я подошла с Уолтером, шестидесятилетним официантом, который приносил мне шампанское.

Он был ведущим официантом на нашей рождественской вечеринке три года назад, и он так понравился моей маме, что с тех пор она отказывается работать с кем-либо еще на любой вечеринке, так что я хорошо его знаю.

Он знает, что такая сильная выпивка не в моем вкусе.

Я вижу, как он пробирается по комнате со свежим подносом, и помечаю его. Он наклоняет подбородок, подтверждая мою просьбу, и направляется ко мне.

— Еще? — спрашивает он, протягивая мне фужер.

— Да, и продолжайте в том же духе. — Я передаю ему свой пустой фужер, который он ставит на поднос.

— Сколько вы уже выпили?

Я поднимаю руку, раздвигая все пять пальцев, и опрокидываю этот бокал обратно, наслаждаясь жжением в горле. Ставлю пустой стакан на поднос и беру другой.

— Ладно, после этого вы прекращаете. — Он говорит, хмурясь на меня.

— Ты убийца моего веселья. — Я делаю паузу, а потом смеюсь. — Хаха, буквально.

Он закатывает глаза.

— Единственное, кто будет убит, это я, если твой отец узнает, что персонал позволил тебе напиться до потери сознания, милая.

— Это может быть нашим маленьким секретом, — говорю я, подмигивая, но, кажется, в итоге просто моргаю ему.

Я спотыкаюсь, и он хватает меня за локоть, поддерживая.

— Иди наверх и освежись, я принесу тебе воды, как только закончу с этим раундом.

Его глаза следят за мной, пока я поднимаюсь по лестнице, и по пути на второй этаж я спотыкаюсь всего один раз, что я считаю своей личной победой.

Похоже, он прав, я позволила себе напиться немного больше, чем предполагала. Пол накренился, и край моего зрения слегка искривился, словно я смотрю на мир через рыбью линзу.

Я иду в свою комнату и сразу же выхожу на балкон, чтобы подышать столь необходимым свежим воздухом. Там чертовски холодно, но родители установили обогревательную лампу, которая помогает мне согреться.

Я сажусь в шезлонг и упираюсь головой в спинку, наслаждаясь сочетанием пронизывающего холода и искусственного тепла. Полчаса здесь, и я знаю, что хотя бы частично протрезвею.

Недостатком закрывания глаз является то, что я сразу же вызываю воспоминания о нас с Фениксом.

Я скучаю по его теплу, по его прикосновениям, даже по его психованному мозгу. Иногда мне кажется, что я единственная, кто его понимает, а иногда — что я его вообще не знаю.

Если бы Астор все еще была здесь, интересно, как бы изменились наши судьбы. Смог бы Феникс полюбить меня, если бы ему никогда не приходилось меня ненавидеть?

Мысли о том, что было бы, гложут меня, как это часто бывает.

Звонок телефона выводит меня из задумчивости. Открыв глаза и тут же закрыв их, чтобы сфокусировать затуманенное зрение, я вижу, что это Беллами звонит мне по FaceTim.

Я нажимаю на кнопку ответа, поднимая телефон над уровнем глаз, чтобы лучше видеть.

— Привет, Би, — говорю я, когда она появляется на экране. — Счастливого Рождества.

— Счастливого Рождества! — она ярко улыбается, а затем ее глаза расширяются. — Вау, ты выглядишь потрясающе. Как вечеринка?

— Все отлично, моя мама превзошла саму себя. Вам, ребята, придется прийти в следующем году.

— Определенно. Мне так жаль, что мы не смогли приехать на эту, — говорит она, кривя рот. Ее мама приехала в Обонн, чтобы провести каникулы с ней и Роугом, поэтому они остались там. — Но я в восторге от Парижа! Я, конечно, никогда там не была.

Мы с девочками решили, что раз уж мы не можем встретиться на Рождество, то полетим в Париж и встретим там Новый год вместе. Мне удалось достать VIP-билеты на Pachamama, так что Беллами и Тайер будут в восторге.

— Я тоже очень рада, я скучаю по вам. Как прошли ваши каникулы?

— Ну, в целом для меня все прошло замечательно, но Феникс все время был в плохом настроении. Он не сказал никому из нас ни слова с тех пор, как вы поссорились, расстались или как мы это называем. Что-нибудь слышно от него?

— Ни слова, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос оставался чистым, что легче сказать, чем сделать, учитывая мой нынешний уровень опьянения.

— Невероятно. Он хандрит здесь, словно кто-то украл его любимую игрушку, отвергая все попытки развеселить его, и уж поверь мне — мы пытались. А когда он не слишком занят жалостью к себе, он участвует в боях.

Мое сердце бешено колотится от ее слов.

— Он пострадал?

— Ни царапины, хотя то же самое нельзя сказать о его противниках. Думаю, самая большая рана у него в сердце, хотя он никогда в этом не признается. Мне бы хотелось, чтобы он просто проглотил свою гордость или что-то еще, что стоит у него на пути, и извинился.

— Его молчание ясно дало понять, что он не заинтересован в продолжении. — Я громко икнула, а потом разразилась хихиканьем.

Девушка смеется в ответ.

— Кажется, я впервые вижу тебя подвыпившей. Мне это нравится. — Она бросает взгляд в сторону, а затем возвращается ко мне. — Покажи мне свое платье. Покрутись в нем.

Еще раз хихикнув, я встаю и кладу телефон на перила балкона. Поправляя платье так, чтобы мое декольте оказалось на виду, и делая несколько шагов назад, чтобы оказаться в кадре, я кручусь с «Та-да!»

— Великолепно, — говорит она, отворачивая телефон от лица и направляясь к выходу. Я кручусь на месте, поэтому не успеваю заметить, кого она показывает. — Посмотри, что ты упустил, Феникс. — Я слышу, как она говорит, наказывая его.

Я слегка запыхалась, улыбаюсь и, спотыкаясь, поворачиваюсь лицом к камере как раз вовремя, чтобы увидеть, как Беллами снова появляется на экране.

Она находится в кадре всего полсекунды, прежде чем телефон вырывается у нее из рук и в поле зрения появляется Феникс.

Как всегда, мое тело реагирует на его появление. Дыхание сбивается, сердце учащенно бьется, душа жаждет прыгнуть со скалы в его объятия.

Он выглядит точно так же, как и в прошлый раз, когда я уходила от него. Брови насуплены, черные глаза, грозное выражение лица, стиснутая челюсть.

Такой красивый, что аж больно.

— Где ты? — он требует, его голос груб. Это первые слова, которые он сказал мне за неделю, первые слова с тех пор, как мы «расстались или что-то в этом роде», как метко выразился Беллами, и это требование.

— Не твое дело. — Слова прозвучали более невнятно, чем я хотела. — Верни Беллами обратно.

— Ты пьяна? — он рычит. Еще одно требование.

Засранец.

— Конечно, я пьяна. Это же Рождество. — Я нагло щебечу в ответ.

— С кем ты? Ты в безопасности? — должно быть, он слишком отвлекся, чтобы узнать мой дом, в частности балкон, на который он забирался, когда мы были детьми.

— Я дома, на рождественской вечеринке у родителей. Ты же помнишь, — добавляю я с запозданием.

Ностальгия пронзает меня до костей. Он поцеловал меня в щеку на одной из наших рождественских вечеринок, наш первый и единственный поцелуй. Мы случайно оказались под случайной омелой, я смотрела на нее сверху, а он сделал шаг вперед и поцеловал меня.

Он был в опасной близости, его рот находился в миллиметрах от моего. Его губы задержались на мгновение, как будто он не мог заставить себя отстраниться.

Тогда я впервые почувствовала шевеление в нижней части живота, физическую тоску по нему, которая совпала с эмоциональной тягой.

С тех пор ни то, ни другое так и не прошло.

Его голос грубый, как наждачная бумага, стирающая мою кожу, когда он говорит.

— Я помню.

Интересно, значил ли этот поцелуй для него что-нибудь или он живет только в моей памяти?

— Скоро начнется снег. — Я продолжаю, желая отвлечься от опасных мыслей. — Завтра я хочу попробовать покататься на санках по Слепому холму, как мы делали раньше.

Слепой холм — это относительно небольшой искусственный склон в нескольких сотнях метров от наших домов. Именно туда в снежные дни устремлялись все соседские дети, возбужденные перспективой покататься на тюбингах и санках. Феникс, Астор и я использовали мусорные баки, пока папа не купил нам пластиковые самокаты. Мы оставались там часами, пока не садилось солнце или мама не приходила за нами, в зависимости от того, что наступало раньше.

— Вообще-то, я не уверена, что у нас до сих пор есть мусорные баки. Думаю, есть, но, возможно, мама избавилась от них, когда я уехала в АКК. В любом случае, я хочу покататься на санках завтра. Я все устрою. — Я понимаю, что он уже минуту ничего не говорит. — Извини, я что-то разболталась.

Сочетание алкоголя, нервов и напоминания о нашем совместном прошлом заставляет меня бормотать бессмысленные фразы и все дальше погружаться в воспоминания.

И теперь я извиняюсь перед ним, в то время как это он должен на коленях просить прощения у меня.

Если бы я могла выплеснуть из себя алкоголь, я бы это сделала. Где Уолтер с водой, которую он обещал?

— Ты всегда была угрозой безопасности на санном спорте, — замечает он, потакая моим воспоминаниям. Призрак улыбки приподнимает его губы, а его глаза ласкают мое лицо, как они делали это в последнее время.

Как будто я могу быть для него чем-то ценным.

— Мы не можем все быть профессиональными спортсменами, понятно. — Я говорю, уязвленная. Ладно, может быть, я не очень хорошо целилась и была склонна к тому, чтобы мчаться к линии деревьев со скоростью тридцать километров в час, но меня раздражает то, как легко он отмахнулся от этой идеи. — Я не хочу с тобой разговаривать. Верни Беллами назад, пожалуйста.

Его ответное молчание затягивается на пару секунд, пока мы смотрим друг на друга, находясь в разных странах, но тесно связанные технологией.

— Я хочу поговорить с тобой. — Наконец он говорит мягко. Практически умоляя.

Слова взвешены, и я понимаю, что он имеет в виду не только сейчас, в этот момент.

— Почему?

Я знаю, что давлю на него, но это суровое дерьмо. Он должен дать мне что-то, если хочет, чтобы я осталась с ним на линии. Он облизывает губы, прежде чем ответить, обдумывая, что сказать.

— Я думал о тебе.

Теперь моя очередь затягивать молчание, игнорируя бабочек, порхающих в моем животе.

Он продолжает, когда я ничего не говорю.

— Больше, чем следовало бы. Больше, чем я думал о чем-либо другом.

Это не то, что я ожидала от него услышать, но этого достаточно. Достаточно для реальности наших обстоятельств — я знаю, что даже если мы сейчас в лучших отношениях, я все равно не увижу его до нового года и нашего крайнего срока.

Я знаю, что должна оказывать большее сопротивление, но на самом деле я хочу поговорить с ним.

Я поджимаю губы, и он ворчит в ответ.

— Не делай этого. Не тогда, когда меня нет рядом, чтобы самому впиться зубами в твою губу.

Боже, как бы я хотела, чтобы он был рядом.

— Мог бы быть. Почему ты не приехал домой на каникулы?

— Это не дом. Я туда не возвращаюсь.

— Правда? — думаю, я никогда этого не знала. Я видела его фотографии с Роугом и Рисом на прошлых праздниках, но всегда полагала, что он уезжает домой в промежутках между этими моментами.

— До того, как нас позвали туда на помолвку, я не был там несколько лет.

— Как так?

Я вижу, как он колеблется, готовый отступить за эти стены, держа ответ под замком. Я сохраняю бесстрастное выражение лица, стараясь не выдать, как сильно я хочу, чтобы он доверился мне. Он должен принять это решение сам, без моего принуждения.

— Они не хотят, чтобы я там был. Мои так называемые родители.

— Это не может быть правдой. — Я слышу, как говорю, потому что для меня это непостижимо. Он их единственный оставшийся сын, и он Феникс. Кто бы не хотел наслаждаться каждой секундой его присутствия?

Я, кажется, произношу последнюю фразу вслух, потому что он хихикает. В его глазах, когда он смотрит на меня, что-то мерцает, чего раньше там никогда не было.

— Честное слово, они не разделяют этого мнения.

Я пытаюсь найти в своем мозгу воспоминания о Фениксе с его родителями, но ничего не получается. Все, что я могу вспомнить, — это как никто из них не утешал его на похоронах Астора.

Тогда мне это показалось странным, но я не подумала, что это может выходить за рамки того ужасного момента.

А потом я вспомнила, как его отец угрожал оборвать его жизнь, как будто он мог сделать это так легко. Кусочки начинают собираться воедино, и картина получается не очень красивая.

— Я не хочу говорить о них. — Он говорит, и его стены снова захлопываются. — Почему ты не на вечеринке?

— Мне сказали протрезветь.

— Кто?

— Друг.

Он бросает на меня взгляд.

— Не паясничай.

Я откидываю голову назад и смотрю вверх, любуясь красотой ночного неба, в то время как моя голова продолжает кружиться.

— Знаешь, если бы ты сейчас был на улице, мы бы смотрели на одни и те же звезды, хотя находимся в двух совершенно разных странах. Разве это не безумие?

Он хихикает, и в мои вены просачивается тепло, отличное от того, которое вызывала лампа отопления.

— Я рад, что никто не видит тебя такой. Навеселе, милую и ранимую. — Он говорит, открывая дверь на кухню. Я слышу, как Беллами зовет его за телефоном, но он не обращает на нее внимания. Он садится на стул и смотрит вверх. — Посмотри на звезды. Видишь группу, похожую на песочные часы?

Я смотрю на него сверху вниз.

— На тебе нет пальто, тебе не холодно?

— Не беспокойся обо мне. Посмотри вверх. Видишь?

Я делаю, как он говорит, и осматриваю небо.

— Не знаю, — честно говорю я ему.

— Найди три звезды стоящие подряд, близко друг к другу. Посередине песочных часов.

— Вижу!

— Это Пояс Ориона. Видишь яркую звезду посередине?

— Кажется, да.

— Это Сириус. Самая яркая звезда на небе.

— Она прекрасна. — Говорю я , удивление звучит в моем голосе.

— Так и есть. — Я оглядываюсь на него и обнаруживаю, что его взгляд прикован ко мне.

— Теперь мы оба можем смотреть на одну и ту же звезду, а не на звезды.

Уголок его губ приподнимается от моего выражения.

— Я не могу в это поверить. — Говорю я, снова глядя на него, потрясенная тем, что это возможно. Я поражена этим маленьким поступком, который сблизил нас. — Ты знаешь астрологию.

— Достаточно, чтобы что-то понимать, — пожимает он плечами. Он снова смотрит на небо, и это несправедливо, насколько красивым он при этом выглядит. Острые скулы, четко очерченная челюсть, крепкое адамово яблоко — все на виду.

В этот момент меня зацепила не столько его привлекательность, сколько его задумчивость.

— Ну, мне это нравится. Теперь каждый раз, когда я буду смотреть на Сириус, я буду думать о тебе. — Я тронута, не знаю, как еще выразить это словами. — Спасибо.

— Сикс? У тебя все хорошо, милая? — голос Уолтера раздается из моей комнаты и доносится до динамиков телефона.

Феникс переводит взгляд с неба на экран и застывает.

— Кто это, черт возьми, такой?

— Друг, о котором я говорила. Тот, кто сказал мне протрезветь. — Я отключаю звук и уменьшаю громкость, прерывая Феникса до того, как он успевает ответить.

Услышав мой голос, Уолтер присоединяется ко мне на балконе и встает прямо за кадром камеры.

— Вот ты где. Я принес тебе пару бутылок воды. Тебе нужно что-нибудь еще?

Я улыбаюсь ему, благодарная за помощь.

— Нет, спасибо. Я ценю, что ты заботишься обо мне.

— В любое время. Ты знаешь, где меня найти, если тебе что-то понадобится. Я позволю тебе вернуться к своему парню. — Он говорит, прежде чем уйти.

Я не пытаюсь его поправить, потому что что я могу сказать? Что он на самом деле презирает меня? Что он мой жених?

Это ведь совсем не странно.

Вернув внимание к телефону, я включаю звук и увеличиваю громкость, чтобы услышать сердитого Феникса.

— Ты отключила звук, чтобы поговорить с этим парнем? Что ты ему сказала? Кто он, черт возьми, такой? — он быстро задает вопросы, не давая мне шанса ответить. Сейчас он вышагивает возле дома, поглаживая рукой свою взъерошенную голову.

— Он работает на вечеринке и подошел, чтобы принести мне бутылку воды, вот и все. Он просто друг.

— Он знает, где твоя комната, — проворчал он. — Он назвал тебя милой.

— Он всех так называет.

Он сужает глаза, глядя на меня.

— А твой отец позволил бы ему так называть твою маму? — спрашивает он.

— Нет, — соглашаюсь я, а потом добавляю. — Но мы не мои родители. Мой папа любит мою маму. Мы не любим друг друга.

Это, должно быть, новый уровень для меня, когда мне приходится устно указывать на то, что он меня не любит.

Его лицо темнеет, что говорит мне о том, что это было неправильное замечание.

— Нет, не любим. Но мы все еще вместе.

Я вздыхаю, напоминая ему о том, что я сказала ему, когда уходила.

— Какое это имеет значение? Я не увижу тебя до Нового года.

Он резко прекращает вышагивать, а его тон становится ледяным и запрещающим, когда он говорит дальше.

— Это ты так намекаешь, что не собираешься ложиться спать одна сегодня?

— Это не то, что я сказала, — возражаю я. — Ему шестьдесят с лишним лет, и его зовут Уолтер. Он просто присматривает за мной и следит, чтобы я была в безопасности, вот и все.

Это его успокаивает, и он выдыхает.

— Тогда расскажи мне то, что я хочу услышать.

Очевидно, что он собирается растянуть свое чувство собственничества по отношению ко мне до последней секунды. Похоже, это единственный способ выразить хоть какие-то эмоции по отношению ко мне, так что я согласна.

— Сегодня я лягу спать одна.

Его глаза опускаются к моему рту.

— И с нетронутой помадой. — Он добавляет, как бы говоря мне, что хочет, чтобы я повторила это.

— С нетронутой помадой, — повторяю я. — Ты псих, ты знаешь это?

— Когда я сказал тебе, что не буду тебя делить, я имел в виду именно это.

Бабочки снова появляются, борясь за выход. Хотелось бы, чтобы он был здесь, чтобы он мог использовать их с пользой.

— Я иду спать, — говорю я ему. — Я собираюсь выпить два парацетамола и надеть очень неэстетичную маску для глаз, чтобы завтра не проснуться в таком виде, будто я участвую в эпизоде Botched. — Я бросаю последний взгляд на звезды, прежде чем сказать ему. — Счастливого Рождества, Феникс. Спасибо, что показал мне самую яркую звезду на небе, я ее обожаю.

— Счастливого Рождества, — говорит он, возвращаясь в дом. — Я не успел тебе сказать, но сегодня ты выглядела прекрасно. Звезды меркнут по сравнению с тобой.

Он кладет трубку, и экран становится черным, оставляя меня с удивленным выражением на лице, прежде чем я прижимаю телефон к груди, как прижимала бы его к себе, если бы он был здесь.

ГЛАВА 34

Сикстайн

На следующее утро я просыпаюсь с надежно закрепленной депаффузионной маской и такой сухостью во рту, что вы не можете представить.

Еще не открыв глаза, я тянусь за бутылкой на тумбочке и глотаю воду так, будто забыла ее вкус. Я смотрю на стоящий рядом будильник и определяю время. 10:48 утра.

Со стоном и откровенно неописуемыми звуками, которые я издаю, потягиваясь, я встаю с кровати и направляюсь в свою ванную комнату.

И тут я замечаю на своем столе коробку.

Красная, квадратная, с белым конвертом сверху.

Я сразу же понимаю, что это.

Забыв о походе в ванную, я бросаюсь к столу и открываю конверт, пока что не обращая внимания на записку.

Внутри я обнаруживаю массивное обручальное кольцо. В центре — бриллиант, по меньшей мере в пять или шесть карат, вокруг него — корона из восьми рубинов поменьше и тонкая золотая лента.

Оно совершенно уникально и не похоже на то, что я ожидала увидеть. Оно гораздо красивее, чем все, что я могла себе представить. Я осторожно достаю его из коробки, заметив, что моя рука слегка дрожит, и надеваю его.

Оно идеально подходит.

Оно похоже на меня, и я не могу объяснить, почему.

Я шевелю пальцами, позволяя свету отражаться от бриллиантов и рубинов и наслаждаясь новой тяжестью на моей руке.

Взяв конверт, я достаю записку и перелистываю ее, чтобы прочитать.

Пора сделать все официально.

Папа

Хотя я не ожидала, что Феникс купит кольцо, учитывая его несогласие с нашей предстоящей свадьбой, мое сердце все равно сжимается, когда я вижу почерк отца.

До нашей помолвки я никогда не была человеком, который много думает о дне свадьбы, за исключением, может быть, пары однодневных мечтаний.

Но я, конечно, никогда не представляла, что жених не захочет меня и кольцо будет выбирать мой отец. Не думаю, что такая реальность может привидеться кому-то в мечтах.

К счастью, у моего отца отличный вкус и, видимо, он знает меня лучше, чем я сама, потому что кольцо мне нравится.

Положив украшение обратно в коробочку, я со вздохом закрываю ее и направляюсь в ванную, чтобы переодеться.

***

Через полчаса я приняла душ, оделась, накрасилась и готова встретить день, хотя на самом деле у меня еще ничего не запланировано.

День после Рождества мы обычно проводим спокойно, так как мои родители обычно оба страдают от похмелья и любят провести утро за разговорами о том, что «они уже не восстанавливаются, как раньше».

Я бы присоединилась к их стенаниям сегодня утром, если бы не своевременное вмешательство Уолтера вчера вечером.

Надо не забыть поблагодарить его, думаю я про себя, спускаясь по лестнице.

Его и Феникса, потому что время, проведенное с ним по телефону, позволило мне протрезветь. Это было... хорошо. Это было нормально. Это напоминало мне о том, какими мы были раньше, до того как он возвел между нами стометровые стены, держа меня на безопасном расстоянии, подальше от него.

Он открыл мне частички себя, которые не раскрыл бы несколько недель назад. Доступ к его человеческой стороне, пусть даже на короткое время и в ограниченном количестве, приносит в мою душу упоительное счастье.

Перед тем как заснуть, я снова и снова прокручивала в голове наш разговор, желая насладиться им на случай, если больше никогда не увижу эту его версию.

Эгоистично я жаждала большего.

Больше разговоров, больше уязвимости, больше его.

Поэтому мысль о том, что через неделю все официально закончится, причиняет больше боли, чем мне хотелось бы признать.

Я спускаюсь по ступенькам, по пути помахав паре охранников дневной смены. Я намерена найти маму и узнать, достаточно ли она восстановилась, чтобы пообщаться с ней. Может, если я устрою спа-день, то смогу вытащить ее с похмельем из дома?

Напевая про себя, я огибаю изгиб винтовой лестницы и резко останавливаюсь. Потому что в моем фойе так неожиданно, что мне кажется, будто он плод моего воображения, стоит Феникс.

При виде его я резко вдыхаю. Он так близко, что при желании я могла бы дотянуться до него меньше чем за десять шагов.

Он смотрит на меня непоколебимо, его взгляд буравит меня. Тень на челюсти указывает на то, что он нуждается в хорошем бритье, но в остальном он, как всегда, безупречно одет.

Выражение его лица настороженное, жесткое, словно он ожидает моей реакции. Как будто он готов повернуться и уйти, если я подам ему хоть какой-то знак, что не хочу его видеть.

Он только что сказал мне двенадцать часов назад, что никогда не вернется домой, так что же он здесь делает?

Интенсивность эмоций, которые я испытываю, приводит меня в ужас. Они меня переполняют: от неверия и восторга от встречи с ним до надежды, что он пришел провести со мной время, от страха, что он пришел разорвать нашу помолвку, и еще около сотни других, дополненных вожделением и сексуальным влечением.

— Что ты здесь делаешь? — наконец спрашиваю я, мой голос слегка дрожит. Я спускаюсь по последним ступенькам, пока не оказываюсь в паре футов от него.

В его взгляде чувствуется напряженность, которая соответствует жжению в моих венах.

Он делает шаг ко мне, а я все еще не могу поверить, что он реален. Мне хочется провести рукой по его щеке, почувствовать эту грубую щетину и убедиться, что я не сплю.

Каким бы жестоким был этот сон.

Но когда он говорит, он развеивает все представления о том, что это фантазия.

— Я принес тебе рождественский подарок.

Его голос танцует по моим рукам и спине, оставляя за собой дорожку мурашек.

Как нелепо идеально он это сказал.

Я делаю еще один шаг, сокращая оставшееся между нами расстояние. Моя рука движется по собственной воле, и я нахожу его щеку, как и хотела.

Он настоящий. Он здесь.

Он не двигается и не реагирует, его поза остается жесткой, пока он ждет, что я скажу.

— Ты и есть подарок? — спрашиваю я.

Он смеется, звук глубже, чем обычно, как будто что-то застряло у него в горле. Он прочищает его.

— Нет, вот здесь, — говорит он, указывая на прихожую рядом с фойе, где мы храним обувь, пальто и другую верхнюю одежду. — Посмотри.

— Как я узнаю, что это? — спрашиваю я, проходя мимо него и направляясь к двери.

Он не отвечает, но, как оказалось, ему это и не нужно, потому что, когда я открываю дверь, первое, что я вижу, — это двое новеньких саней, прислоненных к стене.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и моя челюсть падает на пол.

— Не может быть.

Я все еще нахожусь в шоке от того, что он здесь, и не думаю, что мое сердце выдержит такой заботливый жест. На глаза наворачиваются слезы, и я смахиваю их, пока не опозорилась.

Он кивает, и я в тот же миг бросаюсь к нему, удивляя его. Мои руки смыкаются на его шее, и я обнимаю его, крепко прижимая к себе.

С его губ срывается неровный выдох, как будто он испытывает облегчение. Его предплечья обхватывают мою поясницу и поднимают меня на руки. Мои ноги отрываются от земли, когда он зарывается лицом в мои волосы. Я чувствую, как улыбка растягивается на его губах, когда он бормочет мне на ухо.

— Я так понимаю, ты довольна подарком, — бормочет он.

Я энергично киваю.

— Это лучший подарок, который я когда-либо получала.

Он хихикает мне в ухо, и этот звук становится мелодией для моих ушей.

— Тебе легко угодить.

— Как тебе вообще удалось это сделать? Как ты здесь оказался? — спрашиваю я, отстраняясь, чтобы посмотреть на него.

Он позволяет мне скользить по его телу, пока мои ноги не касаются земли, но не отпускает меня.

— Я все организовал после того, как ты вчера вечером упомянула, что хочешь покататься на санках. Все оказалось довольно просто, не думай об этом слишком много.

Конечно, правильно. В наших отношениях ничего не изменилось, вот что означают эти слова.

— Ты взял двое, это значит... — я запнулась, не зная, как закончить предложение.

Значит ли это, что ты идешь со мной?

Значит ли это, что ты останешься?

Он отпускает меня и засовывает руки в передние карманы.

— Я решил задержаться здесь на несколько дней. — Он говорит, его лицо не выражает ничего. — По крайней мере, до Нового года.

— Мне неловко, я не приготовила тебе ничего взамен. — Я говорю с обеспокоенным выражением лица.

Его взгляд становится откровенно хищным, когда его руки возвращаются ко мне и властно обхватывают мою талию.

— Не волнуйся, я купил тебе еще один подарок, но он будет в основном для меня, — говорит он, наводя на размышления.

Вот так он разжигает пламя моего возбуждения, пока оно не выходит почти из-под контроля. Если бы он сделал попытку трахнуть меня на полу прямо сейчас, я бы не сопротивлялась, к черту катание на санках и возвращение родителей домой.

Но он отступает на шаг и склоняет подбородок к стоящим за моей спиной упряжкам.

— Прошлой ночью выпало пятнадцать сантиметров снега, идеально для катания на санках. Не хочешь прокатиться на них?

Мое сердце колотится, трепещет, парит и делает еще около десяти акробатических движений. Это не просто два куска пластика. Он сознательно участвует в чем-то, связанном с нашим прошлым, потому что знает, что это сделает меня счастливой.

Это и есть настоящий подарок.

ГЛАВА 35

Феникс

— Хорошо, — говорю я, держа санки обеими руками. — Залезай и садись спереди. Я сяду позади тебя.

— Мы оба сядем в этот раз? — спрашивает она, ставя одну ногу в сани, затем другую и садясь спереди, как я и просил.

— Так безопаснее, — ложь с трудом слетает с моего языка, но, к счастью, она на нее купилась.

— Хорошо, я за! — говорит она, наклоняясь вперед, чтобы оставить мне место, и я могу сесть позади нее.

Я забираюсь внутрь и устраиваюсь так, чтобы одна нога была по обе стороны от ее. Каждый дюйм ее ног, от бедер до лодыжек, приклеен к моим. Тепло ее тела проникает сквозь слои ткани даже в такую холодную погоду.

Мы сидим на вершине Слепого холма, готовые спуститься вниз для нашего первого катания. Странно, но мы одни, если не считать еще нескольких групп. Они находятся так далеко, что кажется, будто мы здесь только вдвоем.

— Теперь прислонись ко мне. — Я инструктирую ее, прижимая ее плечи к себе, пока ее спина не упирается в мой торс.

Держать ее таким образом кажется незаконным; ничто другое, что заставляет адреналин бурлить в моих венах и сердце биться в груди, как это, не избежало строгого регулирования со стороны правительства.

Ее голова прижимается к моему плечу, и когда я спрашиваю, готова ли она, она поднимает лицо, чтобы посмотреть на меня.

— Готова, — говорит она с улыбкой.

Я хватаю веревку, вдавливаю руку в перчатке в снежную землю и толкаю нас с плоского края вниз по склону.

Она кричит, когда мы летим вниз. Мы тяжелее, чем в последний раз, когда мы делали это в детстве, поэтому мчимся в два раза быстрее.

Ее руки сжимают каждое из моих бедер прямо над коленом, ее ногти впиваются в мою плоть через ткань так, что волосы на затылке встают дыбом, а член становится твердым.

Я не знаю, кричит ли она от страха или от восторга, ненавидит ли она это или любит, но я обнаружил, что мне отчаянно нужно знать ответ.

Мы достигаем подножия холма менее чем за двадцать секунд, и я уже собираюсь спросить ее об этом, как вдруг с ее губ срывается задорный смех. Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза сверкают, щеки румяные, улыбка широкая, и я испытываю непреодолимую потребность поцеловать ее.

Я хочу прижать свой рот к ее рту и целовать ее до тех пор, пока она не оттолкнет меня, отчаянно пытаясь глотнуть кислорода.

— Это было потрясающе, — восклицает она, быстро дыша. — Мы можем повторить это снова?

Ответ — да.

— Попроси меня по-хорошему.

— Пожалуйста, — говорит она, не колеблясь.

В моей груди раздается довольное урчание, и я знаю, что она чувствует его на своей спине.

— Мне нравится, когда ты делаешь то, что я говорю.

Она выпрыгивает из саней и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

— Давай, капуша. Разве что тебе нужно немного успокоить сердцебиение, прежде чем мы снова поедем? Может, ты испугался?

Прежде чем она успевает моргнуть, я вылезаю из саней, хватаю ее за шею и притягиваю к себе.

— Это мило, что ты думаешь, будто можешь меня запугать. — Я шепчу, прижимаясь губами к ее волосам возле уха. — Просто помни, что я не трахал тебя целую неделю, и твои дразнилки только заставляют мой член становиться тверже. Он и так пульсирует от желания взять тебя как животное. Продолжай в том же духе, и ты пожалеешь о каждом слове, когда я оставлю тебя в покое.

Она вырывается из моих крепких объятий и идет назад к склону.

— Ты обещаешь? — нахально спрашивает она, прежде чем развернуться и начать бежать вверх по склону.

Она станет моей смертью.

Это стало ясно, когда она оставила меня привязанным к стулу. Я был в ярости от того, что меня подчинили и загнали в ловушку, но это меркло по сравнению с тем, как она уходила и я не мог ничего с этим поделать.

Я думал, что она одумается и поймет, что закатила истерику из-за пустяка, но когда прошло несколько дней, а от нее не было ни слова, тьма взяла верх.

Она была неподвижной, темной, грозовой тучей, которую я не мог стряхнуть, пока не взял на себя FaceTime Беллами.

Стало ясно, что я еще не закончил и не могу просто наблюдать, как истекают часы нашей договоренности, ничего не предпринимая. У меня еще оставалось время для общения с ней, и я собирался им воспользоваться.

Не успел я обдумать свои действия, как мой помощник вытащил из постели недоумевающего владельца магазина в Боксинг Дэй, чтобы купить эти санки только потому, что она по пьяни сказала мне, что хочет сегодня покататься на санках.

Ему хорошо заплатили за его хлопоты, а я старался не тратить слишком много времени на размышления о том, почему для меня важно, чтобы я смог сделать это для нее.

Я хватаю санки и бегу за ней, легко взбегаю на холм и присоединяюсь к ней на вершине. Она наклоняется, завязывая шнурки, и я не могу не воспользоваться этой возможностью.

Я глажу ее попку и сжимаю, сопротивляясь потребности удовлетворенно вздохнуть.

— Я слишком давно не трогал эту попку.

Она игриво отбрасывает мою руку, выпрямляясь.

— Тебе некого винить в этом, кроме себя.

— Это ты пыталась нарушить правила, — заметил я.

Она поворачивается ко мне с лицом, которое я не могу прочитать. Ненавижу это. Обычно она — открытая книга, на ее лице написаны все ее мысли и эмоции. Мне не нравится, что она маскируется передо мной, что, полагаю, как раз и является ее разочарованием во мне.

Но, в отличие от нее, у меня есть очень веская причина так поступать.

— Тебе никогда не хотелось нарушить правила? — спрашивает она, ее голос тих.

Только каждый чертов день с тех пор, как мы начали это.

Я чертовски ненавижу, когда приходится уходить после того, как мы трахаемся. Я территориальный и хочу продолжать отмечать ее, но вместо этого я ухожу. Каждый раз мне кажется, что я оставляю ее незащищенной и уязвимой для того, чтобы ее забрали у меня.

А ведь всего десять минут назад я был на расстоянии одного импульсивного решения от того, чтобы поцеловать ее.

Так что да, правила уже нарушены.

Они были извращены с самого начала, и только она была уверена, что они всегда были четкими.

Она воспринимает мое молчание как «нет» и идет дальше.

— Давай, пойдем еще раз.

На этот раз, когда мы спускаемся, она не держится за меня. Она вскидывает руки вверх и кричит во всю мощь своих легких, наслаждаясь каждым мгновением.

Мы спускаемся и поднимаемся на санках не менее дюжины раз. Когда ей надоедает, она ждет меня у подножия холма, а я спускаюсь еще раз.

На этот раз я не сижу, а стою. Поставив ноги на санки, как на доску для серфинга, я скольжу по склону.

Она ждет меня внизу, хлопая и подбадривая. Удовлетворение и чувство собственничества борются за доминирование, когда я вижу, как она хлопает мне.

— Как ты это сделал? — спрашивает она, в ее голосе звучит благоговение.

Я непринужденно пожимаю плечами.

— Мое превосходное телосложение. Как ты знаешь, я спортсмен.

Она закатывает глаза, и я ухмыляюсь в ответ.

Я наклоняюсь, чтобы поднять санки, и когда я встаю, что-то мягкое и холодное ударяет меня прямо в щеку, шокируя меня. Прежде чем я успеваю это осознать, второй снежок попадает мне в грудь.

— Твои рефлексы тупые, как нож для масла, Феникс. Это превосходное телосложение действительно не особо помогает тебе, да?

Я поворачиваюсь к Сикс. Она стоит в двадцати метрах от меня, выражение ее лица — нечто среднее между ангельским и дьявольским. Она приседает и торопливо начинает лепить новый снежок.

— О, ты труп, — заявляю я, прежде чем броситься в ее сторону.

Она восторженно визжит и убегает.

— Не смей, Феникс!

Она на удивление быстра, но все равно не может сравниться со мной. Я настигаю ее в считанные секунды и, остановившись, набираю немного снега, формирую из него шар и бросаю в нее.

Он попадает ей прямо в спину, и она останавливается, поворачиваясь со зловещим выражением лица, не понимая, как близко я к ней подобрался.

Она вскрикивает, видя, как я надвигаюсь на нее. Я обхватываю ее за туловище и валю на землю в беспорядке рук и ног. Мы катаемся по земле, борясь за доминирование, а она борется со мной.

В тот момент, когда мне кажется, что я прижал ее к себе, она выскальзывает и умудряется перевернуть меня так, что оказывается сверху.

Она визжит от смеха и пытается освободиться от меня, чтобы убежать, но я держусь крепко. Наконец я прижимаю ее ноги к своим и переворачиваю нас так, что она оказывается на спине, а я на ней.

Я держу ее запястья по обе стороны от ее головы, пока мы боремся за дыхание. Мы промокли, покрыты снегом, наше ледяное дыхание вырывается из груди.

Она лучезарно улыбается, даже притворяясь, что борется.

— Поддайся мне, — требую я.

Она энергично трясет головой, в ее глазах горит огонь неповиновения, контрастирующий со снегом вокруг нас.

