Судный день

АВТОР: Дилейни Фостер

СЕРИЯ: Братство Обсидиана #4

ПЕРЕВОД ГРУППЫ: https://t.me/ecstasybooks

♡ ВНИМАНИЕ ♡

Перевод является любительским и не претендует на оригинальность.

Мы не преследуем коммерческие цели и просим не распространять данный файл, а также удалить его с ваших устройств после ознакомительного чтения.

Напоминаем, что целенаправленное использование материала в любого рода целях строго запрещено!

Книга является четвертой в серии «Братство Обсидиана». Лучше читать последовательно.

Книги в серии:

1. Ночь беззакония

2. Святой вечер

3. Темный час

4. Судный день

Серия завершена

Любимые, просим НЕ использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук, Твиттер, Пинтерест.

Приятного чтения ♡

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

Серия «Братство Обсидиана» — это мрачная романтическая серия, рассказывающая о внутренней работе вымышленного тайного общества. Мир, который я создала в этой серии, темный, зловещий и часто не очень красивый. Здесь будут такие темы, как употребление наркотиков, интимные отношения с несовершеннолетними, спортивная охота и т.д., которые некоторые читатели могут счесть оскорбительными или некомфортными.

Я надеюсь, что вы знаете свои границы и сможете перелистывать страницы по своему усмотрению.

Я лично люблю хороших морально серых главных героев и сюжетные линии без границ.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Если вы дошли до этой серии, вам не нужны предупреждения о триггере. Это было невероятное путешествие. Мне очень понравилось делиться с вами этим миром, и мне грустно прощаться. Спасибо, что рискнули и шагнули в темноту вместе со мной. Я искренне благодарна.

Все, что я могу сказать о Грее: забудьте все, что, как вы думали, вы знали. Идите вслепую. Вы поблагодарите меня.

И наслаждайтесь поездкой.

Xx,

Дилейни

Злодеям. Настала ваша очередь получить девушку.

ПЛЕЙЛИСТ

In the Woods Somewhere — Hozier

Hold On — Brooke Annibale

Darkness in Me — Fight the Fade

The Troubles — U2

Haunted — Acacia Ridge

Paint It, Black — Ciara

You Should See Me in a Crown — Billie Eilish

Hurts Like Hell — Fleurie, Tommee Profitt

The Devil Within — Digital Daggers

My Demons — STARSET

ПРОЛОГ

Тогда

19 лет

Лунный свет проникал сквозь полог ветвей. Корни деревьев погружались и выходили из земли, словно длинные толстые пальцы, хватающие землю, как руки, сжимающие простыни. Потускневший гобелен из некогда золотых листьев покрывал землю. Меня всегда завораживал лес. Древний. Безвременный. Спокойный. Идеальное место, чтобы спрятаться. Идеальное место, чтобы заблудиться. Покрытая мхом кора этих возвышающихся гигантов хранила целую жизнь секретов. Я тоже хотел быть хранителем тайн. Однажды я им стану. Как и мой отец.

Вдалеке, за густой рощей деревьев, мои родители устраивали вечеринку по случаю моего девятнадцатого дня рождения. Отголоски огней и музыки долетали от нашего поместья вниз по холму и через лес. Праздник был скорее для них, чем для меня. Мне не нужны были принудительные улыбки и фальшивые приветствия.

Мне нужно было это.

Она.

Мне нужны были длинные светлые волосы, кремово-белая кожа и ярко-красные губы. Ее спина, прижатая к толстой шотландской сосне, облака горячего дыхания, танцующие в холодном воздухе, и ощущение ее бедер под кончиками моих пальцев, когда я скользил рукой по ее ноге, задирая светло-розовое платье. Жар ее киски через тонкие белые трусики, когда она расширила свою позицию, позволяя мне шагнуть между ее ног. Сладчайший стон, прорезавший хрустящий ночной воздух, когда я прижался к ней, потерся о нее. Мой член уперся в молнию, так сильно, что это было почти больно.

Прикасаться к Сэди было почти так же хорошо, как трахать Сэди.

И это было намного лучше, чем собрание элитных светских львов, включая морально разложившегося короля, который смотрел на мою девочку так, словно хотел ее сожрать.

Да пошел он.

Она была моей.

Моя, чтобы смотреть на нее.

Моя, чтобы поклоняться.

Моя, чтобы поглощать.

Ее спина выгнулась, и голова откинулась назад к дереву, обнажив нежный столбик шеи. Я с радостью принял это подношение. Я провел носом по ее горлу и глубоко вдохнул, втягивая в легкие ее аромат. Мой собственный афродизиак.

— Мы должны вернуться в дом, пока они не заметили, что нас нет, — ее голос был мягким, нежным, женственным. И бездыханным.

Эти слова, как целая жизнь правильного этикета и послушного ухаживания, слетели с ее губ. Но я знал, что она не имела их в виду. Она нуждалась в этом так же сильно, как и я.

— Тогда пусть они заметят, — я взял ее за шею одной рукой и провел зубами по линии ее челюсти, остановившись на уголке ее рта.

— Это твой день рождения, Грей. Твой праздник, — ее дыхание танцевало с моим.

Я скользнул другой рукой к ее горлу и провел большим пальцем по нижней губе.

— И ты — мой подарок. А теперь будь хорошей девочкой и откройся для меня.

Ее рот повиновался, губы разошлись и пригласили меня войти. Наши языки столкнулись, и я пировал на ней. Нанес ей синяки своим ртом. Размазал ее помаду по всему ее красивому лицу. Она обхватила руками мою рубашку и стонала у меня во рту. С каждым движением моего языка против ее, огонь и потребность проникали в мои кости. Каждая секунда, когда я не был внутри нее, была мучительной.

Я оторвался от нее и прошептал ей на ухо:

— Скажи мне, чего ты хочешь.

С закрытыми глазами она провела рукой между нашими телами, чтобы погладить мой твердый член через черные брюки.

Я взял ее за запястье и поднес ее руку ко рту, затем провел языком по ее ладони. Увлажняя ее. Подготавливая ее.

Ее глаза распахнулись.

— Я хочу услышать, как ты это скажешь, — сказал я, расстегивая другой рукой брюки.

Ее отец был членом шотландского парламента, поэтому родители воспитывали Сэди как утонченную, скромную, правильную леди, которую все ожидали от нее. Поэтому слышать грязные слова из ее идеального рта было еще более возбуждающе. Как секрет, предназначенный только для меня.

Я освободил свой член, затем обхватил его крошечной, теперь уже влажной, рукой.

— Ты этого хочешь?

Она кивнула, ее грудь вздымалась при каждом вздохе.

Я держал ее взгляд в лунном свете.

— Скажи это.

Мы смотрели друг на друга, и между нами гудели грязные мысли и горячее напряжение.

Я толкнулся в ее руку.

Сэди сглотнула, затем медленно выдохнула.

— Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Я наклонил голову и сузил взгляд, смачивая нижнюю губу кончиком языка.

— Я думаю, моя девочка может сделать это лучше.

— Я хочу заставить тебя кончить, — прошептала она с дрожью в голосе.

Я снова трахал ее руку, раскачиваясь от ее хватки.

— И где же мне это сделать, милая Сэди? — ее глаза расширились, когда я подался бедрами вперед и провел членом по низу ее живота. — Прямо здесь?

Она сжала мой член, затем провела большим пальцем по кончику.

Христос.

Я потянул одну из тонких бретелек ее платья с плеча, увлекая за собой верхнюю часть платья вниз.

— Или здесь? — спросил я, беря в руки ее недавно обнажившуюся грудь, затем опустил голову и обхватил ртом ее сосок.

Она хныкала.

Не из-за прохлады в воздухе. Или из-за шершавых краев коры на ее спине.

Нет. Это хныканье было для меня.

— Или, может быть, я трахну тебя без презерватива. Наполню тебя и заставлю чувствовать, как я стекаю по твоему бедру всю оставшуюся ночь.

Ее губы разошлись, и ее рука крепче обхватила меня, поглаживая.

Да. Моей грязной девочке это нравилось.

Мы трахались уже два года, и, хотя она принимала таблетки, я никогда не думал о том, чтобы войти в нее голым. Но что-то в том, что я был сейчас здесь, в лесу, под лунным светом, с животными, взывало к первобытным желаниям, которые бурлили во мне. Побуждения, которые всегда были там, но никогда не исследовались. Глубокие и жгучие, но не безрассудные и дикие. Более расчетливые и контролируемые. Как лев, преследующий свою добычу.

— Сдвинь трусики в сторону, — приказал я, и она немедленно повиновалась, как нуждающаяся, идеальная девушка, за которую я готов умереть — убить.

Я схватил ее за затылок, заставив посмотреть мне в глаза. Другой рукой я обхватил ее ногу за талию, затем взял свой член и прижал головку к ее клитору. Затем к ее входу — тугой маленькой дырочке, которая заставляла меня терять все разумные мысли, когда я оказывался глубоко внутри нее.

Ее глаза потемнели, и нить, державшая меня под контролем всю ночь, наконец, оборвалась.

Я вошел в нее медленным, глубоким толчком, прижимая ее спиной к дереву, зная, что ей нравится резкий укус боли, сплетенный с удовольствием. Я знал, потому что знал о ней все.

Я застонал. Чееееерт.

Она была такой теплой. Такой. Блядь. Теплой. И тесной — как она обхватывала меня, сжимала, высасывала из меня все, чего я стоил. Мне пришлось заставить себя просто... быть... в это мгновение. Всего одну секунду. Мне нужно было насладиться ощущением... ее. Это было моим спасением и моим проклятием, потому что в этот момент я знал, что ничто в этом мире — или за его пределами — никогда не заставит почувствовать себя так хорошо. И я также знал, что убью любого ублюдка, который попытается отнять ее у меня, который посмеет украсть у меня вкус рая.

— Это мое. Ты моя, — сказал я ей, вытаскивая до самого кончика, а затем снова входя. Я откинул прядь волос с ее лица, затем прижался лбом к ее лбу. — Моя идеальная девочка, — а затем я переместил руки на ее задницу, крепко сжимая ее плоть и наращивая темп. Яростный. Мощный. Непреклонный.

Другой ногой она обхватила меня за талию. Ее руки вцепились в мои волосы. Ее сладостные крики прорывались сквозь звук соприкосновения кожи с кожей. Она опустила голову мне на плечо, ее киска пульсировала и сжималась вокруг меня.

— Я почти, Грей. Я... уже... почти.

И, блядь, если бы я не был сейчас прямо там с ней. Я кончил с рычанием. Он пронзил меня от вершины позвоночника до самых яиц. Жестокий и взрывной. Выплескиваясь в нее и обратно на меня.

Сэди издала тихий, спокойный вздох удовлетворения, а затем посмотрела на меня с милой улыбкой, искривившей ее губы. Мое сердце заколотилось в груди. Боже, я любил эту девушку. Я любил ее больше жизни, больше воздуха, больше, чем любая душа когда-либо любила другую.

На одном дыхании кайф от того, что я наконец-то вошел в нее, оборвался. В воздухе разлилось что-то злое — осязаемая тьма, от которой волоски на моем затылке зашевелились. Шепот угрозы пробивался сквозь нависшие ветви. Даже луна спрятала свое лицо за облаком. Где-то совсем рядом каркнул ворон, а затем захлопал крыльями, привлекая мой взгляд к теням на верхушках деревьев, пляшущим на фоне ночного неба.

Я был не из тех, кого легко напугать.

Я вообще не пугался.

Но внезапная перемена в атмосфере была тревожной.

Несмотря на то, что мне было больно это делать, я поднял Сэди со своей талии и поправил ее трусики. Затем я в последний раз провел рукой по своему члену, высасывая последнюю каплю, прежде чем засунуть себя обратно в штаны. Как по команде, как только я закончил с молнией, резкая, жгучая боль вонзилась в нижнюю часть моей лодыжки. А затем я оказался на коленях, лицом к лицу с кроваво-красной коброй, которая расправила свой капюшон и извергла яд мне в глаза. Из чистого инстинкта я схватил ее и отбросил так далеко, как только мог. В тот момент все увеличилось. Все до единой чертовой вещи. Я чувствовал, как яд горит в моих венах, пожирая мои капилляры с молниеносной скоростью. Мое зрение затуманилось, глаза щипало, а по щекам текли непроизвольные слезы. Я сглотнул, сдерживая желание вырвать.

Красная кобра была пустынной змеей. У нас в Шотландии они не водятся. И уж точно я никогда не видел ее в этом лесу. Но я знал. Я точно знал, откуда она взялась. Отец рассказывал мне об инициации. О ритуалах. Эта чертова змея. Это был символ Обсидианового Братства. И она была здесь, нападая на меня.

— О Боже, Грей!

Я прижал ладони к горящим глазам, а затем проследил взглядом за звуком голоса Сэди. Вдалеке я услышал треск веток и хруст листьев под тяжелыми, торопливыми шагами.

Я закрыл глаза, беззвучно проклиная ублюдка, который сделал это, искалечив меня, чтобы я не мог защитить ее — а затем испустил рев из самых темных глубин своей души.

— Беги!

ГЛАВА 1

30 лет

Некоторые говорили, что деньги — корень всех зол.

Я не соглашался.

Люцифер пал от благодати не из-за денег.

Войны велись не из-за денег.

Жажда власти.

Жажда контроля.

Вот что толкало здравомыслящих людей в глубины безумия.

Зло действительно существовало. И оно преклонило колени перед властью.

Отец учил меня с того момента, как я стал достаточно взрослым, чтобы понимать: нет силы без знания. А знание вещей без рассказа — вот где была настоящая сила. Люди теряли бдительность, когда думали, что никто не знает их секретов. Высокомерие преобладало над здравомыслием, когда кто-то считал себя самым могущественным человеком в комнате.

Эта комната, моя библиотека, хранила в себе знания всей жизни, и не только из-за полок с книгами, которые выстроились вдоль стен. Это была не просто комната, полная классической мебели, стеклянных ламп и шерстяных ковров. Это было хранилище. Здесь за выдержанным виски и прекрасной кожей делились секретами всей жизни.

Я устроил здесь встречу, чтобы обсудить будущее Братства — будущее, для реализации которого нам всем придется работать вместе. Каспиан Донахью и Чендлер Кармайкл прибыли вчера вечером. Линкольн Хантингтон, что неудивительно, пропустил свой рейс и опаздывал. У Лиама Рэдклиффа были королевские дела, но он сказал, что уже в пути.

Книжные шкафы высотой до потолка занимали все стены, кроме одной. Там находился мой письменный стол и барный шкаф. Латунные лампы отбрасывали янтарный отблеск на богатое дерево. Два кожаных дивана стояли друг напротив друга в центре комнаты. Лирика почти каждую ночь засыпала на одном из этих диванов. Сейчас на них сидели Каспиан и Чендлер, пили виски и делились секретами.

Я стоял за одним из диванов, покручивая пятидесятилетний «Балвени» на дне хрустального стакана и повторяя в голове слова отца.

Знай больше, чем они думают. Думай больше, чем говоришь. Говори, когда это имеет значение. Страх ревет, громко и неуверенно. Интуиция шепчет. Помни об этом, и ты будешь непобедим.

Мой отец научил меня быть мужчиной, достойным уважения. Книги на этих полках научили меня истории, человеческой природе и любви. Пять лет в тюрьме, в которой мне не место, научили меня быть чудовищем.

Дверь библиотеки открылась, и вошла миссис Мактавиш. Линкольн пронесся мимо нее, остановился за диваном напротив меня и вперил свой взгляд в меня.

— Лучше бы это было важно.

Я взглянул на свою экономку и старую подругу, коротко кивнул ей и улыбнулся.

— Спасибо, миссис Мактавиш. Я дам вам знать, если нам понадобится что-нибудь еще, — как только дверь закрылась, я вернулся к своему стакану, сделал глоток виски и снова посмотрел на Линкольна.

В его глазах был огонь, а в моих — лед.

Прошел один такт.

Потом два.

Его ноздри раздувались, он вцепился в спинку дивана своими татуированными пальцами. Я допил свой виски. Его челюсть сжалась. Чендлер и Каспиан обменялись напряженными взглядами, переходя с одного дивана на другой. Но никто не произнес ни слова.

У нас с Линкольном была своя история, и все сводилось к этому: он не смог спасти свою женщину от отца, поэтому это сделал я. Дважды. Она была сломана, и я собрал ее обратно. Дважды. Потом я вернул ее ему, где ей и место. И вместо благодарности я получил иди на хуй. Но это был Линкольн, неровные края и жесткие линии.

Я подошел к барной стойке и налил себе еще выпить. Затем я нарушил молчание.

— Присаживайтесь, — сказал я, возвращаясь на середину комнаты и глядя Линкольну в глаза.

Он не двигался.

Я остановилась за диваном, где сидел Каспиан.

— Как только Лиам приедет, мы сможем все завершить, и вы все сможете сесть в самолет и вернуться к тому, чем занимались.

— Моя жена, — глаза Линкольна сверкнули, а один уголок его рта искривился в ухмылке. — Я занимался своей женой.

Если он пытался быть хитрым, то он промахнулся. Технически, она все еще была моей женой.

Лирика Мэтьюс больше не существовала, а Лорен Винчестер в глазах всего мира оставалась Лорен Ван Дорен. И закона. Шесть месяцев назад Линкольн уехал с ней на лодке Каспиана. Четыре дня назад они устроили импровизированную церемонию помолвки и клятвами на крови — сразу после того, как мы обнаружили местонахождение сайта Багровый грех. Меня не пригласили. И опять же, я знал, что не буду приглашен. Мы с Линкольном были вежливы ради Лирики и во благо Братства, но мы были далеко не друзьями.

Она была нужна ему. По-своему, по-грязному, он любил ее. Ничто и никогда не могло убедить меня в том, что он заслуживает ее. Но она любила его, и этого было достаточно, чтобы я держал рот на замке и позволил ему улучить момент.

Лицо Линкольна исказилось в жестком оскале.

— Простите, мы обошли традицию и не пригласили вас всех на медовый месяц. В этот раз Лирика предпочла праздновать без публики.

Мои руки сжимали бокал до побеления костяшек. Мое сердце колотилось в груди при воспоминании о той ночи — ночи, когда Братство забрало часть моей души и души Лирики. До этого момента я никогда не предавал Сэди с другой женщиной. Это были только моя рука, мой член и ее память. А теперь здесь был Линкольн, который копил боль, как вор на кладбище.

— Да. Она рассказала мне все об этом, — продолжал он. — Как ты позволил моему собственному гребаному отцу смотреть, как ты насилуешь ее, — его язык прижался к зубам, когда он посмотрел на Каспиана. — Надеюсь, это будет первый гребаный ритуал, который исчезнет, когда мы возьмем власть.

Я сосредоточился на своем дыхании, сузив глаза.

— Скажи это слово еще раз, и это будет последний раз, когда ты откроешь свой рот.

— Изна...

Чендлер вскочил и закрыл рот Линкольна рукой.

— Я не думаю, что он шутит.

Я и не шутил.

Я допил остатки виски, затем глубоко вздохнул. Где, блядь, был Лиам? Я был готов покончить с этим, чтобы Линкольн убрался из моего дома.

Я хлопнул рукой по плечу Каспиана сзади.

— Трибунал знает, что ты жив. Это лишь вопрос времени, когда об этом узнают и остальные члены Братства, — я обошел вокруг, чтобы встать между двумя диванами, и сосредоточился на Каспиане. — Пришло время тебе занять свое место во главе стола.

Его челюсть сжалась.

— Почему ты не можешь этого сделать?

— Это не мое право по рождению, — я провел рукой по волосам, затем провел рукой по шее, расстроившись. — Вы все новички в Братстве. Я был рожден в нем, воспитан для поддержания его традиций. — Мой отец был совсем не похож на твоего, хотел сказать я, но не сказал. Я сделал паузу и опустил руку, взглянув на Линкольна. — Большинства традиций. Я не верю в изнасилование женщин или выдачу их замуж против их воли. — я сжал позвоночник и потянул за манжету рубашки. — Я верю, что нам нужна единая... — еще один взгляд на Линкольна, — …и организованная система власти.

Мой отец тоже в это верил. Он проповедовал это, внушал это мне.

А потом меня отослали, и он умер.

— Донахью основал общество. Донахью сидит во главе Трибунала. Так было всегда, — я не был уверен, что члены общества примут это по-другому. Так было до сих пор, но только потому, что они думали, что род прекратился. Как только они узнают, что Каспиан жив, они будут ожидать, что он будет лидером. Мы не нарушали иерархию.

— Я слышу тебя, парень. Правда. Но из всех людей в этой комнате, ты заслужил право на это. Они забрали твою девушку, твою семью, твою свободу. Если кто и заслуживает мести, так это ты, — он выпил остатки виски и поставил стакан на тумбочку. — Слушай, если ты хочешь сжечь все к чертовой матери, а потом стоять на пепелище, я дам тебе спичку, — он встретил мой взгляд. — А если хочешь восстановить, тогда ладно. Это твое шоу. Ты им управляешь. Будь проклято право рождения.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял палец вверх, а его глаза метнулись к коленям. Он вытащил телефон из кармана.

— Лиам, — сказал он, проведя пальцем по экрану.

Я шагнул вперед и засунул руки в карманы своих темно-серых брюк. Мы все смотрели и ждали, пока Каспиан слушал, что бы там ни говорил Лиам.

Каспиан бросил на меня взгляд.

— Я думал, мы поедем все вместе.

Молчание.

— Отлично. Встретимся там, — сказал Каспиан, затем положил телефон на диванную подушку. — Он едет прямо в Эдинбург.

Уинстон созвал экстренное собрание Братства. Я знал, что оно состоится, с того самого дня, когда Лиам сжег коттедж в Айелсвике. Именно поэтому я созвал их всех сейчас. Именно поэтому я попросил Лиама достать мне информацию из кабинета его отца, встретиться с нами здесь, а затем мы отправимся на это собрание. Вместе. А он изменил план.

Почему?

Что-то темное и тревожное поселилось в моей груди.

— Почему он не встречается с нами здесь?

— Он сказал что-то о том, что не хочет терять время. — Каспиан взял свой телефон и положил его обратно в карман. — Мы встретим его в аэропорту и вместе поедем в Убежище.

Лиам был самым спокойным и беззаботным из всех нас. Он только и делал, что тратил время впустую. Что-то было не так.

Я глубоко вдохнул. Все шло не по плану, но это должно сработать.

Пора посмотреть, как они сгорят.

ГЛАВА 2

Дорога от моего поместья до Убежища заняла около двух часов. День перешел в ночь. Луна наблюдала за нами из-за рядов деревьев, выстроившихся вдоль извилистой дороги. То, что мы собирались сделать, было опасно, и мы все это знали. Мы были пятью мужчинами, сражавшиеся с сотней, и сотрясая их мир до основания. Я не мог обещать, что мы все выйдем оттуда живыми. Но я мог обещать, что если я паду, то каждый садистский ублюдок падет вместе со мной.

— Не обращай внимания на Линкольна, — голос Чендлера отвлек меня от моих мыслей. — Он думает, что защищает ее.

Я не сводил глаз с дороги. — Как благородно с его стороны, но ему не нужно защищать ее от меня.

Каспиан и Линкольн следовали за мной в одной из моих других машин. Мы с Линкольном никак не могли провести два часа вместе в замкнутом пространстве без того, чтобы один из нас не оказался на обочине.

Чендлер взял бутылку с водой из подстаканника, затем открутил крышку и сделал глоток.

— Я знаю это. Ты это знаешь. Но в его понимании ты один из них.

Я схватился за руль и бросил на него взгляд.

— Я сделал то, что должен был сделать в трудной ситуации — в ситуации, в которую ты меня поставил, если я не ошибаюсь.

Я не хотел иметь ничего общего с Судным днем. Единственная причина, по которой я согласился принять участие и выбрать Лирику, была услуга Чендлеру.

Когда мне было девятнадцать лет, меня приговорили к тюремному заключению за убийство лорда Чарльза Финдли, члена Братства и одного из старейших друзей Уинстона Рэдклиффа. Лорды были неприкасаемыми. Могущественными. Особенно лорды-президенты. Но у Чендлера были связи с высокопоставленным военным чиновником, который устроил налет на тюрьму, в которой я провел пять лет. Все полетело к чертям собачьим, и тюрьма сгорела. Чудесным образом лорд-президент подал в отставку на следующий день. Годы пыток были оправданы одним телефонным звонком. Я был у него в долгу.

— Мы все делали дерьмо, которым не гордимся, — сказал Чендлер, и у меня возникло ощущение, что он думает об Энистон. — Лирике повезло, что ты ее спас.

— Повезло? — Я не был так уверен.

— Да. Повезло.

Остаток поездки прошел в молчании. Он предавался своим мыслям, а я перебирал свои. В основном они вращались вокруг информации, которая заставила Лиама захотеть отправиться прямо в Убежище. Я знал это чувство. Кайф. Непревзойденный прилив адреналина, который приходит с таким контролем. Словно дирижер, стоящий перед своим оркестром и командующий залом одним движением руки. Мы собирались дирижировать кровавой симфонией.

Малкольм Хантингтон и Киптон Донахью были мертвы, и — если все пойдет по плану — Уинстон Рэдклифф скоро будет убран. В Трибунале оставались только я и Пирс Кармайкл. Кармайкл был богат, но слаб. Он был в совете только благодаря своей родословной.

Каспиан скоро займет место своего отца.

Чендлер был официально принят в Братство.

Маленький извращенный игровой дом был превращен в пепел вместе с его развратным сайтом.

Я даже не планировал, что Энистон влюбится в Чендлера, но все сложилось в нашу пользу.

Все части становились на свои места.

Мы въехали прямо на асфальт рядом с личным самолетом Лиама. Ступеньки опустились, и он вышел. Его темные, беспорядочные волосы рассыпались по лбу. Он был одет в светло-голубую рубашку на пуговицах, закатанную до локтя и расстегнутую. Его яркая, заразительная улыбка сияла даже в темноте ночи.

Каспиан остановился рядом со мной, ожидая наших дальнейших действий.

Лиам забрался на заднее сиденье.

Чендлер заглянул к нему через плечо.

— Лучше бы это был оргазм.

Лиам усмехнулся, и это озарило все его лицо.

— Я гарантирую, что ты кончишь в штаны. — Он потянулся за пиджаком. — Моему отцу помогали. Он делал это не один.

Чендлер застонал:

— Мы это уже знаем. Малкольм Хантингтон помогал ему, а теперь он мертв.

— Это был не только Малкольм. И есть второй дом. В списке есть все... — он потянулся к карману брюк, и его лицо опустилось. — Черт. Я оставил его в самолете, — он поднял палец. — Сейчас вернусь, — он открыл заднюю дверь и сделал паузу, прежде чем выпрыгнуть. — Клянусь Богом, ты обделаешься, когда я тебе расскажу.

Чендлер закатил глаза, не впечатлившись.

— Ты собираешься лизать мой член всю ночь или планируешь на самом деле сосать его?

Лиам отмахнулся от него, затем захлопнул дверь и побежал к самолету, чтобы взять список — список, который я уговорил его взять с компьютера его отца, список имен всех, кто когда-либо посещал этот дом или имел отношение к этому сайту. Список, который Уинстон хранил для шантажа.

С этого момента все происходило в замедленной съемке.

Мимо проехал белый фургон с синим логотипом на боку. Мы с Чендлером повернули головы, чтобы посмотреть, как из пассажирского окна высовывается рука в черной перчатке. Яркие вспышки взорвались в воздухе, и раздался оглушительный треск выстрелов. Поп. Поп. Поп. Три выстрела подряд.

Я перевел взгляд на Лиама. Его глаза были широко раскрыты, а обе руки сжимали его грудь, тут же пропитавшуюся его кровью.

— Черт, — прорычал Чендлер, когда я распахнул дверь и побежал по асфальту.

Лиам упал на землю прежде, чем я успел до него добраться. Я упал на колени и обнял его верхнюю часть тела. Его глаза были уже холодными и безжизненными, а голова склонилась на одну сторону.

Чендлер упал рядом со мной, запустив пальцы в его волосы, пока он повторял:

— Какого черта, какого черта. Какого. Черта. — Его крики становились громче с каждым словом.

Я распахнул куртку Лиама, чтобы найти источник крови. Так. Много. Крови. Я стиснул зубы, чтобы сдержать эмоции. Его ранили в грудь. Даже если бы одна пуля, скорее всего, не задела его сердце, две пули, попавшие в легкие, оставили бы его захлебываться собственной кровью.

Адреналин, выделившийся ранее, теперь ощущался как тяжесть, придавившая меня. Я сосредоточился на своем дыхании. Это был единственный способ удержать демонов, бушующих в моей голове. Гнев и месть пронзили мою душу. Я откинул голову назад и выкрикивал проклятия и обещания, обращенные к небу. Я найду тех, кто это сделал, и они заплатят.

Звук визжащих шин, запах жженой резины и дыма окружили нас.

Мое сердце заколотилось в груди, когда я окинул взглядом взлетно-посадочную полосу. Я сразу же подумал, что они воспользовались тем, что мы находимся на открытом пространстве, и переехали нас всех. Я выдохнул, увидев, как Каспиан кружит вокруг самолета, чтобы догнать белый фургон. Они выстрелили в машину, пробив дыру в лобовом стекле, но это не замедлило его. Он продолжил гнаться на них на полном ходу и с громким треском врезался в них. Металл с хрустом ударился об асфальт, и фургон перевернулся на бок. Каспиан перевел машину на задний ход, а затем снова рванул вперед, врезавшись в днище фургона. Он отъехал в сторону, когда все взорвалось.

— Не то, чтобы они этого не заслуживали, но как мы теперь узнаем, кем они были? — спросил Чендлер, его голос представлял собой коктейль из гнева и агонии.

Я смотрел, как пламя лижет небо.

— Возьми этот список. Мы начнем с этого.

ГЛАВА 3

Гнев был подобен огню, вырывавшемуся из обломков стали и стекла по другую сторону асфальта. Непредсказуемый и дикий. Яростный и пугающий. Он пылал в моей груди, когда я нес Лиама к своему внедорожнику и укладывал его тело на заднее сиденье. Он накатывал на Каспиана, когда он закрывал дверь, как только Лиам оказался на месте. Он витал между Чендлером и Линкольном, когда они молча смотрели друг на друга.

— Извини за машину, — сказал Каспиан, не отрывая глаз от тонированного окна моего внедорожника, куда мы только что положили Лиама. Мы не могли заглянуть внутрь, когда дверь была закрыта, но образ его тела запечатлелся в нашем сознании. Оно никогда не будет невидимым, никогда не будет неощутимым.

Это было странно говорить. Из всех мыслей, проплывающих в его голове, он ухватился именно за эту. Но опять же, я полагал, что это было самое простое, что можно было выразить словами.

Передняя часть моего McLaren представляла собой гармошку из хрустящего металла. Пулевое отверстие в лобовом стекле разлетелось на множество трещин. Но это был всего лишь автомобиль. Ничуть не менее хрупкая и невосполнимая, чем жизнь.

— Не беспокойся об этом, — я кивнул в сторону сиденья третьего ряда. — Садись. Мы обязаны закончить это для него, — я был в долгу перед ним. В конце концов, это я послал его за списком.

Они все трое кивнули, а затем забрались внутрь. Я сделал быстрый звонок, чтобы убедиться, что мою машину забрали, фургон утилизировали, и что все подробности случившегося крепко заперты.

Поездка была короткой. Движение было скудным. Мы все сидели в молчаливом благоговении, когда отблески лунного света мелькали среди деревьев на наших торжественных лицах. Я видел дорогу, чувствовал кожу руля под кончиками пальцев, слышал стук шин об асфальт, но все это казалось нереальным. Я видел кровопролитие, был причиной кровопролития, но оно никогда не сопровождалось такой болью.

Высокое, похожее на церковь здание появилось в поле зрения, и мое сердце заколотилось, пульс запульсировал в ушах, когда я въехал внутрь.

Святилище было не более чем камерой, построенной на фундаменте жестокости и страха. Мой дед помог построить эту камеру. Я собирался помочь сжечь ее дотла.

Была почти полночь, и Трибунал сидел на своих обычных местах, в креслах за тем же полукруглым столом, за которым я сидел в Судный день. Король Уинстон и Пирс Кармайкл сидели в центре, остальные кресла были свободны. После прискорбной смерти принца Александра Норвежского Уинстон созвал экстренное собрание Братства. Они ждали меня, чтобы начать. Я надеялся, что они готовы к тому, что я скажу.

Я был почти уверен, что они не готовы.

Они очень гордились золотым мраморным полом с логотипом «Обсидиан» в центре. Я собирался залить его кровью.

Другие члены Братства наблюдали со своих мест на балконе, когда я прошел между двумя белыми колоннами, обрамляющими арочный проем, и вошел в открытое пространство. Каспиан, Линкольн и Чендлер последовали за мной.

Эхо вздохов наполнило комнату, когда я перенес безжизненное тело Лиама на платформу, оставляя за собой багровый след. Я положил его на стол, прямо перед королем. Кровь стекала с краев и капала на пол. Моя одежда была вся в ней. Заднее сиденье моего внедорожника было пропитано ею. Лиам утонул в ней. Пулевые отверстия в легких затрудняли дыхание.

Они сделали это с ним, потому что он посмел бросить им вызов, и теперь они заплатят. Он был одним из нас, черт возьми.

Он был одним из нас.

— Что ты сделал? — Уинстон встал и закричал, не в силах смотреть на своего сына.

Это было обществом, которое убило бы своего первенца, если бы это означало сохранение власти, и у него хватило смелости спросить меня, что я сделал. Самый верный способ обеспечить себе трон — убрать наследника, верно? Не зря за этим столом были пустые места. Их правление подходило к концу, и они это знали. Отчаянные времена...

Я не стал развлекать его ответом. Ему повезло, что я не убил его в его покоях в тот день, когда он рассказал нам о коттедже. Если бы Сэди не прибежала, разрываясь на части, с сообщением о похищении Энистон, я бы, наверное, так и сделал. Она знала, что я за человек. Она знала, на что я способен. Но это не означало, что я хотел, чтобы она стала свидетелем этого.

Вместо этого я отвел взгляд от окровавленного трупа и обратился к комнате:

— Вот что произойдет, — я не любил действовать на эмоциях, но после того, что они сделали с Лиамом, мне потребовалось все силы, чтобы не засыпать эту комнату пулями. Я сглотнул, затем прочистил горло. — Каспиан начнет зачитывать имена из списка людей, которые имеют отношение к сайту Багровый грех или партнеру, разместившему ссылки на аукцион. Вы уйдете со своих должностей, причем немедленно. Если вы откажетесь, этот список, вместе с фото доказательствами, будет отправлен в каждую крупную медиакорпорацию по всему миру. Не верите мне? Человек, владеющий большинством из них, читает этот список. Спросите его.

Я оглядел комнату, оценивая настроение. Если бы обсирание штанов было настроением, воздух был бы пропитан им.

Хорошо. Мне это нравилось.

Каспиан начал:

— Уинстон Рэдклифф. — Его голос был темным и далеким.

Уинстон хлопнул руками по столу.

— Тебя действительно волнует этот чертов список, когда мой сын лежит здесь мертвый?

Да. Волновал. Один из этих людей убил Лиама. Я не остановлюсь, пока не узнаю, кто именно. Я также не собирался позволить им думать, что я боюсь быть следующим.

— Пирс Кармайкл, — продолжил Каспиан.

Пирс посмотрел на Чендлера.

— Ты не должен этого делать, сынок. Я потеряю все. Разве ты уже не взял достаточно?

Глаза Чендлера сузились до кинжалов.

— Иди в жопу, — он сделал паузу, затем ухмыльнулся: — Папа.

Линкольн рассмеялся. Садистский ублюдок.

Король Норвегии стоял над краем балкона, кипя от ярости, глядя на нас.

— Ты думаешь, что можешь просто войти сюда и захватить власть, не заплатив за то, что ты сделал с моим сыном?

— Ваш сын был садистом, который покупал и продавал женщин, чтобы использовать их как кукол для траха, а затем чуть не изнасиловал принцессу…— я взглянул на Уинстона — …с согласия ее отца, — я перевел взгляд на норвежского короля. — Еще раз заговоришь, и у нас будет трое королевских похорон. — Лиама, Александра и его.

В комнате воцарилась тишина, когда я снова повернулся к Каспиану.

Один за другим он продолжал зачитывать имена — знаменитостей, политиков, руководителей компаний, короля Норвегии. Никому из нас не было до этого дела. Секунда за секундой в комнате становилось все тише, все спокойнее. Каждый вздох был размеренным. Пока не был назван последний из тридцати четырех человек в списке.

Я повернулся лицом к Уинстону.

— Не волнуйся. Я не собираюсь тебя убивать. По крайней мере, пока, — мои руки дернулись при мысли о том, что они могут обхватить его горло. — Ты будешь смотреть, как мы захватим Братство, а твоя дочь заберет твое королевство. Я заставлю тебя страдать, — я усмехнулся. — Это будет медленно. Это будет болезненно. Ты будешь просыпаться каждое утро с мыслью, что ты в аду, а ночью ложиться спать с желанием, чтобы это было так — в течение следующих пяти лет, по крайней мере, — именно так долго я оставался в своем аду, благодаря ему. — После этого я не даю никаких обещаний, — я повернулся к Каспиану, Линкольну и Чендлеру. — Джентльмены, вы готовы?

Они все кивнули, затем последовали за мной вокруг стола, где мы встали перед Уинстоном и отодвинули стул Пирса с дороги. Затем каждый из нас вытащил по стулу и занял свои места на чертовых тронах, где нам и место. Мы все посмотрели на Лиама, нашего пятого парня, затем взяли его окровавленную руку в свою, оставляя мазки багрового цвета на собственной коже в нездоровой клятве на крови.

— За новое Братство, — сказал Каспиан.

Это будет нелегко. Мы уже получали насмешки с балкона. Но когда я оглядел трех мужчин, сидящих рядом со мной, я понял, что это, черт возьми, того стоит.

— Новое Братство, — ответил я. За возвращение моей девочки. И за месть.

ГЛАВА 4

Толпы людей выстроились на улицах Айелсвика, когда страна торжественно оплакивала потерю своего принца. Процессию от похоронного бюро до церкви возглавляли дворяне и члены королевского дома. За ними следовала свита военных, одетых в полную форму. Чендлер, Линкольн и я были тремя из восьми человек, которые несли гроб Лиама от похоронного бюро до церкви. За ними шли волынщики, играя Прощание Ашокана. Поскольку Каспиан был «мертв» для общества, ему пришлось оплакивать потерю одного из своих самых близких друзей на расстоянии. Я не могу представить, сколько сил это отняло, каким разбитым он должен был себя чувствовать.

Священнослужители приняли гроб, затем поставили его перед алтарем. Пока я шел к своему месту, я рассматривал округлые арки и массивные каменные колонны. Деревянные скамьи с красными бархатными сиденьями, вымытый белый неф с золотой отделкой и мраморным полом. Сюда приходили искупленные, чтобы поклоняться, молиться о прощении, искать искупления.

Мне здесь было не место.

Я не был искуплен.

Я был воспитан сановником, преследуем врагом и терзаем чудовищами. А потом я стал одним из них. Любая человечность, которая еще оставалась во мне, была вычищена за эти пять лет в тюрьме. Они думали, что наказывают меня. Они не понимали, что превращают меня в оружие, которое в конечном итоге уничтожит их.

Нежные кончики пальцев обхватили мое предплечье. Бронзовая кожа контрастировала с черной тканью моего пиджака. Мой взгляд проследил за ее руками до самых стройных плеч. Черное платье, в которое она была одета, плотно облегало ее торс, затем свободно струилось по узким бедрам и демонстрировало стройные ноги. Ее темные волосы были стянуты в узел на затылке. Она была воплощением элегантности и изящества. Мой взгляд нашел ее лицо. Она подняла на меня глаза, и грусть в ее глазах совпала с моей. Так было всегда.

— Привет, Лирика, — сказал я, стараясь не показаться удивленным тем, что она здесь. Конечно, она должна была быть здесь. Здесь она не была призраком. Здесь она была племянницей королевы. Здесь она была моей женой, хотя прошло уже шесть месяцев с тех пор, как я ее видел. Я оставил ее в постели Линкольна после того, как спас ее от гнева его отца. Затем я нашел ее отца и подарил ей счастливый конец, который она заслужила, единственным известным мне способом.

Она улыбнулась, и я почувствовал себя как дома, хотя это и не должно было быть так.

— Грей.

— Нам нужно найти свои места, — сказал ей Линкольн, потянувшись, чтобы положить руку на ее спину.

Все смотрели на нас с любопытством. Линкольн был чужим для этих людей. Я мог бы сказать, что он дальний кузен или давний друг. Это было бы легким прикрытием.

Но что-то зашевелилось внутри меня, побуждая меня потянуться вниз и схватить его за запястье, прежде чем он коснется ее.

Может быть, это был вызов, прозвучавший в его словах той ночью в моей библиотеке, который заставил меня вести себя вызывающе. Может быть, это было нежелание отвечать на ненужные вопросы о моем фиктивном браке на похоронах моего хорошего друга. Что бы это ни было, оно врезалось в меня.

— Она должна сидеть со мной.

— Ни черта она не должна.

Мой взгляд остановился на нем, острый как железо.

— Для всех этих людей она все еще моя жена. Если ты не хочешь превратить это в рассадник сплетен в таблоидах, когда это должно быть поминовением нашего друга, она сядет со мной.

Лирика слабо улыбнулась.

— Линк, все в порядке. Это всего лишь час.

Линкольн сжал кулак на спинке соседней скамьи.

Я подошел к нему вплотную, наклонившись так, чтобы только он мог слышать.

— Ты думаешь, я не знаю, каково это — смотреть, как другой мужчина входит, обхватив своими руками женщину, которую я люблю? Что это не колотит меня каждый раз, когда я вижу ее с ним, зная, что это должен быть я? — мое сердце колотилось. — Единственная разница в том, что, когда ты уйдешь отсюда, Лирика уйдет с тобой.