Переложив ее запястья в одну руку, я зачерпываю немного снега другой и угрожающе держу его над ее головой. Ее глаза комично расширяются, когда она видит, как неустойчиво он балансирует на моей ладони.

— Поддайся, — повторяю я, мой голос груб.

Но она все равно отказывается.

— Никогда, — говорит она, ее тон озорной.

— Понятно, — говорю я, переворачивая руку. Ее глаза закрываются, а голова откидывается в сторону, чтобы защититься от надвигающейся лавины.

Когда она ничего не чувствует, то приоткрывает веко и смотрит на меня. Заметив, что я уронил снег рядом с ее головой, она в замешательстве вскидывает брови.

— Если это не сработает, может быть, сработает это. — Я добавляю, а затем впиваюсь пальцами в ее ребра и щекочу ее.

Она разражается взрывами хохота, пытаясь уклониться от моей атаки, но я поймал ее в ловушку. Она пытается упереться мне в грудь и вырваться, но я не даю ей ничего сделать.

— Феникс! — восклицает она между приступами смеха, но я не сдаюсь.

— Никакой пощады. Пока ты сама не попросишь.

— Ладно, ладно, ты победил! — наконец говорит она, в уголках ее глаз собираются слезы.

Я убираю руки, но остаюсь над ней, пока мы пытаемся отдышаться. Если мое выражение лица чем-то похоже на ее, то мы оба ухмыляемся как идиоты.

Наши лица находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и каждый наш неровный вдох и выдох делает нас еще немного ближе.

Ее глаза опускаются к моим губам, и между нами проходит ток, который невозможно отрицать. Это самое настоящее определение химии, влечения друг к другу.

Я провожу пальцем в перчатке по ее верхней губе, оставляя за собой след ледяной воды.

Ее зрачки расширены, рот приоткрыт, но противоречивое выражение на ее лице — это тот холодный душ, который мне нужен, чтобы вернуться к реальности.

В этом дне была какая-то форма эскапизма, когда мы притворялись, что можем быть чем-то большим, может быть, даже нормальной парой, но микровыражения не лгут, и ее выражение возвращает меня на землю.

Я отстраняюсь и встаю.

— Нам пора возвращаться. Уверен, твои родители будут ждать тебя к ужину.

Она прочищает горло и избегает встречаться с моим взглядом, демонстративно счищая снег со своих лыжных брюк.

— Да, я совсем потеряла счет времени, — говорит она, вставая.

Я подхожу к ней, чтобы взять брошенные санки, и жду, пока она присоединится ко мне, пока мы начинаем путь к нашим домам в немного напряженном, хотя и дружелюбном молчании.

— Спасибо. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, пока она говорит. — За этот день. Мне давно не было так весело.

Я хочу солгать ей, но не могу.

— Мне тоже.

Она улыбается мне небольшой, но искренней улыбкой, словно мой ответ доставил ей удовольствие, и я думаю о том, что еще можно сделать, чтобы улыбка не сходила с ее лица.

Мы пробираемся через лес, идем по тропинке домой, по которой ходили в детстве. Все это так знакомо, как будто это мышечная память, и от этого в груди становится легко, чего не было уже давно.

Я решил не думать о завтрашнем или послезавтрашнем дне и сосредоточиться на настоящем и сегодняшнем. А «здесь и сейчас» — это то, что Сикс моя. Она моя во всех смыслах, и мне все труднее представить, что я отпущу ее через несколько дней, хотя я знаю, что мне придется это сделать.

Мы останавливаемся, когда доходим до задних садов и лестницы, ведущей к особняку моих родителей. Под влиянием импульса я обхватываю ее за шею и прижимаю к своей груди.

Я опускаю губы на ее макушку и целую ее, крепко и властно удерживая ее шею, прежде чем отпустить ее.

— Я найду тебя после ужина.

Ее глаза потемнели, а дыхание участилось от одного только этого небольшого контакта, и мне требуется почти сверхчеловеческое усилие, чтобы не сорвать с нее зимний костюм и не трахнуть ее здесь, к черту свежий снег.

Я знаю, что она любит немного боли; ей наверняка понравится, если я сделаю это.

Если бы это не была самая открытая часть участка, я бы так и сделал, но сейчас я не хочу совершать преступление до того, как будет подан ужин.

— Оставь окно незапертым.

Она подносит руку к моему уху и смахивает что-то, что нашла в моих волосах. Ее прикосновение легкое, нежное, и я сопротивляюсь желанию прильнуть к ней еще больше.

— Ты когда-нибудь находил его запертым?

В моем горле раздается урчание, нечто среднее между довольным рычанием и эротическим мурлыканьем.

— Уходи, пока я не передумал ужинать тобой. Или лучше, я накормлю тебя своим членом.

Она краснеет и поворачивается на пятках. Она еще даже не ушла, а я уже хочу ее вернуть.

Это не предвещает ничего хорошего для того, что произойдет через несколько дней.

ГЛАВА 36

Феникс

Что-то сродни ужасу сжимает мышцы моей спины, когда я вхожу в дом. Надеюсь, в этот раз все будет по-другому, но я не задерживаю дыхание.

Как и в прошлый раз, когда я был здесь, в воздухе витают горе, обида и ненависть. Как будто в доме нужно открыть все окна, чтобы выпустить наружу годы драмы и травм, которые впечатались в стены.

Движимый желанием увидеть ее и нежеланием встречаться с родителями, я отправился к Сикстайн сегодня утром, не заезжая домой.

Особняк достаточно велик, чтобы я мог провести здесь пять дней и родители ни о чем не узнали, если бы я поклялся персоналу хранить тайну, но сегодня мне не повезло.

— Что ты здесь делаешь? — я оборачиваюсь на звук маминого голоса. Он ровный и отстраненный, в нем чувствуется яд, который она не пытается скрыть.

Это ее обычный тон, когда она обращается ко мне.

Она спускается по лестнице на нетвердых ногах, делая глоток мартини.

За годы работы я отточил очень специфический навык — способность определять, сколько она выпила, по ее походке. Наблюдая за тем, как она пропускает шаг и почти падает на лицо, я бы сказал, что в этот день мы как минимум на двенадцатом месте.

— Я дома на несколько дней. — С ней лучше быть проще.

Я здесь не из-за нее, и никогда не был, и, в отличие от прошлого раза, я не заинтересован в ссоре с ней. В любом случае я не планирую проводить здесь много времени.

Она издевательски смеется, делая глоток из своего мартини.

— Ты не спросил, хотим ли мы тебя видеть. Ты просто предположил, что мы захотим? Я думала, ты знаешь, что лучше не появляться здесь без предупреждения.

Она все еще способна строить законченные предложения, так что я, возможно, переоценил ее потребление алкоголя, но она также становится все более злой, чем больше пьет, так что ее слова указывают на то, что моя первоначальная оценка, скорее всего, была верной.

Моя мать всегда предпочитала Астора. Даже в детстве, когда я еще не понимал, что такое фаворитизм, я знал, что она живет ради своего золотого мальчика.

Однако она никогда открыто не ненавидела меня. Нет, это пришло позже. Постепенно, в течение многих лет после его смерти, ненависть заменила кровь в ее жилах, став новым способом, с помощью которого она заставляла свое сердце биться.

Вот почему мне нужны деньги. Так я смогу вычеркнуть их из своей жизни и больше никогда не иметь с ними дела и не зависеть от них.

— Сейчас Рождество, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

Я уже давно научился отбрасывать все мечты о том, что у меня когда-нибудь будут отношения с родителями. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с ними, мне кажется, что именно сейчас я ничего не почувствую.

Каждый раз я разочаровываюсь в том, что боль все еще проникает в меня.

— На Рождество я посетила могилу своего сына, вот что я сделала. Ты — лишь бледная имитация, тень его, с которой я вынуждена жить, несмотря на то что, как мне кажется, я ясно дала тебе понять, что ты меня не интересуешь. — Она допивает остатки своего бокала и проходит мимо меня к бару в гостиной. — Тем не менее, вот ты где. Полагаю, ты можешь остаться. Для меня не имеет значения, сделаешь ты это или нет, так же как не имеет значения, если я больше никогда тебя не увижу.

Дыхание учащается, ноздри раздуваются, и я стараюсь унять сердцебиение, чтобы она не заметила единственный внешний признак того, что ее слова попали в точку.

Я сжимаю кулаки, чтобы не ударить по чему-нибудь, но не могу, потому что маленькая рука проникает в мою ладонь, и тонкие пальцы переплетаются с моими.

Я смотрю вниз, на место, где соединились наши руки, удивляясь этому внезапному появлению, удивляясь тому, что ее рука сжимает мою в знак поддержки, а затем мой взгляд перемещается вверх по нашим рукам к лицу Сикстайн.

Оно бледное и с мрачным выражением, которого я никогда раньше не видел на ее лице.

— Не смейте с ним так разговаривать, — шипит она.

Моя мать оборачивается, и при виде ее на лице появляется искренняя улыбка.

Она любит Сикс. Я знаю, что когда-то она мечтала о том, чтобы однажды устроить партию между ней и Астором. Должно быть, ей неприятно осознавать, что ее отвергнутый сын будет называть ее своей, а не золотой мальчик.

Я сжимаю ее руку и притягиваю ближе к себе, наслаждаясь тем, как улыбка моей матери слегка опускается.

— Привет, Сикстайн. Рада тебя видеть...

— Это чувство не взаимно.

— Сикс, — начинаю я.

— Нет. — Она говорит, прерывая меня тяжелым взглядом. Не знаю, как давно она здесь и что именно она услышала, но я никогда не видел ее такой сердитой. — Ваш сын замечательный. Он умный, спортивно одаренный, у него самые верные друзья, он заботливый и добрый. Как вы смеете так с ним обращаться?

— Ты не понимаешь боли...

— При всем уважении — фактически, при полном отсутствии уважения, учитывая то, чему я только что была свидетелем, — я не хочу слушать, что вы скажете. Речь идет не о потере Астора, а о сыне, который у вас остался. Сына, которого вы явно не заслуживаете.

Мои мышцы напряглись, готовые вмешаться при первом же признаке того, что все идет не так, как надо, но я не думаю, что мне это понадобится.

Сикс расправляется с моей матерью почти без усилий, ее ярость легко превосходит ярость, которую она выплеснула на меня, когда я упомянул ее отца в лесу.

Она пылает, и я восхищаюсь ею. Как она может быть одновременно вечно хорошей девочкой, соблюдающей правила и уважительной, и яростно преданным бойцом, который готов сойти с края луны, чтобы побороться за тех, кто ей небезразличен?

А я ей в какой-то степени небезразличен, это уже очевидно.

У меня черный пояс, я вешу по меньшей мере на сотню фунтов больше нее и на полторы головы выше ее. Невероятно, чтобы она хоть как-то встала на мою защиту.

И все же она это делает.

С когтями наперевес, с острым языком и все такое.

Мой член и так находится в состоянии постоянного возбуждения рядом с ней, но это ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Территориальность и защита, мой монстр обнажает зубы и рычит на любого, кто осмелится подойти к ней. Я хочу облизать и обкусать ее с ног до головы, пометить ее своим запахом и феромонами, чтобы все знали, что она моя, что эта вздорная нимфа принадлежит мне.

Потребность утащить ее отсюда и пометить пульсирует в моих венах и ушах, делая меня почти глухим к происходящему вокруг обмену мнениями.

— Он станет моим мужем, а значит, теперь он член моей семьи, и мы хотим, чтобы он был здесь. Что еще важнее, никто ни с кем в моей семье не разговаривает так, как вы только что.

Она обхватывает одной рукой мой бицепс чуть выше сгиба локтя, а другой сжимает мою руку.

— Пойдем, Никс. Мы уходим.

Я не сопротивляюсь, пока она провожает нас, только останавливаюсь, чтобы ухмыльнуться через плечо моей ошарашенной матери. Интересно, вспомнит ли она что-нибудь из этого завтра, но это, в общем-то, неважно.

Потому что я никогда этого не забуду.

Сикс не перестает идти, как только мы оказываемся на улице. Она держится за мою руку так, будто от этого зависит ее жизнь, и топает в сторону своего дома.

Я не могу не смотреть на то место, где соединяются наши руки. Это ощущение правильное, как две половинки одного целого или два кусочка пазла, соединившиеся вместе, и я не спешу отпускать ее.

— Ты туда не вернешься, — горячо заявляет она, оживленно шагая в сторону дома. Ее шаги настолько меньше моих, что я легко поспеваю за ее быстрым шагом. — Я уверена, что мои родители будут не против, если ты останешься с нами.

Мы находимся на полпути между нашими владениями, прежде чем я дергаю ее за руку и останавливаю. Она смотрит на мое лицо и бросается ко мне, крепко обнимая.

— Прости, я знаю, что была невероятно груба. Поверь, я никогда так не разговариваю - ну, если только это не заслуженно, а это, несомненно, так и было — я просто... я не могла, я... я разозлилась, когда услышала, как она говорит тебе эти вещи. — Она объясняет.

— Как ты вообще там оказалась?

— Я шла обратно к себе домой, когда поняла, что ты сказал «твои родители, должно быть, ждут тебя к ужину», и я подумала, что это может означать, что твои родители уехали, тем более что они не пришли на нашу вечеринку. Поэтому я вернулась, чтобы узнать, не хочешь ли ты поужинать с нами. — Она делает паузу, ее кожа снова покраснела, когда она вспомнила о том, чему только что была свидетелем. Уверен, для нее это было шокирующим зрелищем, тем более что ее родители поклоняются земле, по которой она ходит. Когда это все, что ты знаешь с детства, оно теряет свой блеск. — Еще раз извини, что вмешиваюсь...

— Не стоит, — вклиниваюсь я. — Это занимает одно из первых мест в списке самых горячих вещей, которые ты когда-либо делала. — Я сокращаю расстояние между нами и снова переплетаю наши пальцы вместе, поднося ее руку к своему рту, где я мягко целую ее костяшки. — Ты даже не представляешь, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо сейчас.

— О, — говорит она, застенчиво краснея, все следы ее прежнего вздорного альтер-эго исчезли.

— Найди способ быстро закончить этот ужин, иначе я не могу гарантировать, что буду держать руки при себе под столом.

— Только не при моих родителях, — предупреждает она.

Я глажу ее по затылку и наклоняю ее лицо к себе, наклоняя голову, чтобы провести любовными укусами по ее челюсти.

— Это меня не остановит.

— Ммм, — неразборчиво бормочет она, пока я продолжаю покусывать и целовать дорожку по ее шее.

Когда я отстраняюсь, ее зрачки полностью раздуваются, и она смотрит на меня с абсолютной покорностью в глазах. В контексте того, чему я только что был свидетелем, ее покорность мне кажется в миллион раз слаще.

— Пойдем, — говорю я, беру ее за руку и тяну за собой.

— Подожди, Феникс, — говорит она, и я приостанавливаюсь, оборачиваясь к ней. — Я не... я... я не знаю, как это спросить. Ты можешь сказать мне, чтобы я отстала, если я перегибаю палку, но... они издевались над тобой? Поэтому ты не хочешь быть без рубашки рядом со мной?

— Нет, надо мной не издевались. — По крайней мере, не физически. — Но я не готов показать тебе это.

Она сжимает мою руку, один раз, сильно.

— Я больше не буду просить, обещаю. — Искренность звучит в ее голосе, и я знаю, что она останется верна своему слову.

ГЛАВА 37

Сикстайн

Мое сердце все еще бешено стучит, когда мы входим в мой дом, что свидетельствует о том, как я была и остаюсь в ярости. Прошло уже десять минут, а мое тело все еще борется за самоконтроль после того, как я стала свидетелем того, как мама Феникса разговаривала с ним.

Она была так непринужденно жестока в своих словах, намереваясь, чтобы они глубоко ранили. Когда я вошла, Феникс стоял ко мне спиной, поэтому я не видела его выражения лица. Но если судить по напряженным мышцам его спины, он был в ярости.

Я имела в виду то, что сказала, — он будет моей семьей, независимо от того, проживем мы жизнь отдельно или нет, и любой, кто не уважает мою семью, для меня мертв.

В прихожей я стряхиваю с себя уличную одежду и поворачиваюсь к Фениксу, который все еще сбрасывает с себя слои одежды.

— Я пойду найду маму. Она, наверное, на кухне, если хочешь, встретимся там, когда ты закончишь?

— Конечно, — говорит он, выпрямляясь и провожая меня горячим взглядом. Он не переставал так смотреть на меня с тех пор, как я вмешалась в разговор с его матерью.

Когда я прихожу на кухню, то застаю маму спиной ко мне, работающую бок о бок с Лорен, нашим шеф-поваром, над приготовлением ужина.

— Мама, — зову я ее, и она оборачивается. Ее глаза загораются при виде меня, как это всегда бывает. — Как похмелье?

— Полностью прошло, спасибо Лорен. Оказывается, мне просто нужны были углеводы, и много. — Она говорит, и мы оба смеемся. — А ты? Я рада видеть, что твоя улыбка вернулась, ma chérie. Что заставило тебя так радоваться?

— Здравствуйте, мадам Телье, — слышу я сзади себя.

Повернувшись, я вижу Феникса, который целенаправленно входит в комнату и ровными шагами идет рядом со мной.

— Ах... — моя мама говорит со знающей улыбкой. — Конечно.

Она огибает массивный кухонный остров и встает перед нами обоими, прежде чем заключить Феникса в теплые объятия.

— Я не знала, что ты в городе, Феникс, я так рада тебя видеть. И, пожалуйста, зови меня Аделаидой. В конце концов, ты будешь моим сыном, — радуется она.

Она даже не представляет, насколько своевременны ее слова, насколько ему, возможно, необходимо их услышать. Наблюдая за односторонней конфронтацией с матерью, я поняла, что, когда Астор умер, Феникс потерял не только брата, но и всю свою семью.

Я даже не подозревала, хотя, очевидно, именно так он и мечтал. Если бы он просто отпустил прошлое, если бы перестал отталкивать меня, возможно, мы могли бы стать для него новой семьей.

— Спасибо за предложение, но ваш муж убьет меня, если я буду так вас называть.

Она смеется, отступая назад.

— Знаешь, il fait plus de bruit que de mal. Как бы ты перевела это, chérie?

— Он только лает, но не кусает, — с ухмылкой отвечаю я Фениксу.

— Я почти уверен, что у него есть доступ к ядерным кодам, так что я не собираюсь проверять эту теорию на практике, если вы не возражаете. — Он отвечает, выглядя неубежденным.

Она снова смеется.

— Вполне справедливо. — Она поворачивается ко мне. — Думаю, это означает, что однажды ты станешь миссис Синклер для возлюбленных своих детей, если, конечно, решишь взять фамилию Феникса, когда вы поженитесь.

Я краснею до корней волос. Это последний разговор, который я хотела бы вести прямо сейчас. Или вообще когда-либо.

— Мы не обсуждали это. — Я говорю, не глядя на него.

—Она возьмет мою фамилию, — Феникс спокойно отвечает.

Моя мама поднимает бровь идеальной формы.

— Не обсуждали?

— Никаких обсуждений, — поправляет он. — Я хочу, чтобы все знали, кому она принадлежит, когда она будет представляться. Это не обсуждается.

— Il est comme ton père, celui-là. — Он прямо как твой отец, честное слово. — Она со смехом бормочет мне под нос. И громче. — А ты останешься на ужин?

Я прочищаю горло.

— Насчет этого, мама. Ты не против, если Феникс останется здесь, пока он в городе? Это будет всего на несколько дней, пока я не уеду в Париж.

Она слегка хмурится, но не задает никаких вопросов, как я и знал.

— Конечно, он может остаться.

— Я, блять, так не думаю.

Я поворачиваюсь и вижу, что на кухню входит мой отец. Он обхватывает мамину шею и коротко целует ее, после чего опускает руку на ее поясницу и встает перед нами.

На нем рубашка на пуговицах и модные брюки, все следы похмелья давно исчезли. Хотя, если судить по его нынешнему настроению, он, возможно, все еще чувствует его.

— Папочка, — начинаю я.

— Не надо мне тут «папочка», дорогая. Я тоже был восемнадцатилетним юношей, я знаю, какие они бывают, что они думают. — Он смотрит на Феникса. — Я не позволю ему спать рядом с тобой.

— О, Боже! — восклицаю я, задыхаясь от ужаса, и мое лицо вспыхивает до цвета волос. Если бы он только знал, как поздно он заговорил на эту тему.

Феникс выпрямляется, его челюсть опускается.

— Вы не обязаны позволять мне оставаться здесь, но вы не будете удерживать Сикс от меня. — Его рука обвивает мою талию, притягивая меня к себе.

— Осторожно, — предупреждает мой отец, его голос вибрирует от гнева.

— Взаимно. — Он говорит просто. — Если вы попытаетесь удержать ее от меня, я воспользуюсь деревом и влезу в ее окно, как делал раньше.

Мама кладет руку на грудь отца, не давая ему сделать шаг вперед.

— Хватит, mon amour — любовь моя. Помнишь, как кто-то пытался удержать меня от тебя? — спрашивает она, мило хлопая ресницами.

Он опасно рычит в ответ, его рука сжимается вокруг нее, а челюсть захлопывается с такой силой, что я могу это услышать.

Он бросает на Феникса последний оценивающий взгляд.

— Ты определенно изменил свое отношение к Сикс с тех пор, как мы виделись в последний раз, — замечает он, прежде чем поцеловать мою маму.

Она поворачивается к нам, успешно отвлекая отца.

— Конечно, тебе здесь рады, Феникс. Разумеется, ты будешь жить в отдельной комнате, — добавляет она, бросая на меня взгляд, — но ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Мой отец ворчит и объявляет, что идет переодеваться к ужину. Когда он выходит, я слышу, как он звонит своему бывшему телохранителю и давнему другу и деловому партнеру Риму.

— Найди мне номер садовника. Мне нужно, чтобы кто-нибудь спилил дерево за моим домом прямо сейчас. Что? Да, я в курсе, что сегодня день после Рождества, но мне плевать. Найди мне кого-нибудь.

Он уходит, а моя мама со смехом качает головой.

— Ему всегда было трудно наблюдать за тем, как ты растешь, и отпускать тебя, ma chérie. — Фениксу она говорит. — Я бы рекомендовала не давить на него.

В ее глазах мелькнул огонек, и я поняла, что, хотя она защищала нас, она оберегает моего отца так же, как и он ее.

***

Наверху я провожаю Феникса в комнату, которая находится достаточно далеко от моей, чтобы родители были довольны моим выбором, но достаточно близко, чтобы ему не пришлось идти полмили, когда он проберется в мою комнату позже вечером.

— Осторожнее с моим отцом, знаешь ли. Он с нами не играет, — говорю я, предупреждая его.

Он поворачивается ко мне и скрещивает руки.

— Я тоже, когда дело касается тебя.

— А что будет через неделю, когда ты снова начнешь меня ненавидеть?

На его лице появляется нечитаемое выражение, глаза расфокусированы.

— Поверь мне, будет намного легче, если я смогу снова тебя ненавидеть, — бормочет он, достаточно громко, чтобы я услышала. Его слова звучат противоречиво и задумчиво.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Я иду в душ, приду к тебе, когда закончу. — Он говорит, прекращая разговор и выставляя свои стены обратно.

— Хорошо, — отвечаю я, разочарованная.

Я поворачиваюсь на каблуках и выхожу, но его голос останавливает меня у двери. Я оглядываюсь на него через плечо.

— Сикстайн Синклер — неплохое имя, не так ли?

Мой пульс замирает, пропуская удар. Я киваю, с трудом сглатывая ком в горле.

Он уходит в ванную комнату, а я отправляюсь в свою комнату с головой и сердцем в полном смятении.

Найдя глазами коробочку с кольцом, все еще лежащую на моем столе, где я оставила ее сегодня утром, я беру ее и несу в ванную.

После сегодняшнего дня мне хочется его надеть.

Я принимаю душ и надеваю красивое красное платье. Подвожу глаза, подчеркиваю их подводкой, оставляю губы голыми и укладываю волосы.

Только закончив с прической и макияжем, я наконец надеваю кольцо на палец. Оно завершает образ, а его вес приятно ощущается на моей руке, как будто оно всегда должно было быть там.

Когда я выхожу из ванной, Феникс уже ждет меня.

Он сидит на мягкой скамейке в моем книжном уголке, прямо напротив двери в ванную. Как только я выхожу, он поднимает глаза и замирает.

Его глаза темнеют так, что у меня дрожь пробирает до костей от предвкушения.

Они дикие.

Они высокомерны и опасны.

Он переводит взгляд с моих босых ног на все тело, внимательно изучая и оценивая каждый сантиметр, пока его глаза не останавливаются на кольце, украшающем безымянный палец моей левой руки.

Не знаю, как это возможно, но его глаза чернеют еще больше. Они переходят на мое лицо и приковывают меня к месту, пока я жду, что он скажет или сделает.

Он лениво протягивает ко мне руку, приглашая подойти к нему. Мои ноги стучат по ковру, пока я иду к нему, а сердце замирает в горле.

Когда я оказываюсь в пределах досягаемости, я ожидаю, что он обхватит меня за талию, но вместо этого он сжимает мою руку, проводя большим пальцем по камням моего кольца.

— Мне нравится видеть это на тебе, — заявляет он, не отрывая взгляда от своих пальцев, которые играют с моим кольцом.

Стоя между его ног, я провожу ногтями по его макушке и затылку, вызывая дрожащий стон с его губ.

Моя рука проводит по его лицу, когда он откидывает голову назад к стене и смотрит на меня.

— А мне нравится видеть тебя здесь, — признаюсь я, надеясь, что он не заставит меня пожалеть о своей честности. — Почему ты на самом деле пришел найти меня?

Другой рукой он обхватывает заднюю поверхность моего бедра и соблазнительно проводит пальцами по моей коже, его ритм томителен.

— Незаконченное дело. — Он шепчет, а его пальцы продолжают свои исследования.

— И ты пришел, чтобы закончить его?

Он смотрит на меня таким глубоким взглядом, что это меня обезоруживает. Однако, как и всегда, он остается непостижимым, его мысли невозможно разгадать.

— Что-то вроде этого, — отвечает он загадочно.

Он препарирует меня этими глазами, вскрывая и рассматривая все внутри меня, но я не могу сказать, нравится ли ему то, что он видит.

— Не смотри на меня так. — Я шепчу. — Я никогда не могу понять, о чем ты думаешь.

— Я могу сказать тебе.

Возбуждение бурлит в моем животе, мощное, как никогда. Я киваю. Он продолжает.

— Я просто подумал, что знаю, чего хочу.

Я хмурюсь, сбитая с толку.

— Что ты имеешь в виду?

— Мой подарок на десятый день рождения. — Он уточняет. — Я знаю, чего хочу от тебя.

Моя рука падает с его шеи, и на меня наваливается неземная неподвижность. Он продолжает изучать меня взглядом, обводя мое лицо своими слишком проницательными глазами и принимая во внимание то, как приоткрывается мой рот, как сбивается дыхание и как расширяются мои собственные глаза.

Он помнит.

Я годами ждала, когда он появится и потребует свой подарок. Даже когда он игнорировал меня, часть меня думала — и еще большая часть надеялась, — что однажды он найдет меня и попросит. Когда он так и не пришел, я решила, что он забыл. Что, как и все остальные наши совместные воспоминания, это было для него просто отрезком времени, а не определяющим моментом его жизни, как это было для меня.

То, что он признал это обещание из нашего детства, поразило меня, потому что это похоже на нечто большее. Как будто он наконец признает, хотя бы в малой степени, кем мы когда-то были друг для друга.

— После всего этого времени, — говорю я с небольшой улыбкой. — Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Поцелуй. — Он хрипит.

Тихий вздох скрывает мою настоящую реакцию; мое сердце вдруг начинает колотиться так сильно, что я слышу и чувствую его стук в ушах.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловала.

— Почему?

Его взгляд падает на мой рот. Его голос гортанный, когда он говорит.

— Почему бы и нет?

— Ты ждал все эти годы, — я слегка покачала головой. — Не стоит тратить их впустую, если это не то, чего ты хочешь.

Рука, которая все еще держит мою, притягивает меня ближе к нему, его гравийный голос — не более чем темное бормотание, когда он говорит.

— Я в курсе. — Его челюсть напряжена. Его не переубедить в том, что он не получит желаемого. — Я помню каждое свое слово.

— Я не знала, что ты заслужил поцелуй. — Я пытаюсь, но его рука крепко сжимает мое бедро, притягивая меня все ближе.

— Мне неинтересно его заслуживать, Сикс. Я хочу, чтобы ты подарила его мне.

— Правила, — слабо говорю я, делая последнюю попытку сопротивляться.

Потому что на самом деле я умираю от желания поцеловать его.

— К черту правила. — Он убирает руку с моего бедра и берет меня за талию.

Я кладу руку на его шею, чувствуя, как его ровное биение сердца становится все быстрее под моим прикосновением.

Его голова полностью откинута назад, глаза горят темной похотью и прикованы ко мне, когда я начинаю сокращать расстояние между нами. Его рука спускается вниз и обхватывает мою задницу, не давая мне отступить, если бы я сделала шаг, но позволяя мне взять инициативу в свои руки.

Я не должна этого делать, но на самом деле мне больше нечего терять. Нет ничего, чего бы я еще не подарила ему, чего бы я не отдала ему с готовностью, если бы он этого захотел. А он этого хочет.

С последним вздохом я закрываю глаза и прижимаюсь губами к его губам.

Мой рот смыкается вокруг его верхней губы, а язык робко высовывается наружу, проводя по шву его губ, побуждая их приоткрыться.

Они естественным образом расступаются, и я лижу его рот, ища его язык, а по позвоночнику пробегает мурашка.

Его руки крепко сжимают мое тело, но он не целует меня в ответ.

Я начинаю отстраняться.

— Если бы ты не собирался..., — его рука смыкается на моей шее, заставляя меня замолчать и не давая отодвинуться.

Его глаза медленно, ошеломленно открываются, зрачки расширяются, похоть расцветает в его взгляде, как чернильные ленты в воде, когда они встречаются с моими.

— Заткнись, — говорит он, его голос густой от возбуждения, — и поцелуй меня.

Он снова прижимает меня к своему рту, на этот раз контролируя ситуацию, резко встает и прижимает меня к стене рядом с собой. Я ударяюсь спиной о стену, и его рука опускается надо мной, заключая меня в клетку.

В отличие от моего любопытного, неуверенного исследования, его рот требует.

Он стонет мне в губы, его язык проникает внутрь и обхватывает мой. Он дикий и неистовый, переходит от прикусывания губы к войне с моим языком, к захвату меня за талию и прижиманию к стене, прижимая меня своими бедрами.

Он поглощает меня так, будто это в последний, а не в первый раз.

С отчаянием, а не с любопытством.

Как будто ему нужно наверстать годы, которые он не целовал меня.

Головокружение от его поцелуя одурманивает и опьяняет. Все рациональные мысли покидают меня, все мое существо сосредоточено на том, чтобы получить больше, почувствовать больше, и я неистово хватаюсь за него руками.

Твердый контур его члена трется о мой центр, пока он продолжает атаковать мой рот. Мои ноги обхватывают его талию, а руки — шею, жадно прижимая его к себе.

— Ты такая горячая, такая чертовски горячая, — пьяно бормочет он, его руки сжимают мое платье на бедрах, когда он жарко прижимается к моему рту. — Ты больше никогда не будешь скрывать от меня свой рот.

Он снова прижимается своими губами к моим, заглушая мой протест и продолжая наступление.

Я оцепенела от вожделения и судорожно пытаюсь притянуть его ближе, хотя мы уже находимся грудь к груди.

— Никс, нет, — эротично задыхаюсь я, наконец-то сумев оторвать свой рот от его рта, когда его пальцы впиваются в мою голую задницу. — Мы должны спуститься на ужин.

— Тогда тебе лучше кончить побыстрее.

Он сдвигает мои трусики в сторону и погружает два пальца в мой тугой проход, обнаруживая, что я мокрая и готова к его приходу.

— Дом, милый дом, — говорит он с придушенным стоном, все его тело содрогается, когда он проникает в меня. Его глаза на мгновение закрываются, а когда снова открываются, то горят от вожделения. — Ты так готова ко мне, твоя киска, должно быть, соскучилась по мне.

— Да, — задыхаюсь я, — соскучилась.

В его груди раздается довольное рычание, и он начинает проникать в меня пальцами. Я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, отталкиваясь спиной от стены и толкаясь тазом в его руку.

— Ты такая нуждающаяся маленькая шлюшка. Ты трогала себя, когда меня здесь не было?

— Да, — задыхаюсь я.

— Ты думала обо мне, когда заставляла себя кончить?

— Д-да. — Я так близко, еще несколько движений, и я кончу.

— Расскажи мне. — Он требует, в его голосе слышится возбуждение.

— Ты был зол, — удается мне сказать, когда глаза закатываются на затылок. — Ты был... груб со мной. Ты делал то, что хотел.

Он одаривает меня маниакальной улыбкой и вынимает пальцы. Я тихонько вскрикиваю от потери, мой рот кривится в гримасе.

— Не такая уж хорошая девочка, в конце концов. — Он одобрительно мурлычет.

Никс протягивает руку между нами и расстегивает пуговицу брюк, одним быстрым движением расстегивает молнию и вынимает свой член. Он ударяет им по моему клитору, пирсинг царапает чувствительную кожу, и приставляет его к моему входу.

Он проталкивается внутрь и продолжает двигаться, пока не оказывается внутри меня, его таз трется о мой клитор и сводит меня с ума.

Его лоб прижимается к моему.

— Да, черт возьми, — бормочет он.

Он отступает назад, пока во мне не остается только кончик, а затем подается вперед, вставляя свой член обратно до упора. Он повторяет это движение, пока я не чувствую, что теряю рассудок.

— Феникс, — говорю я, выкрикивая его имя.

— Я знаю, детка. Это так приятно, правда? Ты так полна моим членом, как я и хотел.

Я ошеломленно киваю, мои ногти жестоко впиваются в его спину, несомненно, оставляя следы когтей даже на его рубашке.

— Я хочу, чтобы ты кончила, когда я буду тебя целовать. — Он требует, его темп становится безумным.

Он вколачивается в меня, пока я не ударяюсь спиной о стену позади меня, подбрасывая меня, как тряпичную куклу. Его рука обхватывает мое горло и сжимает его, заставляя меня поднять голову и посмотреть на него.

Его губы с силой прижимаются к моим. Он заглатывает мои стоны в свой рот, сливая нас в единое целое, не давая вырваться, пока он вбивается в меня.

Это грязно, безумно и совершенно по-нашему, и он целует меня так, будто я что-то для него значу.

Сердце замирает в горле, когда я понимаю, что совершила ужасную ошибку. Потому что неделями сдерживалась от поцелуев с ним, только чтобы наконец дать ему это сделать.

Это делает поцелуй намного более значимым. Как будто я уже отдала ему свое тело и сердце, а теперь вручаю последний кусочек своей души.

Он шлепает меня по заднице, прикусывает губу и с силой входит в меня в последний, жестокий раз, сбрасывая меня со скалы оргазма в процессе.

Мои мышцы сжимаются вокруг его члена, когда я кончаю, высасывая из него его собственный оргазм, и я чувствую, как его семя заливает меня.

Мы остаемся в таком положении несколько мгновений, прижимаясь друг к другу и задыхаясь. Наконец он вырывается, его губы снова прижимаются к моим, пока он приводит себя в порядок.

— Пойдем, — говорю я, с трудом отстраняясь от него. — Мы опаздываем на ужин.

Я хватаю подол платья и опускаю его на бедра, направляясь к двери с ним на буксире.

— Подожди, — говорит он, беря меня за руку и возвращая в свои объятия. Его губы снова жарко прижимаются к моим, удивляя меня.

Поцеловавшись еще пару минут, он отстраняется.

— Ты даже не представляешь, как давно я хотел это сделать, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему. — А теперь давай накормим тебя и зарядим энергией. Я еще не закончил с тобой на эту ночь.

Мое ответное хихиканье эхом отдается в комнате, когда я выхожу за ним за дверь и иду ужинать.

ГЛАВА 38

Феникс

Ужин — это урок того, как должна выглядеть настоящая семья. Даже с учетом того, что Каллум бросает на меня взгляды через стол, это самая большая часть семейной ячейки, которую я чувствовал после смерти Астора.

Они принимают меня в свои ряды, хотя я не намерен доводить дело до конца, и нечто, подозрительно похожее на чувство вины, вцепляется мне в горло, когда я думаю о том, что обманываю их.

Особенно когда я смотрю на Сикс.

Она о чем-то шутит с отцом и смеется с матерью, и трудно представить, что в недалеком будущем я предам ее.

Два месяца назад такое решение было легко принять.

Сегодня — не очень.

Я просто должен постоянно напоминать себе об очень веских причинах, по которым я не могу пойти на этот брак, и сосредоточиться только на следующих пяти днях.

А потом... мы закончим.

Мы вернемся к прежнему порядку вещей, пока у меня не будет достаточно денег, и тогда мы разойдемся навсегда.

Верно?

Тогда почему мне кажется, что я должен убеждать себя не отступать от своего плана?

***

— Когда ты собираешься в Париж? — спрашиваю я.

Мы только что закончили ужин, и Сикс объявила родителям, что мы идем наверх «смотреть кино».

Ее отец пробормотал несколько едва скрываемых непристойностей в ответ на это заявление, но замолчал, когда мать Сикс положила свою руку на его и сказала ему «вести себя хорошо».

Сикс поворачивается ко мне лицом, когда выходит на лестничную площадку, и идет в обратном направлении к своей комнате. Мои руки находят ее бедра, когда я следую за ней, не в силах не прикасаться к ней, когда она так близко ко мне.

— На Новый год с девочками. Мы идем в Pachamama’s, — говорит она. Она колеблется, прежде чем добавить. — Ты должен пойти с нами. Там будут Роуг и Рис.

— Мне нужно вернуться в Женеву. — Я не говорю ей, что это для встречи с моим банкиром, чтобы мы могли утвердить план. — Полагаю, это означает, что мы должны максимально использовать время, которое у нас есть до этого момента, — добавляю я, прижимаясь к ее губам, когда заталкиваю ее в свою комнату.

Если она и разочарована, то ничего не говорит. Я подталкиваю ее назад, пока ее колени не упираются в кровать, и она падает на нее, подхватывая себя на руки.

Она поднимает на меня глаза и облизывает губы, наблюдая, как я медленно ослабляю галстук.

— Прежде чем ты начнешь совершать развратные поступки, которые запланировал для меня, нам, наверное, стоит договориться о прикрытии. Какой фильм ты хочешь сказать, что мы смотрели?

— Мне все равно. — Я говорю, снимая галстук и закатывая рукава рубашки, чтобы показать свои татуированные руки. — Ты знаешь, что весь ужин я думал о том, как моя сперма стекала по твоим бедрам, пока ты передавала картофельное пюре своим родителям?

Ее зрачки расширились от моих грязных слов.

— Тогда «В поисках Немо», — говорит она, прежде чем потянуться ко мне.

Она тихонько стонет, когда я переворачиваю ее на живот и дергаю за молнию платья вниз, а затем срываю его с ее тела.

Она стоит передо мной в одних стрингах и смотрит на меня через плечо, в ее глазах горит жар.

— Ты так и будешь на меня смотреть или что-нибудь предпримешь? — поддразнивает она.

— Перед ужином я трахнул тебя от отчаяния. — Я говорю, кладу руки на ее икры и медленно поднимаюсь по ногам, пока не ухватываюсь за ее задницу. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ее глазами. — Теперь я не буду торопиться с тобой.

— Мои родители...

— Мне плевать. — Я говорю, что мне это неинтересно. Я прижимаю ее бедра к себе, пока она не оказывается задницей вверх и лицом вниз на матрасе.

Встав на колени позади нее, я медленно провожу языком по задней поверхности ее бедра, сдвигая стринги в сторону.

Раздвинув ее ягодицы, я смотрю на ее обнаженную киску. Я раздвигаю ее складочки, а затем одним длинным движением вылизываю ее от попки до клитора.

Она громко стонет от одного этого прикосновения, ее пальцы ног подгибаются по обе стороны от меня.

— Вот она, — одобрительно стону я, прежде чем снова погрузиться в нее, чтобы попробовать еще раз.

Я ласкаю ее киску, поглощая ее движениями вверх и вниз, слизывая ее соки. Мой язык кружится вокруг ее клитора, исторгая восхитительные стоны из ее рта, когда я безжалостно щелкаю им.

Ее ноги начинают дрожать, и она изо всех сил пытается удержаться на месте, но я грубо держу ее за бедра, заставляя не двигаться.

Я прощупываю языком ее отверстие, дразня ее, желая, чтобы она умоляла о большем. Когда она упирается бедрами мне в лицо, я просовываю язык в ее тугую дырочку.

Она визжит, когда я надавливаю большим пальцем на ее клитор, яростно растирая его в тандеме с языком, шныряющим в ее киске, добавляя восхитительное трение.

Мой нос упирается в ее попку, когда я проникаю в ее киску так глубоко, как только могу, доводя ее до безумия. Она бьется об меня, то желая большего, то желая меньшего, пока, наконец, ее мышцы не смыкаются, и она замирает.

Я убираю свой намокший большой палец с ее клитора и без предупреждения ввожу его в ее попку. Я без труда преодолеваю ее сопротивление до первой костяшки, и она кончает с пронзительным криком, по ее коже бегут мурашки, и она без сил падает на кровать.

Вместо того чтобы отступить, я проталкиваю большой палец глубже в ее попку. Она вздрагивает, когда я вхожу и выхожу из нее, расслабляя ее. Я знаю, что это должно быть больно, но она ничего не говорит.

Ее глаза закрыты, и кажется, что она спит. Я никогда не был склонен к сомнофилии, но внезапно в голове возникают яркие и графические фантазии о том, что я хочу сделать с ней, пока она спит.

Вынув большой палец из ее попки, я встаю и иду доставать вещи из сумки. Когда я поворачиваюсь обратно к кровати, она не двигается и лежит там же, где я ее оставил.

Ее глаза медленно открываются, когда я приближаюсь, показывая сонные глаза, которые комично расширяются, когда она видит, что у меня в руках.

— Я же сказал, что купил тебе еще один подарок, но этот будет в основном для меня, не так ли?

Она неторопливо кивает, изображая согласие, а затем вскакивает на ноги и бросается к двери.

Я ловлю ее за талию и бросаю на кровать лицом вниз, прижимая ее ноги к своим, а руку — к середине ее спины.

Я демонически смеюсь, прижимаясь губами к ее уху.

— Убегая от меня, ты только сильнее разжигаешь во мне желание трахнуть тебя. Или ты забыла, как я преследовал тебя?

— Феникс, — начинает она, но я закрываю ей рот рукой и заставляю замолчать.

— Шшш, — предупреждаю я у ее уха. — Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее я стараюсь. Если ты не будешь осторожна, я трахну твою задницу сегодня вечером, а не просто вставлю в нее пробку, как планировал изначально.

Она напрягается, когда я бросаю смазку и пробку, которую она видела в моих руках, на кровать рядом с ней.

— Не двигайся, — приказываю я, отпуская ее.

Она выполняет мою просьбу и остается неподвижной, пока я поднимаюсь на ноги. Я широко раздвигаю ее ноги, а затем опускаюсь между ними на колени и провожу руками по ее попке, разминая мягкую плоть своими жадными руками.

Раздвинув ее ягодицы, я еще раз провожу языком по ее киске, пока не прикусываю клитор. Она дергается и вскрикивает, но, придя в себя, ложится на место.

Открыв крышку бутылочки со смазкой, я выливаю немного прямо на ее розовую попку, наслаждаясь тем, как она подрагивает в ответ.

Пару раз провожу указательным вокруг ее бугорка, а затем ввожу палец до упора, почти не встречая сопротивления.

Я чувствую, как она вздрагивает, как напрягаются мышцы ее спины, пока она привыкает к проникновению, но легкость, с которой мой палец проникает в нее, показывает, насколько ей это нравится.

— Хотел бы я, чтобы ты увидела, как твоя попка только что проглотила мой палец, — говорю я ей настойчиво, мой голос хриплый от возбуждения. — Ты просто притворяешься, что хочешь побороть это со мной, а?

— Нет... ах! — она вскрикивает, когда я полностью вынимаю палец и ввожу его обратно более грубо. — Нет.

— Ты уверена? Потому что твоя попка раскрывается, как маленькая шлюшка, и практически умоляет мой палец трахнуть ее.

— Ты л-лжешь, — говорит она, задыхаясь.

— Правда? — Я дразню. — Думаю, мой палец чувствует себя довольно одиноко.

Я снова вытаскиваю, но на этот раз ввожу два пальца. Он плотно прилегает, и я не успеваю пройти дальше первой фаланги, как встречаю сопротивление.

Схватив свободной рукой смазку, я брызгаю еще немного на пальцы и прямо на ее дырочку. Я надавливаю на нее обоими пальцами, проталкиваясь сквозь кольцо мышц, пока не проникаю в ее задницу.

— Черт, — стонет она, ее голос дрожит, а лоб опускается на матрас.

— Расслабься, — приказываю я.

— Тебе легко говорить, — щебечет она в ответ, ее слова глухо ударяются о простыни. Она визжит, когда я ввожу пальцы в нее до упора, до тех пор, пока ей не остается ничего другого.

— Это произойдет независимо от того, расслабишься ты или нет. Только в одном случае ты получишь от этого удовольствие. — Я собираю ее волосы в импровизированный хвост, а затем затягиваю его, прижимая ее к себе грудью, пока мои пальцы остаются в ее попке. — Но тебе ведь нравится боль, не так ли?

Я ввожу в нее пальцы ножницами, и она вскрикивает от мучительного растяжения. Я не даю ей возможности ответить, прежде чем начать входить в нее.

— Не могу поверить, насколько тугая эта дырочка. — Я хвалюсь. — Как будет чувствовать себя мой член в этой заднице? Он вообще поместится? — я покусываю ее мочку, произнося извращенные слова прямо ей в ухо. — Не могу дождаться, когда увижу, как ты будешь бороться за каждый дюйм моего члена. Ты ведь будешь кричать, не так ли?

Дрожь пробирает все ее тело, а рот разрывается в беззвучном крике. Я знаю, что мои грязные слова действуют на нее так же сильно, как и мои пальцы.

Ее рука пробирается вперед и проводит по клитору, прежде чем я отшлепываю ее.

— Ты кончишь от моих пальцев в твоей попке или не кончишь вообще. — Я предупреждаю, отпуская ее.

Верхняя половина ее тела падает обратно на матрас, а я увеличиваю скорость своего проникновения. Ее пальцы выгибаются, ноги пульсируют, и я бросаю ей подушку.

— Тебе стоит воспользоваться этим, если ты не хочешь, чтобы твой отец пришел выяснять, почему тебе так нравится «В поисках Немо».

Я наклоняюсь над ней и сильно впиваюсь зубами в мясистую плоть ее задницы. Она кричит так громко, что подушка едва заглушает звуки, которые она издает, когда она прикусывает ее и кончает, все ее тело дергается и дрожит, когда она сходит с катушек.

— Теперь ты готова. — Я объявляю, беру пробку и покрываю ее смазкой, а затем прижимаю к ее входу.

Я надавливаю вперед и завороженно наблюдаю, как ее дырочка начинает поддаваться новому проникновению. Она охает в самой широкой части пробки, когда продвижение замедляется. Я поворачиваю ее сначала влево, потом вправо, а затем пару раз надавливаю на ее сопротивление, доводя ее до безумия.

— Ну же. Открой мне свою попку и прими мою пробку. Ты можешь принять его, просто расслабься — да, вот так. Вот так. Хорошая девочка.

Наконец, он проталкивается с неслышным хлопком и полностью исчезает в ее попке, рукоятка плотно прилегает к ободку мышц.

Я тут же вытаскиваю его обратно и снова ввожу, наслаждаясь тем, как ее дырочка открывается для меня.

— Феникс, — задыхается она, — ты меня убиваешь.

— Так вот почему ты капаешь на матрас? — спрашиваю я, глядя на то, как ее соки блестят на складках, покрывают ягодицы и стекают по бедрам.

Наклонившись, я лижу ее киску, пока не добираюсь до клитора. Я провожу зубами по ее узелочку, затем втягиваю его в рот и перекатываю между губами.

— Ах! — снова кричит она. — О, Боже мой, о, Боже мой.

Я дергаю ее за бедра, пока она не оказывается на краю кровати и не выравнивается относительно моих собственных бедер. Я поглаживаю боковые стороны ее бедер поклоняющимися руками.

— Ты так хорошо справилась, — говорю я одобрительным тоном. — Такая хорошая девочка для меня.

Она что-то неразборчиво лепечет, когда слышит звук расстегивающейся молнии, и смотрит, как я вытаскиваю свой толстый член. Он налился кровью и стал таким твердым, что я боюсь, что он расколется на две части, прежде чем у меня появится шанс зарыться в ее тугой жар.

Я провожу членом вверх и вниз по ее входу, собирая ее соки и смазывая ими свою длину. Когда головка упирается в ее вход, я проталкиваюсь внутрь и начинаю погружать свой член в ее киску.

— Черт, как плотно ты меня держишь. — Я ворчу, останавливаясь на полпути.

Я чувствую, как пробка давит на мой член через тонкие стенки ее киски, занимая место и делая ее и без того тугую дырочку еще меньше.

— Посмотри, как ты принимаешь мой член и пробку одновременно. Растягиваешь для меня обе свои грязные дырочки, моя маленькая шлюшка.

— Сделай что-нибудь, — задыхается она. — Не просто... оставайся там.

Я вхожу в нее до упора, и она дергается вперед, почти отстраняясь от моего члена. Я угрожающе рычу, сжимаю руку на ее талии и прижимаю ее к себе.

— Ты этого хотела, Сикс? — я хриплю, безжалостно насаживаясь на нее, не давая ей привыкнуть к моему двойному проникновению. — Чтобы я трахал тебя, как животное?

Она не отвечает, да и не может, не с тем, как я в нее вколачиваюсь. Она вцепилась в простыни, держась за жизнь, пока я жестоко трахаю ее.

Большим пальцем я несколько раз надавливаю на плоскую ручку пробки, вводя ее в нее движениями, противоположными тем, что я делаю членом.

— О!... о... как мне хочется, — умоляет она. — Comme ça... oui... s'il te plaît.

Я с трудом удерживаюсь от кульминации, мои глаза закатываются, но мне удается не кончить.

— Умоляешь меня по-французски? — мрачно простонал я. — Ты пытаешься заставить меня оставить тебя?

Она кивает, качает головой, стонет, вырывается, ощущения и грязные разговоры слишком сильны для нее.

Я толкаю ее левую ногу в месте сгиба, сгибая ее под новым углом, что позволяет мне проникать в нее еще глубже, пока я не задеваю ее чувствительное место.

Обхватив одной рукой ее талию, я провожу пальцами по ее набухшему клитору, а другой нажимаю кнопку на рукоятке пробки.

Наступает тишина, после чего она оживает и начинает вибрировать на среднем уровне. Вибрация проходит по стенкам ее киски и вокруг моего члена, доводя меня до оргазма.

Мои яйца напрягаются, и одним последним, жестоким толчком я вхожу в нее до основания. Она откидывает голову назад в беззвучном крике, когда мои пальцы на ее клиторе, член в ее киске и вибропробка в ее попке становятся для нее слишком сильными.

Я наблюдаю, как она на мгновение замирает, кажется, что она вот-вот потеряет сознание, а затем она взвывает и кончает с сокрушительной кульминацией, в результате которой ее собственные соки вытекают из нее на матрас.

Я выпрямляюсь и выхожу из нее, глядя на ее хромую, бескостную фигуру и беспорядок между ее ног. Темное, садистское удовлетворение бурлит в моих венах, когда я вижу, как она полностью развалилась для меня.

Я беру теплое полотенце из ванной и вытираю ее, аккуратно вынимая пробку из ее попки. Она жалобно стонет, когда я это делаю, и я ухмыляюсь.

Моей хорошей девочке это нравится.

Закончив, я обнимаю ее и беру на руки.

— Если ты не хочешь, чтобы твой отец убил меня, нам придется сжечь эти простыни.

Она тихонько смеется, ее глаза закрыты, а голова прислонена к моему плечу, пока я несу ее в ее комнату. Взяв из сумки одну из своих футболок, я надеваю ее через голову и помогаю ей просунуть руки, а затем укладываю на кровать.

Я наклоняюсь и опускаю жаркий поцелуй на ее губы.

Ее рука слепо тянется к моей, когда она укладывается в постель, ее глаза все еще закрыты. Она уже наполовину заснула, когда легко переплела свои пальцы с моими.

— Останься со мной на ночь, — говорит она со вздрагивающим дыханием, ее слова смягчаются сном.

Я смотрю на нее сверху вниз, когда она поворачивается на бок и сворачивается калачиком, немедленно засыпая, если судить по ее ровному дыханию.

Но я ошибаюсь, потому что ее глаза сонно открываются и смотрят на меня, ожидая моего ответа.

— Ты не смогла бы заставить меня уйти.

ГЛАВА 39

Феникс

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Сикс уже нет. Пустое место рядом со мной еще теплое, и я переворачиваюсь, вдыхая аромат, который она оставила на своей подушке, как наркоман.

Я ухмыляюсь, когда нахожу ее на кухне с мамой, отвечающей на ее вопрос о том, как прошел фильм.

— В поисках Немо, знаешь..., — говорит она, и слова ее подводит. — ...все еще классика.

Как ей удается сохранять спокойное лицо, я не знаю.

Следующие несколько дней пролетают слишком быстро, может быть, потому, что мы проводим их вместе.

В течение дня мы по очереди показываем друг другу свои интересы. Она берет меня с собой на верховую прогулку, а я учу ее приемам дзюдо. Она отвлекает меня, тряся задницей в байкерских шортах микроразмера, и ей удается один раз перевернуть меня.

О чем она не перестает напоминать.

Мы печем, читаем, подшучиваем друг над другом, и это кажется странным домашним уютом, который я не ожидал полюбить. Верная своему слову, она никогда не спрашивает меня о том, почему я не хожу перед ней без рубашки, не вспоминает о моих родителях и не говорит об Асторе, хотя я знаю, что она несколько раз ходила на его могилу.

Это гложет меня: смотреть, как она уходит, и знать, что я никогда не стану им.

Но потом она возвращается домой, и я тот, кого она трахает, и этого должно быть достаточно для меня.

Поначалу она старается быть уважительной перед родителями и предостерегает меня от публичного проявления чувств.

Но она разбудила монстра, когда дала мне тот первый поцелуй, и ему нужно наверстать упущенное время.

Когда на вторую ночь приходит время ложиться спать, я бесшумно опускаюсь рядом с ней, и она естественно сворачивается калачиком, положив голову мне на грудь и перекинув ногу через мою, как будто правила не спать вместе никогда не существовало.

Когда на следующее утро я снова просыпаюсь в пустой постели, я спускаюсь к ней на кухню, где она завтракает с мамой.

Я хватаю ее за шею и откидываю ее голову назад, прижимаясь к ее рту.

— Доброе утро, — говорю я ей, мой голос звучит хрипло.

— Доброе утро, — смущенно отвечает она. Она встает и тянет меня в сторону, шепча. — Я же говорила тебе, никаких ППЧ.

Моя рука обхватывает ее талию, притягивая к себе.

— Перестань исчезать из моей постели по утрам, и я подумаю об этом, — говорю я.

На третий день меня разбудил ее рот на моем члене, когда она опускалась на меня.

С тех пор как она позволила мне поцеловать ее, я стал еще более ненасытным и безумно территориальным. Мне трудно упустить ее из виду, будь то днем или ночью, и я обнаружил, что мои глаза постоянно следят за ней, куда бы она ни пошла. Она вызывает защитные инстинкты, о которых я даже не подозревал.

Вот почему, когда ее вырывают из моих рук, когда я целую ее, спустя четыре дня моего пребывания здесь, мой инстинкт — сначала убить, а потом задавать вопросы. Особенно когда я обнаруживаю, что незнакомец держит ее за плечи и прижимает к себе, давая понять, что держит ее подальше от меня.

Он привлекателен и высок. Выше меня, примерно шесть с половиной футов, я бы сказал, и крупнее, его мускулы проступают под рубашкой.

Но я никогда не проигрывал бой кому-то, кто был больше меня, и не собираюсь начинать сейчас, особенно когда он держит свои руки на Сикс.

— Кто ты такой? — спрашивает он, его голубые глаза пронзают меня.

— Убери от нее свои руки, пока я не показал тебе, кто я такой. — Я рычу, делая три угрожающих шага к нему, когда Сикс смотрит в лицо своего похитителя.

— Дядя Рим! — восклицает она, прыгая в его объятия и обхватывая его за шею. — Я не знала, что ты придешь.

Слово «дядя» — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не взорваться от того, как она бросается на него.

— Привет, кошечка, — говорит он, ласково улыбаясь ей. Смертоносный блеск возвращается в его глаза, когда он смотрит на меня через ее плечо. — Твой отец знает, что этот парень пытается совратить тебя под его крышей?

Я пытаюсь дотянуться до нее, но она вырывается из его рук и перебирается в мои, мгновенно успокаивая монстра, который был в режиме «покалечить и уничтожить» с того момента, как ее вырвали у меня.

Боюсь, я даже мурлычу от удовольствия, когда она переплетает свои пальцы с моими после того, как моя рука ложится ей на плечо.

— Это Феникс, — говорит она, и я вижу, как в глазах Рима вспыхивает узнавание. — Это папа устроил этот брак по расчету, так что он не может расстраиваться. Но, может быть, не стоит ему об этом рассказывать. Не стоит без нужды повышать его давление. — Она быстро добавляет, переосмыслив свою прежнюю браваду.

— Хм. Мне нужно, чтобы он сосредоточился на этой сделке, поэтому я не буду. — Он переводит взгляд на меня. — Но если ты причинишь ей вред, тебе придется иметь дело со мной. — Его голос понижается до арктических температур, когда он произносит это предупреждение.

Я бросаю на него непонимающий взгляд.

— Я бы дрожал от страха, если бы это хоть что-то значило для меня.

Жестокая улыбка, которую он дарит мне в ответ, говорит о том, что он, возможно, представляет собой большую угрозу, чем я изначально ему приписывал, — мускулы и все такое.

— Увидимся позже, кошечка. Передай маме привет от меня. — Он говорит, и она машет ему рукой, когда он уходит.

Я обнимаю ее.

— Кто это был?

— Лучший друг моего отца.

Моя челюсть работает взад-вперед.

— Значит, не совсем твой дядя.

Ее глаза встречаются с моими, в них мерцает веселье.

— Он очень счастлив в браке.

— Так ты думаешь.

Она встает на цыпочки, обхватывает меня за шею и зарывается лицом в мою шею, целуя дорожку вверх по горлу и к челюсти.

— Ты ревнуешь?

— Не задавай вопросов, на которые уже знаешь ответы.

Ее губы находят мои, а пальцы пробегают по шее и волосам, успешно отвлекая меня.

— Тогда давай используем твою ревность по назначению, — говорит она, беря меня за руку и ведя к двери.

Я прогибаюсь и перекидываю ее через плечо, направляясь в ее комнату, пока она счастливо смеется.

***

Не успел я оглянуться, как наступило 30 декабря.

Завтра днем мы оба уезжаем: она — в Париж, я — в Женеву, а оттуда расходимся навсегда, по крайней мере, с физической точки зрения.

Мы старательно избегаем этой темы, проводя день, как и раньше, но напоминание о ней нависает над нами, как темная, непризнанная туча.

Оно появляется, когда она исчезает, чтобы собрать вещи, как только мы возвращаемся домой.

Мне удается продержаться около часа, прежде чем я сдаюсь и отправляюсь на ее поиски. Она сидит на полу своей спальни посреди десятков вещей, которые выглядят так, будто вывалились из стоящего рядом чемодана.

— Вижу, прогресс налицо, — говорю я уныло.

— Хочешь верь, хочешь нет, но это мой процесс. Организованный хаос, если угодно.

— И где же здесь организация?

— Заткнись. — Она смеется, бросая в меня футболку, которую я легко выхватываю из воздуха. — Я рада, что ты здесь, мне нужна была твоя помощь, чтобы выбрать, какое платье мне надеть завтра.

Я сажусь на стул у ее стола, удобно раздвинув ноги, и жестом прошу ее показать мне. Она берет с пола два платья и пару туфель на каблуках и направляется в ванную.

Когда через пять минут она выходит оттуда, на ней надето черное платье без бретелек с блестками и скромным вырезом. Оно облегает ее изгибы и ниспадает до середины бедра, подчеркивая ее ноги.

Я поправляю свой член, так как он твердеет в моих джинсах, что не остается незамеченным, судя по ее ухмылке.

Она кружится, задирая ногу вверх, чтобы продемонстрировать свои каблуки.

— И что? Что ты думаешь?

— Думаю, тебе стоит вернуться туда и показать мне второй вариант, прежде чем я сорву с тебя этот.

Она смеется.

— Значит, тебе нравится?

— Нравится, — признаю я, поднимаясь на ноги и делая шаг к ней.

— Нет! Сядь обратно. Я хочу показать тебе другое, ты, животное.

Я опускаюсь на свое место, бормоча проклятия, и жду, когда она выйдет. Я играю в игру на своем телефоне, когда слышу, как открывается дверь, и смотрю на нее.

И тут же замираю. Мои ноздри раздуваются, похоть врывается в меня с силой несущегося поезда, потому что она, в этом платье...

Я недостоин.

Темно-зеленое, такой же длины, как и первое, но с глубоким вырезом, обнажающим ее пышные сиськи, разрезами в ткани по обе стороны ног до самых бедер, а когда она поворачивается, то обнаруживает, что оно полностью без спины.

Оно оставляет абсолютно все на волю воображения, и единственная мысль, которая крутится у меня в голове, когда я смотрю на нее, — это.

Моя.

Она выжидающе смотрит на меня, когда я встаю и направляюсь к ней. Я скольжу руками по ее рукам и бедрам, пробираюсь под ткань платья и хватаю ее за задницу.

— Вот это, — говорю я хрипло. — Определенно это.

— Ты не против, если я его надену? — спрашивает она, и я слышу слабое удивление в ее тоне.

Моя рука опускается к ее руке и обхватывает обручальное кольцо. Оно не сходило с ее пальца с того самого дня, как она его надела, и каждый раз, когда я вижу его на ее руке, это подавляет во мне территориального монстра.

— Не снимай кольцо. — Я говорю. — Они могут смотреть сколько угодно, лишь бы они видели и это.

— Я могу это сделать. — Она говорит с довольной улыбкой.

— Весь мир должен увидеть тебя в этом платье, но они также должны знать, что только я могу его снять. Не позволяй никому прикасаться к себе, Сикс. Завтра ты все равно будешь моей.

Ее улыбка слегка ослабевает, и она смотрит в сторону. Прежде чем она успевает полностью отстраниться, я крепче сжимаю ее руку и смотрю на кольцо.

— Я знал, что рубины будут хорошо смотреться на тебе.

Она хмурит брови, а затем ее глаза расширяются. Она снова смотрит на меня с озадаченным выражением лица.

— Ты выбрал мое кольцо?

— Я работал над его дизайном. — Я поправляю ее, прищурив бровь. — Неужели ты думала, что я позволю своей жене носить кольцо, выбранное другим мужчиной?

Я изготовил его на следующий день после того, как она издевалась надо мной, говоря, что у нее нет кольца. Внезапно это стало казаться мне неотложной задачей.

На ее лице расцвело умиление, когда она перевела взгляд на меня.

— Почему ты мне не сказал?

Я пожимаю плечами.

— Я не думал, что это имеет значение.

Она сжимает мою руку, встает на цыпочки и неистово целует меня.

— Имеет.

ГЛАВА 40

Сикстайн

Я сижу в потрясающем клубе в самом красивом городе мира, окруженная своими лучшими друзьями и бесчисленными бутылками шампанского, и мне просто хочется пойти домой, надеть пижаму и заплакать.

Я до самого конца надеялась, что Феникс передумает. До тех пор, пока нам физически не пришлось расстаться, когда в аэропорту мне пришлось идти налево, а ему направо.

Я затаила дыхание, ожидая, что он скажет что-нибудь, сделает что-нибудь, что покажет, что он не хочет, чтобы между нами все было кончено, потому что это решение должно было исходить от него, а не от меня.

Это он назначил дату окончания отношений. Он тот, кто отказывается говорить о прошлом, кто не хочет открыться мне.

Это он повернулся ко мне лицом, поцеловал меня так, словно собирался на войну, а потом ушел.

— Увидимся, когда увидимся, — сказал он.

Я смотрела, как он направляется к частному самолету, который должен был доставить его в Женеву, пока он не исчез, надеясь, что он обернется, но он так и не обернулся.

Тогда я села на свой собственный самолет и проплакала весь полет до Франции.

Слезы не появлялись, когда мы собирались в отеле, и я сдерживала их до сих пор в клубе, но мне казалось, что в любую секунду они могут вырваться наружу и вывести меня из себя.

— Ты в порядке? — спрашивает Нера, садясь рядом со мной и сжимая мою руку.

— Да! — отвечаю я, немного слишком ярко.

— Это было почти убедительно, — говорит Тайер, одаривая меня доброй улыбкой.

— Тебе не нужно притворяться, что у тебя все хорошо, понимаешь? — говорит мне Беллами.

— Я знаю, но если я снова начну плакать, то могу не остановиться, а я не хочу портить нам вечер.

— Разве все прошло не так хорошо, когда вы были дома? — спрашивает Тайер.

— Наоборот, — говорю я, делая длинный глоток шампанского. — Это было потрясающе. Я думала, что, возможно... это все изменит. Думаю, я была просто наивной.

Нера резко сжимает мою руку, переключая мое внимание на себя.

— Ты видишь лучшее в каждом человеке и в каждой ситуации, Сикс, ты такая. Если он не оправдывает твоих ожиданий, это не значит, что ты должна сомневаться в себе. Ты не наивная. Ты оптимистична, верна и всегда руководствуешься любовью. Он дурак, если не может понять, что у вас есть, и позволяет тебе ускользнуть от него.

— Кто дурак? — спрашивает Роуг, входя в нашу зону.

— Привет, малыш, — говорит Беллами, взволнованно вскакивая на ноги и обнимая его.

Рис следует за ним по пятам и входит в VIP-зону сразу после него, его глаза сразу же находят Тайер и смягчаются.

— Привет, любимая, — он ласково говорит, наклоняясь, чтобы заключить ее в свои объятия.

Сегодня утром они оба приехали в Париж со своими девушками, но решили присоединиться к нам позже, чтобы мы могли устроить небольшой девичник.

Я эгоистично отвожу взгляд, наблюдая за тем, как два лучших друга Феникса умиляются моим друзьям.

Рис устраивается на диване рядом с Тайер, закидывает руку ей на плечо и прижимает ее к себе, а Роуг делает то же самое с Беллами.

Чего бы я только не отдала, чтобы Феникс сделал то же самое со мной.

За всю свою жизнь я никогда не чувствовала себя более одинокой, а это о многом говорит.

— Вижу, он наконец-то одел на нее кольцо, — говорит Рис, кивая на бриллиант на моей левой руке.

Я насмехаюсь, рассеянно играя с кольцом.

— Да, по принуждению.

— Это ведь так похоже на него. Он известен тем, что позволяет другим людям заставлять его делать то, что он не хочет, в конце концов. — Он отвечает, сарказм просачивается из каждого слова.

— Ну, с завтрашнего дня между нами все кончено. Мы возвращаемся к прежнему статусу, как это было до того, как мы начали встречаться, и будем вести раздельную жизнь, когда поженимся. — Я вздохнула и сделала еще один большой глоток. — Так что, думаю, в этом ты прав.

— Почему ты думаешь, что все кончено? — спрашивает Рис, нахмурившись.

Я встречаю его взгляд.

— Его ведь здесь нет?

— Он придет, — говорит мне Роуг.

Он говорит это так, будто это неизбежность.

Все головы поворачиваются в его сторону, а Беллами спрашивает.

— Откуда ты это знаешь?

Он с вожделением смотрит на нее, прежде чем ответить прямо мне. —Потому что он так поступает. Неважно, где он, что он делает или насколько это важно; куда бы ты ни пошла, он последует за тобой. И он бросит все, чтобы сделать это.

Я качаю головой.

— Нет, не бросит.

Сегодня утром в аэропорту у него была возможность сделать именно это, но он ушел.

Настала его очередь вздыхать.

— Он нашел тебя в Барокко, когда ты флиртовала с этим ублюдком. — Он спорит, пересчитывая пальцы на руке, лежащей на плече Беллами. — Он прилетел в Гонконг на один день, в основном для того, чтобы посмотреть, как ты заказываешь обед, пока он прячется за деревом. На прошлой неделе он появился в доме твоих родителей, хотя поклялся никогда не возвращаться туда ни по каким другим делам, кроме семейных. Черт, если хочешь, я пойду еще глубже, он решил посещать АКК. Напомни мне еще раз, сколько поколений твоей семьи учились в нашей школе на сегодняшний день? Ты с самого рождения знала, что поступишь сюда, верно? Мы все знали это о тебе. И все же он решил приехать сюда, чтобы быть рядом с тобой, хотя тогда он якобы ненавидел тебя. Это лишь некоторые из них, но я могу продолжить, если хочешь.

Пока он говорит, Беллами поворачивается ко мне, положив руку на сердце и выпятив нижнюю губу, с милым выражением на лице.

Он продолжает.

— Он придет, потому что ты — Сикстайн, а он — Феникс, и он всегда придет за тобой. Ты даже не представляешь, на что он готов пойти ради тебя. Если тебе от этого станет легче, думаю, он просто сам все понял.

Слезы, которые я сдерживала с момента приезда во Францию, возвращаются с новой силой, жаля уголки глаз.

Я пытаюсь осмыслить его слова. Неужели он прав насчет Феникса?

Я отчаянно хочу, чтобы он был прав.

— Почему ты упомянул Гонконг? Он точно не приезжал ко мне.

— Тебе стоит спросить его об этом. Он как раз вон там, — говорит он, и знакомая ухмылка начинает кривить его губы, когда он склоняет подбородок к моему плечу.

Я встаю и поворачиваюсь так быстро, что чуть не теряю равновесие. Тайер ловит меня, и она, Беллами и Нера тоже встают, удивление окрашивает их лица, когда они смотрят в толпу.

Я слышу, как Нера говорит.

— Может, он все-таки не такой уж и дурак.

Ее слова отдаленно звучат в моих ушах, потому что все, на чем я могу сосредоточиться, это на том, что, когда я оборачиваюсь, Феникс уже там.

Он идет по клубу решительными шагами, пробираясь сквозь толпу, как Моисей через Красное море, его взгляд непоколебимо горит в моем, когда он направляется ко мне, и мое сердце замирает в горле, потому что я все еще не уверена, что не просто желаю его появления на свет.

Я не жду, пока он подойдет ко мне, чуть не столкнувшись со столом в своей спешке покинуть VIP-зону. Я сбегаю вниз по нескольким ступенькам, насколько это возможно на моих каблуках, и начинаю проталкиваться сквозь толпу людей, чтобы добраться до него.

Его взгляд следит за мной все это время, его глаза не отрываются от моих, пока я приближаюсь к нему. Розовые и фиолетовые лампы верхнего света отбрасывают на его лицо резкие тени, которые ничуть не смягчают дикие черты его лица.

Он наблюдает за мной с такой пристальностью, что нервы трепещут в моем животе и увеличиваются в количестве с каждым шагом, приближающим меня к нему.

Он действительно здесь.

Когда меня отделяет от него менее пяти метров, я останавливаюсь, но он не останавливается. Он продолжает идти вперед, пока не врезается в меня, его сильные руки подхватывают меня и прижимают к своей груди.

Я обхватываю его за шею и прижимаю к себе. Если бы я стояла перед зеркалом, думаю, мое отражение показало бы, что моя улыбка простирается от этого места до конца света.

Одна из его рук защитно опускается на мою попку, прикрывая голую плоть, обнаженную из-за его прижимания к моему микроплатью.

Его губы касаются моего уха.

— Я рад, что ты надела зеленое, детка.

Я превращаюсь в бескостную лужицу в его объятиях и понимаю, что теперь мне хочется плакать от радости.

Я не в себе, не судите меня.

В конце концов он опускает меня на землю и зажимает мое лицо обеими руками, приникая своим ртом к моему.

Его губы двигаются по моим со знанием дела и тоской, мастерски раздвигая мои губы и встречая мой язык, и давая мне понять, что он скучал по мне.

Он целует меня так, будто последний раз целовал меня двенадцать лет назад, а не двенадцать часов назад. Как будто следующий раз он поцелует меня в другой жизни, а не в этой.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, задыхаясь и улыбаясь, когда он отстраняется.

Он не отвечает, его темные глаза находят мои. Он кладет руки мне на талию, его прикосновение становится теплым и властным, когда он спускается к моим бедрам.

Его голова наклоняется, и его лицо оказывается напротив моего, когда он прижимает свои следующие слова к моему уху.

— Потанцуй со мной.

Мои руки встречаются с его затылком, а его руки крепко обхватывают меня. Прижавшись друг к другу, словно боясь, что другой исчезнет, если мы отпустим его, мы медленно покачиваемся в такт музыке.

Мы почти не попадаем в ритм клубной песни, звучащей из колонок, но это неважно.

Мы танцуем, и я знаю, что запомню эту ночь на всю жизнь.

— Я знал, что именно здесь я должен быть, — шепчет он мне в шею. Его губы горячо смыкаются вокруг моей точки пульса, и он втягивает мою кожу в свой рот.

Я стону, и он отпускает мою шею, выпрямляется во весь рост и смотрит на меня сквозь тяжелые веки.

— Я проехал на красный свет по дороге на встречу, и меня осенило: когда сегодня пробьет полночь, ты будешь свободна и сможешь поцеловать кого-то другого. — Его глаза потемнели от гнева. — Я избавлю тебя от подробностей того, как это меня взбесило, но я подумал, что должен тебе сказать.

— Что ты не хочешь, чтобы я целовалась с кем-то еще?

— Что я хочу больше времени.

У меня дыхание сбивается в горле. Он говорит это просто, как будто это самая очевидная вещь в мире.

— Сколько еще времени?

— Я не знаю. Но я знаю, что еще не готов отпустить тебя.

Еще.

Это резкое замечание, прозвучавшее в конце его фразы, как пощечина. Она прорезает тонкую оболочку счастья и приносит сомнения.

Это не совсем то, что я хотела бы услышать, но он здесь, и разве этого не достаточно на данный момент?