Его челюсть напряглась, но он кивнул.

— Если ты хоть пальцем к ней прикоснешься, я тебя убью на хрен.

Я усмехнулся про себя, положив руку ей на поясницу и ведя ее по проходу к третьему ряду. Линкольн может выполнить свое обещание. Он может действительно убить меня. Но это будет не сегодня.

Несколько человек обратили на нас внимание, когда мы проходили мимо. Большинство были поглощены своим горем, вытирая слезы платками.

— Как дела? — Лирика наклонилась и тихо спросила.

Я почувствовал присутствие Линкольна, который сидел прямо за нами.

Я уставился вперед, наблюдая, как Уинстон играет убитого горем отца, а Сэди — королеву, которая утешает его, медленно поглаживая рукой по спине. Я убедил себя, что это была роль, подобна той, которую сейчас играла Лирика. Только она не утешала меня нежными прикосновениями. Она просто утешала меня своим присутствием.

— Нам не нужно этого делать, — сказал я.

— Что делать?

— Вести себя как два друга, которые встречаются за выпивкой.

— Я думала, мы друзья, — в ее голосе послышались нотки раздражения.

— Тебе следует пересмотреть свое определение понятия друг.

Она хмыкнула.

— Приятно видеть, что ты не изменился.

Мой рот искривился от ее отношения.

— Ты тоже.

Она протянула руку, чтобы моя рука легла на скамью перед нами, и положила свою сверху.

— Линк рассказал мне, что случилось. О том, как ты побежал к Лиаму, обнял его, понес его. Что-то трагическое случилось с кем-то важным для тебя, и, нравится тебе это или нет, ты важен для меня. Так что, да. Думаю, я имею право спросить, все ли с тобой в порядке.

Некоторые эмоции лучше держать под охраной, заперев их там, где никто не сможет до них добраться, где их нельзя будет использовать как оружие. Сожаление было одной из них.

Был ли я в порядке?

Нет, блядь.

Из-за меня Лиам лежал в гробу с тремя дырками в груди. Я не должен был просить его узнать эти имена. Я должен был сделать это сам. Мой взгляд остановился на его бледной коже, неподвижном теле и глазах, закрытых в вечной дреме, и тошнотворное осознание скрутило мое нутро. Это должен был быть я.

— У меня не было возможности поблагодарить тебя за то, что ты нашел моего отца и дал ему знать... — она пожала плечам. — ...знаешь, что я жива, — последние два слова она произнесла шепотом, как будто кто-то мог услышать.

— Я сделал это не ради благодарности.

Она усмехнулась.

— Тем больше причин благодарить тебя.

Иногда я задавался вопросом, что она видит, когда смотрит на меня, какую жизнь она прожила, чтобы открыто приветствовать моих демонов и называть их своими друзьями. Я бы сказал, что Братство сделало это с ней, но Лирика была не чужда тьме задолго до того, как Обсидиан завладел ею. То, как свободно и безоговорочно она любила такого человека, как Линкольн, было тому подтверждением. Если ее любовь принесла прощение его грехам, то, возможно, у меня еще есть надежда.

Служба была традиционной. Никаких восхвалений, много молитв и хор, исполняющий двадцать третий псалом. После службы я проводил Лирику в заднюю часть собора, чтобы она могла спокойно уйти с Линкольном, не будучи замеченной.

Она смотрела на меня, и в ее глазах бушевала буря тысячи невысказанных слов. Затем, наконец, она сказала: — Береги себя.

Я улыбнулся, забавляясь, всегда забавляясь тем, что может вырваться из ее уст.

— Ты беспокоишься обо мне?

Я знал, что Линкольн и Лирика делали для девушек, которых мы освободили из того коттеджа. Я знал, что происходит с душой из-за этого. Я надеялся, что Лирика переживет это.

С другой стороны, за четыре года она пережила меня.

Лирика пожала плечами.

— Кто-то должен это сделать, — ее глаза сверкнули. — Кроме миссис Мактавиш, — затем она взяла Линкольна за руку. Он перекинул другую руку через ее плечо и притянул ее к себе — утверждающе. Я открыл дверь машины, и она нырнула внутрь. Линкольн сел рядом с ней, его челюсть была крепко сжата.

— Прощай, милая Лирика, — я закрыл дверь и смотрел, как машина уезжает.

Может быть, я увижу ее снова.

А может, и нет.

По крайней мере, на этот раз у меня была возможность попрощаться.

Суровая правда об этом врезалась в меня, ударив в грудь, чего я не ожидал.

Линкольн, возможно, не заслуживал ее, но кто мог сказать, что после всего, что я сделал, я заслуживал Сэди. Он любил ее настолько, что угрожал мне. Это должно было что-то значить.

Вернувшись в собор, я наблюдал, как Сэди отделилась от толпы и скрылась в ризнице.

Я последовал за ней в комнату, которая была не более чем прославленным хранилищем для религиозных сосудов. Стены были темно-зеленого цвета с деревянной обшивкой. Деревянный пол был покрыт богатыми шерстяными коврами. Полки были заполнены книгами, а на металлических прутьях на бархатных вешалках висели изысканные одеяния. Внутри было темно, если не считать мягкого света единственной латунной лампы.

Сэди стояла ко мне спиной. Ее руки лежали на большом деревянном столе, а голова была опущена вниз. На ней было полностью черное платье, которое ласкало ее изгибы, останавливаясь выше колен. Длинные рукава обтягивали ее стройные руки, а черные колготки скрывали кремовую кожу ее ног, кожу, которую я когда-то ласкал своими руками, своим ртом. Она стянула с головы черную шляпу и с тяжелым вздохом шлепнула ее на стол. Я хотел взять ее боль и проглотить ее, чтобы она больше никогда не была ей в тягость.

Она обернулась на звук захлопнувшейся двери. Боже, она была замечательной. Величественной. Ангел, окутанный тьмой, в этой комнате, наполненной священными книгами, вином и одеяниями — вещами, предназначенными для очищения. Потребовалось бы десять таких комнат, чтобы очистить мою душу.

Я подошел к ней, достаточно близко, чтобы вдохнуть ее, почувствовать, как ток ее близости прокатывается по моей коже.

— Ты в порядке?

Она осторожно покачала головой и сглотнула.

— Он был членом семьи.

Я чувствовал это больше, чем она знала.

А может, она и знала, потому что смотрела на меня, разбитого, растрепанного и такого чертовски сильного, что мне уже было наплевать на последствия. Пусть король войдет. Пусть войдет священник.

Я шагнул ближе, уперся руками в стол по обе стороны от ее бедер, прижимаясь к ней всем телом. Она была мягкой и податливой. Уступчивой. Моя голова опустилась вниз, и мои губы зависли в сантиметрах над ее кожей. Ее голова откинулась назад, обнажив длинный столб горла. Годами я наблюдал за ней. Мы стояли близко, но никогда не касались друг друга. Я вдыхал ее, но никогда не пробовал ее на вкус. Я наблюдал. И ждал. Годы потребности свернулись глубоко в моей груди. Я провел целую жизнь, проводя ночи в сжимании своего члена, представляя себе этот самый момент. Теперь она была здесь, и я чувствовал, что достаточно одного прикосновения, и все это гребаное место сгорит вокруг нас.

Сделай это.

Просто. Блядь. Наконец-то. Прикоснись к ней.

Мои губы коснулись дуги ее горла.

— Грей... — ее глаза затрепетали, когда я переместил руку на впадину ее спины и сильнее прижал ее к себе. Затем, в одно мгновение, как будто она вспомнила, где мы находимся и кто мы такие, ее глаза широко распахнулись. — Тебе не следует быть здесь. Кто-то может тебя увидеть, — она прижала руки к моей груди, останавливая меня, но не отталкивая.

Я выпрямился, затем облизал губы.

— Моя милая Сэди. Всегда такая правильная, — я провел костяшкой пальца по ее щеке. Одним пальцем я приподнял ее подбородок. — Скоро все это закончится, и ты вернешься туда, где твое место. Ко мне.

Дверь распахнулась, и вошел священник, стряхивая с плеч облачение. Он остановился, как только заметил, что он не один. Его широко раскрытые глаза метались между мной и Сэди, словно он пытался решить, остаться или вернуться туда, откуда пришел.

Я принял решение за него.

— Прекрасная служба, отец, — сказал я, похлопав его по плечу. Я посмотрел через плечо на Сэди, которая поправляла свою шляпу на голове. — Скоро увидимся, милая

ГЛАВА 5 Сэди

Дыши, Сэди. Просто. Дыши.

Грей Ван Дорен всегда так делал. Его глубокие голубые глаза проникали в мои мысли, снимая слои защиты, которые я возводила вокруг себя. Он казался таким спокойным и контролирующим, но под его взглядом скрывалась животная сила, жаждущая выхода на свободу. Она всегда была там с тех пор, как мы были молоды. Даже тогда Грей был пугающим. Теперь он был силой. Мне было интересно, каково это — использовать эту силу, оседлать ее, владеть ею. Я знала, что это неправильно. Он не был моим, больше нет. И я больше не была его. И уже давно не была.

Прошло двенадцать лет с той ночи на дереве, с той ночи, когда все изменилось. Но иногда, когда он был достаточно близко, его знакомый запах обволакивал меня и возвращал в то место. Изначально именно туда я отправлялась, когда в дом проникала тьма. Я находила его лицо, вспоминала его прикосновения и оставалась там. Затем, как и время, эти воспоминания ускользнули.

Я ждала, что он вернется за мной, надеялась, что он вернется, молилась об этом.

В конце концов, он вернулся.

Но это было не для меня.

Я обхватила себя руками — от стыда или для защиты, я не была уверена. Я просто знала, что мне вдруг стало холодно.

Прошло несколько секунд молчания, затем я прочистил горло, чтобы заговорить.

— Прости меня, отец. Мне просто нужна была минутка,— я натянула вуаль на лицо.

Отец Доэрти держал руку на шее, как будто ему нужно было обдумать то, во что он чуть не влез. Я не винила его. Я и сама все еще переваривала это. Затем он опустил руку и двинулся через всю комнату, остановившись в нескольких футах передо мной. Его глаза были добрыми и приветливыми, такими, которые предлагают прощение падшим душам.

Мои губы разошлись. Затем они сомкнулись, когда я смахнула слезы.

— Все в порядке, дитя. Отдай это Богу. Он вытаскивает нас из глубоких вод.

Я провела руками по передней части платья.

— Когда мне было двадцать лет, я бросилась в эти воды, и Бог оставил меня тонуть, — я встретилась с его глазами. — Поэтому я научила себя плавать, — и затем я вышла из комнаты.

Как только я вернулась в Святилище, меня остановила сильная рука, схватившая меня за локоть.

— Где ты была? — спросил Уинстон, его глаза сузились. Его голос был глубоким и ровным.

— Разговаривала с отцом Доэрти, — я прижала руку к груди. Играй в игру, Сэди. — Я не хотела терять самообладание перед всеми этими людьми и смущать тебя.

Он изучал мое лицо в поисках признаков лжи. Хорошо, что у меня были годы практики. Я хорошо носила маску.

— Процессия ждет.

Прогулка от собора до места погребения была тихой. Король не произнес ни слова, пока мы стояли у готического каменного мавзолея и смотрели, как опускают гроб Лиама в королевский склеп. Поездка домой была еще более спокойной. Уинстон был человеком, который любил говорить ради того, чтобы просто услышать свой собственный голос. Его молчание говорило о многом.

Во дворце было холодно. Персонал продолжал заниматься своими повседневными делами, выполняя роботизированные действия. Но груз горя висел на каждом движении. Лиам был свободным духом. Его улыбка была заразительна. В его отсутствие эти белые стены могли бы быть выкрашены в черный цвет.

Я отправила всех домой до конца дня, а затем нашла мужа в его кабинете, погруженного в звуки Симфонии № 3 Горецкого. Грустные струнные и величественные басы обволакивали женский голос, рассказывающий душераздирающую историю на непонятном мне языке. Мягко. Но громко. Экзистенциальная. И меланхоличная. Я медленно толкнула дверь и шагнула внутрь. Уинстон сидел в большом кожаном кресле, откинув на спинку пиджак от костюма. Его длинные ноги были вытянуты перед ним.

Первые несколько пуговиц его рубашки были расстегнуты, и одна половина рубашки была расстегнута. В одной руке он держал стакан с виски, свесив его с широкой ручки кресла, и смотрел в пустоту. Это было бы трагично, если бы он не сделал это сам с собой.

Уинстону было сорок семь лет, на пятнадцать лет старше меня, но он не выглядел ни на день старше сорока. Он был высоким и худым, с темными волосами и карими глазами. Его черты лица были резкими, скульптурная линия челюсти, гладко выбритый подбородок, сильный нос и полные губы. Это был фасад. Внешняя красота скрывала зло внутри.

Я опустилась перед ним на колени, затем подняла глаза от его ног.

— Я принесла тебе кое-что, — я щелкнула пальцами, и вошла одна из горничных, которых я только что наняла. — Я подумала, что это поможет облегчить боль, — я провела рукой по внутренней стороне его бедра. — Или, по крайней мере, заставит тебя забыть.

Уинстону нравились молодые. Я переступила этот порог, когда мне исполнилось двадцать шесть, поэтому последние пять с половиной лет я находила другие способы утолить его голод. Иногда он хотел, чтобы его оставили наедине с ними. Иногда он просил меня принести больше одной. Иногда он хотел сидеть в своем кресле и смотреть на меня... с ней — кем бы она ни была в тот момент. Но всегда он предпочитал их молодыми. Он говорил, что они напоминают ему меня, когда мы только поженились.

Сегодня вечером он смотрел на меня красными глазами. Он стряхнул мою руку со своего бедра, а затем швырнул стакан через всю комнату. Он ударился о стену, затем разлетелся по полу, оставив жидкие следы на обоях с медальонами и ковре кремового цвета.

— И это твое решение? — он вскочил на ноги, сбив меня с ног, пронесся мимо меня, указывая на открытую дверь. — Убирайся!

Я подняла себя с того места, где он сбил меня на пол. Девушка выскочила из комнаты. Мои глаза встретились с глазами Уинстона, когда я прошла мимо него, а затем направилась в свою комнату.

Мое сердце было тяжелым от стыда и сожаления.

Это и есть твое решение?

А почему бы и нет? Это было единственное решение, которое я знала в течение многих лет.

Мой отец был членом парламента. Моя мать была леди. С самого рождения моя жизнь была тщательно расписана по определенным правилам. Я нарушила эти правила, когда была с Греем. Дорогие шелка и кружева превратились в спутанные кучи ткани на полу. Изысканная речь превращалась в стоны и грязные слова. Он заставлял меня чувствовать себя живой.

Потом он исчез, и они заставили меня хотеть умереть.

Только после первой попытки побега я узнала, что Грея отправили в тюрьму. Он получил легкий выход. Меня же отправили в ад.

После второй попытки побега меня заперли в коттедже где-то на территории дворца, привязали к кровати, били, мочились, эякулировали — мое тело деградировало, а разум был сломлен.

— Веди себя как королева, и я дам тебе ключи от королевства. Веди себя как ребенок, и ты будешь наказана как ребенок. — Уинстон взял мой подбородок между пальцами и сжал, выплевывая свои слова мне в лицо. — Попробуй еще раз уйти от меня, и я убью его, пока ты будешь смотреть.

В этот момент я поняла, что сражаюсь уже не только за себя. Это был и он. Чтобы купить его свободу, я должна была отдать свою. И я сделала это. Потому что мое сердце больше не принадлежало мне. Теперь оно полностью и безвозвратно принадлежало кому-то другому. Я продала Уинстону свою душу. Все, что осталось, это мое тело.

В конце концов, я позволила им забрать и его.

ГЛАВА 6 Сэди

Я уже давно перестала жалеть себя. Отказ Уинстона не жалил. Он освободил. Это означало, что пока он топил свою боль в виски, истериках и классической музыке, я была свободна.

Первое, что мне захотелось — это горячая ванна. Потом, возможно, я бы спустилась в библиотеку и погрузилась в мир фантастики.

У Уинстона была своя спальня. У меня была своя. Так было лучше. Я знала о том, чем он занимался в той комнате, но мне не нужно было смотреть.

Когда я вошла в свою комнату, я отшвырнула каблуки. Они приземлились на ковер с мягким стуком, а затем перевернулись на бок. Я толкнула дверь ногой, а рука скользнула к боку платья, и пальцы нащупали молнию. Ткань собралась в лужицу шерсти викуньи на полу. Прохладный воздух приятно прижимался к коже, когда я стягивала чулки, но я знала, что в горячей воде будет лучше.

Как только я повернулась, чтобы бросить чулки на кровать, мое сердце замерло.

Грей сидел в моем кресле для чтения в углу. Это было простое кресло с белой обивкой, но он сделал его похожим на трон. Он был все еще в том же черном костюме, что и на похоронах. Его лодыжка была подперта коленом. Опираясь локтем на подлокотник кресла, он провел кончиками пальцев взад-вперед по губам.

В детстве Грей был красив. Как мужчина, он был красив, захватывающе красив. Как редкая, экзотическая вещь. Его сильная линия челюсти была покрыта ухоженной щетиной. Он был высок и худощав, но его сшитые на заказ костюмы кричали о силе и мощи. Его глаза сверкали, как голубое пламя на фоне оливковой кожи. Но не только внешность делала его выдающимся. Это было его присутствие. Оно завораживало, поглощало весь воздух в комнате. Оно обещало грязные слова и жесткий трах. Оно заставляло вас отказаться от всего хорошего и святого и остаться прямо здесь, в его темноте.

Его глаза поднялись к моим.

— Продолжай. Я наслаждался видом.

Я посмотрела на дверь, наполовину ожидая, что кто-нибудь ворвется и выпроводит его, но знала, что этого не произойдет. Это был Грей Ван Дорен. Никто не заставлял его что-либо делать.

— Ты не можешь... — я не могла думать. — Ты не должен.

Он встал и сократил расстояние между нами, пока я не уперлась задней частью коленей в изножье кровати.

— Я не должен что? Забрать то, что принадлежит мне?

Часть Грея всегда была там, кипела под поверхностью, часть, которая нуждалась в контроле, процветала на нем. Его тон говорил о том, что он осмеливается оспаривать это. Как и все остальное в нем, эта часть расцвела и повзрослела, и теперь была такой же неотъемлемой частью его личности, как и его пронзительные голубые глаза. Мое сердце забилось быстрее, когда его взгляд впился в меня.

— Ты моя, Сэди? — его взгляд упал на тонкую полоску кружева, прикрывающую мою киску. Кончики его пальцев танцевали по ткани, заставляя мое тело напрягаться от его прикосновений. — Это все еще мое? — это был одновременно вопрос и стон, как будто он был на краю пропасти, сражаясь с демонами, которых никто не видел, кроме него.

Грей всегда ходил по грани между дразнением и прикосновением, утверждением и принятием. Как человек, борющийся с желанием, но в конце концов контролирующий его. В прошлом у нас были разговоры, в основном о нашей общей любви к верховой езде, о том, что мы читали — почти всегда это был Граф Монте-Кристо — или о текущих событиях. Он шептал такие слова, как «скоро» и «моя», но «скоро» всегда казалось таким далеким. Я так хотела спросить его почему. Почему ты не забрал меня обратно? Почему ты не боролся за меня? Почему ты выбрал ее? Но я боялась ответов, поэтому держалась на расстоянии. Я никогда не позволяла ему подойти слишком близко. Я никогда не делала себя такой уязвимой. Я не могла себе этого позволить. Кто-то, где-то всегда наблюдал, а мне было что терять. Грей никогда не давил. Он никогда не был таким смелым, таким наглым. Никогда не загонял меня в угол в моей спальне и не прикасался ко мне вот так. Может быть, все дело в похоронах. Смерть заставляла людей бояться времени. Она заставляла нас не тратить его впустую.

Я не должна была хотеть этого... его. Но, Боже, я хотела. И я ненавидела себя за то, что мне пришлось сделать. Если Уинстон узнает, он заберет у меня все.

Он стоял там, глядя на меня, голубые глаза были темными и полными всех теней, воюющих в его сознании. Мое сердце разрывалось. За него. За меня. За то, чем мы когда-то были.

Он отдернул руку, и война в его глазах закончилась болью.

— Ответь мне.

Все кусочки моего сердца, которые еще оставались, треснули и разбились о пол. С окончательностью, которая эхом отозвалась глубоко в моей груди, я прошептала:

— Мне жаль, Грей. Ты опоздал.

ГЛАВА 7

Глаза Сэди были призрачными и далекими, а не яркими и полными надежды, как раньше. Я ненавидел себя за это.

Я потратил годы, убеждая себя, что мне нужно снова завоевать ее доверие, говоря, что я не хочу толкать ее на то, к чему она не готова. Я не хотел быть еще одним мужчиной, который берет, не заработав этого. Я хотел, чтобы все знали, что она моя.

Ты опоздал.

Как только меня освободили из тюрьмы, первое, что я хотел сделать, это бежать прямо к ней, но я вернулся в свободный мир бессильным человеком. В нашем мире знание было силой, и я использовал все свои знания, чтобы купить свободу. В этих стенах я сделал себе имя среди заключенных, заслужил их доверие каждой полоской на спине. Я не был очередным привилегированным засранцем, отбывающим срок за белые воротнички. Мои шрамы делали меня одним из них. Я кое-что узнал, кое-что увидел, кое-что сделал — то, о чем люди в высших кругах не хотели узнавать. В обмен на мое молчание они дали мне свободу, заявив что-то о «новых доказательствах» и «возобновлении дела». Были люди, люди со связями, знаниями, властью, которые не были рады моему освобождению или тому, как я его получил. Моя родословная спасла мне место в Братстве, но не смогла спасти мою жизнь. Я должен был сделать это сам. Мне нужно было заставить их бояться меня. А на такой страх, который заставлял мужчин трусить при одном упоминании твоего имени, требовалось время.

Годами я играл свою роль, делал то, что нужно было делать. Я стал мужчиной, который был нужен Сэди, чтобы спасти ее. Я нажил врагов. И я заключал союзы. Когда Каспиан наконец получил свое наследство, убил отца и занял свое место в Трибунале, домино начало падать. Оставалось только два места, которые нужно было занять. Чендлер справится со своим отцом — он ясно дал это понять, а время Уинстона подходило к концу. Скоро Трибунал будет принадлежать нам.

Ты опоздал.

Ее слова были как спичка, которая разгорелась в пламя и сожгла меня заживо. Но не потому, что она сказала их... или почувствовала. Не потому, что, когда я был с ней наедине в ризнице, я тоже их почувствовал. Они причиняли такую боль, потому что я боялся, что это правда.

Это — спасти ее, потребовать ее, взять ее — всегда было маяком, указывающим мне путь. Шторм почти закончился, но мне казалось, что я уже врезался в берег. Я бился о волны, пытаясь удержаться на плаву, и не знал, почему.

Может быть, я не смогу спасти нас.

Может быть, мы оба утонем.

Но я должен был попытаться сделать это для нас обоих.

Вот почему я пришел сюда. Мне нужно было знать, сломлен ли я. Сломаны ли мы.

И я вышел из ее комнаты, зная, что мы не более чем разбитые осколки. Осколки либо соберутся в прекрасную мозаику, либо разрежут нас до крови.

— Привет, Уинстон, — сказал я, когда нашел его в кабинете. Он выглядел разбитым. Его голова покоилась на спинке кожаного кресла. Его ноги были раскинуты перед ним. Его рубашка была расстегнута наполовину, а волосы были в беспорядке. Из его пальцев свисала открытая бутылка виски.

Он вскочил со стула и остановился в нескольких сантиметрах передо мной. Виски плескалось в бутылке, когда он показывал на мою грудь.

— Это твоих рук дело, — его голос гремел над классической музыкой на заднем плане. Он опустил руку. — Ты втянул его в свою эгоистичную потребность в мести, и это привело к его смерти, — с каждым словом слюна вылетала из его рта, как яд. — Это ты сделал!

— Я сделал это? — я провел рукой по лицу, медленно вытирая его слюну. — Ты заблуждаешься больше, чем я думал, — я шагнул ближе к нему, поглощая весь воздух между нами, когда смотрел ему в глаза. Его голос был мятежным. Мой голос был спокойным, хотя мое сердце все еще колотилось после момента с Сэди. — Ты украл мою жизнь, чтобы играть в какую-то извращенную игру. Ты продал свою собственную дочь, черт возьми, — я сделал шаг назад. — Ты болен, Уинстон. Вы все больны. Я знал это. Лиам знал это, — он поморщился при упоминании своего сына. Я использовал это как оружие. — Ты думал, что он просто пойдет по твоим стопам? Он хотел остановить тебя. Из-за этого он и погиб. Ты. Твои потребности. Твоя болезнь. Твоя игра. Не я.

Его грудь вздымалась. Его налитые кровью глаза слезились. Он стиснул зубы, когда сказал:

— Я покончу с тобой.

Я ухмыльнулась.

— Ты уже пытался. Теперь моя очередь покончить с тобой.

* * *

Неделю спустя я был в Нью-Йорке с Братством. Каспиан предложил одно из своих зданий в качестве нового места встречи для наших американских собраний. До сих пор все собрания на американской земле проходили либо на озере Крествью, либо в Роще. После смерти Киптона мать Каспиана контролировала правление в Donahue Enterprises, но Каспиан управлял делами — хотя и из-за экрана компьютера. Она знала все о том, как он и Татум выжили в авиакатастрофе. Он дал ей доказательство жизни — туманную записку, оставленную в детской книжке, и она поклялась унести этот секрет в могилу.

Донахью Плаза состояла из трех зданий-гигантов из стекла и стали, поднимающихся из бетона в открытое небо. Плаза находилась в самом центре Манхэттена, рядом с Пятой и Шестой авеню. Фасад каждого здания украшали серебряные статуи и фонтаны в стиле арт-деко. Внутри Donahue Enterprises сдавала в аренду офисные помещения таким компаниям, как NBC и журнал People.

На последнем этаже самого высокого из трех зданий находился ресторан Skyline Room, который использовался в основном для проведения частных мероприятий. Здесь мы и провели нашу встречу. Сквозь стену окон Эмпайр-стейт-билдинг освещал полуночное небо. Яркие голубые и янтарные огни рассыпались по пейзажу. Была определенная сила в ощущении, что ты стоишь на вершине мира, в осознании того, что люди в этой комнате приложили руку к каждой из жизней, живущих внизу.

Хрустальные люстры отражали огни города в своих элегантных каплях. Рояль стоял на платформе с одной стороны комнаты, ожидая, когда на нем начнут играть. Столы были накрыты белым постельным бельем. Бар был полностью заполнен. Несколько мужчин угостились сами, затем налили всем остальным. На первый взгляд, все выглядело как обычная светская вечеринка.

Я стоял, засунув руки в карманы и повернувшись спиной к комнате, смотрел на улицу через одно из окон.

— Нас осталось шестьдесят шесть человек, — болтовня смолкла, когда я повернулся лицом к залу. Я кивнул головой в сторону стола, за которым сидели Чандлер, Линкольн и Каспиан. — Трибунал, который вы видите перед собой, был выкован в столетней кровной линии. Нам плевать на обиды и членские билеты. Это не демократия, — по комнате пронеслось несколько насмешек. Я проигнорировал их.

— Мы — Братство лидеров с одной целью — контроль, — я вошел в море столов, пробираясь через них, пока говорил. Мой взгляд встречал сочетание страха, уважения и презрения, когда я сканировал их лица.

— Мы неустанно работаем вместе, чтобы сохранить этот контроль и сохранить единство любой ценой. В качестве награды мы иногда предаемся занятиям, которые остальной мир может не принять или не понять. Эти занятия — для нашего удовольствия. А не как открытое приглашение для злоупотреблений, — я нашел Уинстона и одарил его взглядом. Он откинулся на стуле и сложил руки на груди, сжимая челюсть.

— Мы не секс-торговцы, не растлители детей и не насильники, — я смотрел в глаза каждому мужчине в этой комнате. Я хотел, чтобы все они знали, что я ни перед кем не преклоняюсь. Мой взгляд остановился на судье Макинтайре Верховного суда, который продал секретную информацию России. Затем на Грегори Бирна — генерального директора популярной подписной сети, который любил нюхать кокаин с сисек проституток, когда его жены не было в городе. И Тимоти Ларк — всемирно известный христианский евангелист, который трахал своих кэдди (прим. помощник игрока в гольфе, в чьи обязанности входит перенос спортивного инвентаря и помощь советами) в туалете клуба. У каждого мужчины в этой комнате были секреты, и я знал их все.

Конечно, в знании была сила. Но страх приходил только тогда, когда ты давал им понять, что у тебя хватит смелости ее использовать.

Я вернулся к окну.

— Это понятно? — тишина. — Я спрашиваю, это понятно?

Я повернулся в тот самый момент, когда Уинстон вскочил со стула и стукнул кулаком по столешнице.

— Мы действительно собираемся сидеть здесь и позволять ему разговаривать с нами, как с детьми? — он покрутился вокруг себя, широко раскинув руки, обращаясь к залу, как бы говоря: давайте, давайте. — Вы что, собираетесь просто отдать ему свои яйца без боя?

В комнате стало тихо. Воздух затих. Все взгляды были устремлены на Уинстона, когда он закатывал истерику — некоторые в недоумении, некоторые забавлялись, некоторые перебегали с него на меня, ожидая моего ответа.

Мой план заключался в том, чтобы отправить его в тюрьму или психиатрическую клинику. Мне нужно было, чтобы он был в заточении и в одиночестве. Я хотел, чтобы он страдал от того, что мне снилось в кошмарах. Я хотел, чтобы он немного пожил в моем аду, прежде чем я отправлю его в свой собственный. Я почти слышал шепот. Король сошел с ума, потеряв своего единственного сына.

Я подошел и хлопнул его по плечу, наклонившись поближе. Затем я улыбнулся.

— Перестань, Уинстон. Ты делаешь это слишком легко.

ГЛАВА 8

Имя Чендлера Кармайкла было печально известно в игорных кругах от Лас-Вегаса до Монте-Карло и Лондона. У него были мощные связи с Братвой, мафией и частными военными структурами, такими как Blackwater. Заработать много денег для важных людей было гарантированным билетом на вершину. А если они должны тебе много денег, это был блестящий способ остаться там. Он использовал эти связи, чтобы заняться торговлей оружием. Так он добился моего расположения. Именно поэтому он был важным игроком в Братстве.

Он также владел одним из самых эксклюзивных джентльменских клубов в своей стране. Люди приезжали из Бразилии в Нью-Йорк, чтобы посидеть за одним из его столиков, они говорили о Шпильке на званых обедах в Дубае. Его танцовщицы были изысканны, и только избранным разрешался вход. Именно здесь он решил встретиться со мной сегодня вечером. Не в его лофте. Не в тихом уголке уединенного ресторана. Здесь. В стриптиз-клубе.

Я никогда не был в таких местах. Не то чтобы у нас их не было. Просто у меня никогда не возникало желания пойти туда.

Несколько маленьких баров были разбросаны по комнате, каждый с блестящим серебряным шестом в центре. Верхний свет переливался от красного до фиолетового по белым мраморным столешницам баров. Глубокие басы с чувственным ритмом вибрировали в звуковой системе. VIP-кабинки были выстроены в ряд вдоль задней стены, каждая из них была закрыта красными бархатными шторами для уединения.

Чендлер встретил меня у двери, а затем подвел к одной из кабинок. Он отдернул занавеску, открыв круглый стол с полукруглым кожаным сиденьем вокруг него. Танцовщица обхватила своими длинными ногами шест в центре стола и начала вращаться. Каждый дюйм ее кожи был обнажен, за исключением крошечного треугольника ткани, прикрывающего ее киску. Ее темно-каштановые волосы низко свисали, задевая столешницу, когда она наклонялась назад. В центре кожаной скамьи сидел Лео.

Я бросил взгляд на девушку, извивающуюся вокруг шеста.

— Так вот что вы называете развлечением?

Лео Костелло, правая рука Чендлера и компьютерный гений, потянулся к своим коленям, подняв голову светлых волос. Он усмехнулся.

— Неа. Это то, что я называю развлечением, — он опустил ее голову обратно, затем провел рукой по спинке кабинки.

— Не обращай на него внимания, — сказал Чендлер, проскальзывая в кабинку по одну сторону от Лео. — Я так и делаю.

Это было бы легко, если бы он не был тем парнем, к которому я пришел.

Я сел на другую сторону скамейки.

Лео взял со стола бутылку пива и сделал длинный глоток.

— Итак, я нужен могущественному Грею Ван Дорену, — он поставил бутылку на место и облизал губы. — Дай угадаю, до тебя дошли слухи, — он ухмыльнулся, а затем подмигнул. — Спойлер: они правдивы.

Чендлер застонал.

— Господи Иисусе. Ты можешь хоть раз притвориться нормальным? Ему нужна твоя помощь, а не твой член.

Лео пожал плечами.

— Его потеря.

Где, блядь, Чендлер нашел этого парня? И как его мозг вообще работал, когда вся кровь, казалось, шла прямо к его члену?

Музыка стихла. Я не сводил глаз с девушки в центре стола, позволяя своему молчанию создать расстояние между моими мыслями и ее ушами.

— Может быть, сейчас не самое подходящее время.

— Ты можешь говорить свободно, — сказал Чендлер, откинувшись назад в кабинке. — Они все полностью проверены и знают, как держать язык за зубами.

Возможно, он был прав, но я все равно держал свои комментарии в тайне.

Я перевела взгляд на Лео.

— Есть второй дом. Мы должны найти его.

Его рука скользнула к коленям.

— Полегче, Рапунцель. Зубы — это весело только тогда, когда ты делаешь это правильно, — он что-то сделал с ее лицом, чего я не мог видеть. — Вот так. Да, блядь, — затем он откинул голову назад и издал стон.

Я прочистил горло.

— Здесь также замешан третий человек. Нам нужно выяснить, кто.

Лео опустил голову, чтобы посмотреть на меня.

— Ты думаешь, это отец того принца? Тот парень из Норвегии?

Принц, который почти изнасиловал Энистон. Принц, который делал садистские секс-видео и транслировал их в интернете. Принц, которого Чендлер убил, а Лиам превратил в кучку пепла, когда сжег коттедж. Да, я могу предположить, что его отец замешан в этом.

— Возможно. Но нам нужно знать наверняка. В аэропорту был белый фургон. Мне нужны записи с камер наблюдения, чтобы я мог получить логотип.

— Готово, — сказал Лео.

Девушка подняла голову.

— Я не имел в виду тебя, — сказал ей Лео.

Она посмотрела на меня, медленно вытирая уголок рта.

Его рот скривился в ухмылке.

— Я думаю, ты ей нравишься. — Он потрепал ее по волосам. — Я не против поделиться.

Я посмотрел на Чендлера.

Он поднял руку.

— Не смотри на меня. Я даже соломинкой с этим ублюдком не поделюсь.

Ритм снизился, и зазвучала более медленная, более знойная песня. Свет вокруг нас изменился с фиолетового на красный. Танцовщица наклонилась и ткнула пальцем в Лео. Он поднял голову, и она поцеловала его в губы, в то время как другая девушка вернулась к сосанию его члена.

Это было не из-за девушек. Или Лео. А что-то в самом действии, что заставило кровь приливать к моему члену. Реакция моего тела шокировала меня, но в то же время и не шокировала. Это было то, кем мы были, кем мы были созданы — сырыми, первобытными, плотскими существами. Но это не означало, что я хотел действовать в соответствии с этим. Не здесь, во всяком случае.

— Я в порядке, спасибо.

Как, черт возьми, Чендлер справлялся с этим каждый день?

Лео оторвал свой рот от рта девушки.

— Ты уверен? Я не думаю, что у нее есть рвотный рефлекс, — он удерживал ее голову на месте, приподнимая бедра. Его глаза закатились, и он снова застонал. Затем он опустился обратно и посмотрел на меня. — Нет. Рефлекса нет.

А я-то думал, что я мудак. Я выскользнул из кабинки и встал, чтобы уйти.

— Дайте мне эту информацию как можно скорее.

ГЛАВА 9

Сегодня был мой тридцать первый день рождения. Я не праздновал дни рождения. В последний раз, когда я праздновал день рождения, весь мой мир был потрясен до основания.

Отец нашел меня в лесу, я не мог бежать, не мог видеть, молился, чтобы Сэди благополучно вернулась в дом. Когда он рассказал мне, что произошло — что она была выбрана для Судного дня — я охренел. Я знал, что означает этот день. В этот день холостые мужчины Братства выбирали себе жен. Десять девушек стояли перед мужчинами в Святилище, ожидая суда, молясь, чтобы их выбрали. Большинство из этих девушек даже не подозревали, что в конечном итоге продают свои души. Моей матери повезло с моим отцом. Это не всегда заканчивалось так.

Я точно знал, кто выбрал Сэди, еще до того, как отец сказал мне, что это Уинстон. Как только женщину выбирали, она либо подчинялась, либо умирала. Это были единственные варианты.

Они увезли Сэди в Айелсвик прежде, чем у меня появился шанс остановить это. Я появился на ступенях дворца, но был избит и унесен стражниками.

— Она была выбрана кем-то из рода. Это не может быть отменено, даже мной. Если ты когда-нибудь захочешь занять свое место в Трибунале, тебе придется смириться с этим, — сказал мой отец.

Члены кровной линии обладали большей властью, чем остальные. Их слова были законом. Их решения были окончательными.

Я был Ван Дореном. Мы тоже были частью кровной линии. И мне было плевать на закон. Я отказался подчиняться. Я бы сделал все, чтобы вернуть ее.

Я оказался в местном пабе, где пытался придумать план, пил, пока бармен не прервал меня. Тогда я дал ему в нос, а потом отключился в своей машине. Когда я очнулся, бармен был мертв. Я был окружен полицией и обвинялся в убийстве. Может, я и был пьян, но я был уверен, что мертвый парень не стал бы стаскивать меня с барной стойки, а потом вытаскивать из бара, угрожая вызвать полицию, если я не пойду домой. Я понятия не имел, как тот бармен оказался с острым концом разбитой пивной бутылки в горле, но я знал, что я этого не делал. Были свидетели, которые видели драку, а потом видели, как я потерял сознание в своей машине. Мои руки почему-то были в крови. И никого не было рядом, чтобы доказать, что я не вернулся после закрытия и не сделал то, что они утверждали. У меня не было ни единого шанса. И я больше не праздновал этот чертов день рождения.

До сегодняшнего дня.

Миссис Мактавиш настояла, и я был слишком поглощен своей местью, чтобы спорить.

Она принесла свежие цветы из сада, поставила их в высокие вазы на пьедесталах и наняла небольшой ансамбль для музыкального сопровождения в большом зале. Официанты вальсировали через море людей, раздавая шампанское и закуски с серебряных подносов. Все было официально. Экстравагантно.

Но все, чего я хотел, это потягивать виски в своей библиотеке.

Сэди стояла в углу, держа бокал с шампанским, но не пила его. Ее светлые волосы были заплетены в косу и стянуты в узел на затылке. Мягкое платье цвета слоновой кости облегало ее изгибы, обхватывая грудь и обтягивая талию шелком, а затем свободно ниспадало по бедрам в море тюля до самого пола.

Уинстон был в другой части комнаты, болтал с несколькими членами Братства, вероятно, замышляя мою смерть, если мне нужно было угадать. Он был болваном, раз оставил ее одну.

Я дернул за рукав, поправил запонку и направился к ней.

Один из гостей, продюсер местного новостного канала, остановил меня, когда я проходил мимо.

— Вот это вечеринка по случаю дня рождения, мистер Ван Дорен. — Он взял крокет с копченой форелью с подноса, проходящего мимо посетителя. — Я еще не видел миссис Ван Дорен. Она здесь?

Он говорил о Лирике, и нет, ее здесь не было. Она была где-то в хижине в лесу, помогая молодым девушкам реабилитироваться после похищения с целью секс-торговли. Прошло несколько недель с тех пор, как я попросил Лео о помощи. Чендлер сказал, что он работает над этим, но его затянуло в темную паутину, он занят выслеживанием торговцев людьми. Мне нужна была моя информация, но я также понимал важность того, что он делает. Я бы дал ему еще немного времени, а потом навестил бы его еще раз. Я был терпеливым человеком, но я слишком много взял на себя.

Я улыбнулся ему.

— Миссис Ван Дорен уехала из города. У нее дела в Америке.

Он сузил глаза и поджал губы, жуя.

— Понятно, — сказал он, вытирая уголки рта салфеткой. — Что ж, передайте ей привет.

— Обязательно.

Миссия выполнена. Все было процессом. Игра иллюзий. Семена, посаженные для того, чтобы полить их с помощью воображения. Какая жена пропустит первый день рождения своего мужа за много лет?

Я создал первую трещину в нашем безупречном фасаде. Теперь, когда мы объявим о нашем разводе, люди смогут шептать: Я это предвидел. Тогда она действительно будет свободна.

В тот момент, когда я отпустил ее на свадьбу Татум, я знал, что, скорее всего, больше никогда ее не увижу. Мы шли по нисходящей спирали к неизбежному. Я просто не ожидал, что мне будет так неприятно это чувствовать.

Сэди внимательно наблюдала за мной, пока я шагал позади нее. На шее у нее были две перламутровые пуговицы, скрепляющие платье, затем широкий каплевидный вырез, который снова закрывался чуть выше задницы.

— Ты выглядишь изысканно. — Скажи мне, что мы не сломались.

Она подвинулась, чтобы посмотреть на меня через плечо.

— Нет. Не оборачивайся. — Скажи мне, что я ошибаюсь.

Она повернула голову назад, чтобы повернуться лицом к толпе.

Хорошая девочка.

Я приблизился к ее уху, позволяя своему дыханию согревать ее кожу.

— Смотри на них и улыбайся, как будто мы обсуждаем прошутто (прим. итальянская ветчина, сделанная из окорока, натёртого солью). — Позволь мне попробовать еще раз.