Нера сказала бы, что это не так, что я только подготавливаю себя к новым сердечным страданиям, но здесь нет простого решения.

Уйти сейчас и пытаться залечить разбитое сердце, пытаться забыть его, когда я не могла этого сделать годами, или продолжать и надеяться, что однажды он полюбит меня так, как люблю его я.

— Я думала, что проще вернуться к ненависти ко мне. — Я указываю на это, возвращая ему его же слова.

Он хмурится, а его руки сжимаются на моей талии, словно он боится, что я отступлю и вырвусь из его объятий.

— Я никогда не говорил, что хочу того, что проще.

— А как же правила?

— К черту правила. — Он рычит, его челюсть опускается. — Больше никаких правил.

— Никаких? — спрашиваю я, потому что он помнит, что одно из этих правил было о том, что это просто веселье без чувств?

— Никаких. Только ты и я. — Он снова зарывается лицом в изгиб моей шеи, и я уверена, что слышу его слова. — Мне не следовало садиться на этот самолет, — но их заглушает шум в клубе.

Он целует меня в шею, челюсть и ухо, где шепчет.

— Скажи «да».

— Только вопрос.

Его глаза говорят мне, что он слушает, когда он наклоняет подбородок, чтобы я заговорила.

— Когда я жила в Гонконге, — начинаю я, оценивая его реакцию, но забываю, с кем имею дело. Он сохраняет бесстрастное выражение лица. — Ты прилетел туда и приехал ко мне?

Он кивает.

Такая непринужденная реакция на ответ, который опрокидывает все, что, как мне казалось, я знала, на корню.

— Почему?

Он мог бы сказать мне, что это два вопроса, а не один, но не делает этого. Вместо этого он отвечает так, будто это самый очевидный ответ в мире.

— Мне нужно было тебя увидеть.

Такой простой ответ, и все же его слова разрушают годы предвзятых представлений и предположений.

Он подталкивает меня к миллиону последующих вопросов, но я знаю, что больше ничего не добьюсь от него на эту тему.

В конце концов, именно слова Неры помогают мне принять самое легкое решение.

— Ты всегда руководствуешься любовью.

Так что именно так я и поступлю.

— Да, — вздыхаю я, и сердцебиение учащается, когда его рука проскальзывает под левой складкой моего платья и прижимается к моей груди.

— Спасибо, черт возьми.

Он берет меня за руку и, помахав рукой и улыбнувшись нашим друзьям, наблюдающим за нами из VIP-зоны, ведет меня в гардеробную. Он вручает служащему несколько купюр в обмен на тишину и уединение, а затем начинает трахать меня у стены.

Когда часы пробьют полночь, мы снова окажемся на танцполе, и он будет жадно целовать меня, шепча на ухо, что именно в этом году я стану его женой.

Когда часы бьют час, мы все семеро отправляемся на ужин в круглосуточное заведение, где заказываем блинчики, вафли и бекон и едим вместе, смеясь до самого восхода солнца.

И я начинаю верить, что, возможно, в конце концов все получится.

ГЛАВА 41

Феникс

Сорвать встречу с Бахманом было объективно ужасной идеей, но ничего не поделаешь. Мне не терпелось увидеться с Сикс и сказать ей, что я не хочу, чтобы наша договоренность закончилась этой ночью.

Мне потребовалось ступить на землю в Женеве, чтобы понять, что я совершил ошибку. Я полагал, что смогу просто уйти, как и планировал, но мои мысли были поглощены ею с того самого момента, как я уехал.

Хотелось написать ей сообщение, чтобы убедиться, что она поела и не пропустила ужин в предвкушении сегодняшнего вечера. Хотелось попросить ее сфотографироваться в зеленом платье.

Хотелось позвонить ей, просто чтобы услышать ее голос.

Эти пять дней в ее доме все изменили. Она только-только начала позволять мне целовать ее, и я не был готов отказаться от этого и от нее.

Я знал, что в конце концов придется это сделать, но рассудил, что не обязательно сейчас. План с Бахманом все еще был в разработке, а до свадьбы оставались считанные месяцы.

Мы могли бы продолжать еще пару месяцев или до тех пор, пока один из нас не решит, что с него хватит, и тогда покончить с этим.

Увидев ее на другом конце клуба с потрясенным и полным надежды выражением лица, я едва не лишился чувств. Людей было слишком много, слишком большая толпа, и мне показалось, что путь к ней займет несколько часов.

Я не сводил с нее глаз, даже не моргал, боясь потерять ее из виду, и когда мои руки сомкнулись вокруг нее, а она засмеялась мне в ухо, я почувствовал, что вернулся домой. Или, по крайней мере, то, каким я представлял себе возвращение домой — как тепло, безопасность и почти передозировку допамина.

В первые дни нового года не меняется ничего и меняется все. О нашей помолвке объявляют и сообщают в новостях по всему миру.

О нас заговорили в школе, и Сикс, которая до этого года в АКК была почти анонимной, внезапно оказалась в центре внимания.

Она встречает перемены в равной степени с недоумением и незаинтересованностью, тоскуя по дням, когда она могла ходить по коридорам, а люди, игнорировавшие ее годами, не подходили к ней, чтобы сделать неприкрытое предложение дружбы.

Теперь, куда бы мы ни пошли и что бы ни делали, на нас всегда смотрят любопытные глаза. Они следят за любой сплетней, как стервятники за тушей, пытаясь понять, принимаю я в этом участие или нет.

За неделю, прошедшую с момента объявления новостей, мы провели вместе не так много времени, как мне хотелось бы. Мне почти сразу пришлось уехать с отцом в Корею по делам, оставив Сикс дома.

Переход от практически совместной жизни к тому, чтобы видеться всего пару раз с нового года, был тяжелее, чем мне хотелось бы признать, и я с нетерпением ждал возможности снова быть с ней, о чем еще два месяца назад думал, что никогда не скажу.

***

Я приземлился тридцать минут назад и уже садился в машину, возвращаясь в Обонну, когда завибрировал мой телефон.

Сикс : Я у тебя дома, жду тебя.

Сикс : Здесь творится полный дурдом.

Сикс : Не могу дождаться встречи с тобой <3

В моей груди разливается тепло при мысли о том, что она ждет моего возвращения домой. Если я не буду осторожен, то могу привыкнуть к этому.

Рис предупредил меня, что они собираются пригласить несколько человек, но, судя по сообщению Сикс, это превратилось в буйство. Не то чтобы я был против, громкая музыка и алкоголь — именно то, что мне нужно, чтобы расслабиться после изнурительной недели.

Первые переговоры с корейцами о доступе в их порты прошли успешно, но это только начало. Мне придется съездить туда еще пару раз, чтобы не только продолжить переговоры и создать видимость продвижения деловых интересов моей семьи, но и чтобы эти связи были установлены непосредственно через меня.

Как только я вырвусь на свободу, я перехвачу этот контракт до того, как мой отец успеет его завершить. Он будет ненавидеть это, это может убить его.

Я ухмыляюсь при этой мысли.

Машина подъезжает к дому, и я впервые вижу, насколько он переполнен. Люди вываливаются из переднего и боковых входов на лужайку и подъездную дорожку, а из всех открытых дверей доносится громкая музыка. Слава Богу, ближайший сосед находится в нескольких милях от нас.

Я выхожу из машины и взбегаю по ступенькам еще до того, как она останавливается, забыв про свой багаж. Я разберусь с ним позже, а сейчас я просто хочу найти Сикс.

И я почти сразу же нахожу ее. К сожалению, она стоит на кухне, а на ее плечи свободно накинута рука другого парня.

Мое кровяное давление подскакивает, настроение падает, а насилие пульсирует по рукам, сжимаясь в кулаки.

Она смотрит в свой телефон, явно отвлекаясь, но это не имеет значения. Что-то злобное проникает в мою кровь, когда я обнаруживаю ее в чужих объятиях, хотя всю неделю мечтал о том, чтобы заключить ее в свои. Есть намек на облегчение от того, что я наконец-то увидел ее, но он похоронен под тем, как мое тело вибрирует от неконтролируемого гнева.

Он приковывает меня к месту и подпитывает мое садистское собственничество, заставляя временно спящего монстра снова выйти на поверхность.

Словно почувствовав перемену в воздухе, она поднимает голову и встречается взглядом с моим. На ее лице расплывается улыбка, и она торопливо направляется ко мне.

Ее шаги замедляются на полпути ко мне, когда она видит грозное выражение моего лица.

Она осторожно подходит и нервно почесывает бровь, бросая на меня неуверенный взгляд.

— Эй, я ждала, что ты напишешь...

— Где твое кольцо?

Тонко завуалированная грань насилия в моем тоне заставляет ее вздрогнуть. Она опускает руку и смотрит на свой голый безымянный палец с ошеломленным выражением лица. Когда она снова поднимает на меня глаза, то озабоченно кусает губу.

— Я сняла его, когда готовила ужин, чтобы не испачкать. Наверное, я забыла надеть его обратно.

Моя челюсть работает, а мышца на щеке яростно дергается.

— А парень? Как ты объясняешь, почему у него были руки вокруг тебя?

Мой голос дрожит от едва сдерживаемой ярости, и глаза Сикс расширяются в ответ. Она делает шаг назад, но я хватаю ее за руку и прижимаю к себе, от моей хватки остаются синяки.

— Это Джуд, брат Неры. Он приехал навестить ее. — Она успокаивающе кладет ладонь мне на грудь. — Он просто друг, Никс.

Я рычу в ответ и тащу ее в сторону своей комнаты, ворча ей на ухо предупреждение.

— Я говорил тебе, что ты моя, что ты принадлежишь мне. Что никто не прикасается к тебе, кроме меня. Но ты все равно ни хрена не слушаешь, и если слова не помогают, значит, придется действовать.

Я заталкиваю ее в свою комнату, а затем захлопываю за нами дверь, замок зловеще щелкает.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она, ее голос теперь дрожит.

— Разденься, — приказал я, опасливо скользя глазами по ее телу.

Она стоит посреди комнаты, чуть в стороне от кровати, но не двигается. Я съедаю пространство между нами в два больших шага, перехожу к ней и зажимаю ее горло между своими жестокими пальцами.

Прижимаюсь к ней ртом, как хотел сделать с тех пор, как уехал, но теперь в нем злость и жестокость, и я знаю, что уничтожу ее сегодня.

Я знаю, что буду наслаждаться каждой секундой этого.

— Я сказал, раздевайся. Тебе не понравится, если мне придется делать это самому, — обещаю я.

Дрожащими руками она хватает подол своей майки и стягивает ее через голову, обнажая великолепные сиськи. Они покрыты выцветающими следами укусов и синяками разных цветов, оставшимися с тех пор, как я ворвался в ее ванную и трахнул ее на стойке, прежде чем мне пришлось уехать в Корею.

То, что они все еще остаются на ее коже, не успокаивает меня и не рассеивает мой гнев, а лишь усиливает мое чувство собственничества, превращая его в разрушительный торнадо, на пути которого стоит только она.

Я обхожу ее и иду к комоду, доставая то, что мне нужно для задуманного.

Когда я поворачиваюсь обратно, она стоит ко мне спиной и выпрямляется, сняв шорты. Идеально.

Я сокращаю расстояние между нами и хватаю ее за руки, сжимая их за спиной.

— Что ты делаешь? — она чувствует металл, затем слышит, как наручники смыкаются вокруг ее запястий, неловко затягивая их за спиной. — Феникс, нет.

Я переворачиваю ее лицом к себе и берусь за горло, крепко сжимая его между пальцами, напоминая ей, кто здесь хозяин.

— Почему ты позволила ему прикоснуться к себе? — угрожающе рычу я.

— Он просто старый друг, ничего больше. — Она отвечает мне, ее голос ласков.

— Я старый друг. — Я угрожающе рычу, и мой голос звучит искаженно даже для моих собственных ушей. Неистовый, смертоносный и такой пугающий, что она сглатывает, прижимаясь к моей ладони. — Я старый друг, и ты трахаешь меня каждый день.

— Я бы не стала, — говорит она, качая головой, — не с ним. Ни с кем другим. Я скучала по тебе.

Я толкаю ее, пока она не падает спиной на кровать, и тихий крик вырывается из ее губ, когда она приземляется. Моя рука прижимает ее к матрасу за горло, а я переползаю через нее.

— Я был на другом конце света, а ты не надела свое чертово кольцо. Ты позволила ему прикоснуться к себе. Ты стояла там, пока он обнимал тебя. Он, наверное, думает, что у него есть шанс; он, наверное, думает о том, как трахнет тебя сегодня вечером. — Я зарычал. — Ты думаешь, я просто так это оставлю?

— Мне жаль, — умоляюще говорит она.

— Этого недостаточно. — Я говорю, отпускаю ее и отхожу в угол комнаты.

Я слышу, как она ерзает на кровати, пытаясь устроиться поудобнее из-за того, что ее запястья связаны сзади.

Я подтаскиваю тележку с оборудованием к кровати и замираю, нависая над ней.

Вся эта голая, нетронутая кожа, распростертая на кровати, ждет меня. Этого достаточно, чтобы довести мужчину до безумия.

— Что ты с этим делаешь? — спрашивает она, и страх окрашивает ее слова.

— Убеждаюсь, что ты понимаешь, кому, черт возьми, ты принадлежишь. Тебе и всем, кому ты посмеешь позволить прикоснуться к себе после того, как мы закончим.

— Нет, ты ка..., — обрываю я ее слова, вставляя кляп между ее губ и заставляя замолчать.

Ее глаза расширяются, и она пытается отползти от меня, но я вижу, как расширяются ее зрачки, как возбужденно двигается ее грудь.

— Я говорил тебе, что только я могу причинить тебе боль, помнишь? Так вот, сейчас будет немного больно, но то, что будет дальше, будет гораздо больнее.

Она раздвигает ноги, и я хватаю их, упираясь одной в бедра, а другой — в руку, и одним движением срываю с нее трусики.

Я не могу удержаться, чтобы не попробовать ее на вкус, ведь я слишком долго был вдали от ее киски.

Раздвигая ее складочки языком, я пожираю ее грубыми движениями, пока она не начинает мычать через кляп.

Мне чертовски нравится слышать, как она пытается стонать для меня, но не может этого выразить. Она издает разочарованный звук, когда я отстраняюсь, и я шлепаю ее по киске. Сильно.

Она вскрикивает, но звук снова становится приглушенным.

— Это не для того, чтобы тебе было хорошо. Речь идет обо мне и о том, чего я хочу.

Я беру ватный шарик из тележки и смачиваю его спиртом, а затем протираю им кожу на ее правом бедре, чуть сбоку от киски.

Когда все чисто, я выбрасываю ватный шарик и беру пистолет для татуировок. Я окунаю его в черные чернила и включаю. Он оживает с характерным жужжанием, игла двигается вперед-назад, пока я держу его так, чтобы Сикс могла его видеть.

— Покажи мне, какая ты хорошая девочка, и не дергайся. Ты же не хочешь, чтобы я устроил беспорядок.

Трепет, паника и что-то похожее на безумное предвкушение светятся в ее глазах, когда она смотрит, как игла опускается на ее кожу.

Она громко стонет при первом проколе.

Похожий звук раздается и в моем горле, когда я провожу по ее коже нисходящую линию и украшаю ее полукругом. Я останавливаюсь и стираю излишки чернил, обнажая первую законченную букву.

Перевожу взгляд на ее лицо и вижу, что нижняя половина ее тела выгнулась дугой навстречу моим прикосновениям, но голова откинута назад и наклонена к потолку.

Она пытается поджать ноги и отстраниться от меня, но я прижимаю ее к себе, положив ладонь ей на живот.

— Я же сказал тебе не двигаться. Думаю, ты знаешь, что последует за этим — насколько я буду нежен или нет, зависит только от тебя.

Она выдыхает, как воздушный шарик, и из уголков ее глаз вытекают слезы. Я слизываю их, прежде чем они успевают упасть с ее лица на матрас, наслаждаясь ее соленым вкусом.

То, что она связана, с кляпом во рту и полностью в моей власти, делает со мной что-то невыразимое.

Я снова опускаю иглы на ее кожу и провожу следующие несколько линий, время от времени останавливаясь, чтобы стереть чернила. Я не даю ей никаких других перерывов и не разговариваю, сосредоточившись на том, чтобы закончить начатое.

Когда я завершаю работу на девяносто процентов, она вздрагивает, и я наблюдаю, как по ее коже и вокруг татуировки бегут мурашки. Я в восторге от того, как ее тело реагирует на меня, независимо от того, какие чертовы вещи я с ней делаю.

Я заканчиваю и стираю чернила в последний раз, прежде чем встать и посмотреть на свою работу. Из моего горла вырывается рычание, когда я нежно провожу большим пальцем по слову, которое я написал на ее коже.

Феникс

Я чувствую маниакальную одержимость, глядя на него, наслаждаясь осознанием того, что пометил ее навсегда. Темный трепет пробегает по моим венам, когда я понимаю, что Астор — не единственный, кто будет навсегда увековечен на ее коже.

Мне было неприятно осознавать, что он был на ее теле, а я нет, но теперь я буду на ее теле как постоянное напоминание, даже спустя долгое время после того, как она уйдет от меня.

И в отличие от божьей коровки на ее запястье, это мое имя.

Мое имя.

Я почти кайфую от этого ощущения, от того, что я помечаю ее так, как никто другой никогда не пометит.

Я тянусь вверх и развязываю кляп, говоря ей.

— Я предупреждал тебя, что сделаю это навсегда, если ты не будешь осторожна. Тогда ты не послушалась, но сейчас должна послушаться. — Мой голос хриплый и на пару октав ниже ее обычного тона. — Если ты хоть раз позволишь кому-то увидеть это, я убью его. — Я прижимаюсь губами к кляпу в фальшивом, дразнящем поцелуе. — Ты же знаешь, что я на это способен.

Освободив рот, она опускает взгляд на свои бедра и впервые видит мой рисунок, сделанный от руки. Буквы ровные, полдюйма в высоту и выделены курсивом.

Что еще важнее, на них написано мое имя, которое навсегда связывает ее со мной.

Ее глаза расширяются от шока, а голос дрожит, когда она говорит.

— Ты сумасшедший.

Я резко улыбаюсь в ответ.

— А ты моя, так что же это значит?

Я подхватываю ее за бедра и тяну к краю кровати. В следующее мгновение я освобождаю свой член из брюк, приставляю его к ее отверстию и вхожу в нее до упора.

Она вскрикивает, что-то среднее между стоном и криком, и ее нога обхватывает мою талию, чтобы прижать меня к себе. Все еще находясь внутри нее, я опускаю верхнюю половину себя и наклоняюсь, пока не оказываюсь нависающим над ее телом.

Я отклоняю бедра назад, пока не выхожу почти полностью, и приостанавливаюсь, мои глаза буравят ее, когда я снова вхожу в нее. Ее рот складывается в маленькую букву «о», а с губ срывается тихий, почти удивленный вздох.

— А еще я нарцисс, — делаю упор, — потому что мне нравится смотреть на свое имя, когда я трахаю свою киску.

Толчок.

— Психопат, — упор, — потому что я уже продумал десять разных, очень наглядных способов, как я буду пытать этого парня за то, что он прикоснулся к тебе.

Удар.

— О, Боже, пожалуйста, не надо. Он брат Неры, ты не можешь причинить ему боль.

Ее глаза расширены и умоляющи, а мои темнеют, пока ярость почти не ослепляет меня.

Удар.

— И монстр, — удар, — потому что теперь я собираюсь взять твою задницу за то, что ты снова защищаешь другого парня.

Схватив ее за левое бедро, я переворачиваю ее и укладываю лицом вниз на матрас, все ее тело приклеено к простыням.

Она стонет, когда белье трется о ее бедро.

— Это натирает твою татуировку? Прости, детка. — Я мурлычу ей в ухо.

Я хватаю ее за запястья, которые все еще связаны у нее на спине, и провожу одной рукой по каждой из ее ягодицы.

— Что ты делаешь? — спрашивает она с нотками истерики в голосе.

— Я хочу, чтобы ты раздвинула для меня ягодицы. Дай мне попробовать твою маленькую симпатичную попку, прежде чем я ее трахну.

— Нет-нет, putain.

Все слова, которые она собиралась произнести, оборвались, когда я прижал язык к ее сжимающемуся отверстию, проводя по его тугому ободку жадными движениями. Она взвизгивает, руки отпускают ее ягодицы, и она отталкивается от меня, реагируя так, будто я впервые прикасаюсь к ней здесь, хотя она уже должна была привыкнуть к этому.

Я хватаю ее за запястья и с силой возвращаю их к ее попке, продолжая поедать ее красивый розовый омут грубыми ударами языка. Положив ее руки на каждую ягодицу, я продолжаю держать свои руки на ее руках и отвожу их еще дальше назад, открывая ее проход для моего вторжения.

Я погружаюсь глубже между ее выпуклостями, вылизывая ее от киски до попки, где я прощупываю языком ее вход. Она задыхается, ее собственные ногти впиваются в кожу, пока она борется за то, чтобы удержать свои руки на месте.

Когда она близка к оргазму, я отступаю назад, вытирая рот тыльной стороной ладони. Несмотря на ее молчаливое молчание, ее соки залили все мое лицо, и я не собираюсь тратить их попусту.

Я слизываю их со своей руки, глядя на нее, распростертую передо мной. Она держит ягодицы открытыми, как я приказал, выставляя свою мокрую киску и крошечную попку на мой жадный взгляд.

Сжимая в кулаке свой ствол, я поглаживаю его вверх и вниз твердыми, мощными толчками, пока иду к другой стороне кровати, чтобы ее лицо оказалось напротив меня.

— Еще одна моя девственность, Сикс, и я возьму ее сегодня. — В ее глазах расцветает страх, и она изо всех сил старается держать торс и голову так, чтобы смотреть на меня. Я помогаю ей, зажав ее подбородок между вторым и третьим пальцами, а мой большой палец проводит по ее верхней губе. — И на этот раз я даю тебе свою взамен.

В ее глазах страх сменяется интересом и собственничеством, и она смотрит на меня взглядом, который теперь граничит с интригой. Я убираю руку с ее подбородка и беру в кулак ее волосы, грубо переплетая пальцы с ее прядями и собирая их в властный хвост.

— Намочи мой член, чтобы он стал влажным и приятным для твоей попки, — приказываю я. — Я не буду использовать смазку, так что тебе лучше показать себя во всей красе.

Я дергаю ее за волосы, чтобы поднять с кровати, но она двигается по собственной воле, встает на колени, а потом и вовсе подходит ко мне.

Она опускается на колени между моих ног, когда я сажусь на край кровати, и направляет ее рот к своему твердому члену. Ее губы смыкаются вокруг головки моего члена и остаются там, всасывая мой кончик в тепло своего рта.

Это все, что нужно, чтобы заставить меня откинуться назад на предплечья, глаза закатываются на затылок, а по позвоночнику пробегает дрожь.

— Я так хочу взять твою задницу, детка, но, возможно, она даже не сравнится с твоим грязным ртом. — Я хриплю, двигая бедрами вверх, чтобы глубже проникнуть в ее горло. — Мне чертовски нравится, как ты сосешь мой член.

Она хмыкает в ответ, и мне приходится вцепиться руками в простыни, чтобы не взорваться в ее горле. Расслабив мышцы, она отстраняется, а затем снова опускается, пока весь мой член не оказывается у нее во рту, проникая глубоко в заднюю стенку горла, пока она не задыхается.

— Дыши через нос, детка.

Она смотрит мне в глаза, и я облизываю губы, глядя на нее сверху вниз. Не отрывая от меня взгляда, она слегка проводит зубами по моему стволу, бросая мне явный вызов, и ее глаза вспыхивают.

Я дергаю ее за хвостик, заставляя отпустить меня с хлопком, и толкаю ее обратно лицом вниз на матрас, а затем заползаю на нее.

— Хочешь, чтобы все было вот так? — спрашиваю я, в моем тоне звучит мрачное обещание. Она не хочет, чтобы я был с ней помягче, да я и не был склонен делать это с самого начала, так что пусть будет так.

Я вгрызаюсь в ее плечо, она вскрикивает, но ничего не отвечает. Потянувшись, я просовываю два пальца между ее губ и в рот. Она судорожно хватает их, а затем жадно сосет, делая их влажными и мокрыми для меня.

После этого я провожу пальцами по ее шее, спине, бедрам и ягодицам, пока они не находят ее дырочку.

— Раздвинь для меня ягодицы.

Когда она не исполняет просьбу немедленно, я отдергиваю пальцы и несколько раз шлепаю ее по заднице, моя рука спускается вниз в резких шлепках, которые краснят ее кожу и вырывают крики из ее губ.

— Мои пальцы становятся суше с каждой секундой. Если ты хочешь, чтобы это было хоть немного приятно для тебя, я предлагаю тебе раздвинуть ягодицы для меня сейчас.

Она делает, как я прошу, и я вознаграждаю ее, пощипывая сосок. Она стонет и опускает голову на матрас, ее глаза умоляюще смотрят на меня.

— Вот почему я связал твои запястья здесь. Хорошие девочки помогают своим женихам трахать их задницы.

Я провожу пальцами по ее дырочке, слегка обхватывая ее отверстие и делая его более влажным для моего проникновения. Надавливая, я проникаю в ее попку одним пальцем, проталкивая его до самой паутинки.

— Это хорошо, — одобрительно говорю я, мой голос хриплый. — Мне нравится, что я могу делать с тобой все, что захочу, и ты не сможешь ничего сделать, чтобы остановить меня. — Я опускаю губы, пока не прижимаю следующие слова к ее уху. — Думаю, даже если бы я тебя не связывал, ты бы все равно не остановила меня, правда?

Она качает головой, но громко задыхается, когда я начинаю вводить в нее палец, раскрывая ложь, которую она даже не могла выразить словами.

Я вхожу и выхожу из нее в ровном темпе, наслаждаясь ее плотным сжатием. Судя по тому, как она сжимает мой палец, мой член будет входить в нее очень плотно. Я просто знаю, что это будет самый горячий трах в моей жизни.

Когда я чувствую, что ее стенки начинают ослабевать, я снова ввожу два пальца, растягивая ее. Она принимает меня с некоторым трудом, шипение и стон срываются с ее губ, когда я глубоко ввожу их.

— Как ощущения? — спрашиваю я, вводя и выводя свои толстые пальцы. Я делаю паузу, чтобы капнуть немного слюны на ее дырочку, извлекаю свои пальцы, а затем вставляю их обратно вместе со своей слюной.

— Жжет, — говорит она, задыхаясь, — очень сильно. Давай медленнее.

— Ты не заслужила медленнее, — отвечаю я и снова ввожу в нее пальцы.

Она удивленно вскрикивает, и ее руки смещаются, на мгновение ослабляя хватку на ее попке. Я шлепаю по нижней стороне ее бедра четыре-пять раз, и она поспешно распахивается передо мной.

Ее ноги дрожат, когда я ввожу три пальца в ее попку. Мне удается просунуть только первую костяшку, прежде чем я застреваю. Я вытаскиваю их из ее невероятно тугой дырочки и засовываю себе в рот.

Я многократно провожу языком по каждой косточке, делая их влажными, а затем сплевываю на ее ободок. Обильно смазав свои пальцы слюной, я снова ввожу их в ее попку, на этот раз с минимальным сопротивлением.

Свободной рукой я провожу по задней поверхности ее бедер, чтобы успокоить дрожащие ноги.

— Это больно, Феникс, — взвыла она.

— Я знаю, детка. — Я успокаиваю ее, массируя бедра в том месте, где они сходятся с ее попкой. — Мой член гораздо толще, чем эти пальцы. Нам нужно растянуть тебя, чтобы ты могла принять меня.

— Он не поместится, — сокрушается она.

— Поместится.

Я вытаскиваю пальцы, а затем резко ввожу обратно, лишая ее дыхания. Когда мои пальцы полностью погружаются в нее, я сжимаю их ножницами, а затем выкручиваю, стараясь растянуть ее дырочку, чтобы она приняла больший размер. Ее спина прогибается, пока мои пальцы исследуют ее.

Она задыхается между гортанными стонами, пытаясь перевести дыхание. Она не жалуется и не кричит от боли, и когда она подсознательно подает бедра назад, навстречу толчкам моих пальцев, я понимаю, что она готова настолько, насколько это вообще возможно.

Устроившись между ее ног, я слегка приподнимаю ее бедра и подкладываю под них подушку. Я прижимаю ее спиной к подушке, ее задница теперь частично в воздухе, а ее руки все еще впиваются в ягодицы и держат их открытыми.

Я кладу свою руку поверх ее и раздвигаю их еще шире. Опустив рот к ее дырочке, я провожу языком по ее слизистому отверстию, а затем проникаю внутрь. Кончик моего языка проникает в ее вход и лижет ее. Она издает бессвязные звуки, привыкая к новым ощущениям.

Я ввожу и вывожу язык, трахая ее так, как мечтал с тех пор, как впервые засунул палец в ее попку. Когда она начинает извиваться подо мной, я отстраняюсь.

Моих пальцев и языка было недостаточно, чтобы заставить ее хоть немного приоткрыть рот, но когда я дую на ее задницу, она вздрагивает.

Я жду, пока она снова откроется, а затем плюю прямо в ее темную дырочку, делая ее влажной и прекрасной. Я повторяю те же движения несколько раз, пока по всему ее телу не пробегает дрожь.

Дую.

Плюю.

Дую.

Плюю.

В последний раз проведя языком по ее ободку, я выпрямляюсь и сжимаю в кулаке свой член. Капнув немного слюны на ладонь, я провожу ею вверх и вниз по стволу грубыми движениями, покрывая член дополнительной влагой, прежде чем прижать его к ее связке мышц.

Я медленно, изысканно медленно вхожу в нее, головка члена давит на ее вход, но еще не проникает внутрь.

— Я мечтал посмотреть, как ты будешь бороться за то, чтобы принять мой член в свою попку, — говорю я ей, не пытаясь скрыть мрачный садизм, который звучит в моем тоне.

Она тут же сжимает мышцы, сопротивляясь моему вторжению. Я хватаю ее за бедра обеими руками и крепко удерживаю на месте, пресекая ее попытки отодвинуться от меня. Используя эту новую власть над ней в своих интересах, я прижимаю ее к кровати и сильнее вдавливаюсь в ее задницу, пока она визжит.

— Если ты будешь сжиматься, я просто засуну свой член в твою попку, не тратя времени на нежность. Выбирай.

— Я не... не делаю этого специально, — взвизгивает она, ее руки сжимают друг друга в смертельной хватке в области поясницы.

Я нажимаю на крепление на наручниках, и они со щелчком раскрываются, освобождая ее руки. Когда она чувствует, что может ими пошевелить, она поднимает их по обе стороны от головы, сжимая простыни в смертельной хватке. На ее спине выступили капельки пота, а тело сопротивляется моему натиску.

Я больно шлепаю ее по заднице.

— Расслабь свою задницу и впусти меня, — требую я.

Я вижу, как она старается выполнить мою просьбу, ее поясница впивается в матрас, когда она пытается расслабить мышцы. На этот раз я продвигаюсь вперед с большим нажимом, не обращая внимания на ее мольбы и стоны, пока наконец не чувствую, как головка проникает в тугое кольцо мышц.

— О, черт, да. Вот так. — Я скандирую, опустив голову вперед, когда мурашки появляются на моей шее и по позвоночнику. — Вот так, детка. Вот так.

— Т-ты не можешь, — пытается она, заикаясь, пока ее тело принимает меня.

— Могу. Головка моего члена уже в твоей тугой попке, Сикс. Я войду в тебя до конца.

Я смотрю вниз, завороженный тем, как ее сжатая дырочка прижимается к верхушке моего члена, словно вторая кожа. Большими пальцами оттягиваю каждую ягодицу, раздвигая ее по обе стороны от моего проникновения, и не свожу с нее завороженных глаз, когда начинаю входить.

Вид ее кольца, растягивающегося и белеющего от усилий по мере того, как все большая часть моего члена исчезает внутри нее, подобен уколу адреналина прямо в член.

Хотя я и признался, что не хочу быть с ней нежным, на самом деле я не хочу причинять ей боль. Только звуки ее болезненного мычания удерживают меня от того, чтобы впиться в нее одним жестоким толчком. Мне требуется все, чтобы сдержаться. Не прошло и пяти минут, как я овладел ее задницей, а я уже одержим желанием обладать ею, владеть ею таким образом.

Когда она полностью в моей власти, лежит подо мной, борется за меня, открывает свое самое запретное место только для меня — это слишком. Это заставляет дикого монстра внутри меня хотеть вгрызаться в нее со звериными толчками, пока она не сможет идти, с ревом уносясь в ночь.

— Ты помнишь, каково это — принимать мой член целиком в свою киску? Ты думала, что я уже дошел до конца, но у меня еще все впереди? С этой тугой дырочкой будет то же самое. — Я мурлычу, лаская ее ягодицы, пока ввожу в нее второй, потом третий дюйм. — А теперь раздвинь свою попку и впусти мой член.

ГЛАВА 42

Сикстайн

Мой рот раскрывается в беззвучном крике, когда он проникает в меня. Он двигается медленно, и это мучительно. Вместо того, чтобы сделать один толчок, я чувствую каждый дюйм, каждый жесткий миллиметр его продвижения, пока он растягивает меня.

Это жжет и щиплет, и ощущения похожи на те, что я представляю себе, когда меня растягивают на средневековой дыбе. Он подготовил меня, но не настолько, чтобы сделать это совершенно безболезненным для меня, и все мои мышцы напряжены, пока я работаю, чтобы принять его.

Лопатки сходятся на середине спины, когда он проталкивается еще на дюйм, лишая меня дыхания. Дискомфорт есть, но и жажда большего. Больше его, больше диких звуков, которые он издает у меня за спиной, больше того, как его глаза закрыты, а лицо сконцентрировано.

Как будто он чувствует мой взгляд, его глаза открываются и прослеживают мою спину, чтобы пройтись по моему лицу. В них нет человечности; его зрачки широко раскрыты, а пигмент свободно вытекает, затемняя его глаза до обсидианового цвета.

Он не отрываясь смотрит на меня, пока в последний, жестокий толчок входит в меня до упора. С моих губ срывается болезненный вздох, и его взгляд падает на мой рот, в его радужных глазах вспыхивает животная потребность. Он наклоняется надо мной, погружая член так глубоко в мою задницу, что его таз оказывается вровень с моими ягодицами, и жадно прижимается своим ртом к моему.

Одним поцелуем он разрушает мою остаточную защиту и чувствует себя как дома внутри каждой частички меня. Он сжимает мою челюсть и наклоняет меня к себе, чтобы у него был лучший доступ к моему рту. Он поглощает меня так, будто я его первая или, может быть, последняя еда, стонет и шепчет непристойности мне в рот, когда резко вдыхает воздух.

— Ты такая хорошая девочка, раз так принимаешь меня в свою попку, — пробормотал он мне в губы. — А теперь попроси меня.

Я ничего не говорю, чувствуя, как его член пульсирует внутри меня. Я слишком занята тем, что привыкаю к ощущению, когда что-то так сильно растягивает меня. Ощущение чужое, даже после его предыдущих исследований моей задницы, и кажется невероятно запретным. Особенно когда он двигается, и я чувствую, как холодный металл его пирсинга ударяется о мои стенки. От трения все мое тело содрогается.

Не могу поверить, что позволяю ему трахать мою задницу. Часть меня стыдится и унижается от того, насколько это неприлично, но другая часть?

Она хочет прогнуть поясницу, выгнуть бедра навстречу его проникновению и посмотреть, насколько глубже он сможет войти.

Когда я не отвечаю, он шлепает меня по заднице раскрытой ладонью, боль проникает в ягодицу и заставляет меня сжаться вокруг его члена. По моему телу пробегает болезненная дрожь, но когда он благоговейно стонет, это того стоит.

— Черт, — говорит он, и в его голосе звучит боль. Он сжимает мою челюсть, чтобы закрыть горло, и тем же движением наклоняет мой подбородок к себе. — Попроси меня, Сикс.

— Больно, — повторяю я с болезненным видом.

— Хорошо. Ты больше никогда не позволишь другому мужчине прикасаться к себе?

— Н-нет.

Он облизывает уголок моего глаза, вытирая слезу, прежде чем она успевает проскочить.

— Тогда позволь мне превратить эту боль в удовольствие, детка. Все, что тебе нужно сделать, — это попросить.

Жжение татуировки на моем бедре в сочетании с растянутостью его проникновения сводит меня с ума.

— Трахни меня.

Его колено упирается во внутреннюю сторону моего бедра, раздвигая мои ноги шире и позволяя ему еще плотнее прижаться бедрами к моей заднице, чтобы он мог войти в меня невероятно глубоко. Каждый дюйм вошел в меня, и я едва могу дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить. Я борюсь с его вторжением, умоляя мышцы расслабиться, чтобы я могла подстроиться под него.

Он упирается в меня тазом, и я стону.

— Недостаточно хорошо. Куда тебя трахать?

— В задницу, — шепчу я.

Он отпускает мое горло и хватает горсть моих волос, запутывая пальцы между прядями и наклоняя мое лицо вбок, обратно на матрас. Он злобно кусает меня за челюсть.

— Хочешь, чтобы я трахнул твою задницу?

Я киваю. Стыд вспыхивает на моем лице, и я не могу повторить это вслух.

— Ты боишься, что если произнесешь эти слова вслух, то станешь менее хорошей девочкой? Не волнуйся, ты никогда не была такой хорошей девочкой, как сейчас. А теперь скажи правду. — Он требует.

— Пожалуйста, трахни меня в задницу. — Я умоляю, и когда я говорю, это действительно похоже на признание. Как признание в том, что я не против всех тех развратных вещей, которые мы делаем вместе.

Он стонет и откидывается назад. Затем кладет руку на каждую ягодицу и раздвигает их так широко, как только может, и я чувствую, как он смотрит вниз, на то место, где его член утопает в моей тугой дырочке. Он вынимает его на пару дюймов, а затем снова резко вводит.

Я откидываю голову на простыни и вгрызаюсь в плед. Ощущения непередаваемы, когда он входит и выходит из меня. Мои стенки смыкаются, когда он отстраняется, и снова сжимаются, только чтобы потом ослабнуть, когда он снова входит в меня.

Он хватает меня за бедра обеими руками и прижимает к матрасу, когда полностью выходит из моей задницы. У меня нет ни секунды, чтобы перевести дыхание, прежде чем он снова вводит в меня свой член, грубо проникая в мое тугое кольцо мышц и достигая предела.

— Аааа, — простонала я в плед, мои звуки были приглушены, но не настолько, чтобы он их пропустил.

— Тебе это нравится?

Я слышу, как он сплевывает, а затем чувствую, как что-то прохладное прикасается ко мне, прежде чем его большой палец опускается вниз, чтобы обработать сжимающееся кольцо мышц.

— Ты даже не представляешь, что я испытываю, наблюдая за твоими попытками принять меня. Каждый раз, когда я выхожу, мне кажется, что я не помещусь, но потом твоя тугая попка снова открывается для меня.

— Ммм, — глухо бормочу я.

Он снова вынимает и медленно вводит в меня. Это так медленно, что затягивает каждое ощущение, каждую миллисекунду его проникновения, и мне хочется закричать от разочарования. Кусочки удовольствия перемежаются с небытием, когда он выходит из меня, и мне кажется, что я схожу с ума.

— Быстрее, — требую я, выпуская ткань между зубами.

— О, теперь ты хочешь быстрее? — спрашивает он, его ухмылка настолько довольна и самодовольна, что должна быть незаконной.

— Д-да... ах! — я вскрикиваю, когда он снова входит в меня с такой силой, что это удивляет меня.

Он не дает мне ни секунды, чтобы приспособиться. Его колено разводит мою вторую ногу в сторону, пока я не оказываюсь перед ним почти в горизонтальном положении, и он начинает вбиваться в меня. С каждым толчком я полностью насаживаюсь на его длину, с каждым толчком его члена внутри меня я задыхаюсь на матрасе.

— Что хочет моя хорошая девочка, то она и получит. — Он мрачно обещает мне на ухо. Кусает меня за плечо и рычит на мою кожу, как чудовище, пока входит и выходит из меня.

Он выпрямляется и хлопает рукой по моему плечу, задавая темп, пока безжалостно входит в меня. Моя задница горит, тело лихорадит, а разум покидает меня. Он смешивает короткие, грубые удары с глубокими, мощными толчками, которые проникают в меня до основания, и все, что я могу сделать, — это держаться за жизнь, пока он доставляет мне обещанное ранее удовольствие.

Я кричу так громко, что боюсь, что люди с вечеринки подумают, что он убивает меня здесь, и ворвутся, чтобы провести расследование. Я так далеко зашла, что вряд ли смогу остановиться, даже если у нас будут зрители.

— Я рад, что ты кричишь, Сикс, я тоже хочу кричать. Твоя задница... — его дыхание сбивается, когда он жестоко вколачивает в меня поршень, — твоя задница так охуенно хороша. Я не думал, что что-то может соперничать с твоим ртом или твоей киской, но эта тугая попка создана для моего члена. То, как ты прижимаешься ко мне, как сжимаешься вокруг меня каждый раз, когда я снова вхожу в тебя, — это просто охуенно.

Его горячие слова обжигают мою кожу и проникают в меня глубже, чем даже его татуировка.

— Пожалуйста... потрогай мой клитор, — умоляю я, давно потеряв всякое самоуважение.

— Нет, — кусает он в ответ, сосредоточенно нахмурив брови, стараясь не кончить. — В первый раз я хочу, чтобы ты кончила только от моего члена в заднице.

— Первый раз? — я снова заикаюсь, но ничего не поделаешь. Не с тем, как жестоко он в меня входит.

— После этого ты кончишь еще раз. А пока покажи мне, на что способна эта задница.

Он жестоко шлепает меня по заднице и делает один толчок, пока каждый дюйм не оказывается внутри меня. Он делает паузу, выходит и снова входит. Каждый толчок яростный и доминирующий, и я только начинаю привыкать к этому, когда он резко меняет ритм и начинает вколачиваться в меня с силой электроинструмента. Я изо всех сил упираюсь в него бедрами.

— Да, мать твою, Сикс. Продолжай трахать меня так же.

Он сочетает каждый толчок внутри меня с ударами по моей заднице, а другой рукой впивается в мою талию. Когда он в очередной раз плюет мне на задницу и оправляет мое упругое кольцо мышц, оргазм проносится по моему телу и взрывается внутри меня. Звезды вспыхивают у меня перед глазами, и я на секунду теряю сознание, когда моя попка сжимается на его члене, а моя киска конвульсивно извивается вокруг него.

Я катаюсь на волнах изо всех сил, но они уносят меня под воду и почти топят. Я кончаю уже несколько минут, и все это время его толчки становятся еще более дикими внутри меня.

— Черт, — стонет он, — я долго не протяну. Ты даже не представляешь, как крепко твоя задница только что сжала меня. — Он хрипло выдохнул еще раз. — Тебе нужно кончить еще раз.

Я бессвязно качаю головой. Я не могу представить, что сделаю это снова, особенно так скоро.

— Это не обсуждается. — Он рычит и сжимает мою шею сзади, вдавливая меня в матрас и лишая возможности двигаться. Он сжимает ее, и мое горло перехватывает, когда я борюсь за дыхание.

Его пальцы обхватывают мои бедра и пробегают по моему клитору. Всего одно прикосновение, и мое тело снова вздымается и рвется вперед. Я издаю недовольный звук, когда его пальцы сразу же убираются с моего клитора, но он заставляет меня замолчать, засовывая два пальца внутрь моей киски, до самого основания.

Мои глаза расширяются, а затем стекленеют, когда он загибает их внутри меня и проводит ими по моему чувствительному месту. Когда он вводит и выводит их из меня в тандеме с тем, как он входит в мою попку, я снова взбираюсь на скалу очередной приближающейся кульминации. Он прижимает ладонь к моему клитору и сжимает мою шею еще сильнее, пока воздух не перестает поступать, и я срываюсь с обрыва.

Я кричу, разрываясь на части вокруг его пальцев и члена, мое тело неконтролируемо трясется, пока я борюсь с ощущениями, которые обрушиваются на меня со всех сторон и по многим фронтам моего тела.

Он рычит и впивается зубами в мое плечо, как волк, помечающий свою самку, прежде чем я чувствую, как его живот вздымается, а бедра двигаются, когда он кончает, и его теплое семя выплескивается в мою измученную задницу.

Он опускается на меня, его руки смыкаются вокруг, а его теплое, тяжелое тело еще больше погружает меня в матрас. Мы остаемся в таком положении еще пару минут, оба затаив дыхание, пока его все еще твердый член остается во мне.

В конце концов он грубо целует меня, прикусывая губу до крови, и выходит из меня. Я тихонько вскрикиваю от потери, но он раздвигает мои ягодицы и смотрит на свою сперму, вытекающую из моей задницы, с мрачным, довольным выражением лица.

— Вот та самая дырочка, которую я хотел, — воркует он, и я краснею. Он вводит два пальца в мою чувствительную попку и несколько раз прокачивает их, а затем вынимает и вводит в мою киску.

Я оглядываюсь на него, и его ответный взгляд становится всепоглощающим.

— Я хочу, чтобы из обеих твоих дырочек капала моя сперма.

Я вздрагиваю и позволяю ему продолжать разжигать угли моего возбуждения. Он убирает пальцы и берет полотенце из ванной, возвращается и вытирает мои чувствительные дырочки. Он снова надевает брюки и устраивает меня поудобнее на кровати, подкладывая подушку под голову и простыню на тело, а затем направляется к двери.

Его рука нащупывает дверную ручку, и он останавливается, оборачиваясь ко мне.

— Я принесу тебе что-нибудь поесть. Если, когда я вернусь, ты сдвинешься с места, в которое я тебя только что поставил, я трахну твою задницу заново. Если ты исчезнешь, как в прошлый раз, я буду сжигать все на своем пути, пока не найду тебя. Поняла?

Искренность его мрачного обещания звучит в его словах, и я киваю. Он уходит и возвращается через несколько минут с бутылкой воды и энергетическим батончиком. Я ем его, наблюдая за тем, как он натягивает шорты и футболку, стоя ко мне спиной. Слишком темно, поэтому я не могу разглядеть никаких шрамов или пятен на его спине, кроме чернил его татуировок.

Он возвращается к кровати, поднимает покрывало и ложится рядом со мной. Его рука обхватывает мою талию и притягивает меня к своему теплому телу, переворачивая так, чтобы моя голова лежала на его груди.

— Слово «собственник» не подходит для того, чтобы описать тебя, понимаешь? Ты сумасшедший. — Я говорю ему, моя рука ложится на ребра с другой стороны его груди.

— Это твоя вина.

Я смотрю на него, ошеломленная.

— Как это моя вина?

— Потому что это так. Ты та, кто не хочет выходить из моей гребаной головы. Думаешь, мне нравится так себя чувствовать? Чтобы мое настроение полностью зависело от того, улыбаешься ты или хмуришься в тот или иной день? Быть за девять тысяч километров от тебя и пытаться сосредоточиться, но думать только о том, чем ты занимаешься? — Его рука крепче обхватывает мои плечи. — Возвращаться домой и не желать ничего, кроме как видеть тебя, говорить с тобой, прикасаться к тебе, но обнаружить тебя в чьих-то объятиях?

Я беру его лицо в руки и наклоняю вниз, чтобы он посмотрел на меня.

— Джуд — гей, Феникс.

Если я думала, что это его успокоит, то я ошибалась.

— Мне все равно, гей он, натурал или евнух. Ни один мужчина не имеет права прикасаться к тебе, особенно когда на тебе нет кольца.

Я напрягаюсь и отвожу взгляд.

— По крайней мере, у меня есть кольцо, которое я обычно ношу. Ничто не предупреждает других девушек, чтобы они держали свои руки подальше от тебя, — говорю я с горечью.

Он напрягается, и я думаю, не перешла ли я черту и не собирается ли он меня выгнать. Я сползаю с его тела, когда он садится, и мой желудок опускается, когда я понимаю, что это он собирается уйти. Я сажусь и обнимаю плед вокруг своего обнаженного тела, эмоции забивают мне горло, когда я смотрю, как он встает с кровати.

Но он не направляется к двери.

Он поднимает упавший с матраса плед и возвращается в постель.

— Тогда я куплю себе кольцо. А пока, — говорит он, ковыряясь в обтрепанном крае одеяла. Он берет пучок ниток и перетягивает самую длинную, аккуратно отделяя ее от остального покрывала. — Обвяжи это вокруг моего пальца. — Он передает его мне и протягивает руку ко мне.

Я беру ее неуверенными пальцами, и он наклоняет подбородок, чтобы я сделала, как он сказал. Улыбка появляется на моих губах, когда я опускаю взгляд на его палец. Я трижды обматываю тонкую нить вокруг его левого безымянного пальца, а затем завязываю ее.

Он одобрительно рычит, глядя на мою работу, и ложится обратно на кровать, притягивая меня к себе.

— Теперь все будут знать, что я принадлежу тебе, когда посмотрят на меня. — Он проводит пальцем по моему подбородку и наклоняет его так, что я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Это сработает, только если ты наденешь свое кольцо. Понятно?

Я киваю, и он целует мой нос, затем рот.

— Хорошо.

Он обхватывает мою попку и с легкостью поднимает меня, усаживая обратно так, что я полностью лежу на нем, наши грудные клетки прижаты друг к другу. Я пытаюсь пошевелиться, потому что такая поза не может быть удобной для него, но он резко шлепает меня по заднице.

— Не вставай. Я хочу спать, пока ты будешь меня вот так душить. — Он бормочет, его веки трепещут, так как сон зовет его. Он обхватывает руками мою поясницу, а одной спокойно укладывается на мою задницу и удерживает меня на месте, пока засыпает.

Сон настигает меня через несколько мгновений после него, и я засыпаю с довольной улыбкой на лице, уверенная в том, что люблю его.

Конечно, я всегда любила его, но то, что чувствовала маленькая девочка к маленькому мальчику, меркнет по сравнению с тем, что женщина испытывает к мужчине сейчас.

ГЛАВА 43

Сикстайн

Мы с ней находимся в комнате Тайер, когда слышим пронзительный крик Неры. Мы испуганно смотрим друг на друга, а потом разбегаемся, спотыкаясь друг о друга в попытке добраться до нее.

— Нера? — зову я, когда мы врываемся в гостиную и обнаруживаем ее, только что вышедшую из душа и завернутую в пушистое полотенце, стоящей перед вздрагивающим Фениксом.

— Господи, Нера. Кажется, ты только что лопнула мою барабанную перепонку.

Ее рот возмущенно опускается, и она замахивается на него расческой.

— Не тебе судить, как громко я кричу, когда ты врываешься в мой дом, Феникс.

Он пошевелил пальцем в своем ухе, гримасничая.

— Как минимум, у меня от тебя шумит в ушах, — говорит он, проходя мимо нее.

Она оборачивается, чтобы посмотреть, как он уходит, и сужает глаза, проходя в свою комнату.

— Ты влез через окно, псих?

— Я думал, ты будешь в своей комнате, — мягко говорит он мне, обхватывая меня руками и притягивая к себе.

Я улыбаюсь.

— Я была с Тайер.

Он наклоняет подбородок к девушке, о которой идет речь, и я слышу ее самодовольный ответ из-за спины.

— Вон там целая дверь. — Она указывает. — Да ладно, Феникс, даже Роуг и Рис не настолько одержимы.

Он смотрит на нее.

— Почему бы тебе не спросить у Риса, что он сделал с языком Девлина после того, как вырезал его из его рта.

Она краснеет в ответ, но стук в дверь прерывает ее смущение. Нера возвращается в гостиную, на этот раз полностью одетая, хмуро смотрит на Феникса и идет открывать дверь.

Она делает шаг назад и поворачивается к нам, когда Роуг и Рис входят в квартиру.

— Видишь, Феникс? Вот как надо пользоваться дверью. — Она с сарказмом показывает на входную дверь, а затем смотрит на наших новых посетителей. — Хотя что вы двое здесь делаете?

Рис замечает Тайер и идет к ней, его выражение лица меняется, когда он видит ее бледное лицо.

— С тобой все в порядке, любимая?

— Возможно, я рассказал ей о твоем маленьком трофее. — Феникс отвечает за нее.

Он стоит, прижавшись грудью к моей спине, а его руки защитно лежат на моих бедрах. Он делает это с тех пор, как сделал мне татуировку пару дней назад, его рука всегда находит путь к тому, чтобы покоиться на его метке.

Рис бросает на него раздраженный взгляд и вздыхает.

— Я чем-то разозлил тебя сегодня утром, а ты мне об этом не сказал?

— Нет, — отвечает Феникс, пожимая плечами. — Мне нужно было доказать свою правоту, а ты оказался побочным ущербом. Виноват.

Рис снова поворачивается к Тайер и прижимает ее к своей груди.

— Перестань, любимая. Ты же знала, что я о нем позабочусь. — Его челюсть отвисает, а глаза темнеют. — Я не буду извиняться за это.

— Его язык? — спрашивает она, ее неприязнь очевидна.

— Я дал ему выбор, — говорит он, защищаясь.

— Где Беллами? — спрашивает Роуг у нас за спиной.

— Ей нужно было вернуть книгу в библиотеку, — отвечаю я, и улыбка Роуга становится откровенно хищной. — Она скоро вернется.

В этот момент входит она.

— Привет! О, все в сборе, — говорит она с легкой улыбкой. — Что мы делаем?

— Как раз об этом я и спрашивала, — уныло отвечает Нера, когда Роуг пересекает перед ней дорогу и подходит поцеловать Беллами.

— Мы пришли, чтобы пригласить наших девочек на ужин. — Рис отвечает, гладя по щеке Тайер, которая выглядит совершенно удовлетворенной.

— Ну что ж, развлекайтесь. — Нера говорит, поворачивается на пятках и направляется обратно в свою комнату.

Я хочу остановить ее, сказать, что она должна пойти с нами, но Феникс говорит первым.

— Ты пойдешь с нами, Нера, — объявляет он. Он не поворачивается, чтобы посмотреть на нее, его взгляд прикован к моим губам, которые растягиваются в довольную улыбку.

— Ты хочешь, чтобы я была седьмым колесом на вашем свидании? — спрашивает она с сомнением.

Роуг поворачивается к ней, его рука свободно обхватывает плечи Беллами.

— Если хочешь, можешь привести с собой пару. — Он говорит ей со знающей улыбкой. — У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Нет, — отвечает она, покраснев.

— Ты уверена? — спрашивает Рис, глядя на Феникса как на образец невинности. Он возвращает взгляд, прежде чем вступить в разговор.

— Если нет, мы можем предложить кое-кого. Учти, он немного старше...

— Да, — прорычала она, прерывая его. — Я уверена.

Я хмурюсь, переводя взгляд с Роуга на Риса и Феникса, и вижу их одинаково игривые выражения. Такое ощущение, что они в курсе чего-то, связанного с Нерой.

— О чем вы, ребята, говорите? — шепчу я Фениксу.

— Ни о чем, — отвечает он, целуя меня в макушку. — Кроме того, что твоей подруге может понравиться, что они немного старше.

Я сужаю глаза на Неру, пока он говорит. Она встречает мой взгляд, но быстро отводит глаза, не желая продлевать зрительный контакт.

О, я знаю, что это значит. У нее есть секрет, и очень хороший.

***

Мальчики дают нам час на подготовку, в течение которого я слышу их препирательства в гостиной, а затем везут нас в шикарный ресторан в Женеве.

Я очень пьяна, когда мы выходим из бара в конце вечера, и чувствую внутри себя легкость, которую хочу удержать навсегда. Я спотыкаюсь, и Феникс ловит меня, когда я смеюсь.

Остальные идут впереди нас к машине, а я обхватываю его за шею и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его.

— Привет, красавчик.

— Как ты так напилась, если выпила всего две Маргариты? — спрашивает он, улыбаясь уголками рта.

— Халапеньо.

— А что с ними?

— Это были маргариты с халапеньо. — Я указываю на них, расслабляясь на нем, и мои глаза медленно закрываются, когда я прижимаюсь к его груди. — Халапеньо, — говорю я, имитируя, как моя рука перерезает горло. — Они меня вырубили.

Он смеется.

— Так вот что, по-твоему, заставило тебя напиться? Халапеньо?

— Не знаю, это надо у них спросить. — Я отвечаю, пожимая плечами.

Трудно говорить, когда его грудь такая теплая, мягкая и манящая. Как будто он сделан из облаков и зефира.

— Ух, ты такой удобный. Как ты можешь быть таким мускулистым, но при этом так идеально подходить для объятий? В чем секрет? — спрашиваю я, слегка нахмурив брови.

Одна рука покидает мою талию и нежно разглаживает мои нахмуренные брови. Я откидываю голову назад, когда он это делает, и смотрю на него.

— Не хмурься, — говорит он, оттирая ее. — А дело, наверное, в небольшом животике, который я набираю благодаря твоей стряпне. — Он благодарно стонет при этой мысли.

Я подпрыгиваю в его объятиях, и он ловит меня одной рукой, а другой обхватывает мои ноги вокруг своей талии.

— О, я не против маленького животика. Мне нравится, когда они немного мясистее. — Я дразню его, прижимаясь губами к его губам.

Его рука сжимает мою задницу, пока он провожает меня до машины. Он отстраняется, и его рот оказывается прямо над моим, когда он спрашивает,

— Кто это «они»?

— Ну, знаешь, — говорю я, пытаясь снова прильнуть к его губам, но он уклоняется от меня. — Парни в целом.

— Назови их, так будет проще, если у меня будет список. — Он рычит.

Я смеюсь и с улыбкой закрываю ему рот, алкоголь развязывает мне язык, когда я отстраняюсь и говорю.

— Ты мне нравишься, знаешь.

Я напрягаюсь, и он тоже. Меня охватывает сожаление, что я сказала ему это вот так, когда я пьяна и вышла из бара.

Его глаза видят выражение моего лица, и он отводит взгляд. Он несколько роботизированно смеется и легонько целует меня в губы.

— Не волнуйся, я знаю, что это текила говорит.

Остальные называют наши имена, прерывая момент. Разговор заканчивается прежде, чем я успеваю сказать ему, что алкоголь не является причиной моего признания. Но, возможно, он не хочет этого слышать. Он ведь никогда не показывал мне никаких намеков на то, что он чувствует, видит ли он, что это продолжается уже долго или нет.

Легко не думать об этом, только когда случаются такие моменты, и я внезапно возвращаюсь к реальности, гадая, когда же он решит, что хочет покончить с этим.

Оказывается, долго гадать мне не придется.

Лимузин отвозит Беллами и Тайер к Роугу и Рису после нашей ночной прогулки, а Феникс возвращается домой со мной и Нерой.

Она навеселе, как и я, поэтому он помогает ей пройти в комнату, а затем возвращается на кухню и готовит мне закуску.

— Ешь, — говорит он, ставя передо мной тарелку, когда я сажусь за кухонный остров.

— Я не голодна. — Я говорю, надувшись, и протягиваю руки, чтобы дотянуться до него.

Он скрещивает руки и опирается бедром о стойку, ухмыляясь мне.

— Я не буду трахать тебя, пока ты не протрезвеешь.

— Ну, в таком случае, — отвечаю я, вгрызаясь в бутерброд с жамбон-бером, который он только что приготовил для меня. Я стону после второго укуса и с энтузиазмом показываю на него. — Это лучший сэндвич, который я ела в своей жизни.

Он наклоняется ближе, его верхняя половина наклоняется ко мне.

— Ты очень лестно говоришь, когда выпьешь.

Я делаю глоток воды и поднимаю на него глаза.

— Может быть, только тогда, когда я набираюсь храбрости, я чувствую себя комфортно, когда говорю тебе правду.

— Это правда? — спрашивает он, прижимаясь губами к моей щеке.

— Ммм, — отвечаю я, отталкиваясь от его прикосновения.

— Ты недостаточно быстро трезвеешь, — говорит он, его губы находят мои в жарком поцелуе.

Я отодвигаю стул и встаю, прежде чем прыгнуть в его объятия.

— Эх, я все равно не была настолько пьяна, — заявляю я, возвращая ему поцелуй и тем же движением срывая с себя топ.

Он смеется и несет меня в спальню, где трахает меня дважды, прежде чем мы засыпаем.

***

Меня внезапно будят посреди ночи, и я сразу же понимаю, что что-то не так.

Я с трудом оттираю сон с глаз, но это потому, что мне снится сон.

Тот самый, про Астора.

Это повторяющийся сон, который часто снился мне в годы после аварии, но не снился с тех пор, как я приехала в АКК.

В нем я не отстаю от него. Я не падаю с велосипеда. Я не останавливаюсь, чтобы проверить, не сломала ли я что-нибудь. Я сразу же сажусь на велосипед и еду за ним, не давая ему выехать на дорогу без оглядки.

Сон повторяется, только на этот раз, когда я выезжаю на дорогу, он уже благополучно остановился на другой стороне улицы, стоя рядом со своим велосипедом.

Я подвожу свой велосипед к обочине и смотрю на него поверх проезжающих машин. Это полуясный сон, потому что я знаю, что в реальной жизни все совсем не так, и я даже осознаю, что сон обычно происходит не так, но это ощущение реальности.

Во сне у меня на глаза наворачиваются слезы, когда он улыбается мне из-за машин. Я так давно его не видела и не видела во сне, что уже начала забывать мельчайшие детали его лица.

Я прослеживаю контуры его черт, снова запоминая их. Веселье в его глазах, тень ямочки, кривая ухмылка.

Он проводит рукой по своим золотистым волосам и дарит мне улыбку, такую яркую, что становится больно.

— Позаботься о Фениксе, хорошо? Ты будешь ему нужна, как и всегда, — говорит он мне. Я киваю, мое зрение размыто из-за слез.

Он никогда раньше не говорил в моих снах.

Он садится на свой велосипед, бросает на меня последний долгий взгляд и ухмыляется через плечо.

— Не волнуйся обо мне, божья коровка. Я в порядке.

Он разворачивается и отталкивается от земли, уносясь на велосипеде в сюрреалистический закат, где я наблюдаю за его исчезновением.

Я неистово зову его по имени, но он не оборачивается. Не знаю, почему я решила, что он может обернуться, — наивно полагать, что я могу контролировать сон в большей степени, чем реальность.

Несколько мгновений спустя меня разбудило движение в кровати. Когда я наконец смогла разобраться, что фантазия, а что реальная жизнь, Феникс уже стоял и был почти полностью одет, надевая ботинки и завязывая шнурки резкими, сердитыми движениями.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, растерянная и все еще немного сонная. — Куда ты идешь?

— Домой, — говорит он, не глядя на меня.

— Почему? — спрашиваю я в панике. Я откидываю одеяло и встаю с кровати.

— Мне не нужно быть здесь, и ты явно не хочешь, чтобы я был здесь.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я, кладя руку ему на плечи, пока он не стряхнул меня. — Феникс?

Он игнорирует меня и хватает свою куртку, направляясь к двери. Я встаю между ним и выходом, прижимаюсь спиной к двери и широко расставляю руки, чтобы не дать ему открыть ее.

— Я не позволю тебе уйти, пока ты не скажешь мне, в чем дело.

Яростная энергия, бурлящая вокруг него, и то, как он сжимает и разжимает кулаки, говорят мне об осторожности, но я игнорирую эти предупреждения.

— Подвинься, — требует он.

— Нет, почему ты не хочешь со мной поговорить?

Он поворачивается и бьет кулаком по двери моего шкафа, дерево трескается под силой его удара. Беспокойство закрадывается в мое сердце. Я не боюсь, что он причинит мне боль, я боюсь того, что заставляет его так выходить из себя.

— Ты произнесла его имя.

— Чье имя? — спрашиваю я, не позволяя себе сдерживать насилие.

Мышцы на его щеке дергаются с такой силой, что я боюсь, что они вот-вот сломаются.

— Астора.

Я прислоняюсь к двери, понимая наконец причину его гнева. Должно быть, я произнесла его имя вслух, когда выкрикивала его во сне.

— Он мне приснился, — объясняю я.

Его глаза вспыхивают, и он сердито проводит рукой по волосам. Он возвращается в комнату, и его голос звучит яростно, когда он отвечает.

— Ни хрена себе. Я понял это, когда ты стонала его имя.

Я хочу иметь возможность говорить с ним о своих снах, особенно об этом. Потому что мне казалось, что Астор говорит мне, что все будет хорошо. После стольких лет отсутствия снов, этот сон кажется мне почти завершающим.

Как будто Астор был с нами все эти годы, ждал, когда судьба вступит в силу, и теперь, когда мы с Фениксом вместе, он может двигаться дальше.

— Перестань злиться на меня каждый раз, когда я вспоминаю о нем.

Он поворачивается ко мне, сжирая пространство между нами, пока угрожающе не возвышается надо мной.

— Перестану, когда ты перестанешь о нем вспоминать, — Он скрежещет сквозь стиснутые зубы.

Я протискиваюсь мимо него, оставляя путь к двери открытым, если он захочет им воспользоваться.

— Так ты хочешь жить и притворяться, что его никогда не было?

— Между нами? Да, ты чертовски права.

Я не понимаю. Я не знаю, почему он не хочет говорить о нем со мной, если это все еще потому, что он винит меня в том, что я не спасла его. Как мы сможем жить дальше вместе, если он не может меня простить?

— Ну, я не могу этого сделать. Если ты не хочешь говорить о нем, это нормально. Это твой процесс исцеления. Но не мой. Я должна иметь возможность говорить о нем с тобой.

— Нет, если ты хочешь, чтобы это продолжалось между нами.

Мое сердце замирает. Комната покачивается, и в ушах раздается грохот. Я должна была догадаться, что до этого дойдет, что он использует Астора как свой выход, когда закончит со мной.

Я ошиблась в толковании своего сна. Возможно, он пришел в мое подсознание сегодня ночью, потому что предвещал наш окончательный конец.

Я отворачиваюсь от него.

— Это твое решение, Феникс.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прими правильное решение, — хочется мне крикнуть ему.

После моих слов наступает тяжелая, напряженная тишина. Она тянется несколько минут, я чувствую, как его взгляд упирается мне в затылок, но отказываюсь поворачиваться.

Наконец я слышу, как дверь спальни тихо открывается и закрывается за моей спиной, а затем и входная дверь делает то же самое, и я позволяю себе упасть на кровать лицом вперед, обессиленная.

ГЛАВА 44

Феникс

Прошло два дня с тех пор, как я покинул ее квартиру в три часа ночи, и ровно тридцать восемь часов с тех пор, как я в последний раз разговаривал с ней.

Это то, чего я хотел, то, что я знал, что должен был сделать, когда она произнесла имя Астора. То, что я должен был сделать, когда увидел мгновенное сожаление в ее глазах после того, как она по пьяни сказала, что я ей нравлюсь.

Каждый раз, когда мне кажется, что мы движемся вперед, она каким-то образом напоминает мне о том, что любила Астора, что она принадлежит ему даже после его смерти.

Мне казалось правильным решением уйти, когда она не выбрала меня, но теперь я задаюсь вопросом, имеет ли это вообще какое-то значение. Потому что два дня вдали от нее кажутся вечностью, проведенной за пеклом в аду.

А теперь она стоит на моей кухне, смеется со своими друзьями и игнорирует меня. Предполагается, что я делаю то же самое, поэтому очевидно, что я смотрел на нее тридцать с лишним раз за тот час, что она здесь.

Если это ее способ заставить меня заплатить за те годы, когда я притворялся, что ее не существует, то он чертовски работает. Сообщение получено, урок усвоен, и с меня хватит.

Она продержалась так два года, а я не могу вынести еще два дня этих страданий, но, думаю, мне не стоит удивляться, что она так легко может вернуться к прежнему состоянию.

Я встаю и иду взять еще пива из холодильника, чтобы отвлечься от своих мыслей. Люди пытаются перехватить меня и втянуть в свои разговоры, но мне это неинтересно. Беллами устроила зимнее барбекю и пригласила наших друзей, а также мужскую и женскую футбольные команды, так что здесь собралось около пятидесяти человек, которых я старательно избегаю.

— Так ты порвал с Сикс? — я поворачиваюсь и вижу, что Тайер смотрит на меня с укором.

— Я с ней не расставался, — поправляю я ее.

— Правда? Потому что она сказала мне, что ты ее бросил.

Я ушел в гневе, но сейчас я более чем сомневаюсь в своем решении. Похоже, только я один.

— А что, если так? Похоже, ее это не сильно беспокоит. — Я говорю, наклоняя подбородок в ту сторону, где Сикс смеется с Беллами.

Она бросает на меня разочарованный взгляд.

— Я сделаю вид, что ты этого не говорил, потому что знаю, что ты знаешь ее лучше.

Я качаю головой, раздражение грызет мою кожу.

— Не похоже, что она его забыла, так как же я могу с этим конкурировать?

— А? — восклицает она, на ее лице проступает растерянность. — О чем ты говоришь?

От ответа меня спасает грохот, за которым следуют панические крики. Я поворачиваюсь, нахмурившись, гадая, что же это за суматоха.

Первый признак того, что что-то действительно не так, я вижу, когда Беллами с испуганным выражением лица оглядывается по сторонам и судорожно машет руками, взывая о помощи.

Второй — когда я вижу, что пряди прекрасных ярко-рыжих волос, которые преследуют меня в кошмарах, разметались по полу. Мой пульс падает до нуля в тот же момент, когда я понимаю, что Сикс лежит на полу, не реагируя на происходящее.

Я бросаюсь через всю комнату, но время замедляется, и я чувствую себя так, будто пытаюсь передвигать ноги по густой патоке, пока мой полный ужаса взгляд охватывает ее распростертое тело.

— Убирайтесь с дороги, — реву я, пихая, толкая локтями и с силой отталкивая людей, пока наконец добираюсь до нее.

— Что случилось? — спрашиваю я плачущую Беллами.

— Я не знаю! Она была в порядке, а потом просто потеряла сознание! Я поймала ее, как смогла. — Слезы катятся по ее лицу, она смотрит на подругу с пораженным выражением лица.

Я беру лицо Сикс между ладонями, убирая волосы с ее лба. Она бледна, под ее веснушками видны синие губы, а пульс настолько слабый, что она едва дышит.

Это не шутка и не просто потеря сознания, здесь действительно что-то не так. Я судорожно пытаюсь привести ее в сознание, не обращая внимания на грызущее чувство в животе и сосредоточившись на ней.

— Очнись, Сикс. Очнись! — ворчу я, приближая свой рот к ее рту и активно вдыхая воздух в ее дыхательные пути. — Если ты думаешь, что я позволю тебе бросить меня вот так, то ты меня совсем не знаешь, дикарка. — Я гневно рычу в ее губы.

От учащенного стука сердца в груди у меня кружится голова, но я отгоняю страх в сторону, пока он не захлестнул меня. Если бы я этого не сделал, то, думаю, он унес бы меня под землю.

Я не могу потерять ее.

Только не ее. Не снова.

Ссоры с ней из-за Астора кажутся такими пустяками сейчас, когда я могу потерять ее, как потерял его.

Я наклоняюсь, чтобы снова сделать вдох, и замечаю, что ее губы распухли.

Я оглядываю шокированные лица в комнате, пока не нахожу нашу экономку и шеф-повара Клэр.

— Ты использовала арахис в своих блюдах?

— Нет, это..., — она делает паузу, прежде чем ее глаза расширяются. Она подносит дрожащую руку ко рту. — Картофель фри. Я использовала арахисовое масло.

— Черт! — я поднимаю Сикс и прижимаю ее к своей груди. — Шевелись! — кричу я на идиота, который встает у меня на пути, когда бегу к двери.

Прижимая ее голову к груди, я в два прыжка преодолеваю ступеньки и бегу к ее машине. Моя грудь бешено колотится, когда я пытаюсь набрать кислород в легкие, но весь воздух как будто застревает в горле.

— У меня ее ключи! — я слышу, как Нера зовет меня за собой, и тут же машина сигналит, ее фары дважды мигают, сигнализируя о том, что она не заперта.

Я открываю пассажирскую дверь и кладу ее на сиденье. Ее голова откидывается в сторону, и я поддерживаю ее тело одной рукой, а другой вслепую роюсь в бардачке, и наконец мои пальцы нащупывают футляр, который, как я знал, она хранила там.

Я вытаскиваю его и открываю, доставая ее эпинефрин. Я снимаю колпачок ртом и выплевываю его, а затем втыкаю иглу прямо в ее бедро.

Я держу ее прижатой к коже в течение пяти секунд, мои глаза дико блуждают по ее лицу в поисках каких-либо признаков жизни.

Но ничего нет. Нет в течение долгих мгновений, возможно, самых долгих в моей жизни.

И вот наконец ее губы раздвигаются, и она делает крошечный, рваный вдох.

Мой лоб прижимается к ее лбу с облегчением, и только тогда я чувствую, что могу запустить свое сердце.

— Не пугай меня так, черт возьми. — Я дышу на ее кожу, отчаянно целуя ее лоб.

Ей все еще нужен врач, поэтому я не теряю времени. Я захлопываю дверь и обхожу машину спереди до водительской стороны.

— Пусть Рис позвонит в больницу и скажет, что мы едем, — говорю я Нере, садясь в машину.

Я лечу по дороге так, будто угнал машину, нарушив при этом как минимум десять различных правил дорожного движения, и паркуюсь перед входом в больницу, не обращая внимания на персонал, который кричит мне, чтобы я отодвинул машину.

Они уже ждут нас, когда я заношу ее внутрь. Они везут ее в отдельную палату и начинают ставить капельницы и оказывать помощь. Я приваливаюсь спиной к стене, наблюдая, как несколько врачей занимаются ее лечением, и мои ноги подкашиваются от облегчения.

— Вам нужно подождать снаружи, — говорит медсестра, положив мягкую руку мне на плечо, чтобы направить меня к двери.

— Нет.

— Сэр...

— Нет. — Я рычу, и она отступает.

Никто больше не пытается заставить меня двигаться, и меня оставляют в покое, пока я стою на страже. Только когда я вижу, что она пришла в себя, я позволяю приливу эмоций, которые я сдерживал, обрушиться на меня. Я прогибаюсь под тяжестью и силой своего страха, моя рука падает на колени.

Время, проведенное за наблюдением за работой врачей, за тем, как ее маленькое тело выглядит еще меньше в окружении огромных аппаратов и сотен проводов, делает еще более болезненным то, что было очевидно для меня уже несколько недель.

К черту деньги. К черту отказ от этой помолвки.

Она моя, и я ее оставлю.

ГЛАВА 45

Сикстайн

Когда я прихожу в себя, то лежу в уютной больничной палате, не помня, как я туда попала.