Мой взгляд просканировал гостей. Женщины в вечерних платьях потягивали шампанское и перешептывались, пытаясь незаметно взглянуть на нас с Сэди. Мужчины в сшитых на заказ костюмах собирались в небольшие группы, потягивая виски и слишком громко смеясь.

— Ты хоть представляешь, на скольких из этих вечеринок я мечтал сделать это? Подойти к тебе сзади и сказать, какая ты красивая? — это была не просто фраза. Я думал об этом больше раз, чем мог сосчитать.

Столбик ее горла пульсировал, когда она сглатывала. Наступила тишина. Она глубоко вдохнула.

— Грей... — начала она, но остановилась, когда подошла миссис Мактавиш.

— Простите, что прерываю, но король вызывает большой переполох в библиотеке.

Сэди прижалась ко мне.

Черт. Вернемся к началу.

— Спасибо, миссис Мактавиш.

Ее взгляд метался между мной и Сэди, но она ничего не сказала. Она работала на мою семью с тех пор, как я был младенцем. Она видела, как я влюбился в Сэди. Она видела, как я рухнул, когда понял, что Сэди похитили. И она приняла бессердечного демона, который снова вошел в эту дверь, проведя пять лет в аду. Она знала обо мне то, что я, возможно, даже не знал о себе. Я доверяла ей.

— Мне нужно его проведать, — сказала Сэди, как будто он был ребенком, а она — обеспокоенной матерью.

— Оставайся здесь с миссис Мактавиш. Я разберусь с Уинстоном, — он уже взял все хорошее и идеальное, что было в ней, и превратил это в оболочку страха и промытой мозгами преданности. Я не хотел, чтобы она была рядом с ним, когда он в нормальном состоянии. И уж точно не хотел видеть ее рядом с ним, когда он был не в себе.

Сэди напрягла позвоночник, переключилась в режим защиты и уставилась на меня так, словно я представлял угрозу.

— С ним не нужно разбираться, Грей. Он только что потерял своего сына. Он горюет. Его нужно утешить.

Я провел кончиками пальцев по ее щеке.

— Моя милая Сэди, что он сделал с тобой? — я здесь не плохой парень. Во всяком случае, не в том, что касается ее.

Она выдержала мой взгляд.

— Он подарил мне королевство и сделал меня королевой.

Ее слова были ударом в самое нутро. Она не могла быть серьезной.

— Он сделал тебя пленницей. Он сделал нас обоих пленниками, — я наклонился, опустившись до уровня ее глаз. — Он чудовище. Скажи мне, что ты это видишь.

— Я вижу многое. Я не та, кто ослеплен жаждой мести.

Жажда мести. Не было бы необходимости в мести, если бы он не украл у меня все.

Моя рука упала.

— Ты думаешь, что я злодей в твоей истории, — это было скорее откровение, чем вопрос. Вот почему она сказала, что уже слишком поздно.

Она считала меня чудовищем, и это только усилило мое желание убить Уинстона. Но если я сделаю это сейчас, это только докажет ее правоту и оттолкнет ее. Я должен был быть осторожным. Расчетливым.

Сэди покачала головой.

— Мне нужно найти Уинстона, — и затем она исчезла в толпе гостей.

Миссис Мактавиш смотрела на меня с большим сочувствием, чем мне было удобно. Она положила свою маленькую руку на мое предплечье в тихой попытке утешить меня.

Я крепко сжал челюсть.

— Пожалуйста, проследите, чтобы никто не следил за нами.

Но это не имело значения. К тому времени, как я добрался до библиотеки, Уинстон собрал толпу. Он стаскивал книги с полок и швырял их на пол. Он разбросал бумаги с моего стола, как конфетти.

— Ищешь что-нибудь? — спросил я, прислонившись к дверному косяку и засунув руки в карманы. Чем больше я смотрел вокруг, тем сильнее разгоралась ярость, а затем взорвалась в моих венах, горячая и яростная. Я сжал кулаки в карманах, чтобы не ударить его в лицо. Какого хрена он имеет право вторгаться в мое пространство и рвать мое дерьмо?

— Я знаю, что ты имеешь к этому отношение. Ты всадил пули ему в грудь, и я собираюсь это доказать, — он говорил невнятно.

Сэди, идеальная королева, положила руку ему на спину. Ее голос был мягким и спокойным, когда она успокаивала его. Это было как осколок стекла в моей груди, разрывающий мое сердце на две части.

— Лиам умер по естественным причинам. Никто не несет за это ответственности, — напомнила она ему.

Это была история, которую мы рассказывали всем, включая ее. У Лиама случился сердечный приступ. Никто за пределами Братства не знал истинной причины его смерти. Наше общество было лоскутным одеялом, сшитым из секретов. Мы жили секретами... и умирали ими. Сейчас Уинстон объявлял об одном из них в комнате, полной людей, кладя свои уязвимые места к моим ногам, чтобы я использовал их по своему усмотрению. И я воспользуюсь ими. Я бы использовал это, чтобы наказать его, и не одним способом. Его слова были правдой, но в нашем мире правдой было то, что мы выбирали, чтобы видели другие. В данный момент правда заставляла его выглядеть сумасшедшим.

Я прошел через библиотеку, пробираясь сквозь небольшую, но наблюдательную толпу, которую он собрал, затем остановилась перед ним. Играя роль любезного хозяина, я мягко положил руку ему на плечо и тепло улыбнулся.

— Ваше замешательство вполне понятно. Потеря принца глубоко затронула всех нас, — я наклонился к его уху и прошептал: — Это твое последнее предупреждение. Еще один подобный трюк, и тебя похоронят рядом с ним, — а потом я смотрел, как Сэди взяла его за руку и вывела из комнаты.

ГЛАВА 10

Моя плоть горела. Кровь толстыми струйками стекала по задней поверхности бедер до самых ног — ее было столько, что при каждом шаге оставались кровавые следы. Моя кожа была сырой и обожженной, но удары ресниц не прекращались. Они никогда не прекращались.

— Держись за перекладину, долбаный мудак, — прокричал сзади меня хрипловатый голос. Затем хлыст снова полоснул меня по спине.

Они связали мне рот кожаным ремнем, обвязав его вокруг головы. Сначала я подумал, что это для того, чтобы заткнуть мне рот. Но быстро понял, что это для того, чтобы я мог прикусить его, чтобы терпеть боль.

Мои волосы были мокрыми от пота. Он бисером стекал по лбу и скатывался по лицу. Моя голова была слишком тяжелой, чтобы удержать ее, поэтому я позволил ей упасть между вытянутыми руками. Поток соплей и слез присоединился к реке пота, текущей по моему лицу. Слезы были естественным способом самоуспокоения организма, химическим препятствием для боли. Мне было интересно, когда наступит время, когда у меня закончатся слезы и я оцепенею.

Я закрыл глаза и представил ее лицо, всегда ее лицо. Сэди была единственным, что помогало мне выкарабкаться. Я находил силы в ее улыбке, слышал ее голос, который говорил мне не сдаваться.

Когда я открыл глаза, я был один в своей спальне. Пот капал с моих волос и застилал глаза. Я сел, мое сердце колотилось, когда я задыхался.

Тот же кошмар.

Другая ночь.

Трудно убежать от своих демонов, когда они вырыли яму и похоронили себя внутри. В течение пяти лет этот кошмар был моей реальностью.

Было четыре утра, но я стянул трусы и включил душ на полную мощность. Я нуждался в том, чтобы вода обдавала мою кожу, жаждал этого. С годами я понял, что единственный способ унять сырую боль в шрамах на спине — это причинить новую боль, другую боль. На самом деле шрамы не болели. Это был фантомный ожог, вызванный кошмарами. Но это было так же реально, как все, что я когда-либо знал.

Я намочил мочалку и намылил все тело. Обжигающе горячая вода рекой текла по моей коже, смывая воспоминания, очищая их огнем.

В эти и только в эти мгновения демоны затихали. Внешние шрамы побеждали внутренние. Я стоял там, в обжигающей крещенской воде, пока моя кожа не приобрела самый нежный оттенок красного. Затем я выключил воду и взял полотенце, чтобы вытереться. Я забрался в постель, обнаженный, и закрыл глаза, молясь о мире.

ГЛАВА 11 Сэди

Они забрали Уинстона.

Государь по причине немощи душевной или телесной неспособен в настоящее время исполнять королевские функции.

Так они сказали. Они проголосовали за это. Как его жена, как королева, я возражала, но это не имело значения. Я была в меньшинстве, четыре к одному.

Теперь он проводил ночи в комнате десять на десять в старом поместье, которое было переоборудовано в элитное психиатрическое отделение. У него был телевизор с плоским экраном, оригинальные картины на стенах и бамбуковые простыни на кровати, но это была не более чем искусно оборудованная тюремная камера. Мне даже не разрешали навещать его.

Ночи я проводила беспокойно, сидя в комнате для завтраков и попивая горячий чай с молоком. Я не спала уже несколько дней. Энистон скоро будет назначена регентом. Что это означало для меня? Может быть, я и не хотела быть здесь, но последние двенадцать лет я выживала. Грей был прав. Уинстон был чудовищем. Но я знала, что он чудовище.

Что-то в моем нутре подсказывало мне, что его госпитализация не была совпадением. Грей хотел вернуть меня. Он хотел вернуть нас.

Ты моя, Сэди. Это все еще мое?

Когда мы были вместе, он заставлял меня поверить, что мы можем вернуться в то время и место, что мы можем продолжить то, на чем остановились. Были даже моменты, когда я думала, что это то, чего я хочу. Мы могли бы стать могущественными вместе. Но когда он узнает секреты, которые я от него скрывала, он не будет смотреть на меня так, как сейчас. Тогда я осталась бы одна.

Или еще хуже.

Что, если бы другой монстр завладел мной?

— Мне так жаль. Я не думала, что кто-то еще проснулся, — голос Энистон вырвал меня из моих мыслей. Она совсем не была похожа на своего отца. С длинными темными волосами и светлой кожей, она действительно была похожа на принцессу, с большими глазами лани и идеальной улыбкой. Внешность принцессы с уверенностью королевы, даже в ее клетчатой пижаме.

— Все в порядке. Не так много людей сидят и пьют чай в два часа ночи, — я натянуто улыбнулась.

Она пересекла комнату, держа в одной руке свою чашку чая, и села за стол напротив меня.

— Кошмары?

— Что-то вроде этого, — большинство кошмаров было связано с тем, чего люди боялись. Мой был сделан из воспоминаний.

Энистон поставила свою чашку на стол.

— Мой отец болен, Сэди, — это прозвучало так, как будто ей было больно произносить эти слова вслух. — Может быть, теперь он сможет получить помощь, в которой нуждается, — она положила свою руку поверх моей. — Я знаю, что это не оправдывает его действий и не отменяет той боли, которую он причинил всем этим девушкам... — она сглотнула. — Боль, которую он причинил тебе. Но, может быть, теперь, осознание того, что скоро все закончится, сможет прогнать все, из чего состоят твои кошмары.

Я рассмеялась.

— Почему ты так уверена, что это когда-нибудь закончится?

Она ничего не знала ни о моих кошмарах, ни о том, что я сделала, чтобы пережить их. На Энистон напали, и это было ужасно и мерзко, но то, через что она прошла, даже не царапало поверхность моей боли. Это была не та боль, от которой можно отмахнуться надеждой. Это была боль, которая изменила тебя, поглотила тебя, пока каждый раз, когда ты смотрела в зеркало, ты не узнавала женщину, смотрящую на тебя.

— Потому что, Чендлер и его друзья не остановятся, пока это так. — Энистон села прямо, сложив руки на коленях. — И я верю в них. Лео весь в темной паутине. Грей знает, что есть еще один дом с большим количеством девушек. Это лишь вопрос времени, когда он найдет его.

Мое сердце заколотилось от страха. Паника бурлила внутри меня, скручивая мой желудок в узлы.

Это был не дом.

Это была конюшня.

Кошмары ожили.

Я знала, что нахожусь в комнате для завтраков, окруженной светло-голубыми стенами, картинами с пейзажами и окнами с длинными занавесками канареечного цвета. Я знала, что я в безопасности. Здесь мне ничто не причинит вреда. Но все, что я видела, все, что я чувствовала, было это место. Я чувствовала кожу на своей коже. Я чувствовала запах кипариса и грязи. Все нахлынуло, как потоп: тишина и крики, звук бьющейся голой плоти, запах пота и крови. Я сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

Я снова была там, на кожаной скамье. Прямоугольник, вырезанный в деревянной двери, отделял верхнюю половину моего тела от нижней, обнажая меня от пояса вниз, оставляя меня уязвимой. Беспомощной. Я чувствовала, как тяжелый полиэстер жжет мне запястье, как ремни впиваются в кожу. Я слышала их голоса. Смех. Вульгарные слова. Я не могла видеть их, а они не могли видеть меня. Воспоминания о них плясали вокруг меня кругами, дразня меня, как маленькие демоны.

Я не могла дышать.

Я не могу дышать.

Я понятия не имела, что будет дальше. Или кто. Я могла только стиснуть зубы и терпеть, пока они брали то, что хотели, когда хотели и как хотели. Я была лишь полуобнаженным телом, лежащим на мягкой скамье с внешней стороны деревянной двери, пока они кончали в меня, на меня. Они мочились на меня. Они трахали меня предметами.

Я перестала пытаться представить, что это были за предметы, когда поняла, что реальность намного хуже, чем все, что я могла бы придумать.

Я чувствовала это... там... как будто это происходило прямо сейчас. Оно горело. Боже, оно горело.

Страх и паника управляли моим телом. Каждая клеточка была поглощена им, потеряна в нем, пока я не заметила, как ножки стула заскрежетали по кафельному полу, когда Энистон оттолкнулась от стола. Я не видела, как она опустилась передо мной на колени, не чувствовала, как она взяла обе мои руки. Звук ее голоса был далеким, как эхо под водой.

А потом она сжала мои руки. Ее нежный голос был громким и сильным, когда она назвала мое имя.

Я глубоко вдохнула, как человек, который тонет, и, наверное, так оно и было. Я тонула, и мой спасательный круг был заперт в психиатрической клинике.

Круглые глаза Энистон были полны беспокойства, когда она посмотрела на меня.

— Ты в порядке?

Я сглотнула желчь, подступившую к горлу. Я знала, каково это — быть израненной изнутри, быть разорванной на части и покрытой шрамами в скрытых местах. Иногда я обезвоживала себя, чтобы не захотеть в туалет, потому что было слишком больно. Нет. Я не была в порядке. Я никогда не буду в порядке. Я всегда буду сломлена.

Я тяжело сглотнула и заставила себя улыбнуться, создавая иллюзию спокойствия, хотя внутри меня все рушилось.

— Я в порядке. Просто думаю о тех девушках и о том, через что им, должно быть, пришлось пройти.

— Ты сказала, что это был не дом, — она отпустила мои руки и опустилась на корточки. — Ты сказала, что это была конюшня, а потом ты... застыла, — ее слова были прерывистым шепотом, она смотрела на меня так, словно я была призраком. — Откуда ты это знаешь?

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Я произнесла эти слова вслух. Я позволила маске соскользнуть. Этого не должно было случиться. Никто не должен был знать. Я никогда никому не говорила. Единственные, кто знал, были я и Уинстон. Мужчины, которые насиловали меня, не знали, чье лицо было по ту сторону двери. Они не знали, что оскверняют королеву. В течение трех лет я терпела их пытки. Я терпела их боль. А потом я нашла способ стать свободной.

Я больше не была жертвой.

Я была королевой.

И я бы не вернулась туда. Я не могла. Я отказывалась принадлежать кому-либо еще, даже Грею. Когда он узнает правду, он никогда не будет воспринимать меня как равную, в отличие от Уинстона. Мне повезет, если он вообще посмотрит на меня.

Я понятия не имела, что будет дальше. Меня отправят обратно домой к родителям, где я проведу остаток жизни, гадая, не схватит ли меня кто-нибудь посреди ночи? Отдадут ли меня другому члену Братства в качестве утешительного приза? Отправят ли они меня в один из своих пыточных домов? Или, может быть, они убьют меня. Теперь я был обузой. Я знала слишком много.

Все выходило из-под контроля.

Энистон собиралась стать регентом. Чендлер был в Трибунале. Вместе они могли освободить меня. Больше никаких Судных дней. Никаких больше конюшен. Если я буду честна с ней, возможно, она поможет мне.

Я встретила ее взгляд.

— Потому что я была там. Когда-то я была одной из этих девушек.

Ее рот опустился.

— Господи, Сэди. Почему ты никому не рассказала?

— Потому что, Уинстон убил бы его.

Она свела брови вместе.

— Убил бы кого? Чья жизнь стоит того, чтобы подвергать себя такому аду?

Я глубоко вздохнула. Что еще я должна была потерять? Может быть, она поможет мне найти и его.

— Моего сына.

Его звали Киаран, и он стоил всего.

ГЛАВА 12

Здание Prime Media занимало пять акров недвижимости на углу 42-й улицы и Рочестер-авеню в Ривервью, штат Калифорния. Это было простое здание, три этажа из кирпича и стекла, ничего впечатляющего. Любой, кто не знал бы лучше, никогда бы не догадался, что это многомиллиардный сервис потокового вещания с более чем двумястами миллионами подписчиков.

Грегори Бирн, генеральный директор, потянул за ниточки, чтобы получить доступ к моим финансовым и телефонным записям. Как будто у меня не было людей и систем, которые предупреждали бы меня, когда случалось такое дерьмо. Я позволил тому, кто это был, думать, что он выиграл, слил фальшивую информацию, а затем отследил, кому она предназначалась. Недавно мы отправили тридцать четыре члена Братства на увольнение. Один или несколько из них были убиты Лиамом. Я не был настолько глуп, чтобы поверить, что они не попытаются отомстить. Я просто никогда не думал, что это будет кто-то, кто все еще является членом Братства.

Информация была смертоносным оружием при правильном использовании. Я был опытным стрелком в пуленепробиваемом жилете. Люди видели только то, что я позволял им видеть.

В конце концов, самым сильным аргументом против меня стало то, что нельзя было найти в банковских счетах или текстовых сообщениях.

Это была Лирика. Он утверждал, что в глазах Братства мне нельзя доверять. Он пытался убедить их, что я слаб, потому что отпустил ее. Весь четырнадцатичасовой перелет из Глазго в Лос-Анджелес я провел в раздумьях, прав ли он.

Сидя в белом кожаном кресле в его угловом кабинете на верхнем этаже, я решил, что он не прав. Я знал, что делал, когда отпускал Лирику. Общество было несовершенным. И только от меня зависело изменить это.

В офисе было темно, если не считать лунного света, проникающего сквозь стену окон. Еще не было и пяти утра. Солнце еще не взошло. Офис Грегори был воплощением корпоративной Америки. Награды и книги стояли на полках из золотистого дуба вдоль белых стен. Его письменный стол представлял собой большой кусок черного камня с черным кожаным креслом за ним и двумя белыми креслами впереди. Все было современно, чисто, преувеличенно.

Дверь открылась, и зажегся свет. Он пришел вовремя. Я выучил его расписание, запомнил его. Он вошел раньше всех. Хорошо. Так меньше свидетелей.

Я вытащил сигару из трубки и поднес ее к носу. Я редко курил, но, черт возьми, мне нравился этот запах. Я подождал, пока он войдет внутрь, прежде чем заговорить.

— Привет, Грегори, — сказал я, мой тон был таким же темным, как небо снаружи.

Дверь с щелчком закрылась за ним, и он медленными, осторожными шагами направился дальше в офис.

— Грей.

Я засунул пустую трубку обратно во внутренний карман пиджака, оставив сигару в стороне.

— Не похоже, что ты рад меня видеть.

— Просто удивлен, вот и все, — он остановился на углу своего стола, не сводя с меня глаз. Я не винил его.

Сигарой в руке я указал на его кресло.

— Присаживайтесь.

Он расстегнул две пуговицы на пиджаке своего костюма, двигаясь вокруг стола, затем медленно опустился в кресло. Его рот сжался в тонкую линию, пытаясь выглядеть устрашающе, как я предполагал.

Я достал свой мобильный телефон из другого кармана, нажал на сохраненные видео, затем положил его на его стол экраном вверх. Светская беседа была переоценена. Я потратил достаточно времени на перелет через весь мир, чтобы доказать свою точку зрения.

Его хмурый взгляд исчез, а лицо побледнело, когда он увидел застывшее изображение на экране. Шах — блядь — и мат.

— Ты будешь поражен тем, что можно найти в Интернете в наши дни, — сказал я, нажимая кнопку Play на видео, где Грегори получает минет, любезно предоставленный его девятнадцатилетней падчерицей. Этого видео не было в Интернете, во всяком случае, пока. Я нашел его, когда подключался к его телефону после того, как он попытался подключиться к моему. Тупой ублюдок. — У меня есть друг в Нью-Йорке, готовый отправить более сотни писем с этим видео. Он просто ждет, когда я скажу ему не делать этого, — я откинулся в кресле, достал из кармана нож для обрезания сигар и небрежно отрезал конец своей сигары.

Его глаза-бусинки сузились, оценивая меня холодным взглядом.

— Что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты ушел в отставку.

Он насмехался.

— Из моей собственной компании?

Я снова поднес сигару к носу. Чертовски совершенная, мускусная, как кедр и сено.

— Из всего. Твоя компания. Братство. Уйди, и твой секрет будет в безопасности со мной.

— Откуда мне знать, что ты не врешь?

Я вытащил трубку сигары обратно.

— Потому что это не единственное видео, которое у меня есть. Если бы я хотел уничтожить тебя просто ради того, чтобы уничтожить тебя, я бы уже давно это сделал. — Я засунул сигару обратно в трубку, а затем в карман пиджака.

Челюсть Грегори сжалась.

— А если я не выполню твою просьбу?

Я встал, положил ладони на гладкую поверхность его стола и наклонился вперед, встретившись с ним взглядом.

— Сделаешь. Потому что я не блефую. Мой человек отправит электронные письма. Ты все равно потеряешь работу. Твоя жена уйдет от тебя. А что, по-твоему, будет с твоим сыном, когда на твоей фамилии появится такое дерьмовое пятно? Это уничтожит тебя так же, как вы с Уинстоном замышляли уничтожить меня, — я наклонил голову и улыбнулся. — Да. Я знаю все об этом, — я скорчил гримасу. — И, если ты даже подумаешь о том, чтобы обмануть меня, просто помни, что каждый день до конца своей жизни ты будешь оглядываться через плечо. Я буду ждать тебя, как и сегодня. Ты можешь найти меня на заднем сиденье своей машины или на кухне, когда пойдешь за бутылкой воды в полночь. А когда ты меня найдешь, я разрежу тебя на части, а потом оставлю лежать на полу, захлебываясь собственной кровью, — я наклонился ближе. — Не испытывай меня на прочность.

— Уинстон не остановится. Ты должен быть осторожен с теми, кому доверяешь, — он сделал паузу на мгновение, словно оценивая свои следующие слова. — Это была не единственная его уловка, чтобы добраться до тебя. Он не сдастся.

— Я тоже, — я выпрямил свою осанку, свернул шею, расправив плечи. — Думаю, мы еще посмотрим, у кого больше выдержки, — я начал уходить, потом обернулся, как будто что-то забыл. — О, и просто чтобы ты знал, что я серьезно отношусь к тому, чтобы не испытывать меня... — за одну секунду я дотянулся до его запястья и взяла его руку в свою. Затем я переместил обрез для сигары на его мизинец и зажал его. Палец с грохотом упал на стол. Из открытой раны хлынула кровь. Крик Грегори пронзил воздух, когда он схватил руку и прижал ее к груди, размазывая кровь по своему дорогому костюму. Его кожа покраснела, а на глаза навернулись слезы.

Вот почему никто не спрашивал меня, когда я угрожал.

Я спрятал нож в карман, поблагодарив, что он не был моим любимым. Мне пришлось бы выбросить его, как только я вернусь домой. А потом я вышел за дверь. Мой телефон зазвонил, прежде чем я дошел до лифта.

— Мы только что потеряли Бирна, — сказал я Каспиану вместо обычного приветствия.

— Да пошел этот парень. Он всегда был мудаком, — он издал звук, как будто его била дрожь. — Где ты?

— В Калифорнии.

— Нахуй?

— Я же сказал тебе, мы только что потеряли Бирна.

— Я даже не хочу знать. — Каспиан хихикнул низко и под дых. — Позвони мне, когда останешься один. Нам нужно поговорить.

Двери лифта открылись, и я шагнул внутрь. — Все в порядке?

— Я только что разговаривал по телефону с Чендлером, — возникла пауза. — Есть кое-что, что тебе нужно знать.

ГЛАВА 13

— Грей? — Каспиан сказал это так, как будто он уже несколько часов называл мое имя.

Возможно, так оно и было.

Время не имело значения.

Я расстегнул манжету на рубашке и посмотрел в окно, наблюдая, как самолет поднимается все выше над миром внизу. Земля под нами уходила из-под ног, оставляя в поле зрения лишь облака и голубое небо. Самолет накренился, затем снова выровнялся. Я потянулся к стоящему рядом ведерку со льдом, затем высыпал три кубика в хрустальный стакан.

Бездумные движения. Инстинктивные. Привычные.

— Я позвоню тебе позже, — сказал я ему.

Телефон замолчал.

Кожаное сиденье цвета загара было мягким и прохладным. Ковер цвета слоновой кости был мягким под моими ногами. Пахло ванилью и бурбоном.

Но это тоже было неважно.

Ничто не имело значения, когда сам воздух вокруг тебя казался удушливым, когда грудь болела так сильно, что болели ребра, когда сам акт дыхания заставлял тебя чувствовать себя так, словно тебя разрывали на части.

У Сэди был сын.

Как я мог не знать?

Я все знал. Это была моя гребаная работа — знать все.

Я прислонился головой к сиденью и прижал ладони к глазам.

Уинстон никогда не упоминал о нем, так что он не был наследником. Он был секретом. Он мог принадлежать кому угодно. Она находилась в одном из их домов, возможно, изнасилованная, подвергнутая пыткам и насилию со стороны Бог знает скольких мужчин.

Не было секретом, что Уинстон оставил Лиама и мать Энистон годами нуждаться во внимании, прежде чем умереть. Я надеялся, что он сделал то же самое с Сэди. Я искал синяки на ее шее, руках или лице, следы, которых там никогда не было. Я изучал ее на предмет признаков страха, но так ничего и не увидел. Я даже нанял одного из своих людей в качестве дворцового охранника, чтобы присматривать за ней и убедиться, что она в безопасности. За пять лет, прошедших с тех пор, как я вернул себе власть в Трибунале, я ни разу не слышал, чтобы кто-то поднял на нее руку. Я бы выследил их и отрубил все их гребаные пальцы, если бы они это сделали.

Очевидно, внешность была чертовски обманчива. Я знал, что Уинстон был болен, но такого я даже представить себе не мог.

Я вспомнил тот день в ее спальне, не так давно. Тогда на ее коже не было никаких следов. Она была безупречна, как всегда.

Моя проводница прочистила горло, и я опустил руки от глаз.

— Могу я вам что-нибудь предложить, сэр? Может быть, что-нибудь от головной боли?

Моя голова. Мое сердце. Все это было в полном беспорядке, который не могли исправить никакие таблетки. Было только одно лекарство.

— Скажи пилоту, что планы изменились. Мы летим в Айелсвик.

* * *

Двенадцать часов прошли мучительно медленно. Я не мог спать, не мог есть. Весь полет я только и делал, что думал о ней, о том, через что она прошла, о мальчике.

Сколько ему было лет?

Была ли у него ее улыбка?

Как она его назвала?

Когда мой самолет приземлился в Айелсвике, было уже два часа ночи, и я снял номер в местной гостинице — той самой, в которой всегда останавливался, — а потом еще четыре часа смотрел в потолок.

— Доброе утро, мистер Ван Дорен, — сказала женщина, которую я знал как Имоджен, когда я вошел в комнату для завтрака.

— Доброе утро, — я поднял руку, когда она взяла кружку с одного из пустых столов. — Я возьму это с собой.

Она наполнила пенопластовую чашку горячим чаем, одарила меня доброй улыбкой и выпроводила за дверь.

Когда я наконец добрался до дворца, я нашел Сэди возле западного входа. Во дворе рядом с ней сквозь густую зеленую траву пробивались пятна цветов. Утреннее солнце отражалось от ее светлых волос. Светло-голубое платье облегало ее изгибы. Это было обычное платье, длиной до колена, с короткими рукавами и подходящим голубым поясом на талии. Оно должно было быть простым, но это было не так. Не на ней. Она разговаривала с девушкой помоложе, может быть, лет двадцати. Ее улыбка была оживленной, а потом она откинула голову назад и рассмеялась. Боже, это было прекрасно. Она была незапятнанной и настоящей. Она напомнила мне о Сэди, в которую я влюбился.

Обещаю, я помогу тебе найти ее снова, — тихо поклялся я разбитой королеве.

Я посмотрел на двух женщин, и мое сердце остановилось. Во рту пересохло, а по позвоночнику, несмотря на полуденное солнце, пробежал холодок. На круговой дорожке был припаркован белый фургон с синей эмблемой Роял Стандарт.

Я уже видел этот фургон раньше. Мне не нужны были записи камер наблюдения Лео, чтобы понять, что это тот же фургон, та же эмблема. И он был здесь, во дворце.

Мое сердце билось о ребра. Мои шаги были длинными и быстрыми. Ужас и страх толкали меня вперед.

Этот визит был незапланированным. Никто не знал, что я буду здесь прямо сейчас. Я даже не сказала Каспиану. Все знали, что Уинстон был госпитализирован. Это означало, что кто бы ни был в том фургоне, он приехал за Сэди.

Я схватил ее. Обхватил ее тело руками, поднял и побежал с ней, не останавливаясь, пока мы не оказались внутри дворца.

Ее руки были на моей груди, она толкалась и толкалась. Она отстранилась от моего тела. Ее глаза были полны ярости, а грудь вздымалась. Я все еще переваривал последние тридцать секунд — да что там, последние тринадцать часов, — когда Сэди что-то сказала. Я понятия не имел, что именно. Я услышал только ее голос, пробившийся сквозь пульс, бьющийся в моих ушах.

— Какого черта, Грей? Что все это значит?

Я повернулся к ней лицом, сглатывая. Как я мог это объяснить? Они собирались убить тебя, — не похоже, что это правильные слова для человека, который понятия не имеет, кто они такие.

Она бросилась обратно за дверь.

Я побежал за ней, остановился — дыхание замерло, сердце замерло — и увидел, как она машет на прощание девушке, с которой разговаривала раньше. Девушка забралась в фургон, и тот уехал.

Солнце все еще светило. Птицы все еще пели. Не было ни вспышки огня, ни выстрела, прозвучавшего в воздухе.

Ничего не произошло.

Сэди все еще была здесь.

Мы оба были все еще здесь.

— Кто это был? — спросил я, мой голос был тверд как камень. Мое сердце бешено колотилось в груди, пока я ждал ее ответа.

— Прачечная, — сказала она, как будто в моем вопросе не было тяжести смерти. — Они приходят раз в неделю за полотенцами и простынями. А что?

Потому что кто-то в таком же фургоне, как этот, убил Лиама.

— Где вы их нашли?

— Уинстон нанял их. Я просто вмешиваюсь, когда пятно не выводится, — она улыбнулась, но слабо. Она боялась меня.

А почему бы и нет? В ее глазах я вел себя так, будто мне место в психиатрической больнице рядом с Уинстоном.

— Что только что произошло? Что это было? — тихо спросила она, морща брови.

Она хотела получить ответы, и она их заслужила. Но эти ответы не имели значения. Уже нет. Это была ложная тревога. Она была в безопасности. Я все ей объясню. Со временем. Сейчас мне нужны были ответы на свои вопросы.

Я выпрямился.

— Скажи мне, кто они, и я убью их. Я убью их всех.

Ее лицо опустилось, и воздух между нами изменился. Он сгустился.

— Это всего лишь прачечная, Грей.

— Я говорю не о них.

Она отвернулась. Я чертовски ненавидел это. Мне не нужен был ее позор. Ни в чем из этого не было ее вины.

— Я никогда не видела их лиц.

За последние двенадцать лет не проходило и дня, чтобы я не думал о той ночи на мой девятнадцатый день рождения, чтобы я не жалел, что взял ее с собой в лес. Мне было интересно, как бы все изменилось, если бы я не был так беспечен с ней. Была бы она тогда в безопасности? Смог бы я избежать тюрьмы? Были бы живы мои родители? По ночам, в тишине и темноте, призраки моих решений преследовали меня. Демоны того, что я сделал или не сделал, проникали внутрь меня и горели в моей крови. Я не был хорошим человеком. Но я хотел быть хорошим для нее.

Я хотел все исправить.

Мне нужно было это исправить.

Она заслуживала счастья. Даже если это было не со мной.

— Теперь все кончено. Никто и никогда больше не причинит тебе боль.

Она подняла взгляд, в котором была темная смесь боли и гнева.

— Не давай обещаний, которые тебе не суждено выполнить.

Ей было больно. Я заслужил это.

— Ты мне не доверяешь.

Сэди напряглась и огляделась. Я чертовски ненавидел это. Ненавидел этот далекий взгляд в ее глазах. Ненавидел расстояние между нами.

Я погладил ее по щеке, и она вздрогнула.

— Я все исправлю, — казалось, что земля поглощает меня.

Несколько секунд она не двигалась. Казалось, что она даже не дышит. Ее губы разошлись, но ничего не вышло. Затем, наконец:

— Ты не можешь, — она покачала головой, затем насмешливо улыбнулась, слабая улыбка растянула ее губы. — Есть вещи, которых ты не знаешь... — ее голос растворился в ее мыслях. В ее глазах мерцало страдание, когда она смотрела на мое лицо, ища чего-то: понимания... надежды... прощения за то, что преследовало ее мысли. Я не мог сказать.

— Каспиан рассказал мне о твоем сыне, — я сузил глаза, удерживая ее в неподвижности, давая ей понять, что я имею в виду то, что сказал. — Я помогу ему тоже, — я засунул руки в карманы, чтобы подавить желание прикоснуться к ней. — Как я раньше не знал о нем?

Ее глаза закрылись, как будто я дал ей пощечину. Ее дыхание сбилось, затем она прочистила горло, чтобы скрыть это, когда она снова открыла глаза.

— Уинстон сказал всем, что он принадлежит служанке, что она заболела во время беременности, и я поехала, чтобы помочь позаботиться о ней. Я выглядела как сострадательная королева, и он получил свое алиби, — в ее словах чувствовалась осторожность, как будто она не была уверена, как их произнести, потому что никогда не говорила их раньше.

Я вышел из тюрьмы почти семь лет назад. Ребенку должно было быть по крайней мере столько же. Я бы знал, если бы она вдруг исчезла на девять месяцев.

— Что случилось с этой служанкой?

— Она умерла во время родов, — ее взгляд упал на землю, а голос стал мягким, таким, каким говорят, вспоминая любимого человека. — По крайней мере, мы рассказывали именно эту историю.

Мы жили секретами, и мы умерли из-за них. И так же поступал любой, кто представлял угрозу.

— Где он сейчас?

— Где-то в загородном доме. Когда мы едем, мне всегда завязывают глаза. Я знаю, что поблизости есть вода, потому что мы путешествуем на лодке, и он не в Айелсвике, потому что мы также путешествуем на самолете. Я пробовала считать секунды в уме, но это слишком далеко. Есть женщина, которая заботится о нем. Она думает, что мы посещаем его из какого-то благородного долга перед его умершей матерью.

Это был еще один удар, который нанесло ей Братство — быть матерью, не имеющей возможности свободно воспитывать своего ребенка и не знающей, где он находится.

— А его отец? Она думает, что он тоже умер?

Конечно, она не верила, что ребенок принадлежал Уинстону.

— Мы сказали ей, что он в тюрь... — ее слова оборвались. Она прочистила горло и подняла подбородок, как бы осознавая ошибку, которую чуть не совершила.

Весь воздух покинул мое тело.

— Что вы ей сказали, Сэди? Ты сказала ей, что его отец был где?

В тюрьме? Точно так же, как я был бы в тюрьме, если бы она была беременна моим ребенком.

Нет.

Не может быть.

— Или, может быть, я трахну тебя без презерватива. Наполню тебя и заставлю чувствовать, как я стекаю по твоему бедру всю оставшуюся ночь.

Она разрывалась между ответом и бегством. Она боролась. Это было видно по ее глазам, по каждому вычисленному вздоху, по всему ее лицу.

— Сколько ему лет? — спросил я, хотя нутром знал ответ. Как я мог быть таким слепым?

Ведь это было один раз, и она принимала противозачаточные средства. Потому что я верил, что наша любовь будет сильнее, чем тайна. Потому что я никогда, за всю свою душевную боль, не верил, что Сэди могла бы скрывать от меня что-то подобное. Потому что скрывать это от меня было равносильно предательству.

Между нами повисла тяжесть, омрачившая солнечное небо, сдавившая мою грудь и заставившая колени почти подкоситься.

— Сколько. Лет.

— Двенадцать, — наконец ответила она, встретившись с моим взглядом.

Двенадцать.

— У него твои глаза. Твоя кожа. Твоя улыбка.

Воздух вокруг нас изменился. Исчез. Моя грудь сжалась. Я пытался дышать, втягивая в себя только страдание. Она пронзила, обожгла и разорвала все фибры моего существа.

У меня был сын.

У нас был сын.

— Ты знала, — я схватился за шею. — Все это время ты знала и никогда не говорила мне.

— Когда я должна была сказать тебе, Грей? Пока ты был в тюрьме? В перерывах между бокалами шампанского на одной из твоих коктейльных вечеринок? На твоей свадьбе? — она издала мрачный смешок.

— Да, Сэди. Все вышеперечисленное, — я уронил руку и зашагала взад-вперед. — Господи.

— Уинстон сказал, что если я кому-нибудь расскажу...

Я сделал выпад вперед, остановился перед ее лицом и оборвал ее.

— Я не просто кто-то. Я его гребаный отец.

— Он сказал, что убьет его, — теперь она плакала.

Я разжимал и сжимал кулаки, разрываясь между желанием схватить ее и притянуть к своей груди и ударить ближайшую гребаную стену.

— И ты поверила ему? Ты верила, что Уинстон убьет нашего сына, но не верила, что я спасу его?

— Как ты мог спасти его, когда ты даже меня не спас. Я ждала тебя, а ты, блядь, бросил меня. Ты был нужен нам, Грей. Ты был нужен ему, — ее голос был полон злости и гнева. — Но ты выбрал ее. Ты должен был спасти нас, но ты спас ее, — она провела рукой под глазами и выровняла дыхание. — Поэтому, я сделала то, что должна была сделать.

— Ты думаешь, я не хотел взять тебя и убежать? Что это не поглощало все мои мысли? — я провел пальцами по волосам. — У меня не было власти. Ни друзей. У меня ничего не было, — моя челюсть сжалась, а глаза умоляли ее понять. — Они бы нашли нас. Они бы убили нас, — мои слова были полны сожаления. — Мне нужно было время, — мое сердце было разорвано на части. Я истекал кровью прямо здесь, перед ней, оплакивая жизнь, которую мы потеряли. — Мне нужно было стать тем, кого они боялись, потому что, как только я решил забрать тебя, все рухнуло бы. Ты понимаешь это? Господи, Сэди, я бы сжег этот чертов мир ради тебя. Я сожгу его и для него.

Она фыркнула, затем подняла подбородок и глубоко вдохнула. Ее глаза были холодными, как сталь, когда она посмотрела на меня.

— Ну, ты можешь оставить свои спички, потому что я уже давно спасла себя, — и затем она ушла от меня.

И я позволил ей.

ГЛАВА 14

На краткий миг я позволил себе быть слабым. Я позволил себе чувствовать. Меня называли жестоким, потому что я не позволял своему сердцу руководить мной. Эмоции были основой решений большинства людей. Мне было проще, если у меня их не было. Мой выбор был стратегическим. Не зря никто никогда не смотрит в бурную реку, чтобы увидеть свое отражение. Оно появлялось только тогда, когда вода успокаивалась.

Впервые за двенадцать лет я пожалел, что у меня не было плана. Я жалел, что не действовал по импульсу. Я жалел, что не позволил своему сердцу взять верх над разумом. Тогда, возможно, мы все трое были бы счастливы.

Тогда бы вы все трое были мертвы.

Я потратил двенадцать лет на заговоры, расчеты и манипуляции. Сэди провела их в ожидании. Пять лет ушло на то, чтобы сделать из меня человека, которым я являюсь сегодня. Она провела в аду двенадцать. Неужели я действительно думал, что мы сможем вернуться к тому, на чем остановились? Что ничего не изменилось? Что мы не изменились?

Улыбки, любезности, разговоры — все это было маской, которую ей пришлось носить. Я просто никогда не думал, что она наденет ее ради меня.

Она была зла. Так чертовски зла.

Я не винил ее. Со стороны это выглядело так, будто я был эгоистом. И, возможно, так оно и было. Разница между добром и злом была размыта.

Я должен был восстановить справедливость.

Я был обязан своему сыну.

Я был в долгу перед собой и перед своими родителями. Мой отец хотел для Братства большего, чем то, во что оно превратилось. Он видел его таким, каким оно могло быть, а не таким, каким его превратили такие люди, как Уинстон, Малкольм и Киптон. Никто из нас ни в коем случае не был хорошим, но мы точно не были такими развращенными, как эти люди.

Если я собирался вырастить сына в этом мире — а я собирался вырастить его — мне нужно было вернуть его обратно.

Я вышел из дворца и направился прямо к дому, где был помещен Уинстон. Айелсвик был островом у побережья Шотландии. Он не был маленьким, но и не был большим. Все здесь было почти мифическим: и травянистые холмы, и мощеные улицы, и кирпичные витрины магазинов с готическими шпилями, арками и остроконечными крышами.

Дом Махера находился в небольшом городке на противоположной от дворца стороне острова. Он находился на границе, на берегу Северного моря. Водитель, которого я нанял, проехал по усаженной деревьями подъездной дорожке к дому в георгианском стиле. Внутри она совсем не походила на тюрьму, в которой я провел пять лет. Стены были глубокого красного цвета с деревянными панелями. Шерстяные ковры покрывали деревянные полы. Это был дом, которого он не заслуживал. Я был здесь, чтобы сделать его таким, каким он был.

Я поднялся по лестнице на второй этаж, вежливо кивая медсестрам и охранникам, когда проходил мимо. Палата Уинстона была единственной в этом конце коридора.

Высокий мужчина в темно-синих брюках и футболке сидел за дверью Уинстона в кожаном кресле, положив ноги на пуфик. Татуировки покрывали обе его руки, а длинные темные волосы были стянуты резинкой на затылке. Его звали Мэддокс. Я тщательно проверил и собственноручно отобрал его для этой работы.

Мэддокс поднял взгляд от того, что он смотрел на своем телефоне.

— Что-то он сегодня тихий.

Я ухмыльнулся.

— Недолго, — а потом я открыл дверь и вошел внутрь.

Уинстон сидел на своей двуспальной кровати и смотрел телевизор с плоским экраном, который висел на стене. На нем были выцветшие джинсы и черная футболка. Он выглядел так, как будто не брился несколько дней. Его глаза были блестящими и впалыми. В стоящем передо мной человеке не было ничего царственного или высокомерного.

Я расстегнул пиджак, снял его с плеч, сложил пополам и положил на спинку стула.

— Ты никогда не навещал меня в тюрьме. Я всегда удивлялся, почему, — мой голос сочился ядом.

Он уставился на меня с пустым взглядом в глазах. Я сделал это с ним. Я сломал несокрушимого короля.

Я остановился рядом с его кроватью.

— Может быть, это потому, что ты не мог видеть, как я страдаю. Может быть, ты не мог пережить последствия того, что ты со мной сделал. Может быть, у тебя все-таки было сердце, — я усмехнулся про себя этой мысли. — А может, ты просто слабак, — я наклонился к его лицу. — И, возможно, это делает меня садистом, потому что я ни за что не пропущу этого. Я хочу видеть, как ты ломаешься. И когда ты будешь кричать, когда ты будешь плакать, когда ты будешь истекать кровью, я хочу, чтобы это было от моей руки.

Его голова откинулась назад, как будто она весила сто фунтов. Он медленно поднял ее обратно, чтобы посмотреть на меня, затем облизал свои сухие губы.

— Тебе это не сойдет с рук.

Мои губы искривились.

— Я уже это сделал, — я встал прямо и расстегнул пряжку ремня. — Знаешь, когда я был в тюрьме, там не было телевизоров. Никаких видов на фруктовые сады или симпатичных медсестер, пихающих мне в глотку таблетки, — я позаботился о том, чтобы у него был здоровый коктейль из антипсихотиков. — Были только бетонные стены и кислый запах мочи и плесени. Я засыпал под звуки, когда дюжина других мужчин дрочила, — глаза Уинстона вспыхнули, и его грудь поднялась от быстрого дыхания. — Тебя это возбуждает? — я подошел к нему ближе, пытаясь расстегнуть ремень. Его глаза следили за каждым моим движением. — Уверен, что да. Тебе нравится думать о больших руках, поглаживающих толстые члены? — ремень болтался на моей талии.

Уинстон раздвинул губы. Больной ублюдок.

— Подними глаза, Уинстон, — я расстегнул манжет и сложил рубашку по предплечьям. — На нижнем этаже была комната, где они стирали белье. Вонь хлорки там была такая сильная, что у меня иногда слезились глаза, — я стянул ремень с талии. Уинстон внимательно смотрел, как кожа проскальзывает через каждую петлю. — Прямо над моей головой был железный прут, который тянулся от одной стены к другой, как карниз. Они приводили меня туда, раздевали догола, а потом говорили, чтобы я держался за этот прут.

Он медленно и тяжело моргал, словно борясь со сном. Мне нужно было сказать им, чтобы они притормозили с лекарствами. Мне нужно было, чтобы он был начеку. Я хотел, чтобы он это запомнил.

Я подпер его подбородок пальцами, заставив его посмотреть на меня.

— Обрати внимание на эту часть. Это важно.

Дверь открылась, и в комнату вошли еще двое мужчин — Мэддокс и еще один охранник снизу.

— Как раз вовремя, господа, — сказал я, одарив их улыбкой.

Глаза Уинстона под веками засветились, он попытался оттолкнуться от кровати, но быстро упал обратно.

Двое мужчин перевернули Уинстона, а затем пристегнули его наручниками к кровати. Я потянулся вниз, взял в руку воротник его футболки и разорвал ее пополам. Он бился о матрас, пока мужчины пристегивали его лодыжки к нижней части кровати. Хорошо. Он был в сознании. Я хотел этого.

Я наклонился, расправляя разорванную рубашку на его спине.

— Это гложет меня уже несколько дней — откуда взялось это чувство долга перед тобой, — я сложил ремень пополам. — Теперь я знаю. Это не обязательство. — Уинстон повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Его глаза были дикими, когда он смотрел на ремень. — Это страх. Ты пытал ее. — Я поднял руку, затем с щелчком опустил ремень на его спину, прямо под лопатками. Никакой разминки. Я не потирал кожу перед ударом. Это не было прелюдией. — Ты осквернил ее тело, — удар. Конец ремня обхватил и рассек его ребра. — Испортил ее душу, — еще один удар. — Уничтожил ее дух, — удар, удар, удар. Без паузы. Без пощады.

Его спина была покрыта ярко-красными полосами.

Я передохнул и выровнял дыхание.

Слезы катились по его лицу.

— Пожалуйста, Грей.

— Посмотри на себя, ты уже умоляешь, а я только начинаю, — я поднял руку, затем снова опустил ремень. На этот раз он рассек кожу. — Я всегда думал, что хлорка — это из-за стирки, — я хлестнул его по тому же месту. Капли крови превратились в крошечные дорожки. — А потом однажды меня осенило. Дело было не только в простынях или полотенцах, — я ударил его снова, на этот раз дважды. Удар. Удар. Его нежная кожа снова разорвалась, и кровь потекла по спине. — Это была кровь. Они использовали хлорку, чтобы отмыть кровь.

Теперь он всхлипывал. Его глаза были красными, а сопли текли из носа через рот. Его тело билось в конвульсиях от боли. Но никакого последующего ухода не будет.

Я отпустил ремень, и он с лязгом упал на пол, когда золотая пряжка ударилась о дерево. Я присел перед ним на корточки, оказавшись на уровне его глаз.

— Что ты сделал с моим сыном?

Его глаза расширились на долю секунды.

Я ухмыльнулся. Да, я знаю о нем.

Он зажмурил глаза, чтобы остановить слезы. Когда он снова открыл их, они были темными и суженными.

— Что ты сделал с моим?

Я наклонил голову.

— Я? Ты спрашиваешь меня, что я сделал с Лиамом? — время шло. Там был еще один белый фургон, и он направился к дворцу. Его дворцу. Не может быть, чтобы он ничего об этом не знал. — Ты можешь перестать изображать жертву. Я видел белый фургон сегодня у дворца. Тот же фургон с той же эмблемой был в аэропорту, когда Лиама застрелили, всего через несколько часов после того, как он сказал, что уничтожит тебя. Это не гребаное совпадение, Уинстон. — Я встал прямо.

Он сглотнул, его взгляд метнулся к ремню на полу.

— Что за белый фургон?

Я усмехнулся, затем наклонился, чтобы поднять его.

— С синим логотипом. Прачечная.

— У нас нет прачечной.

Я продел кожаный ремень в петли, изучая его лицо.

— Тогда что это за Роял Стандарт?

Он откинул голову назад и мрачно рассмеялся.

— Может, тебе стоит спросить у своей милой Сэди. Это была ее идея.

Я застыл, сделав паузу, как будто золотая пряжка в моей руке весила сто фунтов.

— Такого не существует. Роял стандарт — это прикрытие, — он посмотрел на меня так, как кот смотрит на мышь, загнав ее в угол. — Для девочек.

Я онемел. Воздух стал густым, как темный туман. Удушающим.

Есть вещи, о которых ты не знаешь...

Я сделала то, что должна был сделать.

— Какие девушки?

— Думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос, — он попытался пошевелиться и поморщился от боли.

— Что нам с ним делать? — спросил Мэддокс, когда я двинулся к выходу.

Я видел ее лицо, видел ее улыбку, слышал ее смех, когда она разговаривала с той девушкой, а потом отправила ее в фургон. У меня свело живот. Неужели я стоял там, беспокоясь о Сэди, пока она отправляла фургон, полный девушек, на изнасилование и пытки?

Нет.

Он лгал. Уинстон был чертовым лжецом.

— Выведите его на улицу и помойте из шланга.

Мне нужно было быть в другом месте.

ГЛАВА 15

На мой третий день рождения отец подарил мне лошадь — горного пони. Я всю жизнь был рядом с лошадьми. Когда мне исполнилось шестнадцать, мы завели Клайдсдейла по кличке Кода. Кода была самой красивой лошадью, которую я когда-либо видел — глубокий коричневый цвет красного дерева с оттенками черного в гриве и хвосте, мускулистое телосложение, белые носки и оперение на ногах — но на ней невозможно было ездить, потому что она пугалась каждый раз, когда слышала громкий шум. Мы поместили ее в загон, который представлял собой суженное стойло из стальной трубы, в котором было достаточно места, чтобы лошадь могла стоять. Мы познакомили ее со всеми звуками, которые только можно себе представить: мешок, полный алюминиевых банок, автомобильные гудки, лай собак... выстрелы.

Проходили дни, затем недели, и Кода стала все меньше и меньше обращать внимание на окружающие звуки. Она доверяла мне, а я доверял ей настолько, что взял ее на прогулку. Она рысила своей мощной походкой, и я хвалил ее за это. Где-то за пределами леса, окружавшего наше поместье, тучи разверзлись, и начался дождь. В небе сверкали молнии и гремел гром. И Кода взлетела.

Она мчалась по лесу с бешеной скоростью. Мое сердце билось так же быстро, как она бежала, я знал, что это может плохо закончиться для нас обоих. Ветки деревьев хлестали меня по телу и лицу, даже когда я пытался увернуться. Из-за сильной завесы дождя почти невозможно было видеть. Кода ехала вперед, грязь с мокрой земли попадала на ее ноги, на мои сапоги, на мои ноги. Я откинулся в седле, натянув поводья так, что ее подбородок прижался к сильной груди. Она рванулась вперед. Мрачные мысли промелькнули в моей голове, как молния над нами. Каково это — на такой скорости врезаться в один из толстых стволов деревьев? Сколько костей я бы сломал. Шею? Позвоночник? А если бы Кода приземлилась на меня сверху, что тогда? Я держал себя в руках, не обращая внимания на панику, которая закралась в голову, когда я вел ее вокруг деревьев и упавших веток. Ветер накрыл землю одеялом из мокрых сосновых иголок, превратив землю под ними в гладкую смертельную ловушку. Мы поднимались по крутому склону. Мы никак не могли спуститься с другой стороны, не упав.

Склон становился все круче. Все больше упавших веток преграждали путь.

Кода начала замедляться.

Мое седло поднималось и опускалось, когда моя малышка боролась за воздух.

А потом, на вершине холма, она остановилась.

Я выпустил длинный вдох, затем наклонился вперед и погладил ее по шее.

— Стоило ли оно того? — спросил я спокойным, ровным тоном.

Она дрожала, почти задыхалась, пытаясь втянуть кислород.

— Спокойно, Кода, — я гладил ее шею, ее нос, ее тело. — Ты сделала это сама с собой, понимаешь? — Дождь начал стихать. — Теперь ты в порядке. Мне нужно, чтобы ты доверяла мне. Ты можешь это сделать?

В голосе звучала сила. Холодный, ровный тон успокаивал самых диких зверей. После многих лет тренировок лошадей этот тон стал для меня привычным. Мягкий. Медленный. Спокойный. Сосредоточенный.

Кода успокоилась.

Я сел и похлопал ее по задней части тела.

— Хорошая девочка.

Люди во многом похожи на лошадей. Они лучше реагировали, когда вы были нежны. Они любят похвалу. А когда они боялись, то вступали в борьбу или бегство.

Я думал о Коде всю дорогу обратно во дворец.

Уинстон был манипулятором. Он был мстительным и злобным. Он мог сказать что угодно, сделать что угодно, лишь бы задеть меня.

Хорошо, что я не испугался.

Но Сэди могла. Если Уинстон не лгал — если Сэди знала о девочках — и, если бы я столкнулся с ней, она могла бы убежать. А когда она убежит, я могу никогда ее не вернуть. Мне нужна была правда, а лучший путь к ней лежал через доверие.

Охранник остановил меня у ворот.

— Королева сейчас не принимает гостей.

Я медленно пробежался по нему взглядом, размышляя, как бы измеряя его.

— Тогда хорошо, что я не спрашиваю разрешения.

Мы смотрели друг на друга, пока шли секунды. Затем я переключил арендованную машину в режим Drive и нажал на газ. Большие железные ворота открылись за несколько секунд до того, как я проехал через них.

Стены дворца казались темнее, залы — теснее, потолок — ниже. Все казалось зловещим. Мрачная правда вырисовывалась в тени и шептала мне на ухо. Через несколько минут я нашел Сэди в библиотеке, свернувшуюся калачиком на кожаном диване с книгой на коленях, словно ей не было дела до всего на свете.

Я расстегнул рукава, испачканные брызгами крови Уинстона, и закатал манжеты.

Она положила книгу, раскрытую лицом вниз, на подлокотник дивана.

— Я же сказала тебе, что не знаю, где он.

Я сел в кресло напротив нее.

— Я здесь не для этого.

Ее глаза были полны сомнения, губы сжаты в тонкую линию, а подбородок высоко поднят.

— А зачем еще тебе здесь быть?

Мне нужно услышать правду из твоих уст. Мне нужно, чтобы ты сказала мне, что он лжет.

Я откинулась в кресле, подперев лодыжку коленом.

— Не только у тебя есть секреты, — я положил руки на колени. — У меня они тоже есть.

Ее острый взгляд смягчился.

Медленно. Спокойно. Осторожно.

— Когда я был в тюрьме, там был один охранник, — я не проронил ни слова о нем с тех пор, как использовал его, чтобы освободиться. Воспоминания об этом преследовали мои сны, дразнили меня в тишине, мучили в темноте. Я думал, что если произнесу это вслух, то дам ему новую жизнь, а я скорее умер бы, чем дал ему такую силу. Но дело было не во мне и не в моих демонах.

Я отодвинул свою гордость и продолжил:

— Он смотрел, как я принимаю душ. Сначала это было достаточно невинно, просто какой-то придурок пялился на мой член. Потом он начал принимать душ вместе со мной, — мое сердцебиение участилось. Воздух стал тяжелым. Я посмотрел на Сэди и увидел, что она пристально наблюдает за мной, ее губы разошлись, тело совершенно неподвижно. — Он гладил свой член и смотрел на меня, а потом приказывал мне смотреть, как он кончает. После этого он заставлял меня вытирать его со стены в душе, — мои пальцы вцепились в ручку кресла, и я отвел взгляд, чтобы посмотреть на стены книжных полок, куда угодно, только не на нее. Я не мог пройти через это, если бы увидел в ее глазах хоть малейший признак жалости.

В моем теле возникла физическая боль, когда скелеты, похороненные глубоко в моей душе, когтями пробивали себе путь на поверхность. Но Сэди это было нужно. Ей нужны были мои секреты, чтобы поделиться своими.

— Он начал приходить в мою камеру посреди ночи. Я просыпался и обнаруживал его сидящим на моей кровати с членом в руке, — я старался не вспоминать запах его пота или звук его кожи, трущейся о кожу. Я засунул эти мысли как можно дальше. — А потом я начал просыпаться от его рта на мне. Он так злился, когда я не мог кончить, что на следующий день отправлял меня в подвал для избиения, — я говорил в основном сам с собой, погружаясь в воспоминания, исчезая в темноте. Я дал ему жизнь.

— Мне нужен был выход. Моя плоть была рваной. Мое тело было сломлено. Мой разум был... — я сглотнул, не желая думать о тенях, которые затягивали меня под себя. — Была только одна вещь, которую он хотел, одна вещь, которая могла бы успокоить его. И я дал ему это, — я не сказал ей, что именно ее лицо, которое я видел, или воспоминания о ее тугой киске заставили меня напрячься настолько, чтобы трахнуть человека, которого я ненавидел. — Побои перешли от двух раз в неделю к одному. А потом, в конце концов, вообще перестали, — я нашел ее глаза. Ее лицо было бледным. Ее дыхание было медленным, как будто ей приходилось напоминать себе, что нужно дышать. — Мы делаем все, чтобы выжить.

ГЛАВА 16

В комнате стояла тишина. Воздух был неподвижен. Я ожидал, что после раскрытия правды почувствую себя свободным, но все, что я чувствовал, — это пустота и оцепенение.

Я отпустил ручку кресла и вернул себе самообладание, не сводя с Сэди пристального взгляда.

— Расскажи мне, как все началось.

Я показал ей самые темные части себя, надеясь, что она покажет мне самые темные части себя. Несмотря на то, что они прошли через одну и ту же боль, один и тот же ад, они были совершенно разными. И было больно осознавать, что две души, предназначенные для вечности, теперь разделены милями и милями. Это было хуже, чем побои, хуже, чем нежелательные прикосновения посреди ночи, хуже, чем наблюдать за ней издалека, ожидая, когда пройдут часы, и мы сможем быть вместе.

Она сидела там, в углу дивана. Ее ноги были подогнуты под себя, платье развевалось над коленями, а затем драпировалось на гладком коричневом кожаном сиденье. Она выглядела как королева — прекрасная, призрачная, сломленная королева. Когда она наконец заговорила, ее голос был осторожным, но не защитным.

— После того, как Уинстон узнал, что я беременна, он сказал, что не может ко мне прикасаться. Он сказал, что ты как будто все еще там, дразнишь его. Поэтому он отправил меня рожать, а после этого отправил меня... туда.

Я должен был почувствовать облегчение. Он не трогал ее. Но при мысли о том, через что ей пришлось пройти в том месте, у меня в нутрии все перевернулось.

— Это был наш секрет. Никто никогда не видел моего лица. Я была просто половиной тела, обнаженной по пояс с одной стороны деревянной стены, — чертова дыра славы. Это объясняло, почему я никогда не знал, что ее использовали. Никто не знал.

Она смотрела мимо меня, через мое плечо, словно наблюдая, как ее демоны танцуют перед ней. Я знал этот взгляд. Я только что сделал то же самое.

— Три года я позволяла им использовать меня, насиловать меня... ломать меня. И однажды я нашла выход. Я спросила Уинстона, что если я найду замену, то он отпустит меня, — она сделала паузу, сохраняя осторожное выражение лица. — Он согласился.

Три года.

Три года пыток. Три года боли.

За которыми последовали девять лет лжи.

Она прочистила горло, расправила плечи и подняла подбородок. Это была ее фирменная черта, как будто ей нужно было напомнить себе, откуда она родом, продемонстрировать силу. Ее отстраненный тон исчез и сменился полным безразличием, как будто она рассказывала мне о прочитанной книге.

— Уинстон стал меньше меня игнорировать, лучше ко мне относиться. Поэтому я нашла вторую девушку. И это, похоже, понравилось ему еще больше. Чем больше девушек я находила, тем больше он начинал относиться ко мне как к равной, — она сложила руки на коленях, одну на другую. Правильно. Собранно. А потом она окинула меня холодным взглядом. — Он сделал меня королевой.

Что хорошего в короне, если для того, чтобы ее носить, нужно продать свою душу?

Я чувствовал себя больным. Мили тянулись все дальше. Расстояние между нашими душами становилось все больше.

Она была там. Она была прямо здесь, сидела напротив меня, достаточно близко, чтобы я мог дотронуться до нее. Нас разделяло менее трех футов, но с таким же успехом это могла быть бездонная пропасть.

— Сколько невинных жизней вы принесли в жертву за последние девять лет?

Она не была настолько наивна, чтобы поверить, что, закончив использовать этих девушек, они просто отпускают их.

Она поджала губы.

— Сколько жизней вы забрали, чтобы оказаться на вершине? Сколько крови на ваших руках?

— Никто из них не был невиновен. Мы не такие.

Сэди насмехалась.

— Я обещаю тебе, что ни одна из этих девушек не была невинной. Был процесс. Отбор, — в ее голосе не было ни раскаяния, ни стыда, когда она смотрела на меня.

Я смотрел в ответ, ища хоть малейший проблеск той Сэди, которую, как мне казалось, я знал.

— Ты соблазнила их.

Она раздвинула ноги под попой и села прямо. Ее выражение лица было полно насмешливой невинности, губы слегка разошлись, а глаза расширились.

— Не смотри на меня так. Ты хоть представляешь, что нужно сделать, чтобы заслужить уважение женщины в мире, где правят мужчины? Или я, или они, Грей. Ты сам это сказал. Все, что нужно, чтобы выжить.

Я заслужил ее гнев. Я заслужил ее боль. Я сделал это с ней, с нами, и мне придется терпеть последствия этого. Но те девочки — они не имели к этому никакого отношения.

— Подвергать риску жизни других людей — это не выживание, Сэди. Это становиться тем самым монстром, от которого ты убежала.

— Ты так говоришь, как будто ты такой чертовски благородный. Уинстон рассказал мне о девушке, о том, как ты трахнул ее на глазах у всех. Наверное, он думал, что это заставит меня ревновать, но все, что он сделал, это вызвал у меня тошноту. Ты один из них, Грей. Ты взял эту девушку. Унизил ее. Держал ее против ее воли четыре гребаных года. Если я чудовище, то кем же тогда являешься ты?

Мое дыхание перехватило в легких. Моя челюсть сжалась.

— Я никогда не причинял ей вреда. Я никогда не трогал ее пальцем, кроме...

Она встала, прервав меня.

— Чего? О том, что тебе пришлось сделать, чтобы выжить? — она рассмеялась. — Ты чертов лицемер. Все вы.

Я тоже встал, внутри меня пылала ярость.

— А ты нет? Ты заманиваешь девушек в ту же жизнь, которая сломала тебя.

Сэди шагнула вперед, ткнув пальцем мне в грудь.

— Ты сломал меня, Грей. Ты. Я ждала тебя. Я молилась за тебя.

— Я был в тюрьме пять долбаных лет. И я сказал тебе, почему мне нужно было время после того, как я вышел, — я ненавидел, что кричу на нее, что мы кричим друг на друга. Наши голоса разносились по стенам, уставленным книжными шкафами, и отскакивали от потолка высотой в двадцать один фут. Наши гневные слова окрашивали высокие окна и покрывали полы из темного дерева. Нас окружали горечь и обида. Я никогда не хотел этого. Я хотел пота, кожи и стонов. Никак ни этого.

Она уронила руку и сделала шаг назад, закатив глаза.

— Правильно. Чтобы заслужить свое место, — ее острый взгляд встретился с моим. — Но у тебя было достаточно силы, чтобы спасти девушку. Почему кто-то другой не мог выбрать ее? Почему это должен был быть ты?

Потому что кто-то другой изнасиловал бы ее, причинил ей боль, сломал ее. Потому что как только я увидел ее, увидел огонь в ее духе, увидел, как она бросила вызов Киптону, я понял, что это должен быть я. Потому что у кого-то другого не хватило бы сил вернуть ее.

— Ты выбрал ее, — она обошла спинку дивана, оглянулась на меня через плечо и пожала плечами. — Значит, я выбрала себя.

Я положил руки на спинку кресла, готовясь к буре, в которую собирался втянуть нас обоих.

— А что насчет Лиама? Кто выбрал его?

Она перестала ходить и повернулась ко мне лицом.

— Что насчет Лиама?

— Он узнал, чем ты занималась? Это то, что он собирался рассказать нам в день своего убийства?

Она отошла к окну и молча смотрела в сад.

Я читал людей. У меня это хорошо получалось. До сих пор она вела себя так вызывающе, так жаждала защищаться, вымещала свой гнев на мне. Истина кипела в тишине. Ни один ответ не был ответом.

Я напрягся.

— Я видел фургон в аэропорту, Сэди. Это был тот же гребаный фургон, что стоял сегодня на подъездной дорожке. Тот самый фургон, в который ты помахала молодой девушке.

— Они просто должны были забрать его, — сказала она, не оборачиваясь. Ее слова пронзили мою кровь, как холодная сталь. — Потом появились вы, и они запаниковали.

Эта женщина носила мое сердце, владела моей чертовой душой с тех пор, как мне было семнадцать лет, и двумя простыми предложениями она разбила их в пух и прах. Все это разбитое сердце тяжело опустилось в яму моего желудка, оставив меня слишком слабым, чтобы наклониться и собрать осколки.

— Он мертв, Сэди. Мертв! — мне стало плохо. — Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

Она повернулась ко мне.

— Я сделала то, что должна была сделать, чтобы выжить в мире, в котором ты меня оставил.

— Ты называешь это выживанием? Ты вообще слушаешь себя сейчас? Ты убила человека! Брата. Друга, — я провел рукой по волосам, дергая их за концы. — Лирика была брошена в тот же мир. Только она потеряла все, — моя рука упала на бок. — Ее друзья и семья думали, что она мертва в течение многих лет. Я оставлял ее одну на несколько недель, потому что был слишком занят, пытаясь найти способ спасти тебя. У нее никого не было. И она сейчас там, следит за тем, чтобы других девушек не постигла та же участь, пока ты берешь их за руку и ведешь к ней.

— Я. Не. Лирика.

— Нет. Ты не такая. Но ты и не Сэди, — я покачал головой. — Я не знаю, на кого, блядь, я сейчас смотрю.

Мне нужно было уйти. Я не мог быть здесь, делать это, с ней.

Когда я открыл дверь, Чендлер ждал с другой стороны. Я предполагал, что из-за всех этих криков Энистон послала его посмотреть, что происходит. Скоро он станет королем-консортом. Это будет его дворец.

Я встретил его взгляд, уважая роль, которую его заставили играть, роль, которая должна была принадлежать Лиаму, но была вырвана из-за женщины в этой комнате.

— Делай все, что тебе нужно. Я с ней закончил.

ГЛАВА 17 Сэди

Он назвал меня чудовищем.

Я хотела, чтобы он видел во мне только королеву.

Двенадцать лет назад Грей сказал мне бежать.

Я так и сделала.

Я бежала, пока не сгорели мои легкие.

Но они все равно поймали меня.

Я понятия не имела, кто они, только то, что они были сильными и носили мантии с капюшонами и венецианские маски, закрывавшие их лица.

Следующую неделю я провела во дворце, запертая в комнате без окон.

Затем меня отвели в церковь, где накачали наркотиками, после чего я проснулась, одетая лишь в белый шелковый халат. Они привели меня в большое открытое помещение, где пол был из золотистого мрамора с кроваво-красной буквой «О», сформированной из змеи в центре. Стены были того же золотого цвета с высокими белыми колоннами, расположенными возле арочных проемов, которые вели в длинные коридоры. Над нами был круглый балкон, с которого молча смотрели другие мужчины.

Это место было очень похоже на церковь, где мы прощались с Лиамом, но ничего святого в нем не чувствовалось.

Десять мужчин сидели в ряд за деревянным столом. Спереди блестящими золотыми буквами было написано слово Трибунал.

Одна за другой другие девушки, такие как я, выходили на открытое пространство, и одна за другой их выбирал один из десяти мужчин. И вот настал мой черед.

Я помню это, как будто это было вчера. Они называли это Судным днем — днем, когда я официально принадлежала королю Уинстону Рэдклиффу — началом конца.

В течение нескольких месяцев я чувствовала только боль от потери Грея. Это было так больно, что хотелось умереть. А потом я узнала, что беременна, и вдруг мне стало ради чего жить.

Я вернула то, что они украли у меня. У меня была жизнь королевы... и матери.

Я не могла винить Уинстона за то, что он поделился моим секретом. Это был лишь вопрос времени, когда Грей узнает правду так же, как Лиам. Я никогда не хотела, чтобы принц пострадал. Я лишь хотела напугать его, чтобы он замолчал. Он сам виноват в том, что позвонил им. Он не должен был впутывать Грея.

Это был не тот конец, которого я хотела. Если бы только Грей слушал, а не осуждал. Если бы он просто понял. Мы могли бы стать могущественными вместе. Мы могли бы управлять всем.

Это была та девушка. Лирика. Я знала, что это она. Она каким-то образом просочилась внутрь и заняла место, которое когда-то принадлежало мне.

Теперь я потеряла свое королевство. Моего короля больше нет. Любая симпатия, которую я надеялась завоевать с помощью его дочери, ушла за дверь вместе с Греем. Как только он расскажет всем правду, они увидят меня такой же, как он.

Я понятия не имела, как найти своего сына. Но я была уверена, что Грей знает. Он будет пытать Уинстона, пока тот не расскажет ему. И тогда я потеряю и его.

Чендлер вошел в библиотеку. Он стоял надо мной, глядя на меня сверху вниз, словно я была жвачкой на его ботинке, помехой.

— Скажи мне, как найти фургоны.

Если я скажу ему это, он найдет конюшню. Я не знала, где она находится, и мне нравилось держать это в тайне. Но водители этих фургонов знали. Это была их работа. Они были не более чем челноками, людьми, которым хорошо платили за их молчание. Я звонила, они приезжали и привозили девушек в то место, которое им указывал Уинстон.

Это был единственный козырь, который у меня был.

— Если я скажу вам, вы меня отпустите?

Что еще я теряла? Я стояла на коленях. Там, где раньше было сердце, зияла дыра, из которой сочилась кровь — медленное кровотечение, такое, когда хочется поскорее убить себя, но облегчение от смерти не приходит.

Он размышлял над этим несколько мгновений, прежде чем провести рукой по лицу.

— Да. Я отпущу тебя.

Я знала, что он отпустит. Альтернатива означала, что он решит оставить десятки девушек на изнасилование и пытки. Он был засранцем, но он бы так не поступил. Они сделали своей миссией их спасение.

Я встала и отряхнулась.

Он схватил меня за локоть, на коже остались синяки.

— Если тебе нужен номер, мне нужно взять свой телефон.

Чендлер отпустил мою руку, отпихивая меня от себя.

Я улыбнулась про себя, когда шла обратно к дивану. И снова я играла на победу. Грей Ван Дорен забрал у меня все. Пришло время забрать все у него.

ГЛАВА 18

Подошвы моих ботинок гулко стучали по полу. Мои шаги были торопливыми и тяжелыми. Я потянулся вверх и ослабил галстук, в конце концов, сказал к черту и развязал эту чертову штуку. Он свободно висел на моей шее, но я все еще не мог дышать. Я захлебывался воздухом, задыхался, не мог быстро выйти на улицу. И когда двери дворца распахнулись, и я вышел во двор, я закрыл глаза и втянул в себя весь воздух, какой только мог. Выдохнул его.

Втянул.

Выдохнул.

Втянул.

Медленно.

Постепенно.

Более половины моей жизни Сэди была моей навязчивой идеей. Теперь она чувствовала себя врагом.

Лиам был мертв из-за нее.

Невинные девушки — такие, как Сэди, в которую я влюбился, такие, как Лирика — страдали из-за нее.

Двенадцать чертовых лет она была единственным, что сохраняло мне рассудок. Она была призом, за который я боролся. Она была светом в моей тьме. Она была всем, блядь, всем. Все, о чем я думал годами, это снова обнять ее, прикоснуться к ней, поцеловать ее, трахнуть ее. Любить ее. Я побывал в аду и обратно, и любая надежда на то, что все это того стоило, была просто разорвана в клочья.

Я думал, что день, когда я узнал, что она была выбрана королем и приговорена к судьбе, которую она не заслужила, был худшим днем в моей жизни. Я думал, что ничто не может быть больнее, чем осознание того, что я не спас ее.

Я ошибался.

* * *

— Так скоро вернулся? — спросил Мэддокс, когда я появилась перед дверью единственного человека, который мог придать всему этому смысл.

— Ты сделал то, что я просил?

Он кивнул.

Я вручил ему двести фунтов, затем толкнул дверь и вошел внутрь.

Я позвонил заранее, когда ехал из дворца. Как я и просил, Уинстон был на холоде. Он свернулся на кровати в позе эмбриона, прижав колени к груди, а его запястья были пристегнуты к лодыжкам. И он был голый. На тумбочке рядом с его кроватью лежали три предмета, а стул был поставлен достаточно близко, чтобы мы могли сблизиться.

На его спине все еще оставались красные полосы. Некоторые из них начали покрываться струпьями в местах разрывов кожи. Уинстон был в отличной форме для человека, которому было почти пятьдесят. Он был красив в классическом стиле. Жаль, что он был гнилым внутри.

Я не любил бездумное пролистывание страниц или игры в цифровые игры. У меня не было социальных сетей именно по этой причине. Но сейчас мне хотелось чем-нибудь занять время; чем-нибудь, что не включало бы в себя многочасовое разглядывание голой задницы Уинстона.

Я думал о Сэди и о том, как она стала такой, какая она есть. Я думал о том, что она сказала о Лирике. В этом не было ничего такого, о чем бы я не думал сам, по крайней мере, сто раз. Я был ее монстром. Я жил с этим грузом каждый проклятый день. Именно поэтому я отпустил ее. Потому что, несмотря на то, что думала Сэди, я не был похож на тех других мужчин, на таких, как Уинстон Рэдклифф. Вот почему я держался подальше от Лирики, почему каждый день оставлял ее одну в пустом поместье. Я не мог смириться с мыслью, что я ее похититель. Я думал, что если я проявлю милосердие к Лирике, то вселенная сделает то же самое для Сэди.

Я ошибался.

К черту вселенную.

Уинстон разбудил меня, пока я не погрузился в свои мысли.

— Хорошо выспался? — спросил я, когда он посмотрел на меня.

В его глазах вспыхнула паника. Беспредельный страх окрасил его мужественные черты. Он дергал за молнии, но чем сильнее он боролся с ними, тем больше они впивались в его кожу.

— Разве ты не причинил достаточно вреда?

Должно быть, он говорил о своей спине.

— Ты пробыл здесь один месяц. У меня есть двенадцать лет, чтобы нанести ущерб.

— Ты ебанутый на всю голову, ты знаешь это?

Я пожал плечами.

— Может быть, — я говорил с ним так, как учитель говорит с учеником или мать с ребенком, тщательно формулируя свои мысли. — Я собираюсь задать тебе вопрос, и то, что произойдет дальше, будет зависеть от твоего ответа. Понятно?

Он усмехнулся — смелый ход для человека, которого били раньше и связали сейчас.

— Я тебе ни хрена не должен.

Я подошел к тумбочке и взял первый предмет, держа его так, чтобы он мог видеть. Зеленое стекло полной пивной бутылки с металлической крышкой было прохладным на ощупь, как будто ее недавно достали из холодильника.

— Наверное, это бы неплохо вошло, — я посмотрел на острые края крышки и поморщился. — А вот выходить, наверное, будет неприятно.

— Ты бы не стал.

О, но я бы сделал.

Я поставил бутылку обратно на подставку, затем взял лежащий рядом огурец.

— Лично я не вижу в этом ничего привлекательного, но я слышал, что это отличный вариант на крайний случай, — я погладил внешнюю сторону и поднял бровь. — У него есть гребни.

— Пошел ты.

Я поднял банку с вазелином, которую держал на коленях, помахал ею в воздухе, затем поставил ее на пол рядом со своими ногами.

— Это один удар. Продолжай говорить, — я хотел убить его. В конце концов, я собирался это сделать. Но сегодня мне пришлось довольствоваться пыткой задницы.

Его тело заметно задрожало. Хорошо.

Я положил огурец на место, затем взял тяжелый черный фонарик, такой, каким пользуются копы.

— На случай, если у тебя появятся светлые идеи, — затем я ухмыльнулся собственной шутке и положил его обратно.

Его дыхание становилось все тяжелее. На его лбу выступили бисеринки пота.

Я полез в карман и достал пару латексных перчаток, осторожно натянув их на руки по очереди.

— Вот здесь мы становимся серьезными, — я наклонился, уперся локтями в колени и остановился в дюйме от его лица. — Где мой сын?

Молчание.

Я схватил огурец, затем зажала ему нос, пока его рот не открылся. Я запихивал его ему в горло, пока он не зашипел и не выпустил кляп.

— Теперь он будет в твоей заднице.

— Он в загородном доме в Нойдарте,— его голос дрожал, слова были быстрыми и бешеными, так не похожими на высокомерного короля, которым он себя считал. — Сразу за маленькой белой церковью с красной крышей. Вокруг дома забор из трех прутьев и металлические ворота в конце гравийной дороги.

Нойдарт был изолированным полуостровом, куда можно было добраться только на лодке. Там не было дорог. Это был маленький и причудливый городок, в котором проживало всего (может быть) сто человек. Мой отец ездил туда смотреть китов.

Я дважды чмокнул Уинстона в щеку — ту, что была на его лице — и улыбнулся.

— Это было не так уж и трудно, правда? — затем я встал, провел рукой по его заднице, раздвинув ее пошире, и засунул огурец в его тугую дырочку.

Он сжался, плюхнулся на кровать и затрепыхался.

— Какого хрена, Ван Дорен?! Я ответил на твой вопрос.

Я оставил огурец на месте, пока шел к двери, снял перчатки и бросил их в корзину для мусора.

— Если бы ты этого не сделал, это была бы бутылка.

ГЛАВА 19

В коридоре перед библиотекой в моем поместье висел семейный портрет в золотой раме. На портрете я стоял между своими родителями. Отец держал одну руку на моем плече, а другой обнимал за талию мою мать. Мы улыбались. Мы были счастливы.

Я уставился на портрет. Мое тело устало от недосыпания, от всех этих переездов и перелетов. Мой разум был измотан. Мое сердце: где-то на полу во дворце в Айелсвике.

Я уже собирался на паром в Нойдарте, когда посмотрел в зеркало и увидел темные круги под глазами, впалые щеки, помятую одежду и взъерошенные волосы. Это было не то первое впечатление, которое я хотел, чтобы у моего сына сложилось о его отце. Мне нужен был сон, горячий душ и свежий ум. До завтра оставалось несколько часов. Я нанял человека, чтобы он присматривал за дворцом. Если бы Сэди уехала, я бы знал. Если она найдет нашего сына до того, как я доберусь до него, я буду знать и это. Я знал каждый ее шаг.

— Я тоже по нему скучаю, — сказала миссис Мактавиш, сидя рядом со мной.

Я был слишком погружен в свои мысли, чтобы услышать, как она подошла.

Я продолжал смотреть, пораженный тем, как мой отец требовал уважения, даже на фотографии.

— Он всегда точно знал, что сказать и что сделать.

Слабая улыбка заиграла на ее губах.

— Твой отец был хорошим человеком.

Может быть, не в обычном понимании этого слова, но в нашем мире он был одним из лучших.

Ее мужа наняли садовником в Убежище еще до моего рождения. Трибунал проводил тщательную проверку биографий всех, кто приходил извне, и все подписывали договор о неразглашении. Любой сотрудник, нарушивший этот контракт, платил жизнью. Это было в контракте.

Мистер Мактавиш был пойман за фотографированием собрания Братства. Он сказал, что один из членов общества попросил его об этом. Тот отрицал это. В наказание дед Каспиана — глава Трибунала — публично опозорил мистера Мактавиша, внес его в черный список, чтобы он никогда не смог найти другую работу, и пригрозил сделать то же самое со всей его семьей. А потом он убил его. Вскоре после этого родился я. Мой отец, всегда непокорный, взял миссис Мактавиш в качестве домработницы несмотря на то, что сказал Донахью. По какой-то необъяснимой причине отец пожалел ее, а моя мать — теперь уже хозяйка поместья с новорожденным — нуждалась в помощи. Он пощадил жизнь миссис Мактавиш. С тех пор она была светом в моей жизни.

— Как ты думаешь, из меня получится хороший отец? — спросил я ее.

— Я думаю, ты учился у лучших, — она провела рукой по моему бицепсу в утешительной манере матери. — Я думаю, у тебя много любви, а дать ее некому.

Я думаю, она выпила.

— Ты думаешь, это подходящее место для ребенка? — я оглядел длинный коридор. — Это не совсем кричит о радости и смехе.

Она усмехнулась, и ее глаза сверкнули.

— О, здесь было много смеха. Просто тебя не было рядом, чтобы услышать его, — она вдохнула. — Леди Лорен вдохнула жизнь в эти стены, — она посмотрела в сторону библиотеки, где Лирика проводила свои дни. — Без нее здесь тихо.

Лорен. Лирика так и не смогла привыкнуть к этому имени. Я не знаю, что она ненавидела больше: имя или то, что ее называли леди.

— Надеюсь, ненадолго.

Она оглянулась на меня, ее глаза расширились и засветились надеждой, как всегда.

— Она вернется?

— Нет, — я все испортил, когда отпустил ее. Насколько мне было известно, миссис Мактавиш была хозяйкой этого дома, сейчас и всегда. Я оставил все надежды на то, что это изменится, когда вышел из дворца и оставил Сэди с Чендлером.

Я обдумывал, как рассказать ей обо всем, что произошло за последние несколько дней. Я доверял миссис Мактавиш. Пять лет назад я сказал ей, что уезжаю на встречу и привожу домой жену, и она даже не моргнула. Она приняла Лирику так, словно это было обычным, повседневным делом.

— У меня есть сын.

Я никогда и никому ничего не приукрашивал. Зачем начинать сейчас?

Ее дыхание сбилось, затем она сглотнула. Я увидел, как в ее мягких карих глазах промелькнула тысяча вариантов. Я никогда не встречался. Я не приводил сюда никого, кроме Лирики.

— Леди Лорен? — спросила она после долгих секунд молчания.

Математика сработала. Лирики не было уже почти год. Но биология не работала. Чтобы зачать ребенка, нужно было заниматься сексом. Я трахнул Лирику, один раз, пять лет назад, но не кончил, из какого-то извращенного чувства долга перед Сэди.