Любезная медсестра объясняет мне все по-французски: арахисовое масло, сильная аллергическая реакция, потеря сознания и Феникс, доставивший меня в больницу.

Его руки скрещены, он прислонился к противоположной стене, его темный взгляд непостижим, когда он пристально наблюдает за мной. Он позволяет медсестре говорить, но его глаза не отрываются от моих, пока она продолжает.

— В любом случае, ваш парень очень хорошо о вас позаботился. — Она говорит по-французски. — Он ввел эпинефрин, ехал сюда, как черт из табакерки, по словам многочисленных свидетелей его безрассудного вождения, а потом отказался покинуть вас.

Пока она говорит, она измеряет мои жизненные показатели, загораживая своим телом мне вид на него.

— Жених. — Он наконец-то заговорил, сделав шаг вперед и выйдя из-за спины медсестры. В его взгляде горит непоколебимая сила, когда он прижимает меня к кровати своими глазами.

Меня тревожит, что он выбрал этот момент, чтобы впервые признать нашу помолвку с кем-то другим, когда два дня назад все закончилось.

— О, как чудесно! — восклицает она. — Простите, я не знала, что вы помолвлены.

— Ничего страшного. Спасибо за все, что вы и ваша команда сделали для нее.

Я с трудом слежу за разговором, потому что меня удивляет тот факт, что он проходит на безупречном французском, на языке, которым Феникс якобы не владеет.

Они заканчивают свой обмен мнениями, и медсестра похлопывает его по плечу, направляясь к выходу.

— С каких это пор ты говоришь по-французски? — спрашиваю я, играя подолом своего свитера и избегая его взгляда.

— Давно.

— Когда?

— До средней школы.

Я снова встречаю его взгляд, ищущий.

— Для чего?

— Может быть, я надеялся, что когда-нибудь мне это понадобится. — Он отвечает неопределенно. Я отвожу взгляд, и он тихо добавляет.

— На случай, если моя жена окажется француженкой, например.

Мой взгляд снова встречается с его взглядом, и мой рот открывается.

— Хорошо, мадемуазель Телье, — говорит доктор, входя в комнату. — Вы хорошо отреагировали на эпинефрин и кортизон, поэтому я вас сейчас выпишу. Я также выпишу вам рецепт на антигистаминные препараты и альбутерол. Я хочу, чтобы вы использовали их, если у вас возникнут проблемы с дыханием, понятно? — я киваю, она расписывается в блокноте, затем отрывает лист и протягивает его мне. — В остальном все в порядке. Вам повезло, что ваш жених так быстро отреагировал и оказал вам помощь, к завтрашнему дню вы должны быть в полном порядке. У вас есть ко мне вопросы?

Я качаю головой, и она помогает мне сесть в инвалидное кресло. Я пытаюсь сопротивляться, но она говорит мне, что это положено по протоколу. Она передает меня Фениксу и позволяет ему довезти меня до приемного покоя, где я должна подписать бумаги о выписке, а затем выйти на улицу.

Неловкость, которую я испытываю, едва ли не сильнее удушья, чем анафилаксия. Я не хочу заставлять его быть здесь, когда он решил все закончить.

От одной мысли об этом эмоции застревают у меня в горле. Мне нужно увеличить расстояние между нами, пока я не начала плакать.

Я пытаюсь встать, но мои ноги немного дрожат.

— Спасибо, что спас мне жизнь, — говорю я ему.

Слова едва успевают вырваться из моего рта, как он кладет руку мне на плечо и толкает меня обратно в кресло-каталку.

— Сиди, мать твою, — рычит он, направляя кресло по пандусу к моей машине.

— Я могу сама доехать до дома, спасибо. Тебе не обязательно оставаться, — вежливо говорю я. — Три месяца назад ты, возможно, даже не воспользовался бы эпипеном.

Он напрягается и замирает, открывая пассажирскую дверь. Его спина напрягается, когда он поворачивается ко мне лицом. Капля дождя попадает ему на лицо и скатывается по щеке, пока он смотрит на меня бездонными глазами.

— Ты даже не представляешь, как ты ошибаешься, — он говорит, качая головой.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе бросить меня вот так, то ты меня совсем не знаешь, дикарка.

Слова из ниоткуда проникают в мое сознание, словно невидимые чернила под теплым светом. Они ошеломляют меня.

То, как дрожит его голос, когда он говорит, страх в его словах, использование прозвища, которое он не использовал с тех пор, как мы были детьми.

Он страшно боялся потерять меня, это стало ясно совершенно неожиданно.

Когда он поднимает меня на руки и усаживает на пассажирское сиденье, дождь начинается с новой силой. Он закрывает дверь, и я с дрожью в голосе выдыхаю, падая головой на сиденье, наблюдая, как он возвращает инвалидное кресло.

Если он испытывает ко мне хотя бы половину тех чувств, о которых говорит, то почему он не может открыться мне? Я не понимаю.

Он садится в машину, и я смотрю на его лицо, пока он выезжает с парковки и едет домой. Он слегка поворачивает голову и встречается с моим взглядом, его глаза вопросительно смотрят, почему я на него смотрю.

— В какой-то момент тебе придется решить, нужна я тебе или нет. Ты не можешь бросить меня в один день, а на следующий вести себя как мой любящий жених. — Я смотрю в окно на падающий дождь. — Я думала, что между нами все кончено.

Он выжидает пару тактов, прежде чем ответить.

— Пары ссорятся, не так ли? — спрашивает он.

Я снова поворачиваюсь к нему.

— Так вот кто мы? Пара?

Левую руку он положил на руль, а правой потянулся, чтобы нежно погладить меня по щеке. Его глаза смягчаются, когда он прикасается ко мне, а губы расходятся в тихом вздохе.

— Да.

Мои пальцы смыкаются вокруг его запястья, отводя его руку от меня.

— Настоящие пары открываются друг другу.

Он не отвечает, и остаток пути до моей квартиры мы едем в молчании, только звук дождя по стеклу доносится из машины.

Он паркуется, и двери автоматически разблокируются. Я отстегиваю ремень и тянусь к ручке, но он нажимает кнопку на своей стороне и запирает мою дверь.

— Я не мог произнести его имя в течение многих лет после его смерти.

Я медленно поворачиваюсь к нему, мое горло уже сжалось от этих десяти слов. Его тело наполовину повернуто ко мне лицом, его рука лежит на руле, а голова покоится на руке. Его глаза устремлены вдаль, как будто он путешествует в прошлое.

— Я думал о нем каждый день. Каждый раз, когда видел кого-то моего возраста со светлыми волосами, каждый раз, когда кто-то спрашивал меня, есть ли у меня братья и сестры, каждый раз, когда я получал четверку за домашнее задание, по которому, как я знал, он получил бы пятерку. — Он тихонько хихикает. — Каждый день сотни маленьких триггеров, которые напоминали мне о нем, которые заставляли меня повторять его имя в голове так часто, что это звучало почти как песня.

Он делает паузу и смотрит в окно.

— Но когда нужно было произнести его вслух, это было похоже на то, как если бы мне приставили пистолет к виску и попросили нажать на спусковой крючок. Как будто произнесение его имени откроет мой собственный ящик Пандоры и покажет все то дерьмо, которое я ношу в себе с тех пор, как он умер. Пьянство моей мамы. Враждебность и обиду отца. Мою ненависть к тебе. Мое горе. Мое общее ощущение того, что я не привязан и потерян в мире, где у меня не было ни его, ни тебя. Поэтому я похоронил его в том же ящике внутри себя, где похоронил тебя, и засунул подальше, под такое количество дерьма, чтобы никогда больше не думать о нем.

Он оглядывается на меня, и уголок его губ искривляет маленькая грустная улыбка.

— Но теперь я знаю, что нельзя так манипулировать судьбой, потому что четыре года назад, когда ты вернулась в мою жизнь, как будто никогда и не уходила, как будто я никогда и не выталкивал тебя, воспоминания о нем тоже вернулись. Я начал говорить о нем с Роугом и Рисом, позволять себе думать о нем и смотреть на наши фотографии. Это происходит медленно, но это здорово.

Он прочищает горло.

— Но о тебе и о нем мне все еще трудно говорить, даже по сей день. И дело не в том, что я не хотел говорить об этом, а в том, что я не мог, не с тобой. Но после сегодняшнего дня я понял, что держусь за вещи, которые не имеют значения. Ведь я почти потерял тебя и словно снова оказался в том времени, когда узнал о смерти Астора. Только это было еще хуже, потому что это была ты.

Его рука снова лежит на моей щеке, и на этот раз я позволяю ему.

— Я пережил его смерть, но не пережил бы твою, дикарка. Это я без труда признаю.

Его слова — не более чем шепот, но они отдаются в моих ушах и сердце с грохотом грома.

— Разблокируй дверь.

Он хмурится, отстраняясь.

— Позволь мне отнести тебя внутрь.

— Разблокируй дверь, Феникс, — повторяю я настойчиво.

Он молча делает, как я говорю, и я выхожу из машины. Когда он видит, как я обхожу машину со стороны водителя, он открывает свою дверь и выходит.

Я бросаюсь в его объятия, и он ловит меня с облегченным стоном, обхватывая мои ноги вокруг своей талии.

— Спасибо, что открылся, — говорю я, прежде чем прижаться к его губам в страстном поцелуе. Через несколько секунд я отстраняюсь, мое дыхание еще не полностью восстановилось, и прижимаюсь лбом к его лбу. — Подожди, пока я не расскажу девочкам, что ты романтик.

Он резко шлепает меня по заднице.

— Ты не сделаешь ничего подобного. У меня есть репутация, которую нужно поддерживать.

Я хихикаю, когда он несет меня наверх и прямо в постель, где он засыпает, свернувшись вокруг меня, с его рукой, властно сжимающей мою грудь, и его мягким дыханием, бьющим по моей шее.

***

После моего пребывания в больнице мы вступаем в новую фазу наших отношений, которая настолько комфортна, что убаюкивает меня ложным чувством безопасности.

Феникс стал более открытым и уязвимым, чем был с тех пор, как я его знаю, и постепенно мы становимся еще ближе. Он рассказывает об Астор, когда я меньше всего этого ожидаю: когда мы готовим ужин или играем в COD. Ни с того ни с сего он начинает рассказывать о нем, заставая меня врасплох, но я всегда готова поговорить с ним об этом.

Чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь, что мы — родственные души. Я не говорю ему, что люблю его, потому что не знаю, готов ли он это услышать. Я даже не уверена в его чувствах, но знаю, что я ему небезразлична. Это ясно по тому, как он заботился обо мне после моей аллергической реакции и как с тех пор он не разрешает мне есть что-либо, не попробовав это на вкус.

Не менее привлекательно и то, что он не позволил Клэр извиниться передо мной за то, о чем она не знала. До барбекю мы с Фениксом в основном проводили время у меня дома, поэтому у меня не было возможности рассказать ей о своей аллергии на арахис.

Невозможно не полюбить его, когда он срывает с себя все покровы и впускает меня внутрь, как это было раньше. Думаю, единственный человек, который сомневается в его любви, — это он сам. Видя, как с ним обращались родители и как на него повлияла смерть брата, я могу понять, почему он так думает.

Отчасти из-за этого мне хочется взять себя в руки и наконец-то сказать ему правду о своих чувствах.

Когда через полторы недели после барбекю он объявляет, что должен вернуться в Корею на неделю, моя первая реакция — разочарование.

Я привыкла к тому, что каждый момент бодрствования и сна мы проводим вместе, и мне не хочется расставаться с ним. Думаю, часть меня чувствует, что скоро что-то изменится, и отчаянно хочет удержаться.

В восемь утра в день его отъезда в Корею все рушится. Я лежу дома в своей постели, а он в ванной принимает душ и готовится к вылету через несколько часов.

Все еще полусонная, я застонала, когда зазвонил мой телефон, и вслепую потянулась за ним. Несколько мгновений я не отрываясь смотрю на экран, сонливость все еще затуманивает мое зрение. Моргнув несколько раз, я фокусируюсь на экране и читаю письмо.

Мистер Синклер,

Вместо встречи, которая должна была состояться несколько недель назад, я хотел бы сообщить вам по электронной почте текущий баланс вашего счета.

Прогресс продолжается, как и ожидалось, и на данный момент мы собрали чуть более двух целых пяти десятых миллиона евро со счетов вашего отца на ваш.

Мой взгляд сразу же останавливается на выделенном жирным шрифтом предложении, и я хмурюсь в замешательстве. Только когда я вижу, кому адресовано письмо, я понимаю, что держу в руках телефон Феникса, а не свой собственный.

Но уже слишком поздно. Мой интерес разгорелся, и я продолжаю читать.

Мы все еще на пути к достижению цели в восемь миллионов евро за несколько недель до вашей ожидаемой свадьбы в июне, что должно оставить вам достаточно времени, чтобы разорвать помолвку до подписания каких-либо контрактов.

С уважением,

Дж. Бахманн

Когда я заканчиваю, мои руки так сильно дрожат, что я с трудом удерживаю телефон.

Смятение сменяется неверием, пока я пытаюсь принять то, что только что прочитала. Насколько я могу судить, Феникс вовлечен в какую-то схему по обману своего отца, и каким-то образом она достигает кульминации перед нашей свадьбой.

Я вспоминаю кабинет его отца, когда родители рассказали нам о браке по расчету.

Отец пригрозил, что лишит его трастового счета, если он не согласится на помолвку. Только после этого ультиматума Феникс согласился, но все равно был в ярости.

Поначалу я понимала, почему. Тогда он меня ненавидел. Но в последнее время... мне казалось, что он с теплотой относится к этой идее, я думала, что мы к этому идем. Но если это письмо верно, то все это было лишь обманом и иллюзией.

Притворство, на которое он пошел, чтобы набить свои карманы, прежде чем выбросить меня.

Не знаю, чему ты удивляешься, он всегда так к тебе относился, думаю я про себя.

Эмоции застревают в горле, и я не могу дышать. Это и страдание, и боль, и горе, каких я не испытывала с тех пор, как потеряла Астора, потому что это похоже на еще одну смерть. Эти эмоции настолько сильны, что почти непреодолимы. Они захлестывают меня до тех пор, пока я не чувствую, что тону в путах собственного тела.

Но есть еще и гнев. Гнев на него, но также и на себя. Когда люди показывают вам, кто они, верьте им. Так говорят, и не зря, так почему же я не могу прислушаться? Когда он продолжает показывать мне, кто он такой, почему я не могу просто поверить ему? Почему я продолжаю искать его искупительную версию, которая полюбит меня в ответ?

Очевидно, что ее не существует. И никогда не существовало и не будет существовать.

Даже имея на руках доказательства его предательства, я все равно не хочу в это верить. Я все еще ищу любое оправдание, которое могло бы все объяснить.

Я подношу кулак ко рту, чтобы подавить рыдания, которые пытаются вырваться наружу. Боль пытается выразить себя в виде крика и слез от разрыва сердца. В этот момент удержать себя от того, чтобы не упасть головой и сердцем в эту печаль, — самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать. С моих губ срываются агонизирующие хрипы, но их милосердно заглушает душ.

Звук выключенной воды доносится до спальни и заставляет меня действовать. Я не хочу затевать этот разговор сейчас, когда у меня нет всей информации и я чувствую себя физически и эмоционально уязвимой.

Я делаю скриншот письма и отправляю его себе, после чего удаляю сообщение и фотографию с его телефона, чтобы не осталось никаких следов, а затем бросаю телефон обратно на матрас.

Я слышу, как он передвигается по ванной, пока вытираю слезы, собравшиеся в уголках глаз, и пытаюсь собраться с мыслями. Если он заподозрит что-то неладное, то останется, а мне нужно, чтобы он ушел.

Впервые с тех пор, как мы с ним познакомились, он не сможет взять надо мной верх. Я не позволю ему причинить мне боль в этот раз.

Он выходит из ванной полностью одетым, и аромат амбры и мускуса проникает вслед за ним в спальню. Он одаривает меня довольной ухмылкой и своим обычным напряженным взглядом, когда замечает, что я смотрю на него, и моя уверенность рушится.

Как он может так смотреть на меня, если он лжет обо всем? Как он может, когда планирует сделать то, о чем я больше всего беспокоилась, когда мы начали встречаться, - что он делает это, заставляя меня сильнее влюбиться в него и забирая все мои первые шаги, все, только для того, чтобы разбить мне сердце. Я чувствую, как оно раскалывается, глядя на его красивое, жестокое лицо.

— Ладно, машина внизу, мне пора выходить. — Он говорит, наклоняясь и застегивая молнию на своей сумке. Он выпрямляется и подходит к кровати, где сижу я.

Я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица, но он видит это насквозь. Он всегда так делал.

— Что случилось? — спрашивает он, садясь рядом со мной.

— Ничего, не волнуйся, — говорю я, отмахиваясь от него рукой. — Мой желудок чувствует себя немного странно, возможно, я заболела чем-то.

Он хмурится и кладет руку мне на лоб.

— У тебя нет жара или чего-то еще. Отдохни немного и, надеюсь, это пройдет.

— Обязательно. Удачного полета, — говорю я ему, отворачиваясь. Я боюсь, что если буду долго смотреть ему в глаза, он увидит всю глубину моего отчаяния и боли.

Он колеблется.

— Я могу остаться.

О, Боже. Почему он вообще это предлагает? Эмоции бурлят в моем горле и грозят вырваться наружу. Если он не уйдет в ближайшее время, я полностью развалюсь на глазах у него.

— Нет, иди. Со мной все будет в порядке, не волнуйся за меня. — Я чмокаю его в губы и собираюсь лечь обратно, но он протягивает руку, и его пальцы смыкаются вокруг моего запястья.

Я смотрю на то место, где он держит меня — последний раз, когда он прикасается ко мне, — и медленно провожу взглядом по его руке и лицу. Я ожидаю увидеть на его лице настороженность, но он ухмыляется.

— Так не говорят «пока», — говорит он, и прежде чем я успеваю остановить его, он обхватывает мою шею сзади и прижимает свой рот к моему в теплом, мягком поцелуе.

Он наклоняет голову и целует меня так, будто я значу для него весь мир, его губы двигаются по моим губам опытными, уверенными движениями. Я не могу удержаться и не поцеловать его в ответ, прижимаясь к нему. Его рука лежит на моей щеке, и я прижимаю ее к себе, когда он отстраняется с довольной улыбкой, искривляющей его губы.

— Пока, — говорю я, когда он подхватывает сумку и идет к двери, не подозревая, что это прощание навсегда.

ГЛАВА 46

Феникс

По дороге в аэропорт я пишу Клэр и прошу ее позаботиться о Сикс, пока меня не будет. Я включаю указания приготовить для нее морковно-имбирный суп, ее любимый, и принести ей любые аптечные средства, которые она сочтет подходящими от боли в животе.

Мне не нравится оставлять Сикс, когда она плохо себя чувствует. Хотя у нее не было жара, с ней явно было что-то не так. Когда я вышел из душа, она выглядела бледной, под глазами были темные круги, и она казалась какой-то... хрупкой. Внутри меня что-то дернулось, уговаривая не уходить.

Большая часть меня все еще подумывает отменить эту поездку и остаться с ней, особенно теперь, когда контракт с корейцами не так важен, как раньше.

В последние месяцы моя ненависть к родителям подпитывала мои амбиции оторваться от них и использовать этот контракт как ступеньку для самостоятельного развития.

Но все изменилось.

Резко, радикально и почти в одночасье.

Я не знаю, каков мой план или дальнейший путь, буду ли я продолжать работать в синдикате своей семьи или нет, но одно мне совершенно ясно.

Я больше не разорву помолвку.

Я наконец готов признать, что выбираю Сикс, и если это означает, что мне придется выдержать то дерьмо, через которое меня протаскивает моя семья, то так тому и быть, потому что альтернатива — отсутствие ее в моей жизни, то, что она не будет моей?

Нет такой вселенной, в которой я позволил бы этому случиться.

Все, на что я могу надеяться, — это то, что однажды она выберет меня, почувствует ко мне хотя бы часть того, что я чувствую к ней.

В конце концов, я знаю, что отец растерзает меня, если я в последнюю секунду откажусь от поездки, поэтому я делаю второсортный поступок. Я достаю телефон из кармана куртки и вызываю подкрепление.

Я: Ты можешь заехать к себе и проведать Сикс? Она плохо себя чувствовала, когда я ее оставил.

Беллами: О нет! Я сейчас же отправлюсь. Спасибо, что предупредил меня.

Я: Дай мне знать, если ей что-нибудь понадобится. Что бы это ни было, я все сделаю.

Беллами: :) :)

Если я не смогу быть рядом, я позабочусь о том, чтобы у нее было все самое лучшее. Мы подъезжаем к аэропорту, и я уже собираюсь убрать телефон, когда он снова подает сигнал.

Роуг: Перестань писать моей девушке, придурок.

Я закатываю глаза и убираю телефон в карман, а затем выхожу из машины и прохожу через двойные двери аэропорта.

***

Четырнадцать часов спустя я отправил Сикс смс и сообщил ей, что прибыл в Корею.

Я: Приземлился в Сеуле.

Проходит час.

Я: Из окон моего отеля открывается 360-градусный вид на город.

Я: В следующий раз я возьму тебя с собой, чтобы трахать тебя на фоне этих окон, пока солнце садится.

Проходит еще час.

Я: Я видел Сириус сегодня вечером.

Я: Он светит здесь так же ярко, как и дома.

Следующее утро.

Я: Ты почему-то не отвечаешь? Ты играешь в какую-то игру?

Днем.

Я: Хотя бы скажи, что с тобой все в порядке.

Утром следующего дня.

Я: Сикс.

Я: Я больше не в настроении играть.

Вечером.

Я: Когда я вернусь домой, мне лучше узнать, что вся страна находится в состоянии паники, потому что все телефоны и компьютеры внезапно перестали работать.

На следующее утро.

Я: Клянусь, мать твою, Сикс.

*Сообщение не может быть доставлено*

Я смотрю на ответное сообщение, которое только что получил, и лед стынет на моих венах, когда я понимаю, что она меня заблокировала.

Я нахожусь на полпути через весь мир, а она меня заблокировала.

Я так сильно сжимаю кулак вокруг телефона, что экран трескается в моей хватке. Я понятия не имею, что происходит, не знаю, почему она внезапно заблокировала меня. Я пытаюсь дозвониться до нее уже три дня, отчаянно желая получить от нее новости, а в ответ — радиомолчание.

Она игнорировала все мои сообщения и отправляла их на голосовую почту, когда я пытался позвонить. Ее друзья точно так же игнорируют меня, а мои друзья изображают страусов, зарывая голову в песок и отказываясь помогать мне, если это означает вмешательство в их собственные отношения.

— Что за хрень, — реву я в своем гостиничном номере, швыряя бутылку бесплатного шампанского в стену. То, как она разбивается вдребезги, дает мне лишь краткий миг удовлетворения, после чего реальность снова возвращается в фокус.

Разочарование, которое я испытываю, находясь так далеко, сводит с ума. Я беспомощен и словно зверь в клетке мечусь по гостиничному номеру.

Одно дело, когда она не отвечала на мои сообщения, — потенциально я мог бы объяснить это. Но блокировать меня? Это подтверждение того, что что-то очень не так, и я больше ни секунды не проведу здесь, не выяснив, что происходит дома. К черту эту сделку, мне все равно не следовало приезжать.

Я звоню отцу и сообщаю, что сажусь на самолет и возвращаюсь в Женеву. Я кладу трубку, когда он начинает проклинать меня по телефону, и обрываю его тираду. Далее я звоню пилотам и говорю, что хочу вылететь через два часа.

Следующие пятнадцать часов кажутся самыми долгими в моей жизни, растянутыми на целую жизнь в раздумьях о том, что может быть не так. Это невыносимо, и когда я наконец приземляюсь в Женеве, я сопротивляюсь желанию встать на колени и поцеловать землю.

***

Я преодолеваю ступеньки своего дома по три за раз, торопясь найти Роуга или Риса, чтобы они рассказали мне, что знают о Сикс, когда кто-то окликает меня по имени.

— Прости, Клэр, я не могу сейчас говорить. — Я говорю ей, продолжая подниматься по ступенькам, пока не оказываюсь на лестничной площадке.

Я слышу, как она взбегает по лестнице вслед за мной.

— Подожди, я думаю, ты захочешь это увидеть.

— Позже, мне нужно найти Роуга. Ты его не видела? — спрашиваю я, шагая по коридору. Я удивлен, что она продолжает идти за мной.

— Это от Сикстайн.

Слова останавливают меня на месте. Я поворачиваюсь и наконец-то смотрю на нее. Она немного запыхалась и крепко сжимает в руке белый конверт. Это типичный прямоугольный конверт, только не плоский, как было бы, если бы в нем лежали бумаги. Я могу различить очертания чего-то трехмерного, зарытого внутри.

— Она приходила вчера и дала мне этот конверт, — говорит женщина, протягивая его мне.

Мои пальцы смыкаются вокруг него, и я беру его в руки. Что бы ни было внутри конверта, оно имеет определенный вес.

— Она что-нибудь сказала, когда отдавала тебе это? Выглядела ли она нормально?

Она беспокойно переставляет ноги и возится с нижней половиной фартука, и очевидно, что она знает больше, чем говорит. Конверт надежно запечатан, поэтому она его не открывала, но что-то подсказывает мне, что она знает, что внутри, даже не имея на то необходимости.

— Она выглядела хорошо. Здоровой, я имею в виду. — Она говорит, не встречая моего взгляда. — И она сказала. — Отдай ему, он поймет, что это значит.

Я склоняю подбородок в знак благодарности и отстраняю ее. Когда она уходит, я разрываю верхнюю часть конверта и переворачиваю его, вытряхивая все, что в нем находится.

Когда предмет падает в мою раскрытую ладонь, мое настроение темнеет так резко и полностью, что кажется, будто природа реагирует вместе со мной. Небо чернеет и становится грозовым, заглушая солнечное тепло. Ветер и молнии хлопают вдалеке, подчеркивая ярость, которая накатывает на меня.

Потому что зажатое между пальцами рубиновое кольцо, ярко отражающее жажду крови в моих глазах, — это обручальное кольцо Сикс.

ГЛАВА 47

Сикстайн

Узнав о предательстве Феникса, я держала себя в руках лишь до тех пор, пока он не покинул мою квартиру. Только тогда я сломалась. Слезы полились, не переставая, в течение трех дней. Как я ни старалась сдержать их, они свободно лились по щекам каждый раз, когда мои мысли возвращались к Фениксу.

А они часто возвращались к нему. Он постоянно занимал мои мысли, чему отчасти способствовали многочисленные сообщения, которые он присылал мне, и его тексты становились все более и более взволнованными с каждым, оставленным без ответа, пока я больше не могла этого выносить.

Устав видеть меня в клочьях и не имея возможности ничем помочь, Беллами наконец взяла мой телефон и заблокировала его. Потом они втроем пригласили меня на ужин с суши, где мы выпили слишком много саке.

Или, по крайней мере, некоторые из нас. Нера спотыкается, когда мы входим в квартиру, и ее нога задевает коврик.

— Осторожнее, — говорю я, подхватывая ее под локоть, пока она не рухнула на пол.

— Спасибо, детка, ты лучшая. — Она говорит, приземляясь влажным поцелуем на мою щеку, и пьяно обхватывает меня за шею.

Она на полголовы выше меня, поэтому движение получилось немного неловким и заставило меня прижаться спиной к стене. Я не могу не хихикнуть, представляя, как мы, должно быть, смотримся, когда я с трудом удерживаю ее на ногах.

— Ты только что рассмеялась? — спрашивает Тайер, ее рот комично раскрывается. Она включает свет, заливая все вокруг ярким светом, пока мы устраиваемся на кухне.

— Я тоже это слышала. Можешь повторить это еще раз, чтобы мы убедились, что у нас не было галлюцинаций одновременно? — спрашивает Беллами, оттаскивая Неру от меня и помогая ей сесть.

Я улыбаюсь им, наливаю себе стакан воды и пью. Тайер огибает островок и подходит ко мне, обнимая меня.

— С тобой все будет хорошо, ты ведь знаешь это, правда? — говорит она, отстраняясь.

— Да.

— Что я тебе говорил о том, что ты должна носить свое кольцо? — леденящий душу голос раздается из темноты.

Мы все четверо вскрикиваем в унисон и оборачиваемся, чтобы увидеть, как Феникс выходит из тени, окутывающей его, на освещенное пространство кухни.

Его внезапное присутствие сталкивается со всеми моими недавно и небрежно построенными защитами, разрушая их одним лишь вопросом. Нервы подкатывают к горлу, терзания мучительно обхватывают сердце и сжимают его, а боль свинцом обволакивает язык, лишая меня голоса.

Я понятия не имею, что он здесь делает. У меня еще должно быть полнедели, чтобы взять себя в руки, пока он в Корее. Он не должен быть здесь.

Я не готова встретиться с ним лицом к лицу. Я не могу этого сделать.

— Ты должен был вернуться только в воскресенье. — Я говорю единственные слова, которые могу произнести, борясь с нахлынувшими на меня эмоциями.

Он делает шаг ко мне, его тело дрожит от едва сдерживаемой жестокости. Его глаза черны, а рот представляет собой яростный оскал.

— Ты не оставила мне выбора, когда заблокировала меня. — Его улыбка резкая и опасная, без малейших признаков юмора, когда он поворачивает ее ко мне. — Клэр подарила мне твой маленький подарок. Я не знал, что ты в настроении играть в опасные игры, дикарка.

Слова приземляются между нами, как вызов, и заряжают воздух.

— Мы пойдем, — говорит Беллами, направляя двух других девушек в свою комнату. — Дадим вам возможность поговорить и закончить это.

Его глаз дергается, когда она говорит «закончить». Его челюсть сжимается, когда он устремляет на меня свой темный напряженный взгляд.

— Я не собираюсь притворяться, что мы не собираемся прижимать уши к двери, — говорит Тайер.

— Просто на случай, если ты задумаешь совершить какую-нибудь глупость, Феникс, — добавляет Нера, как-то сразу протрезвев настолько, что бросает на него ядовитый взгляд.

Он даже не смотрит на них, его ледяные глаза остаются прикованными ко мне, пока они заходят в комнату Беллами и закрывают дверь.

Мы стоим в десяти футах друг от друга и смотрим друг на друга в молчаливой игре воли. Моя грудь вздымается, когда я пытаюсь сделать глубокий, но контролируемый вдох.

Наконец я произношу.

— Ты не можешь просто врываться в дом, когда тебе вздумается. — Пусть это будет подсознательный промах или просто мысль о том, что у меня есть еще время до его возвращения домой, но я до сих пор не заперла окно.

Его рот сжимается.

— Раньше ты не возражала.

— Теперь я против. — Я отвечаю без эмоций. Мой ответ изменился с момента нашего последнего разговора. — Убирайся.

— Нет. — Он огрызается, делая еще один шаг ко мне. — Почему ты не надела свое кольцо?

Его голос едва превышает шепот, но такой угрожающий, что у меня по коже бегут мурашки, а по позвоночнику пробегает дрожь.

— Просто уходи, Феникс.

— Ответь на вопрос. А еще лучше — скажи, почему оно находится у меня. Скажи, зачем тебе возвращать его мне. — Он выдавил из себя сквозь стиснутые зубы, его челюсть гневно сжалась.

Он просто хочет сразу перейти к делу, к черту мою готовность к этому разговору. Находиться с ним в одной комнате, стоять перед ним, когда он смотрит на меня такими глазами, — это уничтожает меня.

Трусиха во мне желает, чтобы он просто позволил мне стать его призраком. Он все равно собирался разорвать отношения, так почему же он не может просто тихо уйти в ночь, как и планировал, без этой конфронтации.

— Это больше не мое кольцо.

Еще один шаг ко мне. Единственное, что нас разделяет, - кухонный остров. Он хватается за него с такой силой, что костяшки пальцев приобретают красно-белые оттенки.

— Что, черт возьми, это значит? — я вижу, что он изо всех сил старается держать себя в руках и держится за стойку, чтобы не сорваться.

— Я больше не выйду за тебя замуж. Все кончено. Я отменила помолвку. Оба наших отца знают об этом, и мой отец предоставит тебе список других потенциальных невест на замену, чему, я уверена, ты будешь несказанно рад. А теперь прошу тебя, уходи. — Я пренебрежительно говорю, скрывая, как дрожит мой голос, и поворачиваюсь лицом к стойке, где наливаю себе еще один стакан воды.

Я слышу сердитые шаги вокруг кухонного острова, предполагаю, что к двери, но тут его руки оказываются у меня на руках, и он грубо разворачивает меня обратно к себе, его лицо настолько темное от ярости, что его почти не узнать.

— Ты что, совсем с ума сошла? Я уезжаю на три дня, а ты думаешь, что сможешь разорвать эту помолвку? — он хмурится. — Ты думаешь, я просто так отпущу тебя?

— Это не тебе решать. Ты не можешь решать за меня.

Он невесело усмехается.

— Мне все равно, чего ты хочешь. Ты была обещана мне и выйдешь за меня замуж.

— Уже нет. — Злость подтачивает мои слова. — Я помолвлена с другим.

Я не знаю, почему я лгу. Это так легко слетает с моих губ, что я сама удивляюсь. Но когда он отступает назад, словно я только что дала ему пощечину, его лицо ошеломлено, а в глазах мелькает обида, это разжигает во мне злобную часть, которая хочет причинить ему такую же боль, какую он причинил мне.

— Отца пришлось убеждать совсем недолго. Оказывается, он не самый большой твой поклонник.

Его взгляд опускается на мою левую руку, где он с горящими глазами рассматривает мой голый безымянный палец. Он снова смотрит на меня.

— Зачем ты это делаешь?

Настала моя очередь недовольно рассмеяться.

— Я ничего не делаю, я просто даю тебе то, что ты хотел. Что ты сказал моему отцу все эти месяцы назад? Пусть один из них женится на ней? Что ж, твое желание исполнилось, Феникс. Это мой последний подарок тебе.

Я пытаюсь пройти мимо него, но он хватает меня за руку и прижимает к себе.

На мгновение мы замираем — эти некогда привычные объятия теперь испорчены гневом, предательством и обидой. Неровное дыхание притягивает его глаза к моим губам. Его взгляд затуманивается от вожделения, когда я смачиваю их, а мой рот внезапно пересыхает под пылким взглядом.

Я наблюдаю в реальном времени, как в его глазах проносится буря, сменяясь похотью. Он прижимает меня к холодильнику, и я слышу, как приправы с грохотом бьются в дверцу позади меня, прежде чем оседают. Его рука ложится рядом со мной, прижимая меня к себе.

— Это было тогда, Сикс, а это сейчас. Я не позволю тебе бросить меня, тем более выйти замуж за другого. — Он хватает меня за челюсть и заставляет поднять лицо, чтобы посмотреть на него. Его прикосновение далеко не мягкое, и эта жестокость отражается в его суровом взгляде. — Из вежливости я дам тебе совет и предлагаю прислушаться к нему. — Он говорит так близко к моему лицу, что я чувствую, как его горячее дыхание ударяет меня по щекам с каждым гневным словом. — Никогда не надевай чужое кольцо на свой палец. Ни в комфорте собственного дома, ни передо мной, ни когда-либо еще.

— Ты больше не можешь указывать мне, что делать. Твои чувства больше не имеют значения. — Я смело добавляю, подчеркивая, что хочу порвать с ним.

Он продолжает, как будто я его и не прерывала.

— Если ты это сделаешь, я сломаю все кости в его теле, одну за другой, так больно и медленно, как только смогу, и заставлю тебя наблюдать за всем этим. — Его губы нависают над моими, пока мы не обмениваемся неровным дыханием, а его слова не более чем антагонизирующий шепот. — Потом я буду трахать тебя во все твои дырочки у него на глазах, пока ты не вспомнишь, что каждая твоя частичка принадлежит мне. И только когда он промучается несколько часов, я перережу ему горло и буду смотреть, как жизнь уходит из его глаз.

Я вырвалась из его хватки и подняла на него глаза.

— Твои обычные угрозы на этот раз не сработают.

Он обнажает зубы — движение настолько первобытное, что у меня по коже бегут мурашки.

— Это не угрозы, Сикс. — Он говорит, его голос расплавлен. — От глупого решения с твоей стороны их отделяет один шаг. Мне нужно, чтобы ты это поняла.

Рыдание подкатывает к моему горлу и срывается с губ. Я толкаю его со всей силы, и ему хватает благородства хотя бы сделать шаг назад, его руки опускаются на бока. Я выскальзываю, и его горячие глаза следят за мной, пока я прокладываю между нами столь необходимое расстояние.

— Ты не хотел меня, когда я была твоей невестой. Не притворяйся, что хочешь меня сейчас, когда я принадлежу кому-то другому.

— Ты не принадлежишь никому. — Он зарычал, хлопнул руками по столешнице, и его голос громким эхом отразился от стен. Мягче, почти соблазнительно, он повторяет. — Ты не принадлежишь никому, кроме меня. На тебе мое имя, на тебе мои засосы, и очень скоро я снова буду кончать в тебя.

— Ты больше никогда не прикоснешься ко мне, Феникс, а эти следы со временем исчезнут. Что касается татуировки, — говорю я, скрещивая руки перед собой. — Современные технологии — замечательная вещь. Я могу удалить ее всего за пару сеансов. Мы же не хотим, чтобы мой новый жених понял это неправильно.

В его глазах вспыхивает ледяная ярость, а температура в комнате падает на тридцать градусов. Он убирает руки с барной стойки и выпрямляется так медленно, что, клянусь, я слышу, как каждый его позвонок проскальзывает в пространство, когда он разворачивает свое тело во весь свой огромный рост.

Он идет ко мне, его шаг нетороплив и неспешен, и этот полный самоконтроль гораздо страшнее, чем когда он его теряет. В нем нет никаких эмоций, только холодный расчет и сосредоточенность на цели.

Мне.

Ему не нужно теснить меня, чтобы физически запугать. Когда до него остается два шага, он останавливается и произносит слова таким леденящим душу тоном, что они скользят по моему позвоночнику и оставляют холодный след, который, я знаю, я буду носить с собой всегда.

— Только попробуй, дать твою.

Я с трудом сглатываю застрявшую в горле эмоцию и отвожу взгляд. Воздух вокруг нас плотный, словно физическое присутствие, наполненное тем, что мы так и не сказали друг другу.

— Почему? — повторяет он, его собственное горло работает с трудом. — Я не понимаю, почему.

В кои-то веки он не скрывает своих эмоций. У него хватает наглости говорить о том, что он растерян, обижен и предан, и я так зла на него за то, что он ведет себя так, будто проблема во мне. За то, что он ведет себя так собственнически, когда у него есть все намерения отшвырнуть меня в сторону при первой же возможности.

— Не могу поверить, что ты притворяешься, будто не знаешь, почему я разорвала эту чертову помолвку. Зачем ты это делаешь, Феникс? Зачем ты притворяешься, что хочешь меня, ревнуешь к моему новому жениху, если все это время ты притворялся, что согласен на наш брак, только чтобы спланировать свой побег?

— Что ты...

— Имя Бахманн тебе знакомо?

Он краснеет, подтверждая свою вину раз и навсегда, а на меня накатывает новая волна тошноты, едва не поставив меня на колени.

— Да, я так и думала, — с горечью говорю я. — Я видела его письмо, я все знаю. О деньгах. План разорвать отношения до подписания контракта. Вся твоя ложь. — Я говорю с отвращением. — Из всех жестоких вещей, которые ты сделал со мной, эта — худшая. Ты сказал мне, что только ты можешь причинить мне боль, — говорю я ему, глядя в сторону, — и ты, конечно, выполнил это обещание.

Я не плачу. Я чувствую внутри себя полное опустошение, которое делает слезы иллюзорными. Я пуста, измучена и совершенно опустошена.

— Даже я не могу простить тебя за это, — добавляю я сокрушенно.

— Сикстайн, — начинает он, но я прерываю его.

— Расскажи мне, как ты собирался это сделать. — Я требую, мой голос лишен эмоций. — Ты собирался бросить меня у алтаря? Ты собирался оставить меня там, стоять в одиночестве и выглядеть наивной дурочкой? Это был твой последний способ унизить меня? — спрашиваю я.

— Остановись! — говорю я ему, когда он делает шаг ко мне. Мне кажется, что мы бесцельно ходим по кругу. Я просто хочу, чтобы это закончилось, чтобы он понял, что все кончено, и мы оба могли закрыть эту главу. Без его постоянного присутствия для меня это уже будет непосильной задачей. Мне нужно, чтобы он понял это и оказал мне единственную любезность. — Пожалуйста, просто не подходи ближе. Не усложняй ситуацию. Я просто хочу быть в состоянии жить дальше без тебя, так что, пожалуйста, позволь мне это сделать.

Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос не дрожал.

— Я терпела твое плохое отношение ко мне после несчастного случая с Астором, потому что любила тебя. Настолько, что это заставляло меня слепо выбирать тебя каждый день в течение многих лет, даже когда ты обращался со мной как с дерьмом. Но теперь я должна ставить себя на первое место и заботиться о том, что лучше для меня. И это не ты. — На этот раз я делаю шаг вперед, когда мои глаза находят его. — Мне нужно, чтобы ты позволил мне выбрать себя, хорошо? Я не могу этого сделать, когда ты везде, куда бы я ни посмотрела, я не могу забыть тебя, когда постоянно сталкиваюсь с тем, как сильно я тебя люблю. Поэтому мне нужно, чтобы ты исчез из моей жизни. Навсегда. — Я добавляю. — Ты можешь сделать это для меня?

Даже просто произнесение этих слов разрывает меня на части, но это кажется более выживаемым, чем позволить ему снова причинить мне боль.

— Почему ты только что это сказала? — он требует, его пристальный взгляд пронзает меня насквозь и проникает вглубь, чтобы заглянуть во все мои секреты.

— Потому что это то, что мне нужно, чтобы иметь хоть какой-то шанс забыть тебя.

— Ты любишь меня? — уточняет он, в его тоне сквозит недоверие. — Почему ты лжешь?

Это последнее, что я ожидаю от него услышать, и это приводит меня в ярость.

— Я не могу так больше, — говорю я и начинаю уходить.

Его рука обвивается вокруг моей талии, и он притягивает меня к себе так, что мы оказываемся спиной к груди.

— Ты никуда не пойдешь. — Он рычит, прижимая меня к себе. — Какого черта ты только что сказала, что любишь меня?

— Потому что люблю, ты, чудовище! — кричу я. — Как ты вообще можешь задавать мне этот вопрос? Я люблю тебя с девяти лет. А теперь отпусти меня, пока я не закричала и не положила конец этому разговору.

Он отпускает меня, и я иду в другой конец комнаты. Когда я поворачиваюсь к нему лицом, он не двигается. Ни на дюйм, ни на один мускул. Он все еще стоит на том месте, где я его оставила, его рука неестественно свисает с ног в том положении, в котором он обнимал меня, его выражение лица недоверчивое.

— Ты не любишь меня, — говорит он, его глаза призрачны. — Ты любишь Астора.

— Что? — восклицаю я, пораженная. Я понятия не имею, о чем он вообще говорит и откуда он это взял. — С чего бы тебе вообще так думать?

— А почему бы мне так не думать? — кричит он в ответ. — Я знаю, что ты так думаешь. У тебя татуировка в его честь, он тебе снится и ты произносишь его имя во сне, ты хочешь говорить о нем бесконечно.

— Потому что он был моим другом! — восклицаю я. — Потому что я скучаю по нему и хочу говорить о нем, а не потому, что я была в него влюблена.

Он качает головой и бросает на меня уничтожающий взгляд.

— Я нашел записку.

— Какую записку?

— Записку, в которой ты говорила ему, что он тебе нравится, и спрашивала, хочет ли он быть твоим парнем. — Он добавляет это почти с триумфом, как будто поймал меня на лжи.

— О, Боже мой, — хнычу я, опуская лицо на руки.

— Да. — Он говорит, и теперь это звучит почти обвинительно. — Как ты можешь говорить, что любишь меня, если все это время это был он?

— Это был ты! — кричу я в ответ, не обращая внимания на наших соседей. — Это был ты, — тихо повторяю я, вскидывая руки вверх. — Это никогда не был он. Как это мог быть он, когда был ты? — спрашиваю я риторически, потому что как он мог так долго ошибаться? — Та записка, которую ты нашел, была для тебя. Когда ты зашел к нам в домик на дереве в тот день, он как раз закончил помогать мне писать копию той самой записки, чтобы отдать тебе.

Я иду в свою спальню, и мои ноги мягко ступают по деревянному полу. Когда я выхожу обратно, в руках у меня записка, которую я написала для Феникса все эти годы назад в лесу. Я хранила ее, надеясь, что однажды у меня появится возможность отдать ее ему.

Я никогда не думала, что это будет так.

Как прощание, а не как начало.

Я протягиваю его ему. В животе у меня что-то заныло, когда я увидела, как его пальцы сомкнулись вокруг листка бумаги и вырвали его из моей руки.

Он разворачивает его и читает слова, которые я написала, когда была десятилетней влюбленной девочкой. Его руки почти незаметно дрожат, пока он смотрит на записку.

— Я любила его, да, но я не была влюблена в него. — Я шепчу, опустив глаза. — Я никогда не была влюблена ни в кого, кроме тебя.

Я подхожу к двери и открываю ее, держа руку на дверной ручке.

— Я всегда была твоей, Никс. Всегда. С тех пор как я встретила тебя, не было и дня, чтобы я не принадлежала тебе. Даже когда ты ненавидел меня, даже если бы ты никогда не хотел меня. Я всегда была рядом. Готовая. Ожидающая. Иногда мне казалось, что я буквально умираю от желания, чтобы ты ответил мне взаимностью. Но теперь с меня хватит, ты официально разбил мою любовь к тебе. Ты никогда не перестанешь ненавидеть меня, ты никогда не простишь меня за тот несчастный случай, и я думаю, что наконец-то готова встретиться с этой реальностью лицом к лицу.

Он подходит ко мне со взглядом, который я не могу прочесть, и кладет свою руку поверх моей на дверную ручку. Я отдергиваю свою, словно его прикосновение обжигает меня, и он толкает дверь, наклоняясь к ней, пока она плотно не захлопывается.

Он хмурится, когда снова смотрит на меня.

— Я никогда не винил тебя в его смерти. Это был несчастный случай, и ты сама себя поранила. Даже если бы ты не упала с велосипеда, ты бы не отстала от него, и что тогда? Я мог бы потерять и его, и тебя в тот день, а я уже говорил тебе, что не переживу потери тебя. — Он заявляет, не отрывая взгляда. — Любую потерю, независимо от того, оставишь ты меня будучи живой или мертвой.

— Ты винишь меня в его смерти. — Я качаю головой, не желая его слушать. — Вот почему ты сказал мне, что хотел бы, чтобы я была в гробу. Вот почему ты ненавидел меня все эти годы.

— Я ненавидел тебя, потому что думал, что ты принадлежишь ему. Что я прервал признание в любви между вами в тот день и что твое сердце принадлежит ему. Он был влюблен в тебя?

— Конечно, нет, мы были просто друзьями. Я не понимаю. Если ты не винишь меня в его несчастном случае, то я не понимаю, почему ты так меня ненавидишь. Какое значение имело, любил меня Астор или нет?

Я ошеломлена всем, что узнаю. Мне кажется, что фундамент всего моего мира только что вырвали из-под ног и мне не за что ухватиться, пока я падаю в бездну.

— Потому что я любил тебя, — восклицает он, и слова вырываются из него, как лава из извергающегося вулкана.

ГЛАВА 48

Феникс

Она отворачивается от меня.

— Прекрати, Феникс. Я не хочу это слышать.

Я хватаю ее за шею, прежде чем она успевает отодвинуться от меня, и прижимаю ее к себе.

— Ты все равно будешь слушать. Я любил тебя. Я хочу сказать, что люблю до сих пор, но то, что я чувствовал к тебе тогда, меркнет по сравнению с тем, что я чувствую к тебе сейчас. — Я говорю ей, искренне. — И я уже тогда любил тебя так чертовски сильно, что мне было проще притвориться, что я тебя ненавижу, чем смириться с тем, что ты выбрала его.

— Он всегда был любимчиком: у наших родителей, у учителей, у всех, кого мы встречали. И я мог с этим смириться. Мне даже нравилось быть в тени. Но не когда дело касалось тебя. Ты была единственным человеком, которого я не мог упустить. Я хотел тебя для себя, я хотел, чтобы ты выбрала меня. — Я перебираю пальцами прядь своих волос и убираю ее за ухо. — Я уверен, что никто и никогда не хотел никого так сильно, как я хотел тебя. — Я прижимаюсь к ее щеке, когда блеск влаги застилает мне глаза. — А потом он умер, а вместе с ним и вся надежда на то, что ты сможешь сделать этот выбор свободно. Поэтому я пытался тебя ненавидеть, — говорю я ей, обнажая себя, — потому что это было проще, чем безнадежно любить тебя.

— Ты не любишь меня.

— Люблю.

Ее лицо сморщилось, и она отстранилась от меня.

— Если ты любишь кого-то, ты не планируешь бросить и унизить его.

Я провожу руками по волосам в расстройстве.

— Я был в ярости! Я думал, что они заставляют тебя выходить за меня замуж, когда ты все еще зациклена на нем. Я думал, что ты довольствуешься мной. Я понятия не имел, что ты чувствуешь ко мне, Сикс.

Я сжимаю ее лицо в своих руках и прижимаюсь к ее губам в диком, собственническом поцелуе, призванном передать нездоровую одержимость, которую я испытываю к ней.

Мое сердце бешено колотится, пока я пытаюсь заставить ее понять. Она уничтожила меня своим признанием. Я так глубоко зарыл голову в песок, что поначалу не мог ей поверить.

Не мог в это поверить. Ведь если это правда, значит, я зря потратил шесть лет, отталкивая ее без всякой причины.

Но, увидев ее лицо, муки, смешанные с искренностью, проступившие на его чертах, когда она изливала мне свое сердце, стало чертовски очевидно, что все это время я ошибался.

Она любила меня.

Она чертовски любит меня.

А я даже не могу сосредоточиться на том, чтобы насладиться ощущением, что получил все, чего когда-либо хотел, потому что я все испортил. Я рискую потерять ее навсегда, когда только что узнал, что она была у меня с самого начала. Что все это время, когда я яростно утверждал, что она принадлежит мне — что она действительно принадлежала, и гораздо дольше, чем я знал.

Непоколебимо, решительно, неизменно — моя.

До сих пор.

Я понимаю, почему она злится на меня за разрыв помолвки, но я не потерплю, чтобы она не верила, что я люблю ее.

Она отрывает свои губы от моих.

— Слишком поздно, Феникс, — говорит она беззвучным голосом.

Она пытается вырваться, но я лишь крепче прижимаю ее к себе. Я хватаю ее лицо и зажимаю его между ладонями, в то время как остальные части ее тела борются со мной.

— Для нас нет такого понятия, как слишком поздно, Сикс. — Я говорю ей, эмоции переполняют мой голос.

Я откидываю волосы с ее лица и заставляю ее посмотреть на меня.

— Ты веришь, что я люблю тебя? — спрашиваю я.

Она сокрушенно качает головой. Слезы вырываются из-под ее закрытых век и падают на щеки, а ее маленькие кулачки бьют меня по груди, пытаясь заставить отпустить ее.

— Ты веришь, что я люблю тебя, Сикс? — повторяю я. Мой голос звучит неестественно для моих ушей. Я слизываю слезы, пропитавшие ее щеки, и чувствую соль ее боли в каждом вкусовом рецепторе.

— Нет. — Она прижимается лбом к моей груди, когда борьба покидает ее и тело сдается. — Недостаточно.

Я прижимаю ее голову к своей груди, моя рука проводит по ее теплой шее. Рыдания, срывающиеся с ее губ и смешивающиеся с прерывистым дыханием, пронизывают меня насквозь.

Меня тошнит от мысли, что я стал причиной такого опустошения. Я прижимаюсь губами к ее макушке и удерживаю их там, делая неровные, прерывистые вдохи.

Я перемещаю руки по ее лицу и заставляю ее откинуть голову назад, чтобы она посмотрела на меня. Ее покрасневшие глаза имеют самый глубокий и яркий зеленый цвет, который я когда-либо видел.

— Больше, чем ты можешь себе представить, — поправляю я ее.

Позже я буду заново переживать эти моменты и наслаждаться тем, как тяжесть сваливается с моей груди, когда я наконец говорю ей о своих чувствах. Долгие годы мой секрет лежал на поверхности, едва сдерживаемый, словно он мог сорваться с моих губ, если бы она однажды улыбнулась мне.

Сказав об этом открыто, я чувствую себя свободным.

Я целую ее, но не задерживаюсь. Зажав ее нижнюю губу между своими, я осторожно оттягиваю ее, отпуская. Я отпускаю ее с недовольным стоном и делаю шаг назад.

— Ты уже сказал свое слово, не мог бы ты теперь уйти? — спрашивает она, когда я замечаю румянец на ее коже.

Она так чувствительна к моим прикосновениям, одного поцелуя достаточно, чтобы заставить ее тело отреагировать, даже когда она отпихивает меня.

— Да, но только потому, что у меня есть проблема, о которой я должен позаботиться в первую очередь.

— Феникс.

— Но я вернусь за тобой, — заканчиваю я. Лучший мужчина отпустил бы ее, но она выбрала не его. — Я докажу тебе, что люблю тебя и всегда любил.

— Не трать свое время.

— У меня есть целая вечность, чтобы показать тебе, и если это займет столько времени, то именно столько времени я использую, чтобы убедить тебя. — Я хватаю ее за лицо и целую в последний раз, прежде чем открыть дверь и оглянуться. — Я скоро вернусь, дикарка.

Она вытирает рукавом рот в порыве гнева, за который я заставлю ее заплатить позже.

— Прекрати целовать меня, Феникс.

— Ты предоставила мне свой рот. Я буду делать с ним все, что захочу. — Я говорю и выхожу, закрывая за собой дверь.

Мне чертовски не хочется оставлять ее, но я должен убрать несколько препятствий со своего пути, прежде чем начну возвращать ее.

Я слышу стук и открываю дверь, после чего Нера говорит.

— О, Сикс.

Я борюсь с защитным инстинктом, чтобы вернуться туда и позаботиться о ней, и вместо этого иду по коридору. Я достаю из кармана телефон и набираю номер.

— Твой самолет в аэропорту, верно? — спрашиваю я. Мой развернулся в сторону Кореи сразу после того, как высадил меня.

— Да, — отвечает Роуг.

— Он мне нужен.

— Тогда забирай. — Линия обрывается.

Бросив последний взгляд на входную дверь Сикс, я поворачиваюсь на каблуках и иду в противоположном направлении.

ГЛАВА 49

Каллум

— Сэр? Сэр!

Пэтти, моя домоправительница и по совместительству привычная нарушительница спокойствия, стучит в дверь нашей спальни, причем ее голос становится все настойчивее, чем дольше я не отвечаю.

Взглянув на часы на тумбочке, я вижу, что уже три часа ночи.

Первая мысль — на нас, должно быть, напали, вторая — кто настолько глуп, чтобы даже попытаться это сделать.

Повернувшись направо, я смотрю на свою жену, которая крепко спит рядом со мной, все такая же чертовски красивая, как в первый день нашего знакомства.

Она шевелится, когда стук продолжается.

— Кэл? — говорит она ворчливо.

— Шшш, засыпай. — Я говорю, целую ее голое плечо и натягиваю простыни, чтобы прикрыть ее обнаженное тело, прежде чем встать.

Я надеваю футболку и открываю дверь, глядя прямо в обеспокоенные глаза Пэтти.

— В чем дело?

— Сэр, к вам пришел джентльмен. Он отказывается уходить, пока не поговорит с вами, и не хочет ждать до утра. Он хочет видеть вас прямо сейчас.

Я присоединяюсь к ней в коридоре и тихонько закрываю за собой дверь.

— Где Лев? — спокойно спрашиваю я.

Лев — мой новый начальник службы безопасности, предыдущий занимал эту должность и недавно ушел в отставку. Он работает у нас уже два года, и до сих пор у меня не было никаких претензий к его работе.

Но за прошедшие годы жизнь устоялась, и самое близкое знакомство с ним в этой роли произошло, когда младшая дочь Рима прошлым летом споткнулась в гравии и поцарапала коленку.

— Внизу с ним. Он говорит, что незваный гость вас не удивит.

Улыбка приподнимает уголки моего рта. Если это тот, о ком я думаю, то он был в моем списке проблем, с которыми нужно разобраться на этой неделе. Очень мило с его стороны прийти ко мне и избавить меня от дополнительной головной боли, связанной с необходимостью выслеживать его, прежде чем я его убью.

— Возвращайся в постель, Пэтти. Я разберусь с этим.

Она кивает и быстро уходит в свою комнату. Я направляюсь к лестнице и останавливаюсь, когда прохожу мимо пары охранников. Они выпрямляются при виде меня.

— Стойте на страже перед моей спальней, — говорю я, указывая в коридор. Я не хочу рисковать, когда речь идет о защите Адди. — Нужно ли мне тратить время на рассказ о том, что с вами случится, если я обнаружу, что вы трогали ручку двери или пытались войти в эту комнату по любой другой причине, кроме как защитить ее, если возникнет угроза?

— Все ясно, сэр. — Они отвечают, их лица ничего не выражают, кроме беспокойства в глазах.

— Отлично. — Я говорю с напускной бодростью. — Мне бы не хотелось заставлять Пэтти вытирать ваши мозги со стены.

Я вижу, как младший из них сглатывает, когда прохожу мимо них и спускаюсь по лестнице. Я дохожу до своего кабинета и устраиваюсь за столом, махнув одному из охранников, чтобы он привел моего неожиданного посетителя.

Через несколько минут в кабинет входит Лев, а за ним по пятам следует Феникс.

На лице начальника службы безопасности застыла устрашающая улыбка, но мой бывший почти зять, кажется, ничуть не обеспокоен. Его выражение лица мрачное и яростное, когда он подходит ко мне и кладет ладони на мой стол.

— У тебя есть желание умереть? — шипит он.

Я бесстрастно смотрю на его руки, прежде чем перевести взгляд на него.

— А у тебя? — холодно спрашиваю я.

Он смотрит на меня смертельным взглядом. Если бы взглядом можно было убить, то этот взгляд убил бы меня в десятки раз больше.

— Должно быть, — добавляю я небрежно. — Только тот, кто действительно хочет умереть, может без предупреждения явиться в мой дом посреди ночи и разбудить мою жену. — Мой взгляд застывает, превращаясь в непроницаемый гранит. — Только тот, кто хочет узнать, насколько мучительной может быть смерть, может разбить сердце моей дочери.

Я наклоняю подбородок к Льву, и он протягивает руку, чтобы тот схватил его. Феникс легко уклоняется от него один раз, затем второй, после чего изворачивается и наносит удар кулаком в солнечное сплетение Льва.

Я с бесстрастным интересом наблюдаю, как Лев падает на колени, задыхаясь, и хватается за живот, пытаясь втянуть воздух в легкие.

— Я могу делать это всю ночь, — говорит Феникс, возвращая мой взгляд к своему. — Но я не хочу. Скажи своим людям, чтобы они ушли, и мы сможем все обсудить.

— Или я могу просто пристрелить тебя. — Я говорю, достаю Глок, который всегда держу при себе, и направляю его на него.

Он скрещивает руки и смотрит на меня с таким высокомерием, какого я раньше не замечал за собой.

Этот ублюдок заставляет меня думать о более молодой версии себя.

— Ты этого не сделаешь. — Он говорит, и спокойная уверенность свободно звучит в его голосе.

— И почему же?

— Потому что твоя дочь любит меня. — Он отвечает, опускаясь на стул напротив меня, и с легкостью смотрит в дуло пистолета.

Психопата всегда трудно запугать. Они реагируют не так, как обычный человек, поэтому предугадать их действия невозможно. Когда я увидел его в детстве, я сразу понял, что за ним нужно наблюдать. Очевидно, мои инстинкты оказались верны.

Я смотрю на него еще секунду.

— Я бы не был так уверен в этом. — Я говорю, кладя пистолет на стол, затем киваю паре охранников, чтобы они подошли и помогли Льву.

— Она любит. — Он замолчал. — Твоя дочь — моя, Каллум. Она выйдет за меня замуж. — Он гарантирует, и в его голосе снова звучит сталь. Он берет со стола мой телефон и решительно кладет его передо мной. — Позвони тому ублюдку, с которым ты ее обручил, чтобы заменить меня, и скажи ему, что сделка отменяется. Скажи ему, что она уже принадлежит кому-то другому.

Я остаюсь с ровным лицом, не показывая своего удивления при упоминании о другом женихе.

Очевидно, моя дочь пытается заставить его страдать, и, судя по расстроенному виду, который едва скрывается под гневом, а также по глубоким кругам под глазами, у нее это получается.

— Почему я должен это делать?

Он сжимает руки на животе и смотрит на меня.

— Тебе нужна поддержка моего отца. Тебе нужен контракт.

Я открыто смеюсь над комичностью его слов. Закончив, я развожу руками вокруг себя.

— Я руковожу крупнейшей оружейной компанией в мире. Наш самый маленький контракт начинается от миллиарда долларов. — Я говорю, и улыбка сползает с лица, когда я снова встречаю его взгляд. — И ты думаешь, мне нужен твой отец? Он мне никогда не был нужен, вся эта помолвка была идеей моей жены. Она была уверена, что вы созданы друг для друга. — Думаю, так оно и было. Я не говорю этого вслух.

— Может, твой отец и важная персона в Великобритании, но в мире нет ни одной страны, в которую бы я не ступил, где главы государств не встречали бы меня лично в аэропорту. — Мой взгляд падает на улыбающуюся фотографию Сикс, которую я поставил в рамку на своем столе. Мой единственный ребенок, вторая любовь всей моей жизни. — Единственная причина, по которой тебя выбрали, — это она. Единственное, что от тебя требовалось в этом соглашении, — сделать Сикс счастливой. Очевидно, что ты не можешь этого сделать, так что мы больше не нуждаемся в тебе.

Если я ожидал, что это его отпугнет, то оказался неправ, когда он усмехнулся.

— Не думаю, что вы понимаете, — говорит он, снова вставая и наклоняясь над моим столом. — Я не прошу. Ваша дочь — моя, она была моей с того дня, как я ее встретил. Если вы не расторгнете помолвку, я возьму ее и женюсь на ней завтра в здании суда. Или я похищу ее и увезу далеко-далеко, туда, где ее никто не сможет найти, даже вы.

Я поднимаюсь на ноги, мое самообладание опасно пошатнулось от наглости этого ублюдка.

— Осторожно, Феникс. Не стоит говорить о том, чтобы отнять у меня дочь. Ты этого не переживешь.

— Именно поэтому она моя. Потому что я скажу это и, если дойдет до дела, сделаю. Я без колебаний убью вас, если это гарантирует, что она останется у меня. — Рычит он. Затем делает паузу, прежде чем выпрямиться. — Разве не такого мужчину ты хочешь видеть женатым на своей дочери?

Феникс, наверное, думает, что меня задевают его слова, но на самом деле это его отчаяние. В его чертах, в развороте плеч, в призрачных тенях глаз ясно, как день, вырисовываются муки и агония.

Это взгляд человека, который потерял любовь всей своей жизни и борется за ее возвращение. Я хорошо знаю этот взгляд, поскольку сам носил его.

— Почему ты это сделал? — спрашиваю я.

— Я был идиотом; у меня нет другого оправдания. Я собираюсь загладить свою вину перед ней, но для этого мне нужно время. Я не прошу тебя обручить ее со мной, мне просто нужно, чтобы она не была помолвлена с этим другим мужчиной и чтобы пресса не узнала, что наша помолвка окончена. Даже временно.

Я задумчиво поджимаю челюсть, оценивая его.

— Ты любишь ее?

Он смотрит мне в глаза, когда отвечает.

— Да.

Он знает, что ему не нужно добавлять никаких других пышных слов, чтобы убедить меня. Глубина его любви к ней мощно звучит в этом слоге.

— Ты бы убил за мою дочь?

Призрак садистской улыбки мелькнул на его губах.

— Уже убивал. Приведи свою охрану, если тебе нужно, чтобы я это снова доказал.

Настала моя очередь сжимать пальцы, глядя на него сверху. Если вспомнить, как была опустошена Сикс, когда позвонила мне, чтобы рассказать о его предательстве, у меня руки чешутся схватить пистолет и разнести ему голову.

Но, глядя на него сейчас, видя, что он так же сокрушен ее потерей, я выбираю милосердие. Очевидно, что он готов на все ради нее, и это именно тот уровень защиты, который мне нужен для моей дочери.

Я склоняюсь к мысли, что моя гениальная жена была права в этом маленьком эксперименте. Эти двое были созданы друг для друга, и, похоже, они наконец-то собираются это понять.

К тому же, если он снова причинит ей боль, я лично займусь им, и вот тут-то и будет настоящее веселье.

— Другой помолвки не будет. — Я говорю ему, и он с облегчением выдыхает затаенный дыхание. — Она сказала, чтобы я разорвал с тобой отношения, но ей не нужен новый жених. Похоже, она хотела заставить тебя страдать.

В его глазах появляется довольный блеск и новая решимость, и он кивает мне.

— Спасибо.

Он направляется к двери.

— Феникс.

Он приостанавливается и оглядывается, когда я зову его.

— Ты знаешь, чем я занимаюсь, я ясно дал это понять. Неограниченный доступ к оружию и тому подобному. — Моя улыбка становится острой, когда я направляю ее на него. — Я направлю все это на твой дом и уничтожу все и всех, о ком ты когда-либо заботился, не задумываясь, если ты снова обидишь мою дочь. Мы поняли друг друга?

— В этом нет необходимости. Я покончу с собой прежде, чем причиню ей хоть малейший вред. — Бросив последний взгляд, он выходит из моего кабинета.

После его ухода входит охранник и ждет моего приказа.

— Я хочу, чтобы все тренировались в том боевом искусстве, которое этот восемнадцатилетний подросток только что использовал, чтобы вывести из строя моего начальника службы безопасности, обученного Моссадом. Организуйте и сделайте это.

Кивнув, он закрывает дверь и оставляет меня наедине с моими мыслями.

— Можешь выходить, — говорю я.

Не издав ни звука, моя жена выходит из тени скрытого прохода и подходит ко мне. Она садится ко мне на колени, ее задница целиком помещается на одном из моих мощных бедер, а сама она зарывается лицом в мою шею.

— Охранники? — спрашиваю я.

— Они даже не заметили, что меня нет.

Я стону от возбуждения и разочарования.

— Думаю, пришло время пересмотреть систему безопасности.

— И что? — спросила она, ее голос задыхается, когда она гладит меня по шее. — Что он сказал?

— Ты была права. — Я хмыкаю, переставляя вторую ногу, чтобы разместить свою крепнущую эрекцию.

Она мурлычет мне в ухо.

— Ты знаешь, как мне нравится слышать эти слова из твоих уст.

Я переставляю ее ноги так, чтобы она сидела на мне, и ласкаю ее попку, мои пальцы жадно впиваются в ее кожу. Она обнажена под халатом в пол, поэтому это движение открывает мне ее киску.

Я наклоняю ее бедра, поглаживая ее киску взад-вперед по моему твердому члену.

— Ты знаешь, как мне нравится слышать твои стоны.

Я обхватываю ее затылок и прижимаю ее рот к своему. Я раздвигаю ее губы языком и жарко впиваюсь в них.

Она отрывает свой рот от моего и хватает подол моей футболки, стягивая ее через голову.

— Он любит ее? — спрашивает она, как только снимает ее.

Мои руки лежат на ее талии, и мы смотрим друг на друга.

— Он любит ее. — Я подтверждаю.

Она визжит и крепко обнимает меня.

— Мы сделали это.

Я улыбаюсь ей, и в моих глазах светится вся моя собственническая любовь к ней.

— Теперь забудь о них и трахни меня, Адди.

Она нахально ухмыляется, лезет в мои брюки и достает мой член. Она погружает меня в себя и скачет на мне, обхватив руками мою шею, а моими — ее талию, пока мы оба не начинаем кричать о своем освобождении.

Я не возвращаюсь в постель и звоню дочери, когда часы бьют девять утра.

— Папа? — она отвечает, сон все еще окрашивает ее слова. Очевидно, я только что разбудил ее. — Ты в порядке?

— Я подумал, что должен сообщить тебе, что этот идиот, твой бывший жених, ворвался в наш дом сегодня утром на рассвете.

Я услышал шорох и понял, что она только что пыталась сесть.

— Что?

— Он вывел Льва из строя. — Мой голос понижается на октаву. — Он разбудил твою мать.

Она резко вдыхает.

— Папа...

— Не волнуйся, я его не убивал.

Она облегченно выдыхает.

— Чего он хотел?

— Только то, что я ценю превыше всего и всех, — говорю я. — Тебя.

Наступает короткая пауза, во время которой я понимаю, что она накручивает волосы на палец и переваривает мои слова.

— Что ты сказал?

Я прижимаю телефон к уху и откидываюсь в кресле.

— Ты не принадлежишь мне, чтобы отдавать тебя, дорогая. Я совершил ошибку, когда устроил твою помолвку, не спросив тебя, и не собираюсь повторять ее дважды. Теперь выбор за тобой. — Мои губы кривятся в намеке на улыбку, хотя она меня не видит. — Дай мне знать, что ты решила, хорошо? Я поддержу тебя в любом случае.

— Merci, Papa — Спасибо, папочка.

— Чего бы это ни стоило, — говорю я, прежде чем она успевает повесить трубку. — Возможно, он не совсем потерян.

— Ничего себе, — уныло отвечает она в трубку. — И что, теперь он тебе нравится?

Я пренебрежительно отмахнулась.

— Не увлекайся. — Я твердо даю ей понять. — Он просто напоминает мне кое-кого, вот и все. Кого-то, кто совершил ошибки в самом начале своего брака, хотя очень любил свою жену.

— А жена его простила?

— Да. Так ты появилась на свет.

— О, папа... Я просто не думаю, что он любит меня так, как ты любишь маму.

— Либо он докажет тебе, что любит, либо нет. Нам с твоей мамой не терпится узнать, что из этого получится.

ГЛАВА 50

Сикстайн

Звенит звонок, и я уже готова открыть дверь своей квартиры.

— Привет, Сикс, как ты сегодня? — спрашивает меня Стефани, курьер из почтового отделения, протягивая мне планшет.

— Я в порядке, а ты как? — я расписываюсь и отдаю его обратно.

— Хорошо. Сегодня у меня для тебя еще один большой подарок, — говорит она и наклоняется, чтобы взять огромный букет цветов, открытку и коробку конфет. — Какое-то извинение от твоего парня, — говорит она, передавая их мне и кладя руки на бедра. — Как долго он будет пресмыкаться, как собака?

— Постоянно. — Я отвечаю, кладу цветы и конфеты на прилавок и оставляю себе открытку.

— Молодец. — Она одобрительно кивает. — Хорошо, увидимся завтра. Не терпится узнать, что он тебе подарит!

— Пока, Стеф, — рассеянно говорю я, закрывая за ней дверь.

За последние полторы недели мы с ней сблизились благодаря Фениксу. Он присылал мне подарок за подарком, заставив почтовое отделение выделить человека, который будет приносить мне почту.

Это были не только цветы и шоколад, но и уздечка для моей лошади, спа-процедуры, редкие издания моих любимых книг, повар, который готовит мне еду круглосуточно, и пожизненный запас шампанского — вот лишь некоторые из них.

К каждому подарку прилагалось письмо от него. Я так и не разблокировала его, поэтому это его единственный способ связаться со мной. Он пишет мне письма от руки каждый день, всего их десять с того дня, как он уехал, если учитывать то, которое я держу в руках.

Я не знаю, где он. Я не вижу его и он не приходит на занятия. Я даже не уверена, что он все еще в стране. Я слишком гордая, чтобы спрашивать Роуга и Риса, хотя уверена, что они знают.

Письма - моя единственная точка контакта с ним, и я стала полагаться на них.

Поначалу я их не читала. Они лежали на прилавке рядом с множеством подарков, за которыми я не могла угнаться. Потребовалось семь дней без него и семь писем, дразнящих меня каждый раз, когда я проходила мимо прилавка, чтобы я наконец раскололась.

Мои руки так сильно дрожали, когда я открывала конверт, что я уронила первое письмо, когда хотела его вытащить. Я подняла его и развернула все еще дрожащими пальцами.

Письмо № 1

Дикарка ,

Эгоистично, я просто хочу начать с того, что сказать тебе, как приятно наконец признать, что я люблю тебя.

Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.

Всегда твой,

Никс .

После этого я вгрызлась в оставшиеся письма, отчаянно вчитываясь в каждое слово его ровного почерка.

Письмо № 2

Дикарка ,

Есть еще одна вещь, которую я хочу, чтобы ты знала, — это то, что я полюбил тебя первым. Я увидел тебя первым, когда ты, скрючившись, воровала мои цветы, твои волосы блестели на солнце, и я полюбил тебя еще до того, как ты обернулась.

Всегда твой,

Никс .

Письмо № 3

Дикарка ,

Помнишь ту цветочную корону, которую ты мне сделала? Когда я нашел ее в своей комнате, уровень счастья и облегчения, которое я испытал, был почти катаклизмом.

Вот так я был одержим тобой с того самого дня, как встретил тебя.

Всегда твой,

Никс .

Письмо № 4

Дикарка ,

Я хочу сказать тебе много красивых слов о том, как сильно я тебя люблю, но не могу. Реальность такова, что то, как я люблю тебя, ужасно. Оно душит меня, когда я пытаюсь дышать, оно погружает и топит меня, когда я пытаюсь думать. Это мучает меня непрерывно.

Я бы не хотел, чтобы было иначе.

Сегодня вечером я буду смотреть на Сириус и думать о тебе.

Всегда твой,

Никс .

Когда я заканчиваю читать письма в тот вечер, я встаю у окна и часами смотрю на небо. Интересно, смогу ли я когда-нибудь снова смотреть на него, не думая о нем?

Письмо № 5

Дикарка ,

Теперь, когда ты знаешь, как сильно я тебя люблю, я должен сказать тебе, как мне жаль. Искренне, категорически, от всего сердца, мне очень жаль.

Я позволил себе ослепнуть от гнева, горя и ревности и упустил то, что, как я теперь понимаю, было очевидно с самого начала.

Мне очень жаль,

Никс .