— Сэди. После того, как ее забрали, а меня отправили в тюрьму, она узнала, что беременна, — сказать это вслух другому человеку было все равно, что сорвать швы с незаживающей раны. Пять секунд назад я вспоминал, как я так старался не предать ее, а теперь я произносил ее предательство вслух. — У нас есть двенадцатилетний сын.

Ее взгляд смягчился.

— Ты видел его?

Я медленно покачал головой.

— Я даже не знаю его имени.

— Сэди знает, что ты знаешь об этом ребенке?

— Да.

— И она хочет, чтобы ты стал частью его жизни?

Я был последним, кто отвечал за то, чего хотела Сэди. Раньше я думал, что знаю. Теперь я понятия не имел. Она была испорчена. В глубине души я знал, что какая-то ее часть будет такой. Как она могла не быть такой? Но я никогда бы не догадался, до какой степени. От одной мысли об этом мне становилось плохо. Я не мог не чувствовать себя ответственным.

— Я собираюсь встретиться с ним завтра, — впервые с тех пор, как я себя помню, в моем голосе не было уверенности. Было только тихое эхо страха. Что, если он откажется меня видеть? Что, если он увидит меня и отвергнет после нашей встречи? — Я несу ответственность за другую жизнь, жизнь, которую я помог создать, и я понятия не имею, с чего начать.

Она положила ладонь мне на грудь, прямо туда, где должно было находиться мое сердце.

— Вот, — она улыбнулась. — Ты начинаешь прямо здесь.

ГЛАВА 20

Пятьдесят минут езды на лодке от Маллаига дали мне достаточно времени для размышлений. Вода была спокойной. Скалы и горы обрамляли озеро с обеих сторон. Миссис Мактавиш предложила поехать со мной, но это было то, что я должен был сделать один. К тому времени, как мы подъехали к пирсу, я написал и переписал свои слова дюжину раз. В Нойдарте были в основном леса, горы и ущелья, за исключением маленькой, причудливой деревушки у причала парома. Полуостров расположен между Лох-Хорн и Лох-Невис. На гэльском языке Хорн означал ад, а Невис — рай. В течение двенадцати лет Уинстон помещал моего сына в чистилище на Земле. Здесь не было приема сотовой связи. Нет Wi-Fi. Они сами вырабатывали электричество и варили свое пиво. Это был отдельный от нашего мир.

Один ряд белых зданий выстроился вдоль скалистого края, недалеко от воды. Через середину деревни проходила асфальтированная дорога, которая на окраине развивалась. Одна дорога вела к огромному поместью, похожему на мое на материке. Другая вела к деревенским домам, разбросанным по лесу. По склонам холмов текли ручьи. Деревья были пышными и полными. Благородные олени гуляли на свободе, ничего не боясь. Птицы перекликались друг с другом с ветки на ветку. Старики сидели на зеленой лужайке перед белыми зданиями, пили и смеялись беззаботно. Люди ехали на велосипедах по узкой дороге. Здесь не было ни транспорта, ни оживленных тротуаров, ни небоскребов. Это было место, куда приезжаешь за покоем. Или чтобы спрятаться.

Здесь были машины, в основном Land Rover, для местных дорог. В остальном здесь не было ничего современного. Я нанял одного из тех стариков, что сидели на лужайке, чтобы он отвез меня к белой церкви с красной крышей. Легче было соврать, что я ищу прощения, чем сказать правду о своих грехах. Когда мы подъехали к зданию, я понял, почему он так странно на меня смотрел. Некогда белая каменная поверхность была испещрена темными полосами, на которых проливной дождь оставил свои отпечатки. Трава была неухоженной, заросшей высокими сорняками и мертвыми кустами мангольда. Засохшие ветви деревьев оплакивали потерю жизни, которую когда-то вело это здание. Здесь давно никого не было.

Я прошел остаток узкой дороги, пока не нашел забор с тремя деревянными перилами и гравийную дорогу. Я перепрыгнул через металлические ворота и прошел еще полмили до небольшого коттеджа с кедровым сайдингом и А-образной крышей. Ряд высоких окон выходил на холмы позади него. С одной стороны был сад, обнесенный каменной стеной, с небольшим столом и стульями. С другой стороны была река.

Каждый хруст гравия под ногами звучал как лавина грязи и камней. Воздух был электрическим на моей коже. Я чувствовал каждую чертову вещь в гиперсознании. Мое горло было сжато.

Моя рука была тяжелой, когда я поднял ее, чтобы постучать в двойные стеклянные двери. Мое сердце замерло, когда одна из них распахнулась.

Это было оно.

Миниатюрная женщина с клубнично-светлыми волосами, заплетенными в косу, поспешила наружу, закрыв за собой дверь.

— Чем могу помочь, сэр? — ее акцент был тяжелым, как у миссис Мактавиш. Она была одета в светло-желтое платье, спускавшееся ниже колен.

Она была моложе, чем я себе представлял, около тридцати, может быть, около сорока, и примерно на фут ниже меня. Простая красотка. Неудивительно, что Уинстон еще не убил ее. Вероятно, он планировал ее трахнуть, если уже не сделал этого.

— Я ищу мальчика. Около двенадцати лет с поразительными голубыми глазами, если мне правильно сказали.

Ее тело напряглось.

— Боюсь, вы ошиблись местом.

Я мрачно усмехнулся.

— Уверяю вас, это не так.

— Вам нужно уйти.

— Слушайте очень внимательно то, что я собираюсь сказать, — я подошел к ней ближе, прижав ее спиной к двери. — Я ищу своего сына. Мне сказали, что здесь его можно найти, — я посмотрел через ее плечо на стеклянные двери, затем снова на ее глаза. — Итак, либо Уинстон солгал мне, либо вы лжете мне, — мой голос был спокойным, но выражение лица дало ей понять, что это предупреждение. — Я не люблю лжецов.

Ее грудь вздымалась и опадала от быстрого дыхания, но она стояла на своем. Мне это понравилось. Мне понравилось, что у человека, присматривающего за моим сыном, хватило смелости противостоять мне, чтобы обеспечить его безопасность.

— Король...

— Вы больше не работаете на короля.

Дверь открылась позади нее, заставив ее попятиться назад. В проем шагнул молодой парень, и я был поражен. На один-единственный, испытанный момент я испугался. Я никогда ничего не боялся так, как боялся подвести его. При виде его у меня сжалось горло. Сердце ударилось о грудную клетку. С раздвинутыми губами и пересохшим ртом я рассматривал его — загорелую кожу, полные губы, льдисто-голубые глаза и сильные скулы.

— Мэм, все в порядке? — спросил он, и в этот момент я был горд.

Так чертовски гордился этим мальчиком, который в свои двенадцать лет имел инстинкт защитить женщину, которая заботилась о нем.

Она повернулась к нему и улыбнулась.

— Да, Киаран. Все в порядке.

Я также гордился этим, тем, что она не проявила страха.

— Киаран, — повторил я медленно, оценивая, как это звучит. Киаран. Сильный. Благородный.

Женщина кивнула, ее глаза все еще были полны осторожности.

— С, а не К. Это значит...

— Маленький темный, — или, более буквально, черный. Я был серым, а он — черным. Это было похоже на проклятие, и я ненавидел Сэди за то, что она отметила его этой темнотой, прежде чем у него появился шанс стать кем-то другим, кем-то большим.

Она коротко изучила меня, затем посмотрела на него. Для невидящего глаза выражение ее лица ничего не выдавало. Ее мысли были ее собственными. Но я знал, что она делает. Она сравнивала его со мной.

Она подняла на меня глаза.

— Заходите в дом.

Она старалась казаться спокойной, но я услышал в ее тоне неприкрытые эмоции. Она волновалась. Я видел это в ее глазах. Она была его опекуном, его другом, его матерью в течение двенадцати лет. А потом появился я, и она понятия не имела, зачем я здесь и чего от меня ожидать.

Внутри коттедж был большим, открытым и гостеприимным. Огромное кресло и светло-коричневый диван стояли по бокам большого каменного камина. В открытой кухне на круглом столе для завтрака были разбросаны книги. Вокруг пахло свежеиспеченным хлебом к чаю, который лежал на кухонном столе.

Это был его дом. Мой сын вырос здесь. Я впитывал все это, внезапно забеспокоившись, что никакие земли, лошади или модные вещи не сравнятся с уютом настоящего дома.

Могу ли я сделать свой дом домом?

Для него — да.

Киаран сел в кресло.

— Ее Величество знает, что Вы здесь?

— Как, по-твоему, я нашел тебя? — я указал на одну сторону дивана. — Можно?

Женщина кивнула, затем села на противоположную сторону.

— Откуда вы знаете королеву? — спросил он.

Я сел, не сводя с него взгляда. Он был высоким. Во всяком случае, он казался высоким. Не то чтобы я знал много двенадцатилетних мальчиков, с которыми его можно было бы сравнить. Его лицо было сильным и зрелым, а не круглым и молодым, как я ожидал. Он был одет в серые шорты и белое поло, изысканные для его возраста, подходящие молодому парню для ношения в загородном доме в глуши.

— Я знаю ее очень давно. С тех пор, как она была в твоем возрасте, — сказал я ему.

— Правда?

— Да, — я обдумал свои следующие слова. — Тогда она была другой, — я скучал по той девушке, по той, которую я кормил с ложечки краханом (прим. традиционный шотландский десерт из смеси взбитых сливок, виски, мёда, малины и обжаренных овсяных хлопьев), пока мы устраивали пикник в саду. Я слизывал крем с ее губ, а потом сухо трахал ее на фоне конюшни.

— Как тебя зовут?

Я не винил его за вопросы. Я ожидал большего, более жесткого, чем это.

— Грей.

Он откинулся в кресле, обработал мой ответ, изучил мое лицо.

— Она как-то говорила о тебе. Она сказала, что я выгляжу так же, как ты. Король велел ей никогда больше так не говорить.

Она рассказала ему обо мне. Это было простое утверждение, но осознание того, что она это сказала, вдохнуло в меня новую жизнь. Она сказала ему, что он похож на меня. Она назвала ему мое имя.

Я хотел рассказать ему все. Он заслуживал правды — всей правды. У него уже столько всего отняли. Я должен был рассказать ему хотя бы правду.

— Почему ты так думаешь? То, что ты похож на меня, я имею в виду.

Он пожал плечами.

— Тебе кто-нибудь рассказывал о твоем отце?

— Да. Они говорили, что он сидел в тюрьме за плохие поступки, — в его голосе был намек на уязвимость, в глазах — голубых глазах, печальных глазах, моих глазах — плескалась боль.

Женщина на другом конце дивана прочистила горло, как будто он сказал что-то, чего не должен был говорить. Им не нужно было ничего от меня скрывать. Я не представлял угрозы, несмотря на то, каким меня выставили Сэди и Уинстон.

— Ты когда-нибудь открывал шипучий напиток, и пена выливалась через верх, создавая беспорядок?

Он кивнул, молча.

— Или выходил на улицу поиграть и спотыкался о бревно или падал в яму?

Еще один кивок.

— Ты не встряхивал напиток и не клал туда бревно, но в итоге ты оказался в беспорядке или поцарапал коленку из-за того, что не мог контролировать, — я наклонился вперед, упираясь локтями в колени и глядя ему в глаза. — Ты спросил, знает ли королева, что я здесь, но ты никогда не спрашивал почему.

— Почему ты здесь?

Я присел на край дивана, как можно ближе к нему.

— Потому что я достаточно долго не знал тебя. Потому что я твой отец. И я действительно попал в тюрьму. Но это было что-то вроде того, что я только что объяснил, что-то, что я не мог контролировать, — и в тот день, когда я вышел, я поклялся, что никто и ничто больше не будет иметь надо мной власти.

— Так вот почему вы никогда не приходили? Вы были в тюрьме?

Я мог бы солгать. Возможно, мне следовало бы. Но быть здесь, смотреть на него, видеть себя в нем, знать все годы, которые я пропустил, заставляло меня злиться. Возможно, я не способен быть героем, в котором он нуждался, но я отказывался быть его злодеем.

— Я никогда не приходил, потому что никогда не знал.

— О, — сказал он мягко, тихо, как будто понял, что был секретом, и это перевернуло мое сердце, чертовски переломило его.

Я соскользнул с дивана и присел на корточки перед его креслом.

— Но теперь я знаю, и я хотел бы взять тебя к себе домой на некоторое время. Если тебе там понравится, ты сможешь оставаться там столько, сколько захочешь.

— А как же Исла?

Исла. Значит, так ее звали.

Я взглянул через плечо на женщину, глаза которой были полны слез.

— Исла тоже может приехать, — она была для него постоянной, знакомой. Он нуждался в ней. Но это не значит, что я не проведу проверку, чтобы убедиться, что она та, за кого себя выдает.

Киаран улыбнулся, кивнув. Она была небольшой, но искренней.

— Хорошо. Думаю, мне бы это понравилось.

Я бы тоже этого хотел.

— Тебе просто нужно принести свои любимые вещи. Остальное мы купим, когда приедем.

ГЛАВА 21

В следующие несколько месяцев я проводил каждый день, каждый час, каждую свободную минуту, знакомясь со своим сыном. Я познакомил его с лошадьми так же, как это делал со мной мой отец. Он был нежным и успокаивающим, когда говорил. Он был зрелым и мудрым по сравнению со своим юным возрастом. Каждый день он удивлял меня чем-то новым.

— Он напоминает мне тебя, когда ты был в таком же возрасте, — сказала миссис Мактавиш однажды днем, когда я шел на кухню. Она стояла у раковины и поливала водой сито, наполненное свежей малиной.

Я улыбнулся и вытащил малину, а затем положил ее в рот.

— Будем надеяться, что он окажется лучше, чем я.

Она перестала промывать фрукты и хлопнула меня по плечу.

— Будем надеяться, что он будет таким же, как ты.

Исла была с Киараном в библиотеке. Помимо конюшен, это было его любимое место на территории. Как отец, так и сын, подумал я. Миссис Мактавиш встретила их обоих с распростертыми объятиями и широкой улыбкой. Она умела сделать так, чтобы люди чувствовали себя так, будто они прожили здесь всю свою жизнь. То же самое она сделала и с Лирикой.

Иногда меня глодало чувство вины. Я задавался вопросом, могло ли все быть иначе. Тогда гнев снова закрадывался в душу, шепча мне на ухо, напоминая, почему все закончилось именно так.

Я развязал галстук, входя в библиотеку.

— Что мы сегодня читаем?

Исла села на один диван, а Киаран — на другой.

— Большие надежды, — ответил он, держа в руках книгу.

— А, Диккенс, — я устроился рядом с ним, затем улыбнулся Исле. — Дальше я сам. Спасибо, Исла. Миссис Мактавиш приготовила чай, если хотите.

Она натянуто улыбнулась, вставая, чтобы уйти.

— Конечно. Спасибо.

Я не чувствовал необходимости спрашивать разрешения провести время с собственным сыном в собственном доме.

— Что ты думаешь? — я кивнул в сторону книги.

— Скучновато.

Я рассмеялся, потому что я думал так же, когда читала эту книгу. Я был почти уверен, что Диккенс получал деньги за слово.

— А ты знаешь, что первоначально у этой книги был другой конец? — Я подпер лодыжку коленом и положил руку на спинку дивана. — Спойлер: Пип провел всю свою жизнь, гоняясь за чем-то, чтобы заполнить пустоту. Он думал, что это деньги. Он думал, что это она — Эстелла. Во второй концовке они снова находят друг друга, и он не может представить, что когда-нибудь будет в разлуке. Но в первой концовке он понял, что его устраивает одиночество, и они пошли каждый своей дорогой.

— Почему они изменили концовку?

— Потому что людям нужна надежда на счастливый конец. Они не хотят верить, что можно потратить всю жизнь на поиски чего-то и так и не найти. Они не понимают, что некоторых людей устраивает одиночество.

— А как насчет тебя? Во что ты веришь?

— Я верю, что важно знать, кто ты есть. Здесь, — я прижал палец к его сердцу, — и здесь, —я постучал пальцем по его виску. — Остальное произойдет тогда, когда это должно произойти. Не жди этого. Не ищи его. — Не отдавай за него все, включая свою душу. — Позволь ему найти тебя, — это был глубокий разговор для двенадцатилетнего мальчика, но я хотел, чтобы он знал, мне нужно было, чтобы он знал, что счастье не обязательно должно выглядеть одинаково для всех. Счастье субъективно. Оно принадлежит сердцу и только сердцу. Никто другой не может решать, что делает нас счастливыми.

— Значит ли это, что мне не нужно дочитывать книгу?

Я усмехнулся и взъерошил его волосы. — Это между тобой и Ислой. Она учительница. А я просто отец, — было все еще невероятно слышать эти слова из моих уст.

— Я когда-нибудь буду ходить в школу, как все остальные?

— Ты этого хочешь?

— Думаю, да.

— Тогда я сделаю так, чтобы это случилось, — как только я узнаю, что ты в безопасности. Я бы отдал ему весь мир, если бы это означало увидеть его улыбку.

Он вытащил желтую липкую записку между страниц и использовал ее как закладку. Я уловил каракули на яркой бумаге и улыбнулся.

— Ты же знаешь, что у нас здесь есть настоящие блокноты и закладки?

Он свел брови, а затем расширил глаза, заметив записку.

— О, это не мое. Она была в книге. Они есть во всех книгах.

— Можно? — я взглянул на книгу, и он протянул ее мне.

Невероятно переписано. Не рекомендую. Примечание для мисс Хэвишем: бросьте грязное платье, найдите другого мужчину и переспите с ним, FFS (прим. For fuck's sake - черт побери, какого хрена)

Лирика.

Конечно. Это было так типично для нее сказать, так типично для нее сделать. Что-то потеплело в моем сердце, и мне вдруг захотелось открыть каждую книгу на каждой полке и прочитать все ее мысли. Именно такие мелочи, отпечатки пальцев, воспоминания, задерживающиеся в тихих комнатах, заставляли ее отсутствие говорить о многом.

Я провел пальцами по чернилам, затем закрыл книгу.

— Думаю, на сегодня достаточно чтения. Встретимся в конюшне?

Его лицо загорелось, и он вскочил с дивана.

— Мне нужно переодеться, но я сейчас приду.

Потом остались только я, книги и воспоминания о вздорной девушке с огнем в глазах, которая засыпала ночь за ночью на этом же диване с открытой книгой на груди. Она была девушкой, которая не боялась задавать трудные вопросы. Кто бросал мне вызов. Кто признавал мою темноту и понимал моих демонов.

Я взял Великого Гэтсби, вспомнив, что она читала его, и открыл.

Печальное дерьмо. Не читать. #JusticeforGatsby

Я поставил ее на полку и улыбнулся про себя, проводя пальцами по корешкам, пытаясь вспомнить все названия, которые я видел, когда укрывал ее одеялом и давал ей уснуть.

Я вытащил Анну Каренину.

Очень грустное дерьмо. Избегай. Избегай. Избегай.

И Моби Дик.

Не порно, к твоему сведению.

Потом Гордость и предубеждение.

10 из 10 трахнула бы мистера Дарси, как гребаную дверь.

Колющий укол ревности поднял свою уродливую голову, застигнув меня врасплох. Я запихнул его обратно с густым сглатыванием, пролистывая остальную часть полки.

Граф Монте-Кристо. Я не открывал эту книгу с того самого вечера, когда читал ей, пока она купалась. Мое сердце словно билось на зыбучих песках, когда мои пальцы отодвинули твердую обложку. Там была ярко-желтая бумага с вьющимся черным шрифтом, нежным и женственным.

Дорогой Грей, я надеюсь, что однажды ты найдешь то, что ищешь.

И тут я погрузился в себя.

Я не мог остановить себя. Прежде чем я осознал, что делаю, я стоял в ее комнате, глядя на мягкие золотисто-желтые стены и плюшевый бежевый ковер. Я подошел к кровати, застеленной белым и королевским голубым постельным бельем. Полог из шелковых занавесок обрамлял изголовье кровати, словно она была создана для королевы.

Я провел ладонью по мягкому пледу и погрузился в воспоминания о том, как Лирика сидела здесь, после того как я вручил ей приглашение на свадьбу Татум, и слезы текли по ее щекам. Я вытер их большим пальцем, а затем провел пальцем по ее губам. Ее язык высунулся и смочил кончик моего пальца.

—Почему ты так поступаешь со мной? — я посмотрела вниз на эрекцию, упирающуюся в молнию его темно-синих брюк. — С собой? — Я снова подняла на него глаза. — С нами?

Она попросила меня сломаться ради нее, и я был близок, чертовски близок к тому, чтобы сдаться. Но в то время я не предал бы Сэди, и я не мог поступить так с Линкольном. Забрать ее тогда означало лишить ее выбора. Я был далек от святости, но я отказался стать таким монстром. Лирика должна была защищать меня, а не использовать.

Поэтому я держался на расстоянии.

Чертов идиот.

ГЛАВА 22

За последние пару месяцев я понял, что все эти годы я был влюблен в идею Сэди. Я любил королеву, которой она была, когда все смотрели. Я любил девушку, которая без вопросов бежала со мной в лес. Я любил ее тихую невинность, и мне нравилось, что она отдавала ее мне. Я любил то, кем мы были раньше. Ни один из нас больше не был тем человеком. Время изменило нас. Жизнь изменила нас. А может быть, мы вовсе не изменились. Может быть, мы всегда были такими, какими были.

В какой-то момент своей жизни мы все прошли через ад. Прохождение через огонь было необходимым злом. Оно лепило из нас либо воинов, либо демонов. Сэди не прошла через огонь. Она сделала там дом. Она сидела на его коленях и соблазняла самого дьявола. Я провел годы, думая, что мой долг — спасти ее. Винил себя за то, что случилось. Думал, что если верну ее, то буду оправдан.

Я был Пипом, искал свою счастливую судьбу.

Теперь я понял, что, возможно, мне суждено было стать первым концом Диккенса, а не вторым. Я пережил предательство Сэди. Я перешагнул через ее обман. И все это с помощью Киарана. Каким-то образом он сделал все стоящим. Он взял эту пустоту и снова сделал ее целой.

Сегодня была вечеринка по случаю помолвки Чендлера и Энистон. Кто бы мог подумать, что понадобится любопытная принцесса, чтобы поставить Чендлера Кармайкла на колени? Это был первый раз, когда я был во дворце с тех пор, как столкнулся с Сэди. Она уехала через два дня. Я проследил ее до Лондона, а потом потерял. Она не приходила к Уинстону. Она даже не пыталась найти Киарана. Она использовала свой королевский титул, чтобы получить доступ в дома высокопоставленных лиц и знаменитостей, останавливаясь где угодно и у кого угодно. Мне было все равно, куда она ходит и что делает, лишь бы держалась подальше от моего сына.

Мужчины в смокингах встречали гостей у входной двери, требуя их именные приглашения. Звуки оркестра, исполняющего современную музыку в классической форме, доносились из бального зала по парадным коридорам. Там были серверы, цветы и дамы с бриллиантами на шее. Это была сказка, а я чувствовал себя темным рыцарем.

Чендлер стоял в углу с Шайнер Бок в руке. Энистон переходила от гостя к гостю, играя роль регентши в совершенстве.

Я взял стакан виски и подошел к нему.

— Поздравляю. Хотя я не знаю, как ты это сделал.

Он поднял свою бутылку в знак приветствия.

— У меня небольшая помощь, — сказал он, опустив взгляд на свою промежность. — Или большая помощь, я должен сказать.

— Господи, они действительно собираются позволить тебе стать королем.

— Консортом, — добавил он, взяв напиток. — В основном я просто стою здесь и выгляжу красиво.

Я сделал глоток своего виски.

— Ну, ты уже все испортил.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты мудак?

Я ухмыльнулся.

— Не сегодня, — я сделал еще один глоток, смакуя гладкость алкоголя, пока он скользил по моему горлу. Затем я указал своим бокалом в сторону Энистон. — Что ты делаешь здесь со мной, когда красивая женщина ждет тебя, чтобы отпраздновать.

Он жестом обвел комнату.

— Это все для нее. Мое представление о празднике — это дать ей пухлую, красную задницу и несколько оргазмов подряд.

Я поднял бровь.

— Я могу заставить всех уйти, если хочешь.

— Но мы только что пришли, — сказал кто-то позади меня.

Я повернулся, чтобы услышать знакомый голос Лирики, и замер. Комната вдруг стала маленькой и тихой. Музыка и разговоры теперь были приглушенным шумом. Она осветлила свои иссиня-черные волосы до каштанового цвета, и они спадали на ее обнаженное плечо длинными, свободными волнами. На ней было платье в пол, без бретелек, цвета шампанского, из атласа, которое плотно облегало все ее изгибы. Оно опускалось в небольшую ложбинку между ее грудями, приподнимая их и обхватывая, как руки любовника. Я искал заметные очертания трусиков там, где ткань прилегала к ее стройным бедрам, и тяжело сглотнул, когда не нашел их. Я перевел взгляд на тонкую линию ключиц, обнаженные плечи, колонну шеи, неторопливо прощупывая каждый сантиметр глазами, как это делают кончики пальцев.

Черт. Это было похоже на то, как если бы я увидел ее — на самом деле увидел ее — впервые без повязок. Я видел ее так, как мужчина видит женщину. Женщину, ради которой он убивал, проливал кровь, давал обет.

Кровь запульсировала во мне, прямо к члену. Она была восхитительна. Я прикасался к этой женщине. Пробовал ее на вкус. Был внутри нее. Но тогда я был слишком ебанутым, чтобы понять, какой это был идеальный подарок.

Господи, Грей. Контролируй это.

Моя решимость была твердой в течение многих лет. Всегда была постоянная тяга, потребность, боль. Она появилась в тот момент, когда я увидел ее в Убежище. Но я справился с этим. Когда я сидел на полу и читал ей, пока она купалась, я контролировал это. Несмотря на то, что смотреть на нее мне было чертовски тяжело. Я говорил себе, что это неправильно, неправильно для нее, неправильно для меня, неправильно для нас.

То, что было у нас с Лирикой, никогда не было сексуальным. Это было интуитивно. Это было эмоционально. Но никогда сексуальным.

Это было тогда.

Теперь я стоял здесь, не имея никаких обязательств ни перед Сэди, ни перед Линкольном, и впитывал каждый дюйм ее тела, как человек, потерявшийся в пустыне.

Линкольн стоял рядом с ней, одетый во все черное. Рукава его рубашки были закатаны, обнажая его татуировки. Если бы внешность могла убивать, он был бы моим наемным убийцей.

Чендлер сделал длинный глоток пива, наблюдая, как мы стреляем друг в друга кинжалами.

— Почему бы тебе просто не помочиться на нее? Господи Иисусе.

— Потому что это испортит мое платье? — Лирика ответила с ухмылкой.

Вот она.

Чендлер закатил глаза и ушел.

Я не мог остановить улыбку, которая вырвалась на свободу.

— Он приспосабливается к королевской жизни.

Лирика рассмеялась.

— Я думаю, королевской жизни придется приспосабливаться к нему.

— Ты справилась с этим, — сказал я, вспоминая, как она легко переходила от джинсов к вечернему платью.

Ее глаза заплясали по комнате.

— Я их всех одурачила, — ее голос был тихим, как будто она делилась секретом.

Линкольн сжал челюсти.

— Как долго еще вам двоим придется играть в дом?

— Я работаю над этим, — я не работал. Во всяком случае, не юридически. Я задал тон для правдоподобия, но еще не приступил к оформлению документов. Теперь, когда я увидел ее здесь, выглядящую соответствующим образом, источающую элегантность и чувственность, мне снова захотелось встать и заявить на нее права. Пресса была здесь, наблюдала, сообщала о каждом шаге каждого важного человека. Это было бы нетрудно. Все, что потребуется, это одно прикосновение. Поцелуй в висок.

— Работай, блядь, усерднее, — процедил Линкольн сквозь стиснутые зубы.

Лирика смотрела на него, не прикасаясь к нему, прекрасно играя свою роль. Она тоже видела их здесь.

— Линк, ты можешь дать нам минутку?

Он уставился на нее, словно желая, чтобы она передумала. Она смотрела в ответ, не отрываясь. Он бросил на меня последний взгляд, а затем пошел в сторону, где Чендлер пошел поговорить с Лео.

Ее плечи расслабились, она выдохнула и повернулась ко мне лицом.

— Сожалею о нем.

От ее слов у меня защемило в груди.

— Его поведение — не твоя ответственность, — я приподнял ее подбородок указательным пальцем. — Ты прекрасно выглядишь, Лирика, — я улыбнулся, позволив своему прикосновению задержаться на ее коже на несколько секунд, прежде чем опустить руку на бок. — Миссис Мактавиш гордилась бы тобой.

— Я скучаю по ней, — она слегка наклонила голову, словно вызывая в памяти воспоминания. — И по Сэму. Мой шеф-повар.

— Они тоже скучают по тебе.

Она вздохнула и выпрямилась.

— Я скучаю по библиотеке. Боже, как я скучаю по библиотеке. Клянусь, даже после четырех лет там осталось столько книг, которые я так и не прочитала.

Где бы она ни была, я бы построил ей библиотеку. Я вспомнил все те ночи, когда я приходил домой и находил ее спящей на одном из диванов, я накрывал ее одеялом и смотрел на ее сны.

Ее губы разошлись в возбужденном «О», и все, о чем я мог думать, это о том, как они обвиваются вокруг моего члена. Господи, Грей. Какого хрена?

— И сады. Я скучаю по садам. Они цветут?

— Тебе не придется скучать ни по чему из этого. Тебе всегда рады в моем доме, Лирика, — она никогда не говорила, что скучает по мне. Но опять же, я никогда не давал ей повода скучать.

— Спасибо, но я не думаю, что это понравится всем, — она бросила взгляд на Линкольна, быстрый, осторожный, чтобы не дать ему понять, что мы говорим о нем.

— Иногда быть эгоистом — это нормально, малышка, — я потянулся вниз и незаметно взял ее за руку. Мой большой палец провел по точке пульса на ее запястье, и я подумал, каково это — обхватить ее пальцами и прижать ее руки над головой. Какого черта я думал об этом? Я отпустил ее. Она не принадлежала мне. И никогда не принадлежала.

Я добавил:

— Даже необходимо, — я провел большим пальцем по ее ладони. Это был невинный жест, тонкий, просто кожа к коже. Но он разогрел мою кровь со свирепостью драконьего огня.

Ее зрачки расширились. Маленькая пульсирующая точка в нижней части ее горла запульсировала от возбуждения. Ее губы разошлись. При каждом вдохе она выпячивала вперед свои сиськи.

Это было неправильно. Это был каждый грех, который я четыре года боялся совершить. Все изменилось для меня, но ничего не изменилось для нее. Или, может быть, ничего не изменилось для меня. Я спасал ее — четыре раза, возвращал ей кусочки ее жизни, когда она считала, что они потеряны навсегда, укладывал ее, когда находил ее спящей, нашел ее отца и привел его к ней, проводил ночь за ночью, читая ей, пока она купалась. Ладно, последнее было для меня. В ту ночь, когда я нашел ее в ванной, под водой, затаившей дыхание, мое сердце остановилось. После этого я должен был оставаться с ней. Моя душа нуждалась в этом так же, как и ее.

Может быть, Сэди была права. Может быть, я всегда выбирал Лирику.

Но Лирика не выбирала меня.

Она была его.

Я уронил ее руку.

— Энистон попросила меня быть подружкой невесты, — она сглотнула, и я наблюдал за движением ее горла. Я думал только о том, как легко моя рука обхватит его, как оно будет выглядеть дугообразным в подношении к моему рту.

Прекрати, Грей. Прямо сейчас, блядь.

Я не мог.

Я продолжал смотреть на нее.

— Это фантастика.

Ее взгляд скользнул по моей груди, по рукам, а затем по тому месту, где мой член упирался в брюки.

Атласное платье не скрывало твердые пики ее сосков.

Она опустила взгляд на свои руки, нервно ковыряясь в ногтях.

— И я уверена, что ты будешь шафером.

Мы оба отрицали это, эту вещь — эти искры, этот гул, пульсирующий между нами. Возможно, это было к лучшему. Это было неправильно. Так было всегда.

Я наблюдал за ней сквозь тонкую пелену самоконтроля. Годы дисциплины были единственным, что удерживало меня от того, чтобы наклониться и сказать ей, что я совершил ошибку, когда отпустил ее, взять эти руки, расправить одну на своем члене и сказать: Смотри, что ты делаешь со мной.

Я кивнул, отвечая на ее вопрос/не вопрос.

— Да.

— Линк тоже, — ее глаза все еще были прикованы к моим, хотя она говорила о нем. — Каспиан не сможет по очевидным причинам, — она была бессвязна. — Но у Чендлера будет...

По совпадению, Лео выбрал этот момент, чтобы подойти.

— Я бы не стал есть копченого лосося. Почти уверен, что третий из вашего маленького тройничка подсыпал туда яд, — он кивнул Линкольну, который сломал шею и уставился на нас своими зелеными глазами.

— Лео, — закончила предложение Лирика.

Я перевел взгляд на него, моргая.

— Тебе что-то нужно?

— Просто хотел узнать, не хочешь ли ты сделать столик на четверых, — он откусил кусочек лепешки.

— Достаточно, — сказал я с опасной угрозой в каждом слоге.

Его глаза расширились, когда он закончил жевать.

— Что? Бог не просто так дал ей три дырки, — он указал на меня и произнес один, затем на Линкольна и произнес два, затем на себя и произнес три.

Моя кровь разогрелась.

— Я сказал, заткнись, блядь.

Он поднял обе руки в знак капитуляции.

— Мне пора идти, — сказала Лирика, ее голос был не громче шепота.

Он смутил ее. Я собирался убить его.

Она начала уходить, но я схватил ее за локоть.

— Останься.

Она замерла. Ее дыхание сбилось. От моего прикосновения ее кожа покрылась мурашками.

— Да, останься, — сказал Лео. — Это действительно касается тебя.

Лирика посмотрела на меня с бурей эмоций, мелькающих в ее голубых глазах.

— Мне действительно нужно идти.

Я сделал это с ней. Я посеял в ней эту бурю.

Я уронил ее локоть, затем смотрел, как она уходит, прежде чем повернуться к Лео.

— Она не одна из твоих игрушек. Ты не имеешь права унижать ее. Понятно?

Уголок его рта приподнялся, а глаза сверкнули, как будто он стал посвящен в тайну, которую никто больше не знал. Возможно, так оно и было.

— Понятно.

ГЛАВА 23

Пришла официантка и предложила бутылочное пиво.

Лео взял одну с подноса и ухмыльнулся так, что она покраснела и чуть не врезалась в сидящего рядом человека.

Он засмеялся про себя. Самоуверенный ублюдок. Его улыбка сползла, и выражение лица стало серьезным.

— Кажется, мы зашли в тупик.

Номер, который Сэди дала Чендлеру, соединил нас со складом, который был не более чем диспетчерской службой, службой Uber для коммерческого использования. Они вызывали водителя, тот забирал фургон, высаживал его в указанном месте и оставлял ключи внутри. Кто-то другой забирал фургон оттуда и затем использовал его для перевозки девушек. Все было хорошо продумано, и, если бы не было так хреново, я бы гордился Сэди. Более трехсот человек довезли фургоны до этого места и высадили их. Нам потребовались недели, но мы связались с каждым из них. Все они отправили нас в одно и то же место — на грунтовую дорогу в Македонском лесу. У нас был парень, который сидел в конце дороги, наблюдал и ждал, когда кто-нибудь появится. Прошло почти две недели, но никто так и не появился.

— Время для плана Б, — я собирался увидеться с Уинстоном. Я ненавидел просить у него информацию. Это заставляло меня казаться слабым, как будто я не мог найти ее без его помощи. Сэди не оставила нам другого выбора.

— План Б?! Никто не сказал мне, что есть план Б. Какого хрена, чувак? Где был план Б две недели назад?

Я засунул руки в карманы и сжал челюсть.

Он вздохнул и поднял бровь.

— Делай свое дело, брат, — и затем он ушел, оставив меня одного.

В кабинете Уинстона не было ничего, что могло бы привести меня к девушкам, но там могло быть что-то, что я мог бы использовать. Документ или фотография — что-то, что я мог бы держать перед ним и поджечь, чтобы поиздеваться над ним.

Кто-то опередил меня. Дверь уже была открыта, и в коридор вплыли голоса. На мгновение я подумал, что это могла быть Сэди. Затем они заговорили снова.

— Я ему не доверяю, — это был Линкольн.

Какого черта он делал в кабинете Уинстона?

Я остановился, остановив свои шаги на мраморном полу, и встал прямо перед дверью.

— Почему? — Лирика. — Потому что он богат... — она сделала паузу после этого слова. — Могущественный, — еще одна пауза, и я представил, как она подходит ближе к тому месту, где он стоял, дразня его. — Красивый, — последнее слово прозвучало с легкой интонацией.

Раздался шум — шелест ткани и тяжелый лязг металла о дерево.

— Он хочет тебя трахнуть.

Если он говорил обо мне, я должен был отдать ему должное. Он был наблюдателен.

— Это уже не средняя школа, птичка. Ты не можешь играть в свои маленькие игры, чтобы заставить меня ревновать, — еще один удар.

Я знал, что он никогда не причинит ей вреда, но не мог не двинуться к проему и не проверить, чтобы убедиться.

Линкольн прижал Лирику к столу Уинстона. Его спина была обращена ко мне. Ее руки были на его шее, и она смотрела на него сверху. Ревность пронзила мою грудь при виде этого взгляда, хотя у меня не было никакого права ревновать. Вообще никакого права.

— Может, мне стоит отправить тебя обратно со следами моих зубов на шее? — он поднял руку и провел пальцами по верхушкам ее грудей. — Или сюда, — он дернул платье вниз, заставив ее вздохнуть. Она уронила руки и схватилась за край стола. Ее сиськи вывалились на атласную ткань, идеальные и полные, со светло-розовыми сосками.

— Линк... — ее слова оборвались стоном, когда он наклонился и укусил ее. Ее глаза были прикрыты, а щеки раскраснелись.

Черт.

Я должен был уйти, но, черт возьми, я был загипнотизирован.

— Ты моя, птичка. — Линкольн схватил ее за бедра и задрал платье до талии. — Это мое, — прорычал он. — Черт, посмотри на это.

Я хотел. Боже, как я хотел. Я представлял его, мягкий, розовый и набухший.

— Он такой, блядь, мокрый.

И это. Господи, и это.

Линкольн поднес руку к ее киске, касаясь того, чего я не мог.

— Это мое, — его голова двигалась, и я представлял, как он проводит языком по ее скользкому центру точно так же, как это сделал бы я.

Лирика откинула голову назад и закрыла глаза. Ее руки крепче ухватились за край стола. Ее ноги переместились на его плечи, открывая ее для него.

Линкольн рассмеялся, глубоко и низко. Его голова откинулась назад, чтобы посмотреть на нее.

— Тебе нравится быть моей, не так ли, птичка?

— Да, — вздохнула она, едва достаточно громко, чтобы я услышал.

Мой член был так зол. Такой твердый. Он упирался в мои брюки от желания высвободиться, от потребности трахаться. Дикий зверь пробудился после многих лет одиноких дней и беспокойных ночей, наблюдений без прикосновений, желаний без получения.

— Ты хочешь, чтобы я съел эту киску, детка? Трахал твою киску языком? Дразнить эту тугую попку? — голос Линкольна был низким и горловым.

— Боже, да, — ее спина выгнулась дугой, умоляя его о том, что он обещал.

Чееееерт.

Он засунул пальцы в ее идеальную, сладкую киску. Я знал, потому что был внутри нее. Я помнил, как ее тело отвечало на мой язык, на мои прикосновения.

Лирика подняла голову и открыла глаза.

И посмотрела прямо на меня.

Мне должно было быть стыдно.

Я ждал, что она скажет ему остановиться или покраснеет и отвернется. Я ждал чего угодно. Но она держала мой взгляд. Не отводила взгляд. Ее глаза были темными и дразнящими. Ее язык прошелся по нижней губе, затем она зажала его между зубами. Она целеустремленно покачивала бедрами, не сводя с меня глаз. Этот взгляд говорил обо всем — голод, жажда, нужда, прощение.

Это было наслаждение, агония и блаженство. И таким чертовски сильным, что я думал, он разделит меня на две части. Я не заслуживал этого взгляда. Но я украл его. Я вырвал его у него, как дьявол, которым я был, когда она выгнула спину и зарылась кончиками пальцев в его волосы.

— Да, блядь. Трахни мое лицо. Оседлай мои гребаные пальцы.

Это моя малышка. Бери, что хочешь. Владей этим, — сказал я ей глазами.

Она издала самый сладкий звук — нннннн. Затем:

— О, Боже, — ее бедра двигались быстрее. — Сильнее.

Рука Линкольна двигалась быстрее, сильнее, как она и просила. Комната наполнилась отчетливым звуком пальцев, трахающих влажную плоть, сосания и причмокивания. Тяжелым дыханием и стонами.

Ее дыхание стало поверхностным и прерывистым. Ее бедра приподнялись над столом, и я видел, как содрогается ее тело, как напрягаются мышцы шеи, как руки тянутся к чему-нибудь, за что можно ухватиться. Она была близка, так близка к тому, чтобы разорваться. Ради него. Ради меня. Ради нас.

— Кончай за мной.

Кончай за мной.

Не сводя с нее глаз, я сжал челюсти и кивнул ей. А потом она развалилась... с моим гребаным именем на губах.

— Грей, — стонала она.

Мир остановился. Я замер.

Линкольн вытащил свое лицо из ее бедер и снова опустился на корточки.

— Скажи мне, что это была ошибка. Скажи, что ты не говорила того, о чем я думаю, — в его голосе звучала боль, которую я не мог представить, что когда-нибудь чувствовал.

Лирика посмотрела на него, затем соскользнула со стола и провела пальцами по его вьющимся волосам, опустившись перед ним на колени. Ее глаза встретились с моими через его плечо.

Линкольн крутанулся на месте, вскочив, как только увидел меня.

— Клянусь Богом, я убью тебя на хрен.