Письмо № 6

Дикарка ,

Я знаю, что мой поступок не имеет для тебя смысла. Все, что я могу сказать, это то, что я думал, что он любил тебя, и если он любил тебя так, как люблю тебя я, то эта любовь не должна была закончиться с его смертью.

Он ждал бы тебя в следующей жизни, и в следующей, и в следующей.

Как и я.

Прости,

Никс .

Письмо № 7

Дикарка ,

Я не мог любить тебя, потому что ты не была моей.

Но в какой-то момент мне стало наплевать. Я понял, что больше не могу жить без тебя, и сделал тебя своей. Я был и остаюсь готов бороться за тебя всю жизнь, если это потребуется.

Прости меня,

Никс .

После этого я стала ждать, когда Стеф постучит в дверь, чтобы прочитать письма сразу же, как только их доставят.

Письмо № 8

Дикарка ,

Я совершил ужасный поступок, я предал тебя, и мне чертовски жаль.

Но я не собирался тебя бросать. Какие бы планы я ни строил, я никогда не смог бы уйти от тебя, когда ты была обещана мне.

Тот день решил твою судьбу, детка.

Я чертовски скучаю по тебе,

Никс.

Письмо № 9

Дикарка ,

Ты сказала мне, что всегда была моей.

Правда в том, что я был твоим так же долго.

Позволь мне доказать тебе это.

A la folie — до безумия влюбленный в тебя,

Никс .

Последнее письмо было доставлено вчера. Я вскрыла его на месте, мои пальцы жадно впились в него. Я перечитывал его снова и снова, с тревогой ожидая сегодняшнего.

И вот теперь это десятое письмо.

Когда я переворачиваю конверт в руках, входит Тайер. Ее взгляд останавливается на сегодняшних подарках, а также на вчерашних и позавчерашних, разбросанных по столу.

Она живет у Риса и не была дома несколько дней, поэтому впервые видит хаос на кухне.

Она смеется.

— А, подарки и цветы — часть извинительного тура. Мой любимый момент. — Она усмехается, берет шоколадку, кладет ее в рот и с удовольствием жует.

Она заставила Риса бесконечно унижаться, когда он предал ее, так что мне есть чему у нее поучиться.

Я протягиваю ей конверт.

— Я получила сегодняшнее письмо.

Ее глаза расширяются от волнения.

— Ну, открывай!

Я держала девочек в курсе его извинений, читала им некоторые письма, но не все.

Некоторые из этих слов я хотела оставить только для себя.

Тем не менее сегодня утром они все написали смс, спрашивая, получила ли я письмо. Тайер сообщила, что приедет домой, чтобы лично прочитать его, и приехала как раз вовремя.

Я разворачиваю бумагу и обнаруживаю строку широтных и продольных координат. Под ними — слова:

Встретимся здесь завтра утром.

Пожалуйста.

Я люблю тебя,

Никс .

— Что ты собираешься делать? — спрашивает Тайер, читая записку после того, как я передаю ее ей.

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — А что бы ты сделала?

— Нет, — говорит она, качая головой. — Ты не можешь спрашивать меня об этом, ты должна сама решить, что для тебя правильно.

— Хорошо, тогда что, по-твоему, я должна сделать?

Она задумчиво смотрит на меня, действительно обдумывая, как ответить на мой вопрос.

— Первое, что я заметила в Фениксе, когда встретила его, это то, как он смотрел на тебя. — Она качает головой в сторону. —Не думаю, что он вообще видит мир вокруг, если ты рядом. Я всегда думала, что у него есть к тебе чувства, Сикс. — Она возвращает мне письмо. — Нельзя писать письма от руки людям, которых не любишь.

Я смотрю на письмо в своих руках.

— Что именно заставило тебя простить Риса?

— О боже, не было ничего конкретного. Время помогло умерить мой гнев, но оно также показало, какую зияющую дыру оставил Рис в моей жизни, когда его в ней не было. — Она хмурится, думая, как сформулировать свои слова. — Проблема не в том, чтобы снова полюбить их, а в том, чтобы доверять им, и, в конце концов, только ты можешь сделать этот слепой прыжок веры и надеяться, что он не причинит тебе боль снова. И если вы спрашиваете меня, то я не думаю, что он сделает это, — добавляет она. — Из того, что я знаю, нельзя просто войти в дом твоего отца и выжить, тем более посреди ночи без предупреждения. Для этого нужно быть безумно влюбленным человеком.

Когда он заявил, что у него есть проблема, с которой нужно разобраться, и ушел, я не ожидала, что он прилетит в Англию, войдет в дом моих родителей и потребует моей руки обратно. Это было либо невероятно смело, либо глупо с его стороны, в зависимости от того, кого вы спросите.

Если спросить мою маму, то и то, и другое.

— Думаю, я пойду и выслушаю его, — призналась я ей. — Я еще не знаю, смогу ли я его простить, но так или иначе, мне нужно, чтобы все закончилось. Это даст возможность мне это сделать.

— Я думаю, это отличная идея, — говорит она, одаривая меня доброй улыбкой.

Я беру телефон и набираю номер отца.

— Не думал, что услышу о тебе снова так скоро, — открывает он, не дожидаясь, пока я заговорю.

— Мне нужно, чтобы кто-нибудь отвез меня по координатам, которые я собираюсь тебе написать.

— Дорогая, это похоже на схему похищения. Я этим не занимаюсь.

— Я собираюсь встретиться с Фениксом, это он прислал мне этот адрес.

Я слышу, как он ворчит себе под нос о рисках, связанных с безопасностью, и вспыхивает при упоминании Феникса. Полагаю, их временное перемирие закончилось, и мы возвращаемся к альянсу типа «холодной войны» между ними.

Через несколько минут он снова берет трубку.

— Хорошо, я пришлю самолет, но только потому, что ты возвращаешься домой.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Эти координаты для дома в Хэмпшире, — отвечает он. Если бы он мог меня видеть, то заметил бы растерянное выражение на моем лице. — Ну, не совсем дома. Это для дома в нескольких акрах от нашего.

ГЛАВА 51

Сикстайн

Дом расположен менее чем в десяти акрах от моего и образует третью точку идеального треугольника с домом моих родителей и домом родителей Феникса.

Судя по тому, что я нашла в Интернете, это прекрасный дом с семью спальнями. Я видела его издалека, когда росла, но никогда не подходила так близко, чтобы осмотреть его.

Теперь, стоя перед ним, я различаю другие детали, которые придают ему очарование. Фасад полностью покрыт темно-зеленым плющом. Большая деревянная дверь выкрашена в теплый красный цвет, отчего дом кажется гостеприимным.

Это стандартный английский коттедж восемнадцатого века, и он великолепен.

Я открываю входную дверь и вхожу внутрь, не понимая, что я здесь делаю.

— Эй?

Феникс не назначил мне конкретного времени для встречи, так что, возможно, его еще нет. А если и есть, то он не отвечает.

Интерьер так же прекрасен, как и внешний вид, и я отправляюсь исследовать его. Я прохожу между смежными помещениями в гостиную, а затем в столовую.

Дом совершенно пустынен и не обставлен. Очевидно, что в нем давно не жили, но он не производит впечатления неухоженного.

Я выхожу из столовой и пробираюсь через холл к следующей двери. Открыв ее, я обнаруживаю прекрасную личную библиотеку с дубовыми стенами и встроенными полками.

Все ряды пусты, за исключением одной заброшенной книги, идеально расположенной в центре полки.

Любопытство не позволяет мне просто закрыть дверь и пойти дальше. Я должна посмотреть, что это за книга. Я подхожу и тянусь к ней, снимая с полки и перелистывая, чтобы увидеть обложку.

Граф Монте-Кристо.

Любимая книга Феникса. Либо он купил экземпляр и положил его сюда, либо эта книга его. Судя по старению и следам износа на уголках книги, это его экземпляр.

— Я знал, что найду тебя в этой комнате.

Я поворачиваюсь, а Феникс стоит в дверях и смотрит на меня так, будто не прошло и минуты.

Его внешность — это совсем другая история. Любой другой человек, наверное, сказал бы, что он выглядит нормально, как обычно, красавчик, но я привыкла изучать каждое его микровыражение и знаю, что это неправда.

Его можно вычислить по складкам у глаз и жесткой улыбке с сомкнутыми губами. Он устал и не уверен в себе. Несмотря на то что это он пригласил меня сюда, он колеблется на пороге.

Возможно, это было так же тяжело для него, как и для меня.

Как обычно, его присутствие атакует мои чувства, и я замечаю, что мое сердце начинает биться быстрее. Особенно когда я вижу, как черная футболка, в которую он одет, подчеркивает его телосложение и татуированные руки. Его руки засунуты в передний карман джинсов, каждый мускул на бицепсах и предплечьях выделяется под верхним светом.

— Это твое? — спрашиваю я, прочищая горло и беря в руки книгу.

— Да.

— А что она здесь делает?

— Это мой дом.

Я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его взглядом.

— Что? — спрашиваю я, недоверчиво оглядываясь вокруг.

Зачем ему понадобилось покупать это место?

— Вообще-то это наш дом, а не мой. Я оформил документы на оба наших имени.

— Ты купил дом? Этот дом? — тупо повторяю я. — Зачем?

— Открой книгу, — приказывает он.

— Зачем? Феникс, зачем ты попросил меня прийти сюда?

— Перелистывай страницы. — Он приказывает, игнорируя мой вопрос. Его взгляд прикован к книге.

Я делаю, как он говорит, и открываю ее, перелистывая страницы, не зная, что ищу, пока не вижу это.

Мои пальцы касаются засохших лепестков и стеблей цветов, которые я нахожу застрявшими между страницами. Они прикреплены к страницам, навсегда заслоняя слова, которые они закрывают.

— Это, — начинаю я, растерянно оглядываясь на него, — цветочная корона, которую я тебе подарила?

У него перехватывает горло, и я получаю ответ.

Он медленно подходит ко мне, и я наблюдаю за его приближением с нетерпением и осторожностью.

— Я хранил ее на столе, сколько мог, пока лепестки не начали опадать. — Он протягивает руку и берет книгу из моих рук. — Я не мог от нее избавиться. Ни тогда, ни сейчас. Я никогда не смог бы выбросить ее, потому что ты подарила ее мне. Я думал, что смогу спасти ее, спрессовав, но я не знал, что ее нужно просто положить в книгу. Я добавила клей, не спрашивай меня, зачем. Когда через пару месяцев я пришел проверить ее, цветы приклеились к страницам.

Он улыбается про себя, вспоминая это воспоминание. Его глаза находят мои, и в них появляется нежность.

— Я понятия не имею, что происходит на страницах восемьсот сорок два и восемьсот сорок три этой книги, Сикс, и мне это неважно.

Закрыв книгу, он ставит ее обратно на полку рядом с нами.

— Я постоянно перечитывал ее, потому что это был мой способ быть рядом с тобой, когда я не мог позволить себе быть на самом деле. Каждый раз, когда я доходил до этих страниц и видел цветочную корону, я чувствовал связь с тобой. Вот почему я хотел, чтобы она стала первым предметом, который мы поставили в наш первый совместный дом.

— Не могу поверить, что ты сохранил ее, — говорю я ему, недоумевая.

— Почему бы и нет?

— По очевидным причинам, Феникс, — отвечаю я с горечью. — Ты проделал фантастическую работу, чтобы возненавидеть меня за те годы, что прошли после того, как я подарила ее тебе.

Я не замечала, что он приближается ко мне, пока он вдруг не стал возвышаться надо мной.

— Я мучился от одной мысли о тебе семь долбаных лет, Сикс. Каждый чертов день, пытаясь задушить мысли о тебе ненавистью, прежде чем они смогут затопить меня. Каждый раз, когда я чувствовал хотя бы намек на розовые духи. Каждый раз, когда я слышал, как кто-то говорит по-французски. Я живу в Швейцарии, это была пытка, — хрипит он.

— Я пытался ненавидеть тебя, но даже когда притворялся, не мог. — Он отходит от меня и поворачивается ко мне спиной.

Я с нездоровым восхищением наблюдаю, как он хватает подол футболки и поднимает ее вверх, давая мне возможность впервые взглянуть на его спину. Я вижу пантеру и множество других мелких татуировок, разбросанных по мускулистым плоскостям его тела.

Он медленно поворачивается ко мне, и у меня перехватывает дыхание, а сердце замирает. Я готовлюсь к деформирующим шрамам и готовлюсь отреагировать соответствующим образом.

Вместо этого я обнаруживаю... чернила.

Много чернил.

Они покрывают весь его торс, как и руки, и тянутся вниз по животу и косым мышцам в виде глубокого V.

Я не понимаю, зачем ему скрывать от меня татуировки, тем более что я хорошо знакома с другими татуировками на остальных частях его тела.

Навязчивое любопытство заставляет меня сделать шаг к нему, а затем еще один. Я приближаюсь к нему, а он облизывает губы, наблюдая за моим приближением с ястребиным вниманием.

У меня перехватывает дыхание, и кровь приливает к сердцу, когда я подхожу достаточно близко, чтобы разглядеть первую татуировку. Мои глаза расширяются от узнавания и летят ему навстречу. Он почесывает переносицу большим пальцем, разглядывая меня, следя за моей реакцией на его татуировку.

Я протягиваю руку. Когда мои пальцы соприкасаются с кожей его живота, он вздрагивает. Время движется как будто в полсилы, когда я провожу кончиками пальцев по стеблю маргаритки на его правой косой линии.

Рядом с ней — цветочная корона. Кусочек омелы.

На ребрах — тонкая линия реалистичного санного полотна.

С другой стороны — контур безликой женщины с рыжими волосами и веснушками. Репродукция «Сотворения Адама», фрески на потолке Сикстинской капеллы, моей тезки.

В центре его груди, выглядящей темнее и свежее, чем остальные, — Сириус, ярко сияющий в поясе Ориона.

На правой груди — слова «un peu, beaucoup, passionnément, à la folie» — немного, много, страстно, безумно=.

А на левой, прямо над ровным стуком сердца, татуировка идеально вписалась в кожу, словно была там много лет, — буква V, за которой следует буква I.

Римская цифра, обозначающая число шесть.

Эмоции захлестывают меня и душат. Свежие слезы падают по щекам, когда я кладу ладонь на татуировку VI над его сердцем.

— Первую я сделал в четырнадцать лет, — говорит он, его глаза вспыхивают, а дыхание становится прерывистым, когда он замечает мою реакцию. — После этого я все время собирался сделать что-то еще, но каждый раз, когда я заходил в тату-салон, я неизбежно выходил оттуда с чем-то, связанным с тобой.

Его тело — святыня нашей истории.

Меня, увековеченной на нем навсегда.

Я не могу подобрать слов, продолжая изучать множество мелких татуировок, разбросанных по его коже.

Мой день рождения, слово «дикарка», координаты, которые, как я теперь знаю, совпадают с домом, где мы впервые встретились.

Полотно его любви ко мне бесконечно, оно состоит из бесчисленного множества отдельных моментов, которые он вытравил в себе навсегда.

Я стою, пораженная таким проявлением любви. От бессилия у меня перехватывает язык, и я затягиваю изумленную тишину. Я не знаю, какие слова подойдут для такого открытия.

— Сколько?

Ему не нужно уточнять.

— По последним подсчетам, двадцать семь.

— Что бы ты сделал, если бы встретил кого-то другого? — я хриплю, мой голос хрупкий от эмоций.

Он качает головой.

— Для меня никогда не было никого другого, кроме тебя. Мне жаль, что я сбил нас с пути на несколько лет, но я обещаю тебе, что ты для меня — это все. Ты — конечная цель.

По его коже бегут мурашки, когда я продолжаю исследовать пальцами его живот.

— Некоторые из них новые, — замечаю я.

— Вот это я получил на прошлой неделе, — говорит он, указывая на Пояс Ориона. — И вот это.

Вместо того чтобы показать на свой живот, он поднимает руку. Мои глаза следят за ним и расширяются, когда я замечаю тонкую черную полоску, вытатуированную на безымянном пальце. Кольцо-струна все еще на месте, почти защитно обхватывая новую линию под ним.

— Кольца могут потеряться или сломаться. Я хотел иметь что-то постоянное, чтобы показать людям, что я принадлежу тебе, потому что я всегда принадлежал тебе.

Новая волна слез застилает мне глаза, и он протягивает руку, чтобы провести по моей щеке.

— Теперь ты веришь мне, когда я говорю, что люблю тебя?

Я киваю, и выражение его лица становится прямо-таки эйфорическим. Он прижимает мою щеку к себе, чтобы притянуть меня ближе, наклоняя мое лицо к себе.

— Хорошо, — хрипло шепчет он, его рот находится в нескольких сантиметрах от моего. Его губы находят мои в страстном и жаждущем поцелуе.

Я впиваюсь ногтями в кожу его живота, наслаждаясь ощущением первого прикосновения к его груди. Возбуждение вспыхивает в моих венах, когда я представляю, как пульсируют мышцы его живота, когда он наклоняется надо мной, его темные глаза прикованы к моим.

— Я хочу состариться с тобой. — Он говорит мне, отстраняясь и глядя на меня сверху вниз тяжелыми глазами. — Я хочу искупить свою вину перед тобой за те годы, которые я испортил. Я хочу переживать с тобой первые снега и последние дни года. Я хочу нести тебя наверх, когда ты заснешь на диване. Я хочу заниматься с тобой любовью в нашей постели. Но самое главное — я хочу просыпаться каждое утро рядом с тобой. Вот почему я купил этот дом.

Он берет мою руку и переплетает свои пальцы с моими. Поднеся ее к губам, он нежно целует тыльную сторону моей ладони.

— Я использовал каждый цент из тех денег, которые взял, чтобы купить его. Я никуда не уйду, и уж точно не без тебя. — Мы выходим из библиотеки рука об руку, и он показывает мне кухню, спальни, будуар, кабинет. — Мы встретились в Хэмпшире и снова нашли друг друга здесь, это место — наш дом. Только нам нужен настоящий дом, потому что мой, конечно, таковым не является, и я больше не повезу тебя в дом твоего отца. Когда я увидел, что этот дом свободен, это было как знак, потому что мы будем рядом с Астором. Ты сможешь навещать его, когда захочешь.

У меня сердце замирает в груди от его заботы. Я вижу, как сильно он хочет, чтобы я ему поверила, — это ясно как день по отчаянному блеску в его глазах.

— Это дом, который я вижу для нашего будущего. Для Рождества и длинных выходных. Для нескольких дней с нашими друзьями вдали от города. Когда у нас появятся дети. — Вернувшись в гостиную, он поворачивается ко мне лицом. — Но если он тебе не понравится, мы продадим его и найдем новый, где ты захочешь. Дом не имеет значения, пока есть я и ты.

Я качаю головой, потрясенная. Дом прекрасен и представляет собой все, о чем я мечтала.

А Феникс... ну, он любит меня.

Все сомнения, которые у меня были на этот счет, уже давно развеялись, успокоенные множеством способов, которыми он доказал, что хочет быть со мной. Я все еще в шоке от того, что обнаружила его татуировки, и не могу не смотреть на них, пока он остается рядом со мной без рубашки.

— Ты качаешь головой. Это значит «нет»? — спрашивает он, и в его тоне появляется нотка паники.

— Нет, это я перегружена всем. Ты, твои татуировки, дом.

— Прости, детка, — говорит он, целуя меня в лоб. — Мне нужно сделать еще одну вещь.

Прежде чем я успеваю спросить, что это, он хватает меня за руки и опускается передо мной на одно колено.

— Феникс... — я осеклась, не в силах больше ничего сказать.

— Это то, что я должен был сделать в первый раз. Еще одна моя ошибка, — говорит он, отпуская мою правую руку и доставая кольцо, которое я вернула ему несколько недель назад. Он держит его между нами, а его вторая рука по-хозяйски сжимает мою. — Я уже много раз говорил тебе о своих чувствах к тебе, поэтому скажу проще. Я очень люблю тебя, Сикстайн Телье, и я хочу на тебе жениться. Не из-за какого-то договора между нашими семьями или потому, что меня к этому принудили, а потому что я люблю тебя и не могу представить без тебя остаток своей жизни. — Он берет мою левую руку в свою и подносит кольцо к концу моего безымянного пальца. Он задерживает его там и снова смотрит на меня. — Ты выйдешь за меня замуж?

И я понимаю, что ответить на этот вопрос совсем не сложно, на самом деле это самое легкое, что мне когда-либо приходилось делать, потому что я знаю, кто моя вторая половинка, с тех пор как мне исполнилось девять лет.

Я моргаю сквозь слезы и взволнованно киваю.

— Да. Да, конечно, да!

Он надевает кольцо на мой палец, а затем заключает меня в объятия: его руки обвиваются вокруг моей талии, а мои — вокруг его шеи, и я счастливо смеюсь.

— От облегчения у меня такое головокружение, что я, кажется, могу потерять сознание. — Он бормочет, пожирая глазами колонну моей шеи.

— Я люблю тебя.

Он отстраняется и смотрит на меня.

— Скажи это еще раз.

Я провожу ногтями по его затылку.

— Je t'aime.

Он вздрагивает, и его глаза закрываются.

— Еще раз.

— Je t'aime, — говорю я, прижимаясь губами к его губам. — Un peu. — Немного. — Я целую его снова. — Beaucoup. — Много. — Еще один поцелуй. — Passionnément. — Страстно. — Его глаза открываются, взгляд становится мягким, когда он наблюдает за мной. — A la folie. Et pour toujours, mon amour. — Безумно. И навсегда, моя любовь.

Конец

ЭПИЛОГ

Сикстайн

Я слышу громкий грохот, за которым сразу же следует череда красочных ругательств.

— Черт. Смотри, куда летишь, придурок, — рычит хорошо знакомый мне голос.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как дверь начинает открываться. Я взвизгиваю от неожиданности, настораживаюсь и пригибаюсь, чтобы спрятаться за перегородкой.

— Это была твоя гениальная идея, ублюдок, — пробормотал Рис в ответ. — Если бы ты мог подождать еще час, как я сказал, нам бы не пришлось этого делать.

Я выглядываю из-за перегородки, чтобы успеть услышать, как Тайер говорит мальчикам.

— Вам нельзя здесь находиться, это плохая примета!

Наконец они появляются в поле зрения, и я вижу, что Феникс закрывает глаза повязкой, а Рис помогает ему войти в комнату. Отсутствие у него зрения объясняет шум, который они подняли, прежде чем войти в будуар, где я готовлюсь. Должно быть, они наткнулись на стену.

— Вот почему у него завязаны глаза, любимая, — говорит Рис своей девушке. — Так он ее не увидит.

— Не думаю, что это так работает, — с сомнением говорит Нера.

— Так ему и скажи. Он чертовски упрям. Он вбил себе в голову, что хочет увидеть ее до свадьбы, и не стал слушать доводы разума. Оставалось либо помогать ему, либо смотреть, как он в одиночку выходит из комнаты с завязанными глазами, и надеяться на лучшее. — Он небрежно заметил.

— Удивительно, что он воспользовался дверью, — сухо отвечает Нера.

— Я вряд ли смогу вскарабкаться на дерево с завязанными глазами, — Феникс отвечает. — Где она? Я хочу увидеть и поговорить со своей женой. — Его руки слепо тянутся ко мне.

— Я еще не твоя жена. — Я улыбаюсь и выхожу из-за перегородки. Рис прикрывает глаза и отворачивается, не глядя на меня.

Феникс поворачивает голову на звук моего голоса, и по его губам расползается медленная улыбка.

— Всем выйти. — Он приказывает.

Они делают так, как он говорит, мама целует меня в щеку, когда уходит, и мы остаемся одни.

Он снова протягивает мне руку.

— Где ты?

— Здесь, — говорю я, вкладывая свою ладонь в его.

Он резко притягивает меня к себе, одной рукой обхватывая мою талию и прижимаясь к изгибу моей задницы, а другой обхватывая мою шею.

— Моя невеста, — мурлычет он, и его губы находят мои в жарком поцелуе.

Я позволяю себе упасть в его объятия, наслаждаясь тем, как он прикасается ко мне. Он поглощает меня, как и всегда, и я чувствую, что дрожу в ответ на прикосновения его пальцев к моей коже.

Он отстраняется и опускает свое лицо в ложбинку на моей шее, обнимая меня за горло. Я хихикаю, когда его язык выныривает и лижет мою точку пульса.

— Что ты здесь делаешь, Никс?

— Я скучал по тебе. — Он недовольно шепчет. — Тебе больше никогда не позволено проводить ночь вдали от меня.

Я улыбаюсь и сдерживаю смех над его раздраженным тоном.

По традиции я провела ночь перед свадьбой вдали от жениха. Вчера утром я уехала из Обонны в Хэмпшир, где состоится наша свадьба, так что мы провели врозь два дня — больше всего с тех пор, как снова были вместе.

После того как он снова сделал мне предложение, он удивил меня официальной вечеринкой в честь помолвки в доме моих родителей. Моя семья и все мои друзья приехали издалека, чтобы отпраздновать наше воссоединение.

Мы пили, смеялись, я демонстрировала свое кольцо, а Феникс все это время держал свою руку на моем бедре, прямо над его татуировкой.

Когда все уехали, мы отправились в наш новый дом, сели на балконе хозяйской спальни и стали смотреть на звезды. Потом он разложил кучу одеял на полу в еще пустой спальне, и мы всю ночь крестили наш новый дом.

За пять месяцев, прошедших с тех пор, жизнь была близка к идеальной. Более того, она была... легкой. Любить его было тем, что я делала втайне на протяжении многих лет, а возможность делать это открыто словно свалила с моих плеч тяжелый груз, и мы естественно влились в наши новые, настоящие отношения.

В итоге Феникс разорвал связи со своей семьей через несколько недель после нашей повторной помолвки. Если я и беспокоилась о том, как это повлияет на него, то зря. Когда над ним рассеялось темное облако их присутствия, он расцвел.

К тому же мои родители приняли его. Ну, в основном мама, которая радостно заявила, что всегда хотела сына. Мой отец разогревался с каждым разом все сильнее, и битва их воль, подпитываемых тестостероном, была хорошим кино для нас с мамой.

Окончание холодной войны между ними шло медленно, пока однажды мой отец за обедом не попросил его потренировать своих охранников в боевых искусствах.

С тех пор я часто замечала, как отец смотрит из окна на то место, где Феникс обучал новобранцев приемам подчинения, с выражением удовлетворения на лице, и это самое близкое к впечатлению выражение, которое мой отец когда-либо получал.

Затем, за месяц до свадьбы, он попросил его пойти с ним на встречу. Когда они вернулись, я увидела, как отец сузил глаза, глядя на Феникса, а затем протянул ему руку. Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

С тех пор отец приглашал Феникса еще на три встречи, но ни одна из них не была мне описана. Я не спрашивала и не хотела знать. Важно было лишь то, что он начал вводить Феникса в семейный круг еще до свадьбы.

После нашей повторной помолвки я однажды заговорила о том, что свадьба может быть перенесена на более поздний срок. Не потому, что я не была готова или не хотела выходить замуж, а лишь потому, что эти сроки были продиктованы нашими родителями, и мы не должны больше придерживаться их, если не хотим.

Ответом Феникса было громкое «нет», после чего он грубо оттрахал меня у дерева, на котором все эти годы назад вырезал наши имена. Он и слышать не хотел об отсрочке свадьбы. Он всецело сосредоточился на том, чтобы жениться на мне в июне, как будто боялся, что я снова ускользну от его внимания.

Мы выбрали дату через две недели после выпускного и провели церемонию на территории нашего нового дома, потому что где еще мы можем пожениться, как не там, где все началось?

Мы обставили дом за те месяцы, что прошли с момента его покупки, и хотя мы не будем жить в нем постоянно, он уже кажется нам родным.

Что-то, что принадлежит нам двоим и никому больше.

Все утро моя мама и мои друзья помогали мне готовиться в тандеме со стилистами. Пока Феникс не ворвался в мой будуар, я смотрела на свое отражение, наслаждаясь тем, как я выгляжу в своем платье, а мама тихонько плакала рядом со мной.

Я выбрала классическое свадебное платье в стиле старого Голливуда. Оно длиной в пол, с опасным разрезом до середины бедра и вырезом на плече. В пару к нему я надела серьги-капли и ожерелье, предпочтя оставить декольте голым.

Мой букет — это простая композиция из кроваво-красных роз и эвкалипта, которая завершает образ. Я чувствую себя классической и красивой, а глядя на Феникса в его смокинге, мы представляем собой чрезвычайно привлекательную пару.

Его смокинг сшит на заказ, брюки подчеркивают его длинные ноги, а пиджак плотно облегает руки. Он выглядит дорого и элегантно, а золотая серьга в ухе и аккуратно подстриженные волосы — единственные намеки на грубость.

Потянув за повязку на глазах Феникса, я убеждаюсь, что она надежно закреплена. Я не хочу, чтобы этот брак начался с невезения.

— Это была всего одна ночь.

— Это было слишком долго, — поправляет он.

— Я все исправлю, — говорю я ему.

— Сегодня вечером? — его ухмылка становится соблазнительной, а голос понижается до похотливой октавы.

В голове проносится грязная мысль, и я хватаюсь за нее обеими руками. Мой макияж еще не закончен, и мой стилист всегда может его подправить.

— Прямо сейчас. — Я отвечаю, аккуратно захватывая две стороны платья и удерживая их, пока опускаюсь перед ним на колени. Я хватаюсь за пряжку его ремня, и он шумно звякает, когда я начинаю его расстегивать.

— Ты..., — шипит он, останавливаясь на полуслове, когда мои пальцы обхватывают его твердый член. Я сжимаю его в руке и начинаю поглаживать вверх и вниз по его стволу. С его губ срывается рваный вздох. — Черт...

Мой язык выныривает и играет с пирсингом на его кончике, создавая восхитительное трение, когда я провожу им по головке его члена. Его голова откидывается назад с громким, почти болезненным стоном, когда мой рот смыкается над его длиной, и я всасываю его в горло.

— Если бы я уже не женился на тебе, я бы женился на тебе только за это, моя маленькая грязная шлюшка.

Моя голова покачивается взад-вперед, с каждым разом принимая в рот все больше и больше его ствола, пока его пирсинг не упирается в заднюю стенку моего горла.

Я громко и многократно задыхаюсь, и Феникс крепко сжимает кулаки. Он подносит один из них ко рту и глубоко вгрызается в пальцы, чтобы не прикасаться ко мне.

— Тебе так повезло, что я не могу видеть тебя сейчас, Сикс. Если бы я мог и увидел тебя в твоем милом белом платьице, стоящую передо мной на коленях, я бы тебя на хрен уничтожил.

Я одобрительно хмыкаю, он вздрагивает и ругается в ответ, но не переходит на личности. Он позволяет мне оставаться главной, бормоча придушенные похвалы, когда моя рука поднимается, чтобы нежно поиграть с его яйцами.

От его нечленораздельных звуков у меня между бедер появляется дополнительная влага, и я начинаю беспокоиться, что мне придется сменить нижнее белье.

Феникс принимает это решение за меня, когда нащупывает мои руки и без предупреждения поднимает меня на ноги. Его член выходит из моего рта со звонким звуком, когда я оказываюсь перед ним, но я не задерживаюсь там надолго.

Он переворачивает меня так, что я оказываюсь лицом к трюмо, а мои ладони выдерживают мой вес, пока он судорожно, вслепую, тянется к подолу моего платья.

— Если ты отсосешь мне в смокинге, то я трахну тебя в свадебном платье, дикарка. Таков уговор.

Охваченная возбуждением, я помогаю ему собрать длинную и многослойную юбку моего платья и закрепить ее на талии, не заботясь в этот момент о том, что я, вероятно, помяла ткань до неузнаваемости.

Феникс сдвигает стринги в сторону, обхватывает мою талию и направляет свой член к моему входу и входит в меня. Он погружается в меня одним длинным движением, его лоб упирается в мое плечо, когда он доходит до конца.

— Я никогда не устану от этой тугой киски. — Он дышит на мою кожу.

— Хорошо, потому что она единственная, которую ты получишь до конца своей жизни.

— Ммм, — хмыкает он, — именно так, как я хочу. — Он начинает входить в меня, медленными, вялыми толчками, которые только разжигают огонь внутри меня. — Кажется, я только что открыл для себя новую изюминку, потому что трахать тебя, не имея возможности видеть тебя, — это самое горячее, что я когда-либо делал. — Он тянется к моей челюсти, притягивая мою голову к своему плечу, и шепчет мне на ухо. — Может быть, я снова завяжу себе глаза, когда буду трахать твою задницу сегодня вечером.

Мои мышцы сжимаются вокруг него в предвкушении, и он ругается, его толчки становятся все более дикими. Он вбивается в меня с такой силой, что мне кажется, будто у меня трещат кости. Я смотрю на нас в зеркало своего тщеславия, все мое тело содрогается от его грубых захватов, рот приоткрыт для развратного стона, а зрачки расширены. Его глаза прикрыты, но хмурые брови и скрип зубов выдают усилие, необходимое для того, чтобы не кончить.

Его рука обхватывает меня за плечи и проникает под юбку, чтобы погладить мой чувствительный клитор. Достаточно одного прикосновения, но он делает мой оргазм еще более жестоким, продолжая грубо ласкать пальцами мои чувствительные нервные окончания.

Я прикусываю губу, чтобы не закричать, не зная, насколько близко к двери находятся наши друзья и моя мама, и не желая, чтобы они подслушали. Я оседлала волну своей кульминации, когда она настигает меня, выгнув спину и прижав свою киску к его члену, пока мои ноги дрожат.

Он не сдерживается, выкрикивая мое имя, когда его собственная кульминация переходит за грань, и он входит в меня.

В дверь вежливо постучали, а затем раздался веселый голос.

— У вас будет столько времени в мире, чтобы заняться тем, чем вы там занимаетесь, — говорит Нера, и я слышу в ее голосе усмешку. — Но через двадцать минут у нас свадьба, а вы, ребята, жених и невеста. Феникс, мне нужно, чтобы ты отпустил Сикс и позволил нам отвести ее к алтарю.

Я поворачиваюсь в его объятиях и обхватываю его за шею, смеясь.

— Ты должен идти. — Я говорю, нежно целуя его.

— Двадцать минут. — Он рычит мне в губы, его руки гладят мое платье.

—Двадцать минут, — отвечаю я.

Именно столько времени уходит на то, чтобы я снова была готова. Глаза моей мамы расширяются, когда она видит, в каком состоянии находится мое платье, но, к счастью, она оставляет все комментарии при себе. Не думаю, что смогу пережить неловкость, если буду рассказывать о своем сексе с ней.

Они отпаривают мое платье, заново наносят помаду и подводят глаза, и вот я уже готова и сжимаю папино предплечье, готовясь идти к алтарю.

— Ты уверена в этом, дорогая? — спрашивает меня папа, когда двери открываются, показывая гостей и алтарь.

Я даже не обращаю внимания на место проведения церемонии и на декорации, и на то, так ли они выглядят, как я их себе представляла, потому что мой взгляд устремлен на Феникса, ожидающего меня в конце алтаря.

Даже с того места, где я стою, я могу различить его напряженный взгляд, немигающе устремленный на меня.

Я киваю, отвечая отцу, но не отводя взгляда от своего будущего мужа.

— Он делает меня счастливой, папа.

Он ворчит, подтверждая мой ответ, и мы начинаем спускаться к Фениксу. Она кажется бесконечной, намного длиннее, чем я помню, и мне требуется все, чтобы не идти до конца.

— Ему лучше продолжать делать тебя счастливой до конца своей жизни. Если он этого не сделает, дай мне знать, дорогая. Я прерву эту жизнь преждевременно.

Мы находимся менее чем в десяти шагах от алтаря, и глаза Феникса увлажнены блеском слез, когда он смотрит на меня. Они не покидают меня, когда он устает ждать и проходит остаток пути, чтобы встретить нас.

— Тебе не придется, папа, — шепчу я ему. — Обещаю.

И тут Феникс оказывается передо мной, протягивая руку отцу, чтобы тот официально передал меня. Он колеблется, и глаза Феникса вспыхивают: в его взгляде появляется жесткий оттенок.

— Папа, — предостерегаю я.

Наконец он отпускает меня, целуя в щеку, а Феникс берет мою руку в свою и ведет нас обоих обратно к церемониймейстеру.

— Ты еще прекраснее, чем я мог себе представить. — Он говорит мне, его голос горловой от эмоций.

Мое сердце переполнено до краев, и я улыбаюсь ему. Мне кажется, что мое счастье сияет на моей коже, освещая меня, пока я стою у алтаря и жду, чтобы выйти замуж за любовь всей моей жизни.

— Ты веришь в судьбу? — спрашиваю я его.

— Очевидно, — отвечает он. — Я собираюсь надеть на твой палец обручальное кольцо и жениться на тебе. Если это не самое яркое свидетельство того, что судьба существует и наши судьбы предопределены, то я не знаю, что это.

Мы держимся за руки, пока священник читает традиционный сценарий церемонии, и мои пальцы сжимают пальцы Феникса, когда священник спрашивает его, хочет ли он жениться на мне.

— Да.

Трепетный вздох вырывается из моего рта, когда он произносит эти слова, а затем официант поворачивается ко мне и задает тот же вопрос.

— Да.

Феникс преодолевает расстояние между нами и прижимается своим ртом к моему, прежде чем священник успевает произнести слова, объявляющие нас мужем и женой.

Он целует меня, я прижимаюсь к нему, и это прекрасно. Гораздо лучше, чем те мечты, в которых я представляла нас вместе в детстве, потому что на этот раз все по-настоящему.