Лирика схватила его за руку, притянув его обратно на свой уровень.

— Линк, нет.

У меня не было слов, чтобы успокоить его или дать ему утешение. Это не было ошибкой. Я мог уйти, когда увидел их. Но я не ушел. Я остался. Я остался, потому что, да, она принадлежала ему, но часть ее принадлежала и мне. И я ревновал. Ревновал к тому, что он попробовал ее на вкус. Ревновал, что его рот блестел от ее остатков. Ревновал к тому, что она, блядь, сейчас стоит перед ним на коленях.

Я сжал кулаки и повернулся, чтобы уйти, не сказав ни слова. Остаться означало войти туда и прикоснуться к ней, лизнуть ее, трахнуть ее, а это только ухудшило бы ситуацию.

Нежный голос Лирики остановил меня.

— Грей, не уходи.

Я не хотел уходить. Я хотел закончить то, что он начал. Я хотел снова услышать свое имя на ее губах. И еще раз.

Но это выходило за рамки меня, за рамки ее. Нас было трое, запутанных, переплетенных и сбившихся с толку, хаотичный шторм, который, я не был уверен, что у кого-то из нас сейчас хватит сил преодолеть.

ГЛАВА 24

— Я должен, — сказал Грей и исчез в коридоре.

Слезы навернулись мне на глаза.

— Линк...

— Скажи мне, что это была ошибка. Скажи, что ты не нарочно произнесла его имя, когда мой рот был на твоей киске.

Меня разорвало на части. Слова, чувства, оправдания — все это ускользало от меня, оставляя меня на мели — раненую певчую птицу со сломанными крыльями и без голоса. Забавно, ведь именно мой голос стал причиной этого.

— Лирика, — его ореховые глаза сканировали меня, умоляя дать простое объяснение. Я пожалела, что у меня его нет. — Скажи мне.

— Линк...

— Черт, — он запустил пальцы в волосы, затем посмотрел на потолок, как будто там мог быть какой-то ответ, какое-то облегчение. — ЧЕРТ!

— Я не знаю, что случилось, — я подползла к нему, стоя на коленях, как грешница, ищущая искупления. — Быть здесь, вернуться в это место, увидеть его...

Он уронил руки.

— Видеть его что?

Я не могла ответить. Я не знала. Было трудно выразить словами то, что я сама не понимала до конца.

— Видеть его что, Лирика? Заставляет тебя быть мокрой? — его слова сжали мое сердце, превратили его в скрученный узел смятения и вины. — Ты сейчас хотела меня или его?

Ответ тяжело лег на мою грудь. Моя жизнь была разделена на две части: до Братства и после. До Братства был только Линк. Он был всем, что я видела, всем, что я чувствовала, всем, чем я дышала. А потом было — после. Сейчас. Когда, по мнению всего мира, Лирики больше не существовало. Когда меня окружала ломка каждый гребаный день. Когда я видела, что эти мужчины делали с молодыми девушками, и вспоминала, что они могли бы сделать со мной. Когда человек, которого я должна была бояться, спас меня от этого. Когда хорошие люди совершали плохие поступки, а люди с черными сердцами становились героями.

Голос Линкольна прорвался сквозь мои мысли. — Ответь мне, черт возьми.

— Обоих, — сказала я, наконец, эмоции яростно вырывались из моей груди. — Я хотела вас обоих, — правда была сокрушительной. Я чувствовала ее в своем мозгу, видела ее в его глазах.

Линк покачал головой.

— Ты моя, — он потянулся вперед и обхватил мое лицо обеими руками. — Ты понимаешь это? — он прислонил свой лоб к моему. — Ты моя до самой смерти, а после, когда мы вернемся как… — Его дыхание пронеслось над моим лицом, когда он выдохнул. Он все еще пах мной. — Блядь... дельфины или какое-то дерьмо. Тогда ты тоже будешь моей, — он поцеловал мой рот, мягко, задерживаясь губами на губах, как будто ему нужно было убедиться, что я хочу этого, что я хочу его. — Ты мой гребаный дельфин.

Я зарылась пальцами в его темные кудри.

— Я твой дельфин.

Он отстранился и встретился с моими глазами.

— Ты любишь его?

— Нет, — мой ответ был мгновенным. Я не могла любить Грея. Нельзя любить двух людей одним сердцем.

— Но ты хочешь трахнуть его?

Боже. Я была здесь, мое платье задралось на талии — без трусиков — и мои сиськи были выставлены на всеобщее обозрение. Моя грудь была разорвана, а сердце истекало кровью, и Линкольну стоило только упомянуть об этом, как моя киска сжалась от желания. Насколько же я была ебанутой?

— И ты хочешь, чтобы я смотрел, как он только что это делал, — добавил он, когда я не ответила.

— Нет, я не хочу, чтобы ты смотрел, — я забралась к нему на колени, облокотившись на него. — Я просто хочу... — я сделала паузу, подыскивая слова. — Я не знаю, чего я хочу. Я знаю только, что, когда он стоял там и смотрел, я не хотела, чтобы он не смотрел. И я не хотела, чтобы ты тоже остановился. И на секунду я задумалась, на что это может быть похоже... — я позволила остальным своим мыслям остаться невысказанными.

— Ты можешь просить меня о чем угодно, птичка, — сказал он с печальной убежденностью. — Хочешь весь мир? Я дам тебе этот гребаный мир. Но не проси меня разделять тебя с кем-то. — Его большие пальцы провели по моим скулам. — Это место в жопе. Эта система... общество — как бы они его ни называли — это пиздец. Оно дурит тебе голову. Видит Бог, оно испортило мою.

Я вытащила руки из его волос и сглотнула. Ничего у меня в голове не было.

— Он спас меня, Линк. И не один раз. Он нашел моего отца и привел его ко мне. Он дал мне тебя, когда я думала, что потеряла тебя. Он дал мне Татум. Он предложил тебе убить его, чтобы мы могли быть свободны.

Линк убрал руки от моего лица.

— Он забрал тебя! Потом он изнасиловал тебя. А потом он оставил тебя одну, — его голос сломался от нахлынувших эмоций.

— Он сделал это, чтобы спасти меня, — я ненавидела эту стену, которую мы медленно возводили. Я не хотела этого. Я никогда не планировала этого. Они сделали это, и я должна была ненавидеть их за это. Я ненавидела их за это, за то, что они взяли жизнь, которую я любила, и перевернули ее с ног на голову. Это произошло без предупреждения, столкновение судьбы и несчастья. Но где-то в беспорядке и хаосе я нашла утешение. Из-за Грея. — Я не жду, что ты поймешь. Но он не такой, каким ты его считаешь.

— Нет, Лирика. Он не тот, кем ты его считаешь.

Между нами повисло молчание. Наши груди вздымались, когда мы сидели и смотрели, ожидая, надеясь, извиняясь без слов. Как будто через несколько часов Линк вздохнул и медленно покачал головой.

— Господи, почему ты не могла просто захотеть Лео? Трахать его вместо этого? — спросил он, слегка наклонив губы. Боже, мне нравилось это лицо.

Я придвинулась еще ближе к нему, заставляя свою киску гиперчувствовать эрекцию, прижатую к ней.

— Если тебе это нужно, чтобы преодолеть твой стокгольмский синдром или что он там с тобой сделал, тогда я сделаю это. Один раз, — он прижался ко мне, ткань его брюк грубо прижалась к гладкости моей голой плоти, но терла мой клитор так, что я вздрагивала. — Я дам тебе завершение. Вот что это такое, птичка. Это завершение, — он схватил меня за бедра. Сильно. — Не думай ни секунды, что это не выпотрошит меня.

Его признание пронзило меня насквозь. Наши глаза встретились. В них была боль, но в глазах Грея тоже была боль. Словно прочитав мои мысли, Линк крепче прижался к моим бедрам, становясь все более собственником. У меня заколотилось в груди от мысли, что я могу причинить ему боль, причинить боль кому-то из них. Я всегда открыто говорила Линку о том, чего хочу, что мне нравится. Мы были очень сексуальны, всегда были. Наши тела говорили друг с другом, когда наши уста не могли найти слов. Он сказал, что я могу быть закрытой, но я не была уверена, что он знает, чего это может стоить нам всего.

Я обвила руками его шею, в моем нутре поселилось новое, чистое осознание.

— Я люблю тебя. — Мне нужно было, чтобы он это знал. Прежде всего, я любила его.

— Тебе, блять, лучше делать это.

ГЛАВА 25

Это был грех и спасение.

Наблюдать за ней, хотеть ее, уговаривать и направлять ее было проклятием для нас обоих — проклятием для всех нас. Потом я услышал, как мое имя прозвучало с ее губ, и мне показалось, что я спасен. Как будто вся боль и мучения были смыты одним словом.

Я должен был чувствовать угрызения совести за то, что зажег спичку, от которой мы все сгорим.

Но я этого не сделал.

Было правильное и неправильное, черное и белое, добро и зло. Большинство людей знали разницу. Но не я.

Я есть и всегда был Серым.

Оскар Уайльд однажды сказал, что совесть и трусость — это одно и то же. Возможно, это объясняло, почему я ничего не боялся. У меня не было совести.

Я не сомневался, что Лирика сейчас там, успокаивает Линкольна, утешает его, может быть, даже трахает его — точно так же, как она делала после нашей ссоры на пляже. Сразу после того, как я сказал ей, что со мной ей будет лучше. Если бы она была моей, я бы заставил ее перегнуться через стол со слезами на глазах, пока я не очень-то нежно напоминал ей, чья это киска, пока он наблюдал из угла со своим членом в руке.

Но она не была моей. Не таким образом.

Я поздравил Энистон, попрощался с Чендлером и Лео, а затем пошел искать другой способ выплеснуть накопившуюся агрессию. Я пошел к Уинстону за планом Б.

* * *

Когда я вошел, Уинстон был раздет до трусов, и я не мог не задаться вопросом, как долго он был в таком состоянии. Надеюсь, уже давно. Мэддокс просто ухмыльнулся и пожал плечами, когда я открыл дверь. Я сделал мысленную заметку, чтобы повысить ему зарплату.

Когда я был в тюрьме, нам не разрешали бриться. Бритвенные лезвия были оружием, как для других заключенных, так и для нас самих. Раз в неделю нам разрешали посещать штатного парикмахера. Он пользовался одним из тех старомодных лезвий, которые одним неверным движением могли перерезать артерии и оборвать жизнь.

Лицо Уинстона побледнело, когда он увидел, что я вошел с лезвием в руке. Он вскочил с кровати и побежал в угол.

Я улыбнулся.

— Расслабься. Я не принес никаких огурцов, — я сделал паузу. — Сегодня, — я указал на его бородатое лицо. — Я здесь только для того, чтобы привести тебя в порядок.

Эти тени, те, что жили в моей душе, смеялись над тем, каким слабым он стал. Он похудел примерно на пятнадцать килограммов. Высокомерный блеск в его глазах теперь был тусклой кучкой углей. Его волосы были жирными, немытыми, а сам он расхаживал в одних трусах.

Мэддокс вошел с небольшим деревянным обеденным стулом. Ножки заскрипели по полу, когда я поставил его на место и постучал по спинке кончиками пальцев.

Я посмотрел на Уинстона.

— Присаживайся.

Он молча уставился на меня.

— Это твой стул, Уинстон, независимо от того, займешь ты свое место или мы тебя заставим.

Он издал звук, похожий на рычание, затем прошел через комнату и сел. Мэддокс вышел, потом ненадолго вернулся с миской воды и кремом для бритья.

Я намазал кремом лицо Уинстона, под носом, на щеках, под подбородком и в горле.

— Давно не виделись, — я окунул лезвие в воду. — Нам столько всего нужно наверстать, — лезвие скребло по его коже, волоча за собой дорожку волос. — Мой сын дома, где ему и место.

Уинстон моргнул и сглотнул, стараясь не делать резких движений.

Я сполоснул лезвие, затем снова провел им по боковой стороне его лица, вдоль челюсти.

— Сэди больше нет, — белая ярость, которая накаляла меня каждый раз, когда я бывал здесь, притупилась до тепловатого кипения.

Все было почти кончено. Я почти победил.

Он стиснул зубы, отчего лезвие зацепило и проткнуло кожу. Багровая дорожка стекала по его челюсти.

— Она сбежала сразу после того, как мы узнали, что она посылала тебе всех этих молодых девушек на пытки, — я сполоснул лезвие, затем снова поднес его к его лицу. — И что она была ответственна за смерть Лиама.

Уинстон вскочил, но я прижал руку к его груди, приговаривая ту-ту-ту. Было слишком поздно. Лезвие оставило здоровую рану на его лице. Теперь он заливался кровью.

— Ты чертов лжец.

Я наклонил голову и встретил его взгляд.

— Я виновен во многих грехах, но ложь не входит в их число, — я выпрямился. — Мэддокс, я думаю, Уинстону не помешает полотенце, — я вымыл лезвие, затем поднес его к деликатной области, где его подбородок пересекался с горлом. — Твоя королева любит играть в игры. Надеюсь, ты умнее, — я провел бритвой по его коже, затем снова поднес ее к горлу. Его королева. Не моя. Больше нет. — Есть только два способа выбраться из этого кресла, — я провел лезвием, остановившись на его адамовом яблоке. — Скажи мне, где остальные девушки, и ты отправишься в постель с гладкой кожей и хорошим бритьем, — я надавил так сильно, что почти прорвал кожу. — Будешь засранцем, и я перережу тебе горло.

Было такое волнение, которое приходит с властью держать чью-то жизнь в своих руках. Это было всепоглощающе. Богоподобно. В конце концов, перед королями появилась божественность.

Мэддокс ушел за полотенцем.

— Хорошо, — сказал Уинстон, его губы едва шевелились, горло почти не издавало звуков.

Я опустил лезвие в чашу с водой, как раз когда Мэддокс вернулся с полотенцем. Я вытер руку, прежде чем бросить полотенце на колени Уинстона. Я стоял над ним, пока он прижимал белый хлопок к лицу.

— Начинай говорить.

ГЛАВА 26

Некоторые люди верили, что ад — это физическое место, глубоко в недрах земли, где огонь и сера окружают заблудшие души. Некоторые верили, что он находится здесь, в этом мире, сейчас.

Я всегда считал, что ад — это темное место в глубине нашей головы, которое трахает наш разум. Это было психическое. Ад — это страдание. Страдание — это ад. Они были взаимозаменяемы.

Это место, эта деревянная конюшня посреди леса, спрятанная там, где никто не мог услышать крики, — это был ад.

Мы с Лео припарковались в конце длинной грунтовой дороги и подошли к сараю, приоткрыв дверь. Снаружи он выглядел нормально: седой кипарис, дощатый сайдинг, двойные двери, закрытые на ржавые засовы, и двускатная крыша. Внутри же запах крови и спермы вытеснил всякий намек на человечность. Если бы у зла был запах, то это был бы ржавый мускус сырого железа и земли. Кровь и сперма. Это была бы вонь разврата и коррупции.

С одной стороны вдоль стены выстроился ряд кабинок. В двери каждой деревянной кабинки было вырезано отверстие размером с бедро, из которого торчал конец черной кожаной скамьи. На пяти из этих скамеек лежали женские тела, видимые только по пояс. Остальные тела были спрятаны по другую сторону двери. Они были дырами, которые нужно было заполнить, плотью, которую можно было изуродовать, объектами, которые незнакомые мужчины могли использовать для своих извращенных фантазий.

Несколько мужчин просто стояли между ног девушек, раздвигая плоть и хрюкая. Один мужчина держал нож у половых губ девушки, намереваясь вырезать на ее коже бог знает что. Внутренняя поверхность ее бедер уже была пропитана кровью. Другой мужчина стоял на коленях перед другой скамьей, наблюдая, как он вставляет металлический предмет во влагалище одной девушки, а затем работает ручкой, как штопором. Он смеялся. Она кричала.

— Это чертовски плохо, — сказал Лео. Его глаза сузились, когда он рванул дверь, открыв ее с такой силой, что она слетела с петель и болталась в воздухе. Он подбежал прямо к парню с ножом и ударил его кулаком в челюсть, повалив его на спину на грязный пол. — Как бы ты хотел, чтобы я вырезал твое гребаное лицо, ты, больной ублюдок?

Я схватил Лео за рубашку и оттащил его от парня. Я прижал его к стене на другой стороне сарая, прижав его предплечьем к горлу.

— Эти люди заслуживают твоего гнева, и, если ты хочешь выследить их и убить всех до единого, когда мы уедем отсюда, я обещаю, что помогу тебе. Но эти девушки, — я указал в сторону кабинок, — им нужно, чтобы ты был спокоен. Им нужен твой покой.

Он сжал челюсти, но кивнул.

— Хорошо, — надув грудь, он сказал: — Но мы убьем их. Всех до единого.

Как только я отпустил его, он подошел к мужчине, который сейчас зажимал свой окровавленный нос, подобрал упавший на землю нож и воткнул его в пах парня.

Крики мужчины наполнили сарай, когда он скрючился в клубок.

Я бросил на Лео взгляд.

Его рот расплылся в ухмылке, и он пожал плечами.

— Я ничего не мог с этим поделать.

Ад способен высвободить тьму даже в самых светлых душах. Лео, которого я видел только с соблазнительной ухмылкой на лице и игривой искоркой в глазах, нашел свою тьму и принял ее с улыбкой. Я не винил его. Я подумывал сделать то же самое с парнем с лепестковым аппаратом, но он выбежал через разбитую дверь в тот момент, когда кулак Лео столкнулся с лицом Ножевика. Остальные трое мужчин тоже убежали. Ну, черт.

— Начни с того конца, — сказал я, кивнув в сторону последней кабинки. — Я позабочусь о ней, — я указал на девушку с металлическим штопором, торчащим из ее тела. Ее крики будут преследовать мои сны в течение нескольких недель после этого.

Я опустился на колени между ее ног, заметив первый след крови, просачивающийся изнутри. Я коснулся ее колена, и она вздрогнула.

— Все в порядке, — я понизил голос, сохраняя спокойствие. — Ты в порядке, — затем я взял ручку и повернул против часовой стрелки, отвинчивая устройство, которое он вставил.

Она снова вздрогнула.

Я осторожно сжал ее колено.

— Просто дыши, дорогая. Все почти закончилось, — я даже не знал, слышит ли она меня.

— Они заперты, — сказал Лео из нескольких кабинок ниже.

— Тогда открой их.

Он зарычал.

— Они цифровые. Мне нужен код.

— Разве ты не технологический гений? — Я продолжал крутить ручку. — Взломай его нахрен.

Он отмахнулся от меня.

— Ты хоть представляешь, сколько времени это займет?

Уинстон назвал мне местоположение, зная, что просто так девочек не достать. Я предупреждал его об играх разума. Он только что предрешил свою судьбу.

Я медленно вытащил металлическую штуку из девушки, морщась от крови, покрывшей ее. Один конец был в форме конуса с четырьмя лепестками, сходящимися к острию на конце. Очевидно, при повороте рукоятки лепестки раскрывались и расходились в стороны, находясь внутри. Я сглотнул желчь, которая подкатила к моему горлу при одной мысли об этом.

Сэди прошла через это.

Она терпела этот ад три года. Я пробыл здесь пять минут и знал, что буду чувствовать тени этого на своей душе до конца жизни.

Я хотел убедиться, что никому не придется пережить это снова.

Я хотел спасти их.

Сэди хотела спастись сама. Она отправила их сюда, зная, через что им придется пройти.

Лео навис над парнем, свернувшимся калачиком на грязи, и схватил его за волосы. — Какой код, придурок?

Мужчина покачал головой.

Лео прижал его к земле.

Парень кашлял и брызгал слюной.

— Нам дали только местоположение. Больше ничего.

Лео пнул его по ребрам.

— Чертовски бесполезно.

— Может, и нет, — я взглянул на нож, который Лео бросил на землю. — Мы можем засунуть его внутрь и выбить замок. Нам просто нужно что-то, чтобы забить его.

Некоторые девушки все еще всхлипывали. Некоторые кричали, чтобы это прекратилось, как будто их тела все еще были в шоке, хотя никто к ним не прикасался.

— А что насчет этой штуки? — Лео указал на устройство в моей руке. — Что это вообще такое?

Нижняя часть рукоятки была тупой и тяжелой. Это был металл.

— Это может сработать, — я наклонился и схватил нож. — И поверь мне, тебе лучше не знать.

Почти час, много ругательств и пота спустя, все кабинки были открыты.

Лео достал свой телефон из заднего кармана. — Я позвоню Чендлеру, и мы отвезем их в убежище.

В убежище. Где была Лирика. Где ее мысли были заняты тем же, что и мои — этим девушкам нужна помощь. Где мы были такими же. Где она ждала с голубыми, как океан, глазами и губами, которые стонали мое имя. Глубокое, физическое желание сжало мое нутро и вытащило мои следующие слова.

— Нет. На этот раз я поеду с тобой.

ГЛАВА 27

Единственный путь к нашему домику пролегал по извилистым дорогам через Аппалачские горы. Это был большой А-образный дом с окнами, выходящими на долину. Почти уверена, что до того, как Чендлер купил его, он был на airbnb (прим. онлайн-площадка для размещения и поиска краткосрочной аренды частного жилья по всему миру). В доме было восемь спален — пять наверху и три внизу — и шесть ванных комнат.

Я думала, что мне нравится быстрый темп нью-йоркской жизни, волнение от незнания того, что произойдет в следующий момент... пока меня не заставили сбавить темп. Теперь я любила сады, библиотеки и долины, поросшие вечнозелеными деревьями.

Было принято давать название домику, по крайней мере, из тех, что я видела. Линкольн назвал наш Hallowed Ground. Это было священно. Зло не существовало в этих стенах.

У нас было десять девочек. Пятерых мы только что отправили обратно в мир, домой, к своим семьям, а Лео и Грей были в пути с еще пятью. Я не была настолько наивна, чтобы поверить, что Братство — единственная организация, занимающаяся торговлей людьми. По нашим сведениям, каждый год жертвами торговли людьми становились более четырех миллионов человек. Хотя Братство внесло свой вклад в это число, оно не было ответственно за все это. Существовало множество других групп, таких как мафия и картель. Именно поэтому Лео искал сайты, предлагающие человеческие жизни на выбор, и выслеживал их. Со времен Багрового греха он был одержим этим.

Спасение пяти или десяти за раз казалось незначительным по сравнению с огромной суммой в четыре миллиона, но я была довольна тем, что внесла свою лепту, неважно, большую или маленькую. Мы с Линком кормили их, одевали и оказывали им медицинскую помощь, если она была необходима. Когда мы заслужили их доверие, я занялась другими их ранами, теми, которые не были видны снаружи. Я рассказала им свою историю — ну, не всю. Я не стала раскрывать свою истинную личность, но рассказала им, как меня похитило Братство, как я пыталась сбежать и чуть не была изнасилована, и как меня спасли и освободили. В течение нескольких месяцев я подсознательно романтизировала Грея для этих женщин. Они называли его героем.

Однажды я подарила ему в подарок часы с надписью с определением этого слова. Потом я где-то прочитала, что герой пожертвует собой, чтобы спасти мир. Злодей сожжет весь мир, чтобы спасти тебя.

Что заставляло человека жертвовать собой ради спасения всего этого?

Я вышла обратно, чтобы посидеть на крыльце и подышать свежим воздухом.

И позвонить Татум.

Мне нужно было услышать ее голос. Прошла почти неделя с тех пор, как я с ней разговаривала. Мне нужна была моя лучшая подруга, даже если мы и не могли поговорить о том, что произошло во дворце.

Она не ответила, оставив меня наедине со своими мыслями и массивным ротвейлером, дремавшим у моих ног. Кому нужна система безопасности, когда есть Люцифер? Линк сказал, что это его собака, но он никогда не отходил от меня.

Я перешла от контактов к заметкам. Грей подарил мне этот телефон на день рождения в один год. Единственный номер, на который мне разрешалось звонить, был его, но он набил его фотографиями из моего прошлого. Это был самый добрый подарок, который мне когда-либо делали. Теперь номер был другим, но я сохранила телефон и все, что на нем хранилось.

Я использовала Заметки как дневник, записывая свои мысли в единственном месте, куда, я знала, Грей никогда не заглянет.

Я перечитала первое, что написала.

Это место — оно прекрасно. Такой красотой нужно делиться.

Но я одинока.

И он тоже.

Иногда я чувствую его во сне, он наблюдает за мной. Иногда я смотрю на него и удивляюсь, как что-то настолько прекрасное может быть настолько разбито.

Он говорит, что я ему не нужна. Я тоже не должна хотеть его. Но иногда, когда он смотрит на меня так, как будто ему больно это делать, мне становится больно. Мне чертовски больно в том месте глубоко внутри, которое может заполнить только мужское прикосновение.

Он читает мне. Я обнажена и уязвима перед ним, а он просто... читает. В такие моменты он прикасается ко мне. Только не руками. Он трахает меня своими словами. Его голосом. Его открытость, которую он дарит мне и только мне.

Мы светлые и темные. Ночь и день. Два разных мира, брошенные вместе.

Он говорит, что любит ее.

Я говорю, что любовь не должна причинять боль.

Это было похоже на раскопки капсулы времени. То, что я считала похороненным, вдруг оказалось очень реальным и очень настоящим. Неизбежные фрагменты того времени, которые я должна была забыть. Но как можно забыть четыре года своей жизни?

Мое сердце сжалось в тугой узел от тоски и безнадежности.

— Привет, Лирика, — голос Грея вырвал меня из моих мыслей и опустил в настоящее. Его плавный акцент танцевал по моему имени. Уверенный тембр обволакивал его слова. Простое приветствие пропитано мужественностью.

Я сглотнула, затем посмотрела через плечо на него, где он стоял, прислонившись спиной к стеклянной двери. Теперь он казался выше. Его присутствие было более требовательным, если такое возможно.

— Привет.

Голова Люцифера поднялась, но он не двинулся с места.

Грей оттолкнулся от кедровых досок и подошел ближе.

— Линкольн проводил девочек в их комнаты. Лео сказал что-то о готовке. Думаю, жареную курицу и картошку.

Он сказал это так, будто они были здесь уже несколько часов. Я так и не услышала, как они подъехали.

— Мы только что приехали, — сказал он, отвечая на мои невысказанные мысли.

— Лео готовит?

— Я бы не стал ему доверять, — он улыбнулся, и мой желудок затрепетал. — Но Линкольн с ним, — он сел в кресло-качалку рядом со мной. Это были большие, кедровые кресла из толстого, тяжелого дерева. Я всегда считала их впечатляющими. С ним они выглядели простовато. — Ты можешь идти к ним.

Я не обратила внимания на то, как тщательно он подбирал слова и каким тоном он их произнес. Я была свободна. Все, что я делала с этого момента, было моим выбором.

Между нами оставалось так много вопросов. Эмоции все еще были там, будоража и не давая покоя. Страх не сдерживал нас. Грей не уклонялся от конфликтов. И я тоже.

Теперь мы были здесь, одни, свидетелями были только деревья, и время больше не было нашим врагом.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Он ухмыльнулся.

— Какая разница, если я скажу нет? Ты все равно спросишь.

Засранец.

— В тот день, после свадьбы Татум и Каспиана, когда Линкольн уехал со мной на лодке, ты не поехал за нами. Ты должен был знать, что он вернется в их дом. Или, в крайнем случае, в аэропорт. Но ты так и не пришел. Ты просто позволил мне уйти.

Его выражение лица ожесточилось.

— И вопрос?

— Почему?

Меня не должно было волновать, почему он не пришел. Меня не должно было беспокоить, что он остановил миссис Мактавиш, когда она бежала к концу пирса в тот день, как будто хотел, чтобы я исчезла. И все же я была здесь, мой пульс учащенно бился, пока я ждала его ответа.

— Помнишь, я подарил тебе телефон на день рождения?

— Да.

— Я не дарил тебе воспоминания, малышка. Я подарил тебе надежду, — малышка. Он сказал это так, как будто я была сокровищем, которым нужно дорожить. Его стальные голубые глаза встретились с моими. — В мои намерения никогда не входило уберечь тебя от Линкольна, во всяком случае, не навсегда. Мне нужно было только спасти тебя от них, — почему от его слов у меня защемило сердце? — Но мне нужно было время. В тот момент, когда я решил привезти тебя на тот остров, я знал, что ты никогда не вернешься домой, — его челюсть сжалась, как будто он уловил промах. — В мой дом, я имею в виду.

Он ошибался. Я тоже сделала его своим домом. И иногда я скучала по нему.

— Ты знал, что он собирается забрать меня? — мой голос был тихим, неузнаваемым.

— Да. Я не знал, как. Или когда, — сказал он небрежно. — Потому что я не знал Линкольна. Но я знал тебя. И я знаю, что такое потерять тебя однажды. Ни один человек в здравом уме не отпустит тебя во второй раз, — убежденность вытравила его красивые черты и вылилась в его слова. — По крайней мере, не без борьбы.

Люцифер медленно встал, разминая ноги. Он подошел к Грею и остановился перед его креслом. Мое сердце бешено колотилось, когда он стоял там, встречая внимательный взгляд Грея. А потом он сел. Как будто он знал Грея много лет.

Я улыбнулась.

— Я думаю, ты ему нравишься, — Люцифер хорошо относился к девушкам, которые приходили, был осторожен и нежен. Как будто он знал. Но он был сторожевым псом, выведенным для защиты, а Грей был чужим в его доме.

— Я думаю, он пытается понять, кусаюсь ли я в ответ.

Я рассмеялась.

— Животные видят то, чего не видят люди. Они видят изнутри, — мое выражение лица стало серьезным. — Я знаю, кем ты себя считаешь, Грей. Но правда в том, что ты не плохой человек.

— Я не хороший человек, Лирика. Если бы ты могла сейчас читать мои мысли, ты бы это знала, — он откинулся в кресле, лицо его было нечитаемым.

— О чем ты сейчас думаешь? — мы были слишком глубоко, чтобы остановиться сейчас. Даже если бы я могла, я не хотела.

— Я знаю, что ты принадлежишь ему, но я не могу перестать думать о тебе.

Мое нутро упало. Порхали бабочки. Мои щеки пылали. Я знала, что его следующие слова уничтожат меня, но я была слишком далеко. Слишком зависима. Я хотела большего.

— Я нашел тебя в кабинете Уинстона по ошибке. Тебя там не должно было быть. Но когда я увидел тебя, как ты выглядела... — он вздохнул. — Черт, — он облизал губы, и я была захвачена этим движением, тем, как его язык высунулся, а губы надулись, когда он скользнул по ним. — То, как ты получаешь удовольствие, завораживает. Ты владеешь им. Как ты открываешься, как темнеют твои глаза, какие звуки ты издаешь, — звук, похожий на стон или низкий рык, раздался глубоко в его горле. Он был темным, сексуальным и опасным. Я жаждала услышать его снова, на своей шее, в своем ухе. Господи, Лирика, усмири свои кусочки.

— Твое тело так чертовски отзывчиво. Я не мог отвести взгляд, — связки на его шее напряглись от эмоций, которые он пытался сдержать. — Конечно, я ревновал. Я хотел, чтобы это был я. Но в тот момент — смотреть на тебя, слышать тебя — это было все, что имело значение. Вот почему я стоял в дверях.

— А сейчас? Почему ты здесь сейчас? — все мое тело гудело от энергии.

— Потому что я хочу увидеть это снова, — он был так уверен в себе, ни единой трещинки в его ровном голосе. — Я думаю, ты тоже этого хочешь, — воздух зарядился между нами. Мое гудение столкнулось с его силой. — Тебе понравилось, что я смотрю, — я перестала дышать. — Его поклонение, — его член вздымался, упираясь в ткань брюк, как пугающая, мощная вещь. — Но в следующий раз, малышка, я буду не только смотреть, — его голос понизился. — Я тоже хочу поклоняться.

Я вспомнила все те времена, когда я желала его прикосновений, все те времена, когда я сидела перед ним обнаженная, пока я принимала ванну, а он читал, и то время, когда он сказал мне, что никогда не полюбит меня, и какая-то часть моей души знала, что это ложь.

— Почему сейчас? У тебя было четыре года наедине со мной, и ты никогда не прикасался ко мне, — мои мысли оборвались. — Это из-за нее? Потому что ты трахал ее, — это прозвучало как ревность. Я не хотела этого. У меня не было права ревновать. Но я хотела знать. Какая-то часть меня нуждалась в этом.

Его глаза смягчились.

— Нет. Я не трахал Сэди. Я никогда не прикасался к тебе, потому что не хотел превращать тебя в еще один продукт Братства, вынужденный жить жизнью, которую ты не выбирала, быть с мужчиной, которого ты не любила, пока ждала того, кого любила, — его голос стал холодным на последнем слове. — Я не хотел, чтобы ты испытывала горечь, обиду и безнадежность, — пауза. — Я не хотел превращать тебя в нее.

Чушь.

— Разве ты не видишь, Грей? Я стала продуктом Братства в ту минуту, когда Малкольм Хантингтон объявил меня своим врагом. Я не выбирала этого, — я жестом указала на дом и лес вокруг нас. — Я не выбирала, чтобы моя личность была стерта или чтобы я отказалась от выпускного с друзьями или учебы в колледже, — эмоции кипели и бурлили в моей груди. — Я понимаю, почему ты держался от меня подальше. Я уважаю это. Ты думал, что поступаешь благородно. Ты думал, что защищаешь меня, — я перевела взгляд на него. — Защищаешь ее, — это всегда было связано с ней. Сэди — садистка. Это было мое новое прозвище для нее. — Но все, что ты сделал, это отобрал у меня еще один выбор, — вот, я сказала это. Облегчение нахлынуло на меня, наполняя легкие воздухом, когда мне казалось, что я тону.

— Что это был за выбор, Лирика? Какой выбор я забрал? — холодность в его тоне была почти жуткой.

Линкольн вникал во все, что делал. Его эмоции были нервными, осязаемыми. Вы чувствовали их в каждом его слове.

Грей был загадкой. Он ничем не выдавал себя.

Два человека, такие разные, но оба такие совершенные.

— Когда ты была со мной, Линкольн не был вариантом, — он был прав, и правда ужалила. — Он был воспоминанием.

— А теперь он мой муж, — сказала я.

— Как и я.

Как и он. А я была чертовой девчонкой, которая хотела их обоих.

— И что теперь?

Он уставился на меня таким напряженным взглядом, что по моей коже побежали мурашки. Он даже не прикасался ко мне, но я чувствовала его всем телом.

— Я знаю, что часть тебя принадлежит ему. Но есть часть тебя, которая принадлежит и мне — часть тебя, которую он никогда не поймет, — он был так прав, что это причиняло боль. — Я знаю, что ты разрываешься, — снова прав. — Смотреть, как люди трахаются, — это часть того, что мы делаем — того, что мы делали. Это механическое, еще одно движение, которое нужно проделать. Это никогда не затрагивало меня до той ночи на пляже, когда я наблюдал за тобой через окно, — в ту ночь, когда он чуть не убил Линка. — Я не мог видеть твое лицо тогда. Так же, как я не мог видеть его в нашу брачную ночь, — он заставил меня отвернуться, чтобы я не видела, как они смотрят на нас. — Но я видел его сейчас, и я хочу увидеть его снова. Мне нужно увидеть это снова. Мне нужно услышать тебя снова.

— Ты хочешь наблюдать за мной... — я перевела дыхание, не веря в то, что говорю. Такие разговоры не были нормальными. Но опять же, ничто в нашем мире больше не было нормальным. — …с Линком?

— Если это то, что нужно, то да. Разве не в этом все дело? Находить удовольствие в твоем удовольствии.

— А если я не хочу, чтобы ты смотрел? — я сглотнула. — Я имею в виду, если я не хочу, чтобы ты просто смотрел? — мое сердце колотилось. Мое тело трепетало. Я сделала это. Я сказала это, и не было никакой возможности взять свои слова обратно.

— Тогда я буду трахать тебя, пока ты не попросишь меня остановиться. Я возьму все, что ты можешь дать, пока ты не превратишься в дрожащую, плачущую кучу. А потом я возьму еще.

Телефон завибрировал в моих руках, едва не вызвав у меня сердечный приступ или оргазм. Я была близка к любому из них.

Грей наблюдал, как я опустила взгляд на экран и сглотнула.

Вовремя, Татум.

ГЛАВА 28

Лирика подняла телефон, показывая мне имя Татум, как будто мне нужно было объяснение.

Я не нуждался.

— Я должна ответить, — сказала она. — С тех пор как... знаешь... если я не отвечаю, она психует и звонит Линкольну. А если он не отвечает, она заставляет Лео взломать нашу систему безопасности, чтобы посмотреть, что мы делаем, — она поморщилась, как будто вспомнив конкретное время, которое произошло — время, о котором я не хотел думать. — Это беспорядок.

Мои губы дернулись от того, как я ее взволновал.

— Прими звонок. Мы закончим это позже.

Она пробормотала спасибо, когда отвечала, а затем вошла в дом.

Я остался на крыльце, наслаждаясь пейзажем и мысленно переигрывая последние двадцать минут. Нужна была смелость… и определенная уязвимость... чтобы сказать то, что сказала Лирика, чтобы хотеть того, чего хотела она. Она любила его. Я знал это. Но ее тянуло ко мне, так же, как и меня к ней. Мне было интересно, знал ли Линкольн, какие мысли роились в ее маленькой грязной голове. Говорила ли она ему то же самое, что и мне? В ее признании была сила и слабость, и я хотел их обеих.

Она была воплощением всех моих фантазий с тех пор, как мне исполнилось семнадцать лет. Я хотел женщину, которая могла бы командовать залом с элегантностью и грацией, улыбаться толпе, зная, что под ее дизайнерским платьем скрывается голая, мокрая киска, ждущая, чтобы кто-то отвел ее в заднюю комнату и заставил кончить. Я хотел женщину с огнем в глазах, не боящуюся противостоять одному из самых могущественных мужчин в мире, но готовую обнажиться и встать передо мной на колени, когда я вернусь домой. Я хотел ее силы. И ее покорности. Я хотел ее царственности. И я хотел, чтобы она была грязной.

Я хотел леди.

И бродяжку.

Эти желания, мои потребности казались тривиальными, учитывая то, что я увидел восемнадцать часов назад. В этом доме были женщины, которые никогда не станут прежними, а я беспокоился о своем члене.

Пес остался здесь, со мной. Он позволил мне погладить его по голове, пока я звонил миссис Мактавиш, чтобы она проверила Киарана. Я ненавидел оставлять сына так скоро после того, как нашел его, даже если это было всего на пару дней.

Она как раз рассказывала мне, как он помогал Сэму готовить ужин сегодня вечером, когда Лео высунул голову из двери.

— Ты собираешься сидеть здесь и размышлять всю ночь или пойдешь в дом, чтобы поесть вместе с остальными? — он посмотрел на мою руку на Люцифере, а затем просунул голову обратно в дом. — Черт, Линк. Этот человек украл твою девушку и твою собаку.

Линкольн крикнул ему в ответ:

— Пошел ты.

Я проигнорировал их обоих, позволив миссис Мактавиш закончить свой рассказ.

— Передайте ему, что я горжусь им, и что завтра я буду дома, — сказал я ей, после чего мы попрощались.

— Я не задумчивый, — я встал с качалки и пошел к двери, задев плечо Лео, когда проходил мимо. — Я не размышляю.

— Да, — он усмехнулся и последовал за мной на кухню. — Хорошо.

За длинным прямоугольным обеденным столом сидело двенадцать человек. Четырнадцать вместе с нами. Мы с Лео были чужаками, поэтому мы сели за барную стойку на кухне. Это было большое открытое пространство. Гостиная, кухня и столовая были одним большим пространством с высоким соборным потолком и окнами, которые начинались от пола и уходили вверх. Чендлер не мог выбрать лучшего места для этих девушек, чтобы они обрели покой.

Я наблюдал за тем, как Лирика легко разговаривала с девочками. Девушки, которых мы привели, приняли душ и переоделись в треники и футболки больших размеров. Некоторые болтали в ответ, даже смеялись. Некоторые были более замкнутыми. Лирика уделила им всем все свое внимание. Ее эмоции были совершенно искренними, они впитывали каждое ее слово. Она владела комнатой своими добрыми глазами и теплой улыбкой. Никто не мог предположить, что несколько минут назад она была по ту сторону стены и говорила мне, что хочет, чтобы ее боготворили двое мужчин.

— Хочешь совет? — спросил Лео, привлекая мое внимание.

Я проткнул вилкой жареный картофельный пирог.

— У меня такое чувство, что ты все равно дашь его мне.

— Как парень, который регулярно участвует в сексе втроем, прими это от меня. Это неловко только в первый раз.

Я бросил на него косой взгляд, затем вернулся к своей картошке.

— Принято к сведению, — это было не его гребаное дело. Лирика не была какой-то случайной цыпочкой, которую я заставил отсосать мой член в стрип-клубе.

— Я просто говорю... — он сделал паузу, чтобы разрезать свою запеченную куриную грудку. Сок вытек из мяса и попал на его тарелку. — Все это не является обычным, — он откусил, разговаривая о еде. — Чендлер похитил Энистон, и теперь они женятся. Каспиан и Татум должны были «умереть», чтобы быть вместе, — он процитировал слово умереть. — Вы трое оказались в дурацкой ситуации. Никто не станет винить вас за то, что вы делаете все возможное, чтобы извлечь из этого максимальную пользу.

Помимо его технической болтовни, я думаю, что это была самая логичная вещь, которая когда-либо исходила из его уст. Я взглянул на обеденный стол, где Лирика чему-то смеялась, а Линкольн свирепо наблюдал за нашей беседой. Они были вне пределов слышимости, а это означало, что он, должно быть, злился на собственные мысли. Или, может быть, Лирика сказал ему. Я надеялся, что да. Я разрезал золотисто-коричневую кожуру на сочном белом мясе.

— Я не тот, кого нужно убеждать.

Лео запихнул в рот еще один кусочек.

— Не-а. Ты просто тот, кому нужно переспать.

После ужина Лирика сложила пустые тарелки в кухонную раковину и включила кран.

Я подошел к ней сзади — прямо за ней — вдыхая чистый аромат ее шампуня. Она отперла дверь, которая отказывалась закрываться. Она была такой же упрямой, как и женщина, которая держала ключ.

Я подошел и взял тарелку из ее рук.

— Иди и позаботься о том, что важно. Мы с Лео позаботимся об этом.

Ее тело напряглось против моего, но немного расслабилось, когда она повернулась ко мне лицом. Я не дал ей много места, заставив ее задницу тереться о мою промежность, когда она кружилась, а ее груди прижались к моей груди, когда она остановилась. Она смотрела на меня сияющими голубыми глазами, под которыми таилась тьма.

— Девочки все наверху в своих комнатах. Мы с Линком будем внизу, в нашей, — ревность уколола мою кожу. Моей и Линка. Он укладывал ее в свою постель каждую ночь. Он готовил с ней ужин и смотрел, как она смеется, когда они его едят — все то, что я мог бы иметь годами, но не имел. — Я попросила Лео положить сюда и твои вещи, — она сглотнула. — Ты находишься через холл от нас.

Я не стал спрашивать, что это значит. Я не стал выпытывать у нее подробности.

— Спокойной ночи, милая Лирика, — сказал я, отходя и отпуская ее.

— Господи, чувак. Если ты не трахнешь ее, это сделаю я, — раздался рядом со мной голос Лео, как только Лирика вышла из кухни.

Я сполоснул тарелку под горячей водой, не удостоив его взглядом.

— Продолжай говорить в том же духе, и скоро ты ни с кем не будешь трахаться.

Он рассмеялся, затем помог мне закончить мытье посуды в тишине.

* * *

Я принял душ и влез в черные брюки для отдыха, без рубашки и нижнего белья. Я заставил Лео спать на диване, потому что этот озабоченный ублюдок никак не мог остаться со мной в одной постели. Только Христос знает, что ему снится, а с моим прошлым я бы, наверное, отрезал ему член, если бы проснулся от того, что он прижимается к моей заднице.

В доме было тихо и темно, но мой разум кричал. Как, блядь, я мог заснуть, зная, что Лирика находится в тридцати футах от меня? После того, что она сказала сегодня вечером?

Наконец, я откинул одеяло и вылез из кровати. Мне нужно было что-нибудь — вода, виски, свежий воздух — что угодно, чтобы успокоить свои мысли.

Снаружи моей комнаты раздался тихий стон. Мой взгляд метнулся к слегка приоткрытой двери, как будто это было сделано специально, как приглашение. Мой пульс резко участился, сердце забилось, как поршень. Я вскрывал мужчин ножами для масла. Я трахался с тюремным охранником, чтобы не быть забитым до смерти плетьми. Меня избивали за несколько секунд до смерти. Я узнал, что женщина, которую я любил всю свою жизнь, была большим чудовищем, чем я когда-либо мог быть. Каждая из этих вещей изменила меня, но в глубине души я знал, что ничто и никогда не сможет изменить меня так, как открытие этой двери.

Но я все равно сделал это. Я прижал ладонь к деревянной двери и медленно открыл ее.

Лирика лежала на спине, ее руки вцепились в покрывало, а спина дугой поднималась с кровати. Линкольн был между ее бедер. Я едва дышал, когда осторожными шагами вошел в комнату. Бездумно, на инстинктах. Ничто не имело значения, кроме этого. Сейчас.

Я стоял над ними и смотрел, загипнотизированный тем, как ее губы раздвигаются, а дыхание покидает легкие короткими, затрудненными вдохами. Ее волосы были в диком беспорядке вокруг нее. Каждый изгиб ее тела, каждый дюйм обнаженной плоти перехватывал мое дыхание и разжигал огонь в моих венах. Я видел ее голой и раньше, но это... Черт. Я никогда не видел ее такой. Даже в ту ночь во дворце она все еще была в платье. В тот раз, когда я трахал ее, я был так сосредоточен на том, чтобы мы оба прошли через это, что не нашел времени испить ею, насладиться ею. Кроме того, тогда она была всего лишь девушкой. Сейчас она была женщиной.

Ее кожа блестела от пота между грудей и на животе. Ее соски были двумя твердыми пиками, умоляющими о моем рте, о моих зубах, о моих пальцах, чтобы покрутить и потянуть их.

Ее руки переместились к его волосам, запутавшись в темных кудрях. От этого вида у меня защемило в груди. Это должен быть я. Это должен быть мой рот на ее киске, мой язык, покрытый ее вкусом. Я бы солгал, если бы сказал, что не ревновал, что меня не разрывало на части, когда я видел, как она извивается для него, слышал, как она задыхается для него. Но что-то еще, что-то первобытное, грызло тьму внутри меня. Видеть ее такой, раскованной и необработанной, развязывало зверя, жаждущего опустошить ее, взять, пометить и потребовать.

Он доставлял ей удовольствие.

Я хотел доставить ей удовольствие еще лучше.

Я и раньше наблюдал, как люди трахаются. Это было частью многих наших ритуалов. Это всегда было клиническим. Привычно. Но это... это заставляло меня чувствовать себя не в себе. Диким. Отчаянным.

Нуждающимся.

Я опустился на колени рядом с ними, затем взял ее подбородок между пальцами.

— Посмотри на меня.

Линкольн поднял глаза и зарычал. Не на тебя, придурок. На нее.

Ее красивые глаза встретились с моими, и я невольно попятился. Я прислонился лбом к ее лбу и закрыл глаза, вдыхая ее дыхание. Когда я снова открыл их, она все еще смотрела на меня — невинно... но нет. Я лизнул ее нижнюю губу, и она издала тихий стон.

— Для кого это? Для меня? Или для него? — мой рот навис над ее ртом, наши губы едва касались друг друга.

— Обоим.

Линкольн зарычал на ее киску.

Я заставил ее рот открыться, отчаянно желая попробовать хоть какую-то ее часть. Моя рука обхватила ее щеку, затем скользнула в ее волосы, притягивая ее глубже к себе. Мой язык гладил ее, нежно, осторожно. Благоговейно, как я и обещал. Я целовал ее так, словно этот поцелуй был последним в нашей жизни. И, возможно, так оно и было. Затем она издала этот звук — частично хныканье, частично стон. Чистый рай. Это был звук, который хранит секреты и обещания. Звук, который заставил бы мужчин вроде меня встать на колени, только чтобы услышать его снова.

С тихим стоном я заставил себя оторвать свои губы от ее губ.

— Я ждала этого, — ее лицо раскраснелось. Ее губы распухли. Каждый вздох отзывался дрожью на моих губах, и все, чего я хотел, это снова поцеловать ее.

— Я тоже, — я переместил руку между ее бедер, раздвигая ее губы, пока он работал языком над ее клитором. Он сделал паузу, всего на секунду, затем его язык коснулся внутренней поверхности моих пальцев, когда он снова попробовал ее на вкус. — Видишь это? Видишь, как ты открылась для него? — звуки его языка, ласкающего ее влажную киску, наполнили комнату. — Такая чертовски красивая, — и она была прекрасна. Она была чертовски красива в таком виде.

Ее тело содрогнулось, когда я провел пальцами по ее щели рядом с его ртом, а затем поднес их к своим губам.

Я втянул пальцы в рот, обводя их языком.

— Ты такая вкусная. Такая сладкая, — затем я поднес их к ней. Она раздвинула губы и приняла их внутрь, посасывая и облизывая, пока мой член не запульсировал.

Я провел костяшками пальцев по ее челюсти.

— Вот так, красавица, — я наклонился и провел зубами вдоль ее горла к уху. — Такая хорошая, блядь, девочка.

— Грей, — она сглотнула. — Я хочу тебя.

Черт. Она была выжжена в моей чертовой душе. Я был у нее. Я всегда был у нее.

— Я у тебя есть.

— Я хочу тебя, — ее маленькая рука потянулась и нащупала мой член в штанах.

Господи. Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы сказать ей нет.

— Еще нет, — я просунул средний палец, все еще влажный от ее слюны, рядом с ее тугой дырочкой. Линкольн не останавливался. Что еще важнее, он не остановил меня. Сочетание страха и потребности боролось в ее глазах. — Расслабься. Позволь нам сделать тебе приятно, — я просунул палец внутрь, только кончик, и ее губы разошлись во вздохе. А потом она покачнулась на мне. — Тебе это нравится? Его язык на твоей киске и мой палец в твоей попке?

Он поднял на меня глаза, его взгляд был жестким и непрощающим, и я свободной рукой толкнул его голову обратно вниз.

— Сосредоточься на ней, — сказал я ему.

— Теперь я вхожу глубже. Это нормально? — спросил я ее.

Она кивнула.

— Я могу трахнуть тебя здесь, — я продвинул палец дальше внутрь. Она была такой тугой. Такой теплой. — Я могу трахать тебя, пока он ест твою сладкую киску. Ты этого хочешь?

Она ответила стоном.

Я наклонился и взял ее сосок между зубами. Она выгнулась дугой, ее бедра закрутились, ударяясь о его лицо и мою руку.

— Кончи для меня, малышка, — я взглянул на голову между ее бедер. — Для нас.

Ее тело сжалось вокруг моего пальца, напряглось против моего рта. Она откинула голову назад, ее рот разошелся в красивом «О» и стоне, таком громком, что я был уверен, что Лео услышал его. Это было идеально, так чертовски идеально, что я чуть не кончил от одного только ощущения этого.

— Да, блядь, детка. Вот так, — сказал Линкольн, прижимаясь к ее киске.

Ее руки вцепились в его волосы, она прижалась к его лицу и задыхалась. Я вынул палец из ее задницы, затем нежно поцеловал ее в лоб.

— Это был всего лишь вкус того, что я хочу сделать с тобой, — прошептал я, касаясь ее кожи.

Она схватила меня за руку, когда я встал.

— Ты уходишь?

Линкольн сел, не стыдясь своей наготы. Металлический наконечник его члена блестел в лунном свете, когда он расположился между ее бедер в каком-то собственническом порыве. Меня не удивил пирсинг, и меня не испугал его член.

Было бы так легко спустить штаны и провести кончиком члена по ее губам, покрыть ее рот спермой. Она была прямо там, на идеальном уровне. Мой член дернулся, когда видение прошло через мое сознание.

Я провел тыльной стороной указательного пальца по ее щеке. Она повернула голову так, что смогла зажать мой палец между зубами. Это заставило меня улыбнуться.

— Пока.

Она отпустила мой палец, затем прикусила губу.

— Мы еще далеко не закончили, — я взглянул на Линкольна, и его челюсть напряглась.

Это было только начало. Я только начал показывать ей, кто я на самом деле, и что я могу дать.

Я посмотрел вниз на женщину, которую он называл своей птичкой — возможно, из-за того, как сладко она звучала, когда кончала. Теперь она пела и для меня.

— Спокойной ночи, голубка. Скоро мы снова увидимся.

ГЛАВА 29

Девять лет я носил в себе любовь к Сэди, словно это была зависимость. Это была причина, по которой я просыпался по утрам. Благодаря ей я стал тем, кем должен был стать. Это была сила, которая двигала мной. Каждый. Блядь. День. Это был костыль, на который я опирался, чтобы сказать себе, что я не могу ничего чувствовать к Лирике, что я не чувствую к ней ничего.

Теперь его не стало, и все, в чем я себе отказывал из-за него, обрушилось на ничего не подозревающий берег, как цунами. Все те времена, когда я хотел прикоснуться к Лирике, но не делал этого, все те времена, когда она спрашивала меня, почему я так поступаю с собой и с нами — все те дни и ночи, когда я держался от нее подальше, потому что знал, что если не сделаю этого, то разбужу дремлющего зверя. Ну, теперь он проснулся. И он рычал.

Она спрашивала меня, почему за четыре года я ни разу не прикоснулся к ней. Причина была проста. Она думала, что хочет меня, потому что есть только я. У Линкольна не было выбора. Я не был таким, как Уинстон, Киптон, Малкольм и остальные мужчины Братства. Мне не нужна была принудительная привязанность. Я хотел искреннего подчинения.

Сэди обвинила меня в том, что я выбрал Лирику. Возможно, она была права. Я мог бы уничтожить Братство и без помощи Каспиана. Ожидание его трастового фонда было отговоркой. У меня было больше денег, чем у него. У меня было больше власти, чем у Киптона, потому что люди боялись меня больше, чем его. Он был беспечен. Я был безжалостен. Я мог бы спасти Лирику от ее судьбы в Судный день, а потом заняться уничтожением Уинстона и возвращением Сэди. Я мог бы уничтожить Малкольма, Киптона и Пирса без помощи их сыновей. А потом я мог бы вернуть Лирику Линкольну и получить свою королеву.

Так почему же я этого не сделал?

Потому что то, что у меня было с Сэди, было воспоминанием, надеждой, фантазией, а то, что у меня было с Лирикой, было реальностью.

Потому что, когда-то прекрасная девушка с огнем в жилах ворвалась в Убежище, извергая яд на Киптона Донахью, и я хотел поставить ее на колени.

А потом, несколько часов спустя, она попыталась покончить с собственной жизнью, и я понял, что сделаю все, что угодно, отдам все, чтобы спасти ее — даже собственное сердце.

Вот почему я лег спать один прошлой ночью. Именно поэтому я проснулся один сегодня утром.

Я был нужен ей в физическом смысле. Я дал ей это. И я бы дал ей это снова. И еще раз. Миллион раз, если бы это было то, что ей нужно. Но это было все, что я мог позволить себе дать ей прямо сейчас. Я все еще собирал по кусочкам все остальное.

Утреннее солнце пробивалось сквозь щели в жалюзи. Мы с Лео должны были скоро уехать. Мне еще предстояло решить вопрос с Уинстоном, а до Айелсвика лететь шестнадцать часов.

Я поднялся с кровати и потянулся, разминая шею и плечи. Я все еще был в пижаме, без рубашки и нижнего белья, как и прошлой ночью. Плюшевый ковер был теплым под моими босыми ногами, когда я шел через комнату, чтобы взять свою одежду. Я остановился на мгновение, чтобы открыть жалюзи и посмотреть на деревья и горы вокруг нас. Солнце вырисовывало насыщенные цвета листвы. Когда я поворачивал прут, закрывая жалюзи, дверь спальни хлопнула. Я повернулся, ожидая увидеть Лео, но увидел Линкольна. Он был одет в угольно-серые спортивные шорты и без рубашки. Вся верхняя часть его тела была покрыта чернилами. На моем не было ни капли. Кто-то сказал, что мне нужно сделать татуировки на спине, чтобы скрыть шрамы. Но мне они нравились. Они напоминали мне о том, почему я делаю то, что делаю, и почему я такой, какой я есть.

Его взгляд задержался на мне.

— Ты уедешь сегодня.

Я уже уезжал, но это не имело никакого отношения к нему.

Я сложил руки на голой груди.

Он подошел ко мне и остановился в нескольких сантиметрах от моего лица.

— И ты забудешь обо всей этой ерунде, которую ты говорил вчера вечером о том, что только начал. Ты закончил, — он выплюнул эти слова сквозь стиснутые зубы. Его взгляд прожигал меня ненавистью тысячи врагов. — Я дал ей одну ночь, — он поднял один палец. — Одну, — его грудь вздымалась, а ноздри раздувались. — Она моя. Тронешь ее еще раз, и я сломаю твои гребаные пальцы.

Я наклонился, поставив нас нос к носу, достаточно близко, чтобы мои слова нельзя было перепутать.

— Еще раз пригрозишь мне, и я отрежу твой чертов язык, — мой голос был тихим спокойным, как глаз бури. Он и был бурей.

— О, это была не угроза, — его рот искривился в злобной ухмылке. — Я полностью намерен выполнить ее.

Я откинул голову назад, чтобы встретиться с его глазами.

— Она послала тебя сюда, чтобы сказать это? Она просила только об одной ночи? Потому что если это были не ее слова, то я понятия не имею, какого хрена ты сейчас находишься в этой комнате.

— Она понятия не имеет, чего хочет, потому что то, что ты сделал с ней, когда она была с тобой, так ее заебало, что она не может здраво мыслить.

— Я думаю, это ты понятия не имеешь, чего она хочет. И это тебя заебало, — я сжал челюсть. — Потому что ты знаешь: что бы ты ни делал, эти четыре года связали нас с Лирикой так, как ты никогда не сможешь понять.

Он отвел руку назад, чтобы ударить меня, но я схватил его кулак в воздухе.

— Прекрати быть таким чертовым эгоистом, Линкольн, — я дернул его руку вниз. — Дело не в тебе. Дело даже не во мне, — ярость накатывала на него волнами с каждым моим словом. — Речь идет о ней.

Он уперся руками мне в грудь, толкая меня назад.

— У тебя хватает наглости называть меня эгоистом? — он снова толкнул меня, но на этот раз я был готов к этому. Я не сдвинулся с места. — Ты думаешь, у тебя есть связь? Ты, блядь, изнасиловал ее! — он практически с пеной у рта кричал на меня.

В одно мгновение я бросился на него, набросился на него с полной силой, пока он не оказался прижатым к стене, а моя рука не обхватила его горло.

— Что я тебе говорил об этом гребаном слове? — я сжала сильнее.

Он поднес руку к моему лицу, потянулся к глазам, но я увернулся.

Я сжал сильнее.

Его другая рука потянулась к моему горлу, но у него не хватило сил, чтобы причинить вред.

Он был бойцом, обученным побеждать.

Я был убийцей. Смерть была моим шедевром.

— Остановитесь! — голос Лирики пронесся по комнате, прорвав безумие, разрушив напряжение.

Мы оба опустили руки и повернулись к ней, стоящей в дверях. Ее глаза были расширены. Ее дыхание было таким же неровным. Рука Линкольна поднеслась к горлу, он кашлял и задыхался. Моя грудь вздымалась от адреналина.

— Остановитесь, — повторила она, на этот раз тише. Она шагнула к нам. — Я никогда не хотела этого.

Я отодвинулся от Линкольна и приблизился к ней. Он оттолкнулся от стены. Светло-розовая футболка, в которую она была одета, едва прикрывала ее зад. Из-под нее выглядывали идеально чистые трусики из белого хлопка. Тугие бутоны ее сосков упирались в тонкую футболку.

Всегда ли она так спала?

Спала ли она так, когда жила со мной?

Я сделал еще один шаг к ней. И еще один. И еще. Пока не оказался в сантиметрах от нее. Пока не оказался достаточно близко, чтобы увидеть, как пульсирует одна маленькая жилка на ее шее. Пока не оказался достаточно близко, чтобы провести пальцами по ее волосам.

— Тогда скажи нам, чего ты хочешь, — я дернул ее за волосы, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы обнажить ее горло.

Линкольн теперь был рядом с нами. Энергия гудела и бурлила между нами — всеми тремя. Наша кровь, воздух и все между нами было наполнено гневом, предвкушением и похотью.

— Я хочу показать тебе, что он не эгоист, — она облизала губы, затем перевела взгляд на Линкольна. — И я хочу показать тебе, что все, что он когда-либо делал со мной, было потому, что я этого хотела, — она хотела, чтобы он знал, что я не насиловал ее.

Боже, она была чертовски совершенна прямо сейчас, используя свое тело в качестве мирной жертвы для нас обоих. И я бы принял это. И Линкольн тоже. Потому что мы были жадными. Потому что мы оба хотели ее, как бы мы ее ни получили, и если это означало разделить ее, то так тому и быть. Мне было наплевать, что доказывать ему, но ей — да. Ей это было нужно.

Я ослабил хватку на ее волосах.

— Есть только один способ сделать это.

Моя вторая рука нашла впадину на ее спине, прямо над задницей, и я прижал ее тело к своему. Невозможно было ошибиться в том, как она на меня повлияла. Мой член, до боли твердый, прижался к ее бедру. Она обмякла во мне, ее тело было таким чертовски податливым. Гнев, который был несколько минут назад, улетучился, сменившись потребностью — потребностью обладать ею, ублажать ее, трахать ее рот, пока по ее лицу не потекут слезы, смотреть, как кровь приливает к поверхности ее кожи после того, как я шлепнул ее по заднице.

Я заправил ее волосы за ухо. Это была последняя нежная вещь, которую я мог бы сделать прямо сейчас.

— Теперь его очередь смотреть.

ГЛАВА 30

Теперь его очередь смотреть.

Мой взгляд метнулся к Линкольну. Выражение его лица было твердым, как камень, а в лесных глазах полыхал огонь. Без слов я умоляла его понять. Мне это было нужно — нам всем нужно, — но я никак не могла этого сделать, если он не был в порядке.

Грей потянул меня вперед, запустив руку в мои волосы. Затем он провел языком по шву моих губ, ища вход, в то время как мои глаза не отрывались от Линка. Я прильнула к нему, давая разрешение. Я открылась для него, позволяя его языку исследовать, смаковать, покорять. Его хватка усилилась. Наши языки столкнулись, танцуя друг с другом в идеальном ритме. Я стонала в его рот, выгибаясь всем телом навстречу ему.

А потом появилась другая рука, более грубая, схватила меня за подбородок и заставила отстраниться от рта Грея.

Грей не протестовал, когда Линкольн наклонился и приблизил свой рот к моему. Это не было медленным притязанием. Это было нетерпеливое обладание, скрежет зубов, языков и синяков на губах. Другая его рука обхватила мое бедро, впиваясь в плоть. Руки Грея не двигались. Они все еще были в моих волосах, на моей спине, пока Линкольн поглощал мои стоны.

Голос Грея звучал у меня над ухом.

— Хочешь нас обоих, голубка?

Я оторвала свой рот от рта Линка, задыхаясь от его поцелуя, от обоих их поцелуев. Я обняла оба их лица, глядя назад и вперед на два самых красивых зрелища, которые я когда-либо видела. Мой взгляд метался от синих морей к зеленым полям. Кожа Линкольна была гладкой под моими прикосновениями, а россыпь волос вдоль челюсти Грея щекотала мою ладонь. Я хотела заморозить время, растянуть этот момент на вечность, закрепить память о них двоих в моем мозгу.

— Да, пожалуйста.

Что-то в моем ответе вызвало у Грея нервную реакцию. Его челюсть напряглась. Его глаза потемнели, когда он произнес шепотом проклятие:

— Черт.

— На кровать, — сказал он, прорываясь сквозь шум нашего сбивчивого дыхания.

Я повиновалась. Его тон не оставлял другого выбора.

Мое тело пылало, когда я легла на мягкий бежевый плед. Ткань была прохладной на моей коже. Я делала это. Мы делали это.

Я чувствовала себя разбитой, нервной и паникующей. Мои щеки пылали. Тревога холодом пробежала по моим венам. Голоса шептали мне на ухо, говоря, что я не должна этого хотеть. Но я хотела. Боже, я хотела.

Грей стоял на краю кровати, глядя на меня.

— Раздвинь ноги, — сказал он голосом, который соответствовал темноте в его глазах.

Я раздвинула колени и облизала губы, не обращая внимания на шепот и слушая только его.

— Наша милая птичка уже мокрая, — сказал он, глядя на меня, но обращаясь к Линку.

Птичка. Конечно. Он уже дважды называл меня голубкой. Линкольн называл меня птичкой. Это был его способ сплести нас вместе, сделать меня своей.

— Видишь, как она промокла через трусики? — продолжал Грей, и Линкольн застонал. — Тебе нужно кончить, милая голубка?

Больше всего на свете. Я изголодалась по нему.

Я кивнула.

— Да, — вздохнула я, и Грей улыбнулся, намек на ухмылку заиграл на его губах.

Линкольн подошел и закрыл дверь. Затем он вернулся и сел в кресло рядом с кроватью. От его молчаливого разрешения все вдруг стало не только хорошо, но и правильно. Казалось, что буря улеглась, и солнце выглянуло из-за туч.

Мое тело всколыхнулось от прикосновения Грея. Мой взгляд метнулся туда, где он проводил кончиком пальца по влажному шву моей киски через трусики, вверх — вниз, вверх — вниз. А потом он обхватил меня, завладев всей рукой. Мое тело нагрелось, и мои соски напряглись от того, как он смотрел на меня, словно обдумывая все способы, которыми он хотел бы разорвать меня на части, а затем собрать обратно.

Мой взгляд прошелся по его телу, по тощим мышцам и четким линиям. На его загорелой груди лежала копна темных волос, что только подчеркивало его мужественность. Эти же волосы тянулись от пупка до верха брюк, где талия низко свисала, обнажая еще больше подстриженных темных волос и обещание чего-то мужественного.

— Ты готова, малышка?

То, как он это сказал, напомнило мне о разнице в возрасте между нами, о разных уровнях власти, но это не было унизительным. Сейчас я не чувствовала себя девочкой. Я чувствовала себя женщиной.

— Да, — сказала я, сглотнув. Все ожидание. Вся боль и тоска. Эмоциональные муки. Теперь все было позади.

Его руки скользили по моему телу, от коленей вниз по внутренней стороне бедер. Его большие пальцы коснулись губ моей киски, и все мое тело вспыхнуло от жара. Он пригнул голову между моих ног, прижав поцелуй к тому месту, где моя нога соприкасалась с бедром, к этой гладкой ложбинке между телом и блаженством. Затем он провел носом по моей щели, по трусикам. Затем его язык.

Я двигала бедрами, едва уловимо прося о большем. Грей захихикал, прижимаясь ко мне, этот звук глубоким гулом вибрировал в моей глубине, поглощая меня такой сильной болью, что мне хотелось плакать.

Это не было необузданной страстью. Это было медленное горение, всепоглощающее пламя, которое зарождалось внутри и пробивалось наружу — вулкан на грани извержения.

Я повернула голову и встретилась взглядом с Линком. Его пальцы вцепились в ручку кресла так крепко, что костяшки побелели. Крошечный мускул на его челюсти напрягался каждый раз, когда он сжимал зубы. Очертания его толстой эрекции проступали сквозь шорты. Он ждал достаточно долго. Он доказал мою точку зрения. Он не был эгоистом, каким его считал Грей.

— Иди сюда, — сказала я ему.

Он тут же встал и подошел к кровати, остановившись на краю перед моим лицом. Я протянула руку и погладила его член через брюки. Он откинул голову назад со стоном. Грей приподнял мои бедра и стянул с меня трусики. А потом его рот снова оказался там, его пухлые губы прижались к моей гладкой коже, его язык провел по моей влажной плоти.

Я еще раз погладила член Линкольна, затем стянула шорты с его бедер. Его эрекция выскочила наружу, как только он освободился, тяжелый и толстый, покрытый венами. Его член был темным и широким, что делало пирсинг еще более устрашающим. Быстро, как молния, его рука оказалась в моих волосах, сжимая и притягивая мой рот к себе.

— Ты этого хотела, птичка? Мой член между твоих губ?

Я ответила, наклонившись вперед и проведя языком по кончику, слизывая жемчужины спермы. Он резко дернул меня за волосы, и мой рот открылся в придыхании. Он использовал этот момент, чтобы проскользнуть между моими губами, по языку и в заднюю часть горла. Грей стиснул зубами мой клитор, и крошечные вспышки удовольствия прокатились по всему моему телу. Линк вгонял себя глубже. Сильнее. Быстрее. Он трахал мое горло, как дикий зверь. Слезы собирались в моих глазах, жгучие, горящие. Он выскользнул до самого кончика, позволив мне вдохнуть воздух, а затем снова вошел в меня. По бокам моего рта и по подбородку стекали дорожки слюны. Слезы наконец-то полились по моим щекам. Я извивалась и билась бедрами о лицо Грея, скулила и стонала на члене Линка. Я запуталась пальцами в волосах Грея, притягивая его ближе. Глубже. Он обвел мое отверстие языком, затем погрузил его внутрь, трахая меня им так же, как Линк трахал мой рот. Казалось, все мое тело было покрыто струнами, которые натягивали все туже и туже, пока напряжение не стало слишком сильным. Они вот-вот должны были лопнуть. Я чувствовала вибрацию от этого на каждом дюйме своей кожи.

И тут Линк зарычал, глубоко и яростно, вытягиваясь до самого кончика.

— Я собираюсь кончить во весь этот красивый ротик, чтобы, когда он смотрел на тебя, он видел меня.

Я подняла на него глаза. Сделай это, — сказала я глазами.

Грей засунул два пальца в мою киску — или, может быть, три. Я не могла сказать. Все, что я знала, это то, что он растягивал и наполнял меня, доводя до грани безумия. Его рот обрабатывал мой клитор, засасывая его между зубами, затем дразня языком. Он трахал меня пальцами и ртом, а я трахалась в ответ, бесстыдно раскачиваясь на нем, гонясь за давлением, которое нарастало, нарастало, нарастало.

В тот самый момент, когда Линкольн пульсировал и кончал мне в рот, я перевалилась через край с сильными, сокрушительными содроганиями. Это было почти поэтично, как мое тело переполнялось удовольствием в то самое время, когда его сперма проливалась на мой язык и вытекала изо рта.

Я вытерла уголки рта указательным и большим пальцами, удерживая напряженный взгляд Линкольна, пока он переводил дыхание.

— Я думаю, тебя нужно трахнуть, не так ли, голубка? — сказал Грей, проводя пальцем по моему все еще чувствительному клитору.

Я сжала бедра вместе от ощущения боли и удовольствия.

Он снова раздвинул мои колени.

— Ты этого хочешь?

Я кивнула, без слов.

— Скажи это, — он поднялся на ноги и встал надо мной. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал.

Я хотела, чтобы меня трахнули, нуждалась в этом, как в кислороде. Даже больше, чем кислород, потому что я затаила дыхание, пока Грей мучительно медленно стягивал штаны с бедер. Это был его момент. Линк доказал свою самоотверженность, сидя в кресле, пока Грей пировал на моей киске, не прикасаясь ко мне, пока я не попросила его об этом. Теперь настала очередь Грея показать Линкольну, что все, что у нас было, было по обоюдному согласию, что ничего не было, пока я не сказала. Несмотря на то, что Грей, казалось, обладал всей властью в этой комнате, все, что происходило, было по моему замыслу, под моим контролем.

— Я хочу тебя.

Он лениво поглаживал кулаком вверх и вниз свой член.

— Продолжай.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня, — Боже, он был великолепен. Гладкий, длинный и толстый. — Пожалуйста, Грей.

Он забрался на кровать, расположившись между моих ног. Одной рукой он держал свой член за корень и ввел в мою жадную дырочку только кончик.

— Скажи ему, что ты хочешь этого.

Я попыталась продвинуться дальше по его длине, и он отдернул руку и шлепнул меня по киске. Мой клитор спазмировался от прикосновения, и я издала стон. Святые угодники.

Я бросила взгляд на Линкольна, который теперь вернулся в свое кресло, сжав руки в кулаки, а бедра приподнялись над сиденьем. Он снова был почти твердым.

— Я хочу этого, — как только слова покинули мои губы, Грей оказался внутри меня. Я принимала таблетки, но он не спросил о противозачаточных средствах. Либо он доверял мне, либо ему было все равно.

— Смотри на меня, — сказал он, прижав мои руки к голове.

Он опустил свое лицо к моему; его дыхание коснулось моих губ. Его язык прошелся по моему рту, затем внутрь. Это не был нежный поцелуй, как раньше. Это был большой, жирный «fuck you» для Линкольна. Мне все равно, что ты ее пометил, я все равно ее возьму.

Я обхватила его ногами за талию, побуждая его глубже войти в меня. Его бедра подались вперед, наказывая, требуя, причиняя боль.

— Еще, — прошептала я, когда он прервал поцелуй.

— Моя малышка не хочет нежных прикосновений, — он не спрашивал. Он и так знал. — Ты хочешь жестко, — он вошел в меня. — Тебе нравится грубость, — он протянул руку под моим коленом, поднимая мою ногу выше, открывая меня шире. Его яйца шлепали по моей коже при каждом сильном толчке.

— Да, — я пыталась дышать. Было больно. И это было приятно. Так, так хорошо. — Боже, да, — он наклонил бедра, затем снова вошел в меня, и... — Блядь, да.

Грей задрал мою рубашку, открывая грудь прохладному воздуху, а затем зажал мой сосок между пальцами. Со стула рядом с нами зарычал Линкольн. Мое горло было сырым от того, как сильно он его трахал. Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. Его рука обвилась вокруг члена, поглаживая его сильно и быстро, точно так же, как Грей трахал меня.

Волны накатывали, гремели и наконец разбились. Я кончила с криком. Мое тело пульсировало и дрожало от пальцев ног до волос на затылке. Линк кончил со стоном во второй раз за несколько минут. Густые, молочные струйки побежали по его напряженному животу и по руке.

Грей замедлил темп. Я потянулась вверх и обеими руками схватила его за лицо.

— Нет, — я провела большим пальцем по его щеке, вспоминая, как он не давал себе кончить в тот единственный раз, когда мы занимались сексом. — Не останавливайся. Не кради это у меня снова, — я качнула бедрами в его сторону. — Теперь это мое. Он принадлежит мне, — не ей. Мне.

Его тело содрогнулось, как будто мои слова повлияли на него так же сильно, как и то, что моя киска сжималась вокруг него. Он крутил бедрами, медленно, но до упора. Один раз. Дважды. И на третьем толчке он закрыл глаза и откинул голову назад со стоном, опорожняясь в меня.

Линкольн встал, сперма стекала по его идеально выточенному прессу, окрашивая его татуировки. Он посмотрел на меня и провел по моим губам одним пальцем.

— Он был прав. Ты чертовски красива, когда кончаешь, — он наклонился и прижался своими губами к моим. — Я буду в душе, — сказал он, прежде чем выйти из комнаты.

Это было намеренно. Линкольн дарил нам этот момент, и я любила его за это еще больше.

ГЛАВА 31

Я смотрела на Грея, который все еще находился между моих ног, упираясь руками рядом с моей головой на матрасе. Я провела кончиками пальцев по его лбу, затем по безупречному лицу.

— Что теперь будет?

Он посмотрел на меня спокойным, стоическим взглядом, к которому я привыкла за эти годы.

— Ты уезжаешь, — ответила я за него.

Он наклонился и провел дуновением по моему соску.

— Мне нужно кое о чем позаботиться, — сказал он своим обычным бесстрастным тоном, как будто не он только что разрушил мое тело.

— Сэди, — я ненавидела, как слабо я звучала.

Он поднес руку к моему лицу, провел большим пальцем по нижней губе. Затем он двинулся вниз по моему телу, остановившись, когда его лицо оказалось между моих бедер.

— Нет. Те девушки, которым ты помогаешь, здесь из-за Сэди. Лиам мертв из-за Сэди. Все, что я чувствовал к ней или думал, что чувствую, умерло вместе с ним, — он облизал губы и уставился на мою киску, словно в ней были звезды и луна. — Черт, как бы я хотел, чтобы ты видела то, что вижу я, — он поднес палец к моей киске, подметая сперму, которая стекала по моей заднице. — Меня, вытекающего из тебя вот так, — он протолкнул его обратно внутрь, затем медленно трахнул меня пальцем, следя за каждым движением, словно под заклинанием.

— Грей, — сказала я с нулевой убежденностью. Он должен остановиться. Я не хотела, чтобы он останавливался.

— Тебе нужно безопасное слово? — он добавил второй палец. Его горячий взгляд пробежался по моему телу. — Потому что это единственное, что меня остановит.

— А я?

— Возможно, — он прижал большой палец к моему клитору. — В конце концов.

Я вспомнила, каким грубым он был, как он шлепал мою киску. Там был демон, который рвался на свободу.

— Герой, — сказала я, зная, как он ненавидит, когда его так называют.

— Герой, — повторил он, словно пробуя это слово на язык.

— Я не могу... — мое тело было слишком болезненным, слишком чувствительным. Это было слишком рано. Не может быть.

Он провел пальцами по этому месту, и я застонала.

— Я не думаю, что я...

— Ты можешь, — он вытащил пальцы из меня и сосредоточился на моем клиторе. — Сможешь, — он поглаживал чувствительную плоть, потирая круговыми движениями, размазывая свою сперму и мое тепло по всему телу. Я извивалась против его пальцев, отчаянная и нуждающаяся, несмотря на то, что мне было больно. Он теребил сильнее, быстрее, так сильно, что я чувствовала его прикосновения до самой тазовой кости. У меня будут синяки — если клиторы могут быть синяками — я знала это. Но мне было все равно. Все, чего я хотела, это погнаться за тем, что нарастало внутри меня прямо сейчас. В ушах звенело. Все мое тело кричало. Оно покалывало. Оно дрожало. Оно охватило меня, как пламя, и я не хотела, чтобы оно заканчивалось.

— Это моя девочка, — прорычал Грей мне в ухо. — Это моя хорошая, блядь, девочка.

Я возьму все, что ты можешь дать, пока ты не превратишься в дрожащую, плачущую кучу. А потом я возьму еще.

Он был прав. Боже, он был так прав.

Мое сердце с силой стучало в груди. Мои конечности были словно желе. Во рту пересохло. Я боролась за дыхание.

Грей наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Пойдем со мной.

— Почти уверена, что я только что это сделала, — я потянулась, как ленивая кошка, насытившаяся и готовая вздремнуть. — Три раза.

Он тихо рассмеялся, и, Боже, это было прекрасно. Его улыбка была совершенством.

— Я имею в виду, в Шотландию.

Я позволила его словам улечься на мгновение, обдумывая их. Линкольн сказал, что это одноразовая вещь. Он сказал, что это для завершения. Вот почему он оставил нас наедине. Он ожидал, что я попрощаюсь. Но Грей хотел большего.

— Я не могу выйти из дома, — я посмотрела на дверь, внезапно охваченная чувством вины. — Я не могу оставить Линкольна.

— Ты и не должна.

Я никогда не слышала, чтобы Грей умолял — он не был из тех, кто умоляет, — но это звучало очень похоже на мольбу.

— Линкольн может приехать, — добавил он. — А что касается дома, то с такими темпами, как ищет Лео, нам понадобится еще как минимум один к концу года. Ты не можешь быть во всех. Мы построим один в Шотландии, и ты будешь управлять им.

— Ты говоришь так просто, — мое сердце треснуло. Ничто в этом не было легким.

— Потому что это так, — он прижался своими губами к моим. — Это не обязательно должно быть сложно, голубка. Я знаю, что ты любишь его, и я буду уважать это. Ты хочешь нас обоих. Мы оба хотим тебя. Если это то, что тебе нужно, я дам тебе это. Я разделю тебя с ним, но на моих условиях.

— На каких условиях? — я не могла поверить, что я вообще об этом думаю.

— Могут быть моменты, когда мы оба будем нужны тебе одновременно — моменты, когда это будет необходимо, как сейчас. Но я хочу, чтобы ты была сама по себе, и я уверен, что он чувствует то же самое. Когда ты со мной, ты моя. Только моя, — он подчеркнул свои слова, прикусив мою грудь.

— Звучит сложно.

— Только если ты сделаешь это таким образом, — он погладил мои волосы, а затем скатился с кровати.

Я села, стягивая с себя рубашку.

— Значит, это все?

Он подхватил с пола свои брюки.

— Ты сказала, что я забрал у тебя твой выбор. Это я его возвращаю, — черная ткань облегала его тело, как перчатка, когда он натянул их. Он даже не потрудился надеть нижнее белье. — Скажи да, если ты понимаешь, — сказал он, застегивая молнию.

Я слезла с кровати и подошла к нему.

— Да, — я сглотнула. — Сэр, — я читала книги. Я видела фильмы, все три. Я знала, что это за тип, и Грей Ван Дорен определенно был таким типом.

Он повернулся, схватив со стула свою рубашку, и мои эмоции обрушились на меня, сотрясая мою грудь.

— О Боже, — задыхаясь, произнесла я. Мои пальцы проследили рельеф кожи на его спине. Серебряные полосы. Зигзаги. Их было чертовски много на его плоти. — Они сделали это, — мой голос застрял на густом комке в горле. — Они причинили тебе боль, — слезы навернулись мне на глаза, когда я осыпала перышками легких поцелуев следы его пыток. Боже, этот мужчина, этот прекрасный, сломленный мужчина.

— Только снаружи.

Чушь. То, что Каспиан сделал с лицом Линка, было только снаружи. Это было по-другому. Это было больше. Такие шрамы не оставались снаружи. Они уходили вглубь души.

Он покрутился на месте, затем натянул рубашку на плечи. В расстегнутой рубашке он выглядел как чистый грех, под ней было загорелое, тонизированное тело, россыпь волос на груди и ниже пупка.

Он обхватил мое лицо.

— Не надо, — его кончики пальцев зарылись в мои волосы. — Мне не нужна жалость. Не от тебя.

Я смахнула слезы.

— Это не жалость, — это был гнев. Обида. Беспомощность. Но не жалость, не к такому человеку, как Грей.

Его голубые глаза потемнели, превратившись в полуночные лужи.

— Тебе лучше уйти, — его челюсть отвисла, взгляд пронзил меня насквозь. — Сейчас. Пока я не передумал отпускать тебя.

ГЛАВА 32

Лео погрузил наши вещи в арендованный автомобиль. Я взял яблоко и бутылку воды в дорогу. До аэропорта отсюда был час езды. Солнце скрылось за тучами, и день стал пасмурным. Я ненавидел летать под дождем, поэтому нам нужно было торопиться.

Лирика стояла у плиты и готовила французские тосты. Ее телефон лежал на стойке, и она разговаривала с экраном. Она приняла душ и переоделась в черные штаны для йоги и футболку. Ее волосы были еще влажными, но были собраны в узел на макушке. Я боролся с желанием подойти к ней сзади и укусить ее за шею. Ей повезло, что я вообще выпустил ее из спальни после того, как она назвала меня сэром. И это дерьмо с моими шрамами почти выпотрошило меня. Она прикасалась к ним, целовала их, оживляла их. Желание избавиться от боли гудело под моей кожей, как это было, когда мне снились кошмары. Я не мог показать ей этого демона. Она еще не была готова к этому.

Я стоял рядом с ней, и по моему позвоночнику ползло желание, оставшееся с прежних времен.

— Мне нужно идти.

Она повернула голову, соблазнительно улыбнувшись мне.

— Ты не завтракал.

Мой рот искривился при воспоминании о ее вкусе на моем языке.

— Я уже поел.

Ее кожа покраснела. Она прочистила горло, затем посмотрела на экран телефона.

— Папа, — сказала она, подчеркнув это слово. — Ты помнишь Грея.

Ее отец кивнул, когда его глаза встретились с моими.

— Эй, парень, еще раз спасибо за все, что ты сделал для моей дочери. Это много значит.

— Конечно. Она заслуживает счастья. Я просто рад помочь сделать это, — чего бы это ни стоило. Я перевел взгляд на нее, затем незаметно провел передней частью пальца по ее руке. — Скоро увидимся.

Несколько девушек бродили внизу. Одна из них остановила меня, когда я выходил из кухни. Она была молодая, миниатюрная, с длинными черными волосами и карими глазами.

— Ты Грей, да?

— Да.

— Я просто хотела сказать спасибо, — она посмотрела вниз на свои ноги, потом снова на меня. — Я та, кому ты... помог, — почти прошептала она. Технически, я помог им всем. Но зажим был только у нее. — Ты спас меня.

Я сжал челюсть до боли, сдерживая все, что хотел сказать. Ты не должна была быть там. Ты была там из-за меня, потому что королева, которой я нанес ущерб, послала тебя туда. Я не спас тебя. Я проклял тебя. Я не заслуживаю твоей благодарности.

— Я не спаситель. Я просто человек, который исправил плохую вещь, — я посмотрел на часы, потом на входную дверь. — Я должен помочь Лео с сумками.

Она отошла с дороги, все еще наблюдая за мной, как будто я был каким-то героем.

Я не был героем.

Линкольн остановил меня на крыльце. Он держал руки в карманах джинсов, глядя на горы.

— Когда мы с Лирикой только начали встречаться, она играла в эти игры. Она чертовски флиртовала с другими парнями, пытаясь заставить меня ревновать, — он улыбнулся про себя. — Потом я забирал ее домой и трахал до беспамятства. Ей нравился собственнический Линкольн, ревнивый Линкольн, — он повернулся ко мне лицом. — Сначала я думал, что все дело в этом. Я думал, что она играет в одну из своих гребаных игр. Но это не так, — он покачал головой. — Что бы ни произошло между вами за эти четыре года, это вытравлено в ее душе, и я, блядь, не могу это вытравить. Я не понимаю этого, но я люблю ее достаточно, чтобы принять это, — он сглотнул. — Она сказала мне то, что ты сказал, о том, что каждому из нас нужно, чтобы она была одна. И я согласен, — он вздохнул. — Если ты согласен.

Я согласился. Но он уже знал это.

Обычно я пользовался слабостями людей. Я наносил удар, когда они были уязвимы. К сожалению, я также был обжорой.

— Она любит тебя, — сказал я ему, потому что мне показалось, что ему нужно было об этом напомнить.

— Я знаю.

* * *

Четырнадцать часов спустя Лео вернулся в Нью-Йорк, а я благополучно приземлился в Глазго. По дороге домой я позвонил Чендлеру.

— Нам нужно перенести убежище в Шотландию, — сказал я, как только он ответил.

— Привет, Грей. У меня все хорошо, спасибо.

Угрюмый ублюдок.

Я проигнорировал его сарказм.

— Это проще, чем подделывать паспорта для девушек, которых мы находим здесь, и беспокоиться о том, как переправить их через границу.

— С каких пор тебя волнуют юридические вопросы? — он что-то проглотил, возможно, глоток пива, судя по звуку. — А как насчет девушек, которых мы находим здесь, в США?

— Ты можешь оставить дом там. Просто найдите кого-нибудь другого, кто будет им управлять.

— Охххх, — на заднем плане закрылась дверь. — Так это из-за Лирики?

Не его дело.

— Мне также нужно, чтобы ты сказал Энистон, что, если она хочет, чтобы ее отец вел ее к алтарю, тебе придется ускорить эту свадьбу.

— Кто-то чувствует себя нуждающимся. Мне начать составлять список?

— У тебя есть три недели. Потом твоя невеста станет сиротой, — сказал я и закончил разговор.

Три недели — это достаточно времени для женщины, управляющей целой страной, чтобы организовать свадьбу.

ГЛАВА 33

Большая часть нашей страны была высоко модернизирована. И большая часть — нет. Мы представляли собой парадокс между современностью и традициями. Мой дом, это поместье, остался неизменным. Поместье было окружено садами. Была весна, поэтому цвела вишня, а также все остальное. Поместье стояло на вершине холма. Внизу раскинулся лес. За ним были горы и поляны, реки и озера. Я владел ста двадцатью акрами райского уголка. Почему бы мне не построить здесь убежище?

В нескольких сотнях ярдов за домом находилось место, где мы держали лошадей.

Было раннее утро, и Киаран уже был в конюшне с пони по имени Милашка и чистил ее тело щегольской щеткой. С того дня, как я познакомил его с ними, он оставался здесь.

Я стоял, засунув руки в карманы своих темно-серых повседневных брюк. Белая рубашка с длинными рукавами была наброшена на предплечья. С вершин холмов доносился запах дождя.

Исла была там, наблюдая за Киараном так же, как и я.

— Знаешь, он очень похож на тебя, — сказала она. — Я имею в виду, из того, что я видела, — ее клубнично-светлые волосы были заплетены в типичную косу, которая свисала через плечо. Иногда я задумывался о ее прошлом. Что за жизнь у нее была, от которой стоило бы отказаться, чтобы играть роль няни для ребенка, с которым у нее не было никаких связей? На бумаге она была чиста, но призраки не всегда появляются на бумаге. — Он сильный. Тихий. Он больше слушает, чем говорит, но, когда он говорит, он командует комнатой только звуком своего голоса.

Мы оба наблюдали за Киараном, который держал одну руку на шее пони, а другой счищал грязь и шерсть с ее груди и живота. Его движения были грациозными и уверенными. Его губы шевелились, давая нам понять, что он говорит с ней, но он был слишком далеко, чтобы мы могли услышать.

— Мой отец был таким же.

Она повернула голову, вывернув шею, чтобы посмотреть на меня.

— Миссис Мактавиш рассказала мне о ваших родителях. Мне очень жаль.

— Не стоит. Единственные дети, которые заслуживают извинений за своих родителей, это те, у кого они были плохие. Мои были самыми лучшими,— мое внимание на мгновение переключилось на нее, а затем вернулось к моему сыну.

— Она его мать, не так ли? — она все еще смотрела на меня. Я почувствовал созерцание в ее взгляде. — Королева.

Разговор был искусством, которым я овладел. Большинство людей изображали свои эмоции в выражении лица. Их лица выдавали больше, чем слова. Я показывал людям только то, что хотел, чтобы они видели, говорил только то, что хотел, чтобы они слышали.

— Я всегда чувствовала, что в ее визитах есть нечто большее, чем моральные обязательства, — она давила. Я не сдвинулся с места. — Она любит его, — добавила она, как будто это могло заставить меня дать ей ответ, который я не собирался давать. — Это было мило с вашей стороны, что вы позволили ей навестить его сегодня утром, — короткая пауза. — Независимо от того, что между вами произошло.

Лед наполнил мои вены. Я повернул голову к Исле.

— Здесь? Сэди была здесь? — сегодня утром. Мой самолет приземлился в семь. Миссис Мактавиш не упомянула об этом, когда я позвонил, чтобы узнать, как дела. До аэропорта было два часа езды, что означало, что она только что уехала, когда я вернулся домой. Люди, отвечавшие за ее розыск, были официально уволены, что позволяло им легко отделаться. Если бы она сделала что-нибудь с моим сыном, они были бы мертвы.

Глаза Ислы встретились с моими, и я наблюдал, как она пытается придумать, что сказать дальше. Ее губы разошлись, затем сомкнулись. Ее лицо побледнело. Она прочистила горло.

— Да, сэр. Она пробыла здесь недолго. Миссис Мактавиш все время была с ними.

Гнев хлынул в мою кровь вместе с обещанием насилия. Какую бы игру ни затеяла Сэди, она лучше знала, что не стоит затевать ее здесь, в моем чертовом доме. Мои кулаки сжались в карманах.

— Прошу меня извинить, — сказал я и, поднявшись на холм, вошел в дом.

Миссис Мактавиш была на кухне, полируя столовое серебро полотенцем, прежде чем убрать его.

— Почему вы не сказали мне, что Сэди здесь? — в моем голосе звучали ярость и злость, которых я никогда раньше не использовал в общении с ней.

Она аккуратно положила полотенце и столовое серебро на стойку, повернувшись ко мне лицом.

— Я собиралась, но ты был так занят мальчиком с тех пор, как вернулся домой. Я не хотела все испортить.

Я преодолел расстояние между нами в три длинных шага.

— Я не хочу, чтобы она приближалась к нему. Ей запрещено приближаться к этому дому. Это понятно? — я понятия не имел, в какую игру играет Сэди, но она должна была знать, что, если она когда-нибудь попытается забрать его у меня, она нигде не сможет спрятаться так, чтобы я ее не нашел.

— Простите, сэр. Я просто подумала...

— Я сказал, это понятно?

Она опустила глаза к полу — акт раболепия, которого я никогда не требовал от нее до сих пор.

— Да, сэр.

* * *

Три часа спустя я нашел миссис Мактавиш в старой комнате Лирики, застилающей кровать, на которой не спали уже больше года. Она по-прежнему вытирала пыль с картинных рам и каждую неделю клала в ванну лавандовое мыло. Полагаю, не я один мечтал, чтобы она вернулась.

Я нес две чашки чая и протянул ей одну, когда подошел.

— Я был не в своей тарелке ранее.

Я не мог винить ее за то, что намеренно держал в секрете. Она понятия не имела, что Сэди представляет угрозу.

Она приняла чай с небольшой улыбкой.

— Я многое повидала за годы работы здесь, мистер Ван Дорен, — Лирика. Она сделала осторожный глоток. — Я много слышала. — Братство. Она держала чашку обеими руками. — И я никогда никому об этом не говорила, — ее взгляд задержался на мне. — Вы можете мне доверять.

Ее слова ударили меня, как пуля в грудь. Она была здесь, потому что мой отец доверял ей, даже когда ему говорили, что этого делать не следовало, даже после того, как все улики указывали на предательство ее мужа. Мой отец доверял ей. И теперь она боялась, что я не доверяю.

Я сел на кровать.

— Сэди нестабильна.

Она села рядом со мной, положила руку мне на колено, но промолчала и позволила мне продолжить.

— Я привез Киарана сюда, чтобы уберечь его от нее, — я вздохнул, не веря, что мне когда-нибудь придется произнести эти слова. — То, через что она прошла, изменило ее, — я ущипнул себя за переносицу. — Или, может быть, это только усилило то, кем она уже была. Я, блядь, уже не знаю, — я опустил руку на колени. — Я просто знаю, что не хочу, чтобы она была рядом с моим сыном, — я положил свою руку поверх ее и сжал. — Я не тебе не доверяю. Дело в ней.

ГЛАВА 34

Прошло три недели с тех пор, как я узнал, что Сэди приехала в мой дом, и я ни на минуту не выпускал Киарана из виду.

Я работал в своем кабинете, пока Исла делала с ним уроки. После этого мы все вместе ужинали в столовой, а потом я шел с ним в библиотеку, и мы читали. Я прочел каждую книгу на этих полках хотя бы раз, но я прочел бы их сто раз, если бы это было необходимо, чтобы провести время с ним. Я был так много ему должен. Мне нужно было вернуть долг за двенадцать лет.

Мы только что закончили уход за лошадьми, когда мне позвонил Чендлер.

Энистон хочет, чтобы ты проводил ее к алтарю. Она сказала, что раз уж ты привел ее ко мне в первый раз, значит, именно ты должен отдать ее мне в конце.

Это была честь, которую я не заслужил, но с радостью принял. Это была моя реплика. Время Уинстона вышло. Ему повезло, что я позволил ему прожить так долго.

После телефонного звонка я отвязал Коду и отвел ее обратно в ее стойло. Киаран встретил меня после того, как закончил с Милашкой.

— Когда я вернусь, будет уже поздно, так что сегодня я не смогу почитать, — сказал я ему, когда мы шли обратно в главный дом. Я ненавидел то, как он отворачивался от меня, чтобы скрыть свое разочарование. Я взъерошил его волосы. — Мне нужно, чтобы ты проследил, чтобы миссис Мактавиш не оставляла камин горящим, — я наклонился и прошептал: — Иногда она забывает, — я подмигнул ему.

— Да, сэр, — кивнул Киаран.

Мне нравилось заставлять его чувствовать себя важным. Я вспомнил, как раньше чувствовал себя я, когда мой отец давал мне маленькие задания, которые позволяли мне почувствовать себя мужчиной. Помоги матери зарезать барашка. Покажи садовнику гнилое дерево. Присмотри за домом, пока меня не будет.

— Завтра мы возьмем их покататься, — я улыбнулся, когда он посмотрел на меня с надеждой в глазах. — Ты даже можешь взять Милашку.

— Ты думаешь, она готова?

Я перекинул руку через его плечо и притянул его к себе.

— Я уверен, что готова.

Я нанял одного из военных знакомых Чендлера — парня по имени Эндрю — присматривать за поместьем, пока я ездил в Айелсвик. У него был один приказ: Стреляй первым. Вопросы задавать потом. Сэди не вернулась, но я не собирался рисковать.

Я также созвал собрание Братства в Убежище. Всем было велено присутствовать. Без исключений.

Когда я приехал в психиатрическую клинику, Мэддокс ждал у двери в палату Уинстона на своем обычном стуле. Его ноги в ботинках стояли на другом стуле, и, судя по звуку, он смотрел порно на своем телефоне.

— Черт, обожаю Твиттер, — сказал он, увидев, что я подошел. — Это порноплощадка для людей с синдромом дефицита внимания, — он встал, скребя ногой по полу второй стул. — Все задницы и киски, которые вам нужны, по тридцать секунд за раз.

Я поднял бровь.

— Я поверю тебе на слово.

Он засунул свой телефон в задний карман джинсов, затем отпер дверь.

— Я буду скучать по этому чуваку.

Уинстон стоял, глядя в окно. Мэддокс сделал то, что я просил, принес ему костюм и проследил, чтобы он не принимал никаких лекарств со вчерашнего дня. Я хотел, чтобы он был начеку и знал о каждой чертовой вещи, которая вот-вот с ним произойдет. Он все еще выглядел как дерьмо. Костюм был слишком велик из-за того, что он сильно похудел за последние несколько месяцев. Его щеки были впалыми. Под глазами были темные круги. Но он не ходил в нижнем белье, как зомби. Я назвал это победой.

— Привет, Уинстон.

— Грей, — сказал он, его челюсть сжалась.

Я засунул руки в карманы своих темно-зеленых брюк.

— Готов к путешествию?

— Так быстро сдаешься? — он медленно подошел ко мне. — Типичный Ван Дорен. Рано обналичивает деньги, — он имел в виду раннюю смерть моих родителей, смерть, вызванную горем, смерть, за которую он был ответственен.

Темнота наплывала с краев моего сознания, как туман, мрачный туман, оседая и затуманивая мое зрение. В такие моменты мои демоны выходили на сцену. Я стиснул зубы и сжал кулак. Затем я отступил назад и ударил его прямо между чертовых глаз. Его кость хрустнула под моими костяшками. Искра боли пронзила мой кулак до плеча. Он попятился назад, и кровь хлынула из раскола на вершине его носа и ноздрей под ним. Я отпрянул назад и снова ударил его, на этот раз в висок. Он тут же упал, с грохотом ударившись об пол. Я редко бил людей. Обычно мои методы наказания были более... смертельными. Но нельзя прожить пять лет в тюрьме, не научившись наносить крепкие удары. Мне потребовалась каждая унция моего терпения, чтобы не прикончить Уинстона прямо сейчас.

Я стоял над ним.

— Я старался, чтобы все было чисто — во всяком случае, эта часть. Но тебе пришлось открыть свой гребаный рот, — я перевел взгляд на Мэддокса. — Засунь его в этот гребаный багажник.

ГЛАВА 35

Мы стояли на террасе, глядя на дворцовые сады в Айелсвике. Линку нужно было идти на собрание Братства, и он настоял, чтобы я пошла с ним. Он даже оставил Лео за главного в убежище. Это было странно. Он был на дюжине собраний и никогда не приглашал меня раньше.

— Ты должна пойти к нему, — его голос прорезал тишину. Он размыл яркие цветы и приглушил полуденное солнце. Он заглушал щебетание птиц и громко звенел в моих ушах. Так вот зачем он привел меня.

Конечно, я неправильно его поняла.

Он сцепил свои пальцы с моими, но смотрел в сад.

— Ты ему понадобишься.

Грей Ван Дорен никогда ни в ком не нуждался. Зачем ему нужна я? Мысль о том, что в словах Линка есть хоть доля правды, обвила мое сердце, как колючки.

Но если это правда, если я нужна Грею, я готова пролить за него кровь.

Я бы пролила кровь за них обоих.

— Пойти к нему? Одна?

Наступило молчание, затем он кивнул.

— Да.

Я сглотнула.

— Если я это сделаю, пути назад не будет, — сказала я, не зная, предназначалось ли это ему или мне. Мы говорили об этом, даже согласились. Но я не могла предположить, как я буду нервничать, чтобы довести дело до конца.

Линк посмотрел на меня, слегка изогнув губы.

— Я думаю, что мы уже чертовски далеко от того, чтобы возвращаться назад, не так ли, птичка?

Так и было. Мы прошли его в тот момент, когда его имя прозвучало на моих губах в кабинете Уинстона.

Мое сердце колотилось в груди.

— Но это... — я схватила Линкольна за другую руку, повернувшись к нему лицом. — Это другое. — На этот раз Линка там не будет.

— Мы чертовски разные, — он опустился и прижался своим лбом к моему. — Мы всегда были такими, — он улыбнулся. — Ты сама сказала, мы не чертова сказка.

Он поднял голову, и через его плечо открылся вид на сады. Кусты роз. Это подходило нам идеально. Мы были розами и шипами, все трое.

Линк взял меня за руки и притянул к себе.

— Я не хочу думать о его гребаных руках на тебе. Но если ты еще не поняла, я люблю тебя до смерти. И я в этом участвую. Он не может быть единственным, кому не похуй, счастлива ли ты, — он вложил в свои слова всю душу.

Моя кожа потеплела, сердце наполнилось теплом. Солнечный свет заставил его глаза сверкать, когда он провел костяшкой пальца по моей щеке. Что я сделала, чтобы заслужить этого человека?

Он положил свой подбородок мне на макушку.

— Он на грани того, чтобы стать самым могущественным ублюдком во всем чертовом мире, — он говорил с тихим благоговением. Потрясенно. Затем его голос понизился. — Такой силой можно овладеть только в кромешной тьме. Такое дерьмо поглотит тебя, если ты позволишь ему. Ему нужно, чтобы ты была его светом.

Ветви защемили мое сердце. Я знала, на что способен Грей. Я видела тьму, которая обитала в нем. Он убил человека голыми руками, чтобы спасти меня. Насколько темнее он стал?

Если этого было достаточно, чтобы заставить Линкольна беспокоиться о человеке, которого он раньше ненавидел, то я не хотела этого знать.

— Ты меня пугаешь.

— Нет, — Линк отстранился. — Тебя так просто не напугаешь. Вот почему он выбрал тебя, — он поцеловал мой лоб. — Я знаю это, потому что именно поэтому я тоже выбрал тебя.

Была первая любовь — та, которая разрушила барьеры и украла невинность. Та, что зарылась глубоко внутри. Та, которая училась, росла и оставалась рядом даже в неудобные моменты. Та, которая случилась только один раз. Потом была другая любовь, иная любовь — такая, которая провела черту, разделив до и после. До них и после них. Эта любовь была похожа на убежище в бурю. Она видела красоту, когда мир видел хаос.

Мне посчастливилось найти и то, и другое.

Я посмотрела на Линкольна, мою первую любовь.

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — он поднял меня, перекинув через плечо, заставив меня завизжать. — И на случай, если ты забудешь, кому ты принадлежала сначала... — он шлепнул ладонью по моей попке, а затем впился зубами в нежную плоть моего бедра.

* * *

Сады в поместье Грея цвели. Кухня была белоснежной и безупречной. Наши шаги отражались от мраморных полов и высоких потолков. В вазах на столах стояли свежие цветы. В каждой комнате пахло цитрусовыми. Чистотой. Хрустящий.

Я вдыхала все это.

— Как хорошо, что вы вернулись, леди Лорен, — сказала миссис Мактавиш, когда я последовала за ее торопливыми шагами через кухню и вверх по лестнице. В свою комнату.

Меня зовут Лирика. Мне нравилось, что Грей называл меня по имени в те моменты, когда мир не наблюдал за нами, моменты, которые принадлежали нам.

Вернулась ли я?

На эту ночь — да. Но сколько времени пройдет после этого?

Я не знала.

Каким человеком я стала? Может, Малкольм был прав. Может, я не заслуживала его сына. Может быть, я не заслуживала и Грея.

— Леди? — позвала миссис Мактавиш, и я задумалась, сколько раз она уже произносила мое имя.

Я моргнула, затем сфокусировалась на ее добром лице.

— Простите, миссис Мактавиш. Что вы сказали?

Она улыбнулась. Ее глаза были полны прощения, которого я не была уверена, что достойна.

— Я сказала, что надеюсь, что вы останетесь ненадолго, — она открыла дверь в мою комнату.

Ничего не изменилось, но все изменилось. Стены были такого же мягкого золотисто-желтого цвета, а на полу лежал плюшевый бежевый ковер. Кровать у дальней стены была застелена белым и королевским голубым постельным бельем, изголовье обрамлял балдахин из шелковых занавесок. Покрывало было не потрепанным, не застиранным. В свою первую ночь здесь я заснула, услышав голос Грея у себя в ухе и увидев лицо Линка. Правда за этим откровением врезалась в меня. Они всегда были вдвоем.

Мой взгляд остановился на зоне отдыха с двумя креслами кремового цвета и диваном перед камином. В центре висела хрустальная люстра. Шторы были открыты, позволяя солнцу светить через большое окно, выходящее в сад. Пахло лавандой.

— Вчера я положила сюда свежее мыло, — сказала миссис Мактавиш. Это был маленький жест, но от него исходило столько комфорта. Она тоже скучала по мне.

Я увидела ванну на периферии, и мое сердце упало, представив Грея на полу, прислонившегося спиной к стене с книгой в руках.

— Спасибо, — я улыбнулась. — Но она мне не понадобится, — она улыбнулась, и я продолжила. — Я не буду спать здесь сегодня, — я буду с Греем.

Ее лицо засияло от невысказанного смысла. Я не ожидала ничего меньшего.

— Точно. Конечно, нет, — ее дыхание вырывалось с волнительными всплесками, когда она торопила нас выйти из комнаты, как будто я передумаю, если она этого не сделает. — Мистер Ван Дорен скоро должен быть дома, — вся надежда, которую она хранила все эти годы, пропитала каждый слог.

После многих лет хождения мимо его комнаты, гадая, какие тайны она хранит, я наконец-то узнаю. И это будет не из-за какой-то извращенной церемонии. Не нужно было ходить по опасной черте и бояться ее переступить. Все было по-настоящему. Надежда, на которую я отказывалась надеяться, наконец-то была жива и дышала. Между нами больше не было расстояния. Больше не нужно ненавидеть себя за то, что я жажду его прикосновений. Его запаха. Его присутствия.

Я провела рукой по перилам из полированного дерева, пока мы шли по лестнице. Кончики пальцев рисовали воображаемые штрихи на стенах, прикасаясь к ним, чтобы убедиться, что все это реально. Я была здесь. Мы свернули за угол и направились по знакомому коридору. У меня пересохло во рту, сердце колотилось.

— Я подожду в библиотеке, если ты не против, — библиотека. Мое убежище.

Она настороженно посмотрела на меня, затем прочистила горло.

— Вы говорили с мистером Ван Дореном? Он сказал вам...

Она отскочила от моей спины, остановив свои слова, когда я остановилась. Замерла. Мое сердце упало в желудок.

Он сидел на диване в библиотеке. Его черты лица были сильными — подбородок, нос, скулы, элегантный силуэт, как у Грея.

Его глаза были поразительно голубыми. Как у Грея.

Его кожа была красивого бронзового цвета. Как у Грея.

Он был еще ребенком, но от его присутствия у меня перехватило дыхание.

Невозможно было ошибиться.

У Грея был сын. И он сидел в этой комнате. Мой пульс был бешеным, трепещущим, пульсировал в ушах, в венах, в каждой тонкой точке моего тела.

Миссис Мактавиш обошла меня и прошла в библиотеку. Она остановилась рядом с ним.

— Это Киаран, — ее слова оборвались, как будто она не была уверена, как их закончить.

Я прокрутила это имя в голове. Киаран. Keer-in.

— Привет, Киаран, — я села на диван напротив него. — Я Лорен. — Лорен. Не Лирика. Не для него. Пока, во всяком случае, нет.

— Привет, Лорен, — он положил книгу, которую читал, на подлокотник дивана. — Ты пришла к моему отцу?

У Грея был сын.

Как давно он здесь? Меня не было почти год. Он никогда не упоминал о сыне за те четыре года, что я жила здесь. Этому ребенку было не меньше тринадцати лет.

Эмоции пылали в моей груди, пока я обдумывала свой ответ.

— Да, это так.

Миссис Мактавиш разгладила свое голубое платье, сглотнула и прочистила горло.

— Тогда я вас оставлю, — и затем она оставила нас одних.

Вокруг нас воцарилась тишина. Мы дышали. Смотрели. Сидели.

У Грея был сын.

Я сцепила руки на коленях.

— Это моя любимая комната.

— И моя тоже, — он искал мои глаза, для чего, я не была уверена. Может быть, он был похож на своего отца. Может быть, он не доверял полностью. — Ты часто бываешь в гостях?

Он не знал ответа на этот вопрос, значит, он был здесь недолго.

— Можно и так сказать, — мой голос был густым.

У Грея был сын. Это эхом отдавалось в моем сознании каждый раз, когда я смотрела на него.

— Это ты оставила записки?

— Какие записки?

Его взгляд метнулся к книжным полкам.

— Желтые липкие записки.

О, черт. Мои мини-рецензии. Я забыла о них.

— Тебе, наверное, не стоит их читать.

Он пожал плечами и покраснел.

— Они забавные.

— Какая твоя любимая книга? — пожалуйста, не говори Дыры.

— Черная красавица.

Слава Богу.

Я погрузилась в кожу, прислонив голову к спинке дивана и полностью отдавшись его вниманию.

— О, я люблю эту книгу.

Мы говорили о книгах и лошадях, пока миссис Мактавиш не сказала ему, что пора спать. Он никогда не спрашивал, кто я, а я никогда не предлагала рассказать. Он был сыном Грея, и я предоставила Грею самому решать, какую роль он хочет, чтобы я играла в его жизни.

Я достала с полки Джейн Остин и свернулась калачиком в углу дивана. Ностальгия нахлынула на меня, согревая изнутри. Грей должен был вернуться домой позже. Только на этот раз он не накроет меня одеялом и не оставит спать. Эти воспоминания шептали его имя, как далекое эхо в моем сердце. На этот раз он разбудит меня. И когда он это сделает, я буду готова.

ГЛАВА 36

Уинстон оставался без сознания всю дорогу до аэропорта, а затем весь полет до Эдинбурга. Мэддокс положил его в багажник — сумасшедший ублюдок — после того, как связал его запястья и лодыжки, чтобы он не мог попытаться бороться, если вдруг очнется.

Все собрались в Убежище. Линкольн, Чендлер и Каспиан сидели за столом Трибунала. Если это был ад, то мы были четырьмя всадниками, пришедшими сюда, чтобы объявить войну и положить ей конец.

Остальные шестьдесят пять человек стояли в кругу вокруг символа красной змеи, окруженные красными факелами, горящими на каменных стенах. Все они были одеты в церемониальные одежды и держали обеими руками пузырек с прозрачной жидкостью, как алтарник держит свечу.

Я привязал Уинстона к его трону и поставил его на плоскую тележку, затем выкатил ее на середину комнаты. Его лицо все еще было залито кровью. Его внешний вид был совсем не похож на того человека, который разразился тирадой во время нашей последней встречи. Каспиан встретил меня в центре круга, затем передал мне корону, чтобы я возложил ее на голову Уинстона.

Все глаза были устремлены на нас, когда я помахала пахучей солью у него под носом, чтобы привести его в чувство.

Он повернул голову в сторону, подальше от резкого запаха аммиака, затем открыл глаза и дико оглядел комнату. Он попытался поднять руки и только потом заметил, что они пристегнуты к подлокотникам его трона.

— Какого черта, Ван Дорен? — из его рта полетела слюна.

Я проигнорировал его, обращаясь к мужчинам, собравшимся вокруг нас.

— Есть новое Братство, — я кивнул в сторону стола Трибунала. — С новыми лидерами, — я посмотрел на Уинстона. — Новые ритуалы, — мои глаза просканировали группу. — Новые правила, — я поднял свой пузырек с прозрачной жидкостью. — Считайте, что это ваше посвящение. Одна из этих склянок содержит достаточно тетродотоксина, чтобы парализовать и убить его в течение нескольких часов. Для тех, кто не знает, это яд, извлекаемый из органов рыбы иглобрюха, — мужчины посмотрели на флаконы, потом друг на друга, на Уинстона, а затем снова перевели взгляд на меня. Да, я был чудовищем. Да, им предстояло узнать, почему они назвали меня жестоким. — Вам дали ампулы наугад. Я даже не знаю, в какой из них содержится яд, — я поднес пузырек к носу, вдыхая затхлый запах простой воды. — Каждый из вас по очереди будет проходить мимо Уинстона и заставлять его выпить свою склянку, — их глаза расширились. — Это делает любого из нас убийцей, а всех остальных — соучастниками, — я опустил пузырек обратно. — Если у вас не хватит на это сил, можете уйти и потерять свое место в Братстве.

— Ты сумасшедший, — крикнул Уинстон. — Тебе это никогда не сойдет с рук.

— Похоже, ты ел плохую японскую еду, — я щелкнул языком по губам. — У Чендлера есть чек кредитной карты, и Мэддокс должен расписаться за доставку прямо... — я сверился с часами. — …сейчас.

— Вы действительно собираетесь позволить ему сделать это? — крикнул он на всю комнату. — Это убийство!

— Это гораздо лучший грех, чем изнасилование и пытки, верно, Уинстон?

— Пошел ты! — он снова боролся с ремнями.

— Кто-нибудь, пожалуйста, заткните этого засранца.

Линкольн отошел от стола Трибунала и встал за троном. Для всех остальных он был просто еще одним человеком, помогающим своему брату. Это был жест верности, товарищества. Я в этом, говорилось в нем. Мы в этом. Его глаза встретились с моими в молчаливом признании, когда он закрыл ладонями нос Уинстона, сцепив пальцы вместе и сделав невозможным дыхание без того, чтобы Уинстон открыл рот. Это должно было быть чертовски больно, учитывая, что я сломал ему нос пару часов назад. Я сузил взгляд и кивнул ему. Спасибо. А затем я вылил содержимое своего флакона в горло Уинстона. Он выплюнул его обратно в меня.

Я провел рукой по лицу.

— Кто следующий?

Один за другим, мужчины проходили мимо, подавая Уинстону свои ампулы. Он качал головой, сопротивляясь хватке Линкольна. Он кусал ампулы. Он зажимал рот, пока его лицо не посинело. Он пил жидкость, потом выплевывал ее обратно. Он звал их по именам, умоляя о пощаде.

— Глинн, пожалуйста. Джон, не делай этого. Ричард, у меня есть семья, королевство, — говорил он каждому из них, когда они проходили мимо. Ни один из них не оказал ему милость. Ни один из них не ушел. Все шестьдесят пять человек выстроились в очередь, чтобы передать Уинстону его наказание.

Наконец, после пробирки номер тридцать один, он смирился со своей участью. Когда последний мужчина отбыл свою порцию правосудия, а Уинстон кашлял и отплевывался, я обратился к залу.

— Добро пожаловать в Братство, джентльмены, — я улыбнулся им. — Ваша преданность будет вознаграждена.

Выборы будут выиграны. Слияния будут побеждены. Имущество будет приобретено. Кроме того, Каспиан, Чендлер, Линкольн и я объединились, чтобы положить двадцать пять тысяч долларов на счета каждого из них. Это был небольшой жест, но это было только начало.

Линкольн опустил руку, вытирая покрытую кровью и соплями ладонь о переднюю часть костюма Уинстона.

Чендлер вышел в центр комнаты, неся прозрачную коробку с красной коброй внутри. Это был символ нашего общества. Эта же змея искалечила меня в лесу двенадцать лет назад. Она сделала меня слабым. Я собирался пустить ей кровь.

Я поднял крышку.

Змея подняла голову.

Чендлер поставил коробку на пол. Змея проползла по боку и сползла на пол, на его нарисованную фигуру.

В комнате воцарилась тишина. Даже Уинстон затаил дыхание.

Страх не сжимал мои нервы. Мое сердце колотилось от ярости, а не от тревоги.

Змея замерла, затем свернулась, раздувая свой капюшон.

Не было слышно ни одного вздоха, даже моего.

Я мысленно отсчитывал время.

Три.

Два.

А потом я поднял ногу и топнул, парализуя ее с силой, полной гнева. Кровь растеклась вокруг его сплющенной головы. Нижняя часть его тела сползла и скрутилась. Я опустил прозрачный контейнер на него, вверх дном, и наблюдал, как он метался и боролся, пока, наконец, не сдался и не склонился. Мне.

Коллективный глоток эхом прокатился по камере.

Я расправил плечи и гордо вздохнул.

— Джентльмены, вы свободны.

Никто не пожал мне руку, не похлопал по заднице и не сказал: Хорошая игра. Они просто сняли капюшоны, посмотрели мне в глаза, кивнули, проходя мимо, и ушли, как им было сказано. Послание было ясным. Теперь я был их фигурантом.

Когда остались только я, Каспиан, Чендлер, Линкольн и Уинстон, они смотрели, как я взял канистру с керосином из-за стола Трибунала. Я вернулся в центр комнаты и вылил его на пол, обойдя трон Уинстона.

— Ты забрал моего сына. Ты превратил Сэди в монстра. Ты украл пять лет моей жизни и убил моих родителей. То, что ты получишь, и близко не похоже на то, что ты заслуживаешь.

Я убивал только потому, что это было то, что я должен был сделать, чтобы заслужить свое место или обеспечить безопасность людей, как Лирики. Я никогда не находил в этом никакого удовлетворения. До этого момента.

Поток воспоминаний заполнил мой разум, когда я потянулся к маленькому коробку и достал спичку: голос Сэди, когда я прижал ее к дереву, резкое жало от укуса змеи, а затем ослепляющая боль от яда в моих глазах, крики, когда они украли ее. Щелчок кнута, разрывающий мою кожу, желчь в горле, когда меня заставляли трахать толстую задницу тюремного охранника. Выражение лица Сэди, когда она сказала мне, что взяла тех девушек для него, как будто она гордилась этим, взгляд моего сына, когда он впервые увидел меня. Картина родителей, с которыми я даже не успел попрощаться. Все они промелькнули перед моими глазами, монтаж боли создал реку ярости, которая текла через меня.

Я читал Графа Монте-Кристо сотни раз, ожидая того дня, когда и я смогу отомстить.

Этот день настал. Это был последний день суда, который когда-либо увидит это Убежище.

Я встретился взглядом с Уинстоном. Слезы катились по его щекам. Кровь лилась из его носа.

— Грей, ты не должен этого делать, — умолял он.

Я наклонился и прошептал:

— Там не было яда.

Его могила была отмечена.

Мои инициалы были вырезаны в его душе.

Его кровь принадлежала мне. Больше никому.

Я выпрямился и улыбнулся.

— Я просто хотел, чтобы ты знал, каково это — быть преданным, — это была жестокая честность человечества. Если ты не был активом, ты был пассивом. А люди не любят пассивов.

Без лишних мыслей и слов я зажег спичку и смотрел, как она падает на пол.

Его крики последовали за нами через дверь.

— Грей! Ты не должен этого делать. Пожалуйста. Не делай этого, мать твою! ГРЕЙ!

Только когда мы были в нескольких кварталах от дома, мы увидели, как пламя окрасило полуночное небо в оранжевые и красные оттенки.

Убежища больше не было.

ГЛАВА 37

— Ты в порядке? — спросил Каспиан, когда я вез их в аэропорт.

Я смотрел в лобовое стекло, слыша сирены и наблюдая, как мимо нас проезжают машины скорой помощи.

— Лучше не бывает, — это была ложь.

Я чувствовал облегчение.

Я чувствовал себя оправданным.

Но я все еще был пуст.

Двенадцать лет меня обуревала жажда мести. Теперь, когда я получил ее, там, где раньше был голод, осталась темная пустота.

Я позаботился о том, чтобы власти дали ложную информацию о причине пожара. Каспиан попросил свою мать проинструктировать СМИ, чтобы они сообщали только те подробности, которые необходимы. Чендлер организовал протест у здания парламента, чтобы отвлечь внимание. Вместе мы были хорошо отлаженной машиной. Мы были братством.

Я оставил их в аэропорту и начал свой двухчасовой путь домой. Извилистые дороги, вершины холмов, деревья и огни вдали напомнили мне о поездке, которую я совершил пять лет назад в такую же ночь, как эта. Мой мир изменился тогда, так же, как и сейчас. Лирика сидела на заднем сиденье рядом со мной. Мое бедро коснулось ее бедра. Я положил руку ей на колено и сказал, чтобы она расслабилась. Я обещал не причинять ей боль. Она отстранилась от меня и уставилась в окно, ища способ сбежать. Она пыталась быть такой храброй, хотя я знал, что она была напугана. Даже тогда она проникала под мою кожу.

Ждала ли она Линкольна во дворце или была одна в своей постели дома? Я хотел, чтобы она была рядом. Я хотел, чтобы она была здесь.

К тому времени, когда я проехал через железные ворота возле своего дома и спустился по подъездной дорожке, я был измотан — душевно, физически и эмоционально.

Я припарковался в гараже и прошел на кухню. В доме было тихо и по-прежнему пахло топленым маслом, луком и копченым лососем. В некоторых комнатах горели лампы, чтобы не было совсем темно. Было уже далеко за полночь. Киаран уже должен был спать, но я на всякий случай проверил библиотеку.

На кожаном диване кто-то лежал, но это был не Киаран.

Сколько раз я входил в эту комнату и находил ее лежащей вот так? С разметавшимися волосами и открытой книгой на груди. Черт. Как волна, которая разбилась и была отброшена обратно в океан. Вот на что было похоже мое дыхание, когда она украла его.

Лирика была здесь.

Она выглядела слишком мирно, чтобы будить ее, хотя именно это я и хотел сделать. То, как она лежала, свернув ноги, заставляло ее крошечные белые шорты задраться и обнажить восхитительную складку, где ее задница встречалась с бедром. Белые трусики. Господи.

Я потянулся за одеялом, чтобы накрыть ее, но остановился. Нет. Сегодня она будет спать в моей постели. Я вернусь и отнесу ее туда, как только проверю Киарана, а затем очищусь от вони смерти. Это не был настоящий запах, но мои руки были испорчены, слишком испорчены, чтобы прикоснуться к ней так, как мне хотелось.

Я заглянул к Киарану, который лежал в своей кровати и слегка похрапывал. Затем я поспешил в свою комнату. Никогда еще я не принимал душ так быстро. Вода брызгала на мое тело, пока я наносил мыло на кожу, на волосы, наблюдая, как оно стекает пенными реками по моей груди и прессу, по эрекции, которая была настолько твердой, что причиняла боль. Я смыл мыло, вытерся насухо, затем вышел из ванной голым, промакивая полотенцем мокрые волосы.

Когда я открыл дверь из ванной в спальню, Лирика стояла там, обнаженная, красивая и ждущая. Она была богиней, и я хотел построить ей алтарь, любой алтарь. Я хотел подарить ей солнце. Ее длинные волосы волнами спадали на стройные плечи. Ее пыльно-розовые соски в тон ее идеальным губам выглядывали из-под прядей. Ее гладкая голая киска дразнила меня с другого конца комнаты. Пустота медленно уменьшалась. Я почувствовал, как в груди все сжалось.

Увидев меня, она опустилась на колени, так грациозно, так чертовски идеально, словно была создана именно для этого. А потом она подползла ко мне, и все, что теснилось в моей груди, распуталось, раскололось и стало сырым. Для нее. Она остановилась передо мной, прижавшись головой к внешней стороне моего бедра, выше колена. Эта женщина, которая ходила с огнем в жилах, извергая его на каждого, кто бросал ей вызов, стояла на коленях передо мной.

Я провел рукой по ее волосам.

— Моя милая голубка. Посмотри на меня.

Она посмотрела на меня, и эти глаза, черт, я потерялся в них.

Я откинул ее волосы с лица.

— Ты сейчас моя? — Линкольн знает, что ты здесь?

— Да, — вздохнула она, затем сделала паузу. — Сэр, — она прикусила губу. — Линк сказал, что тебе это может понадобиться после... — еще одна пауза. — Ты знаешь...

После того, как я сжег человека заживо.

Я не винил ее за то, что она не сказала этого вслух. Хотя Линкольн никак не мог сказать ей, что именно произойдет. Он знал только, что я планировал убить Уинстона. Он не знал, как.

— Тебе это тоже нужно, — я провел большим пальцем по ее губам. — Правда, малышка?

— Да, — сказала она, целуя внешнюю сторону моего бедра, потом колено, потом внутреннюю сторону бедра. Все выше и выше, так близко, что каждый раз, когда она моргала, ее ресницы щекотали мне кожу. А потом она оказалась рядом, взяв мои яйца в свой теплый рот.

Я с шипением вдохнул. Кровь стучала в моих жилах, когда я запустил руки в ее волосы и заставил ее посмотреть на меня.

— Возьми это, — сказал я, взяв член другой рукой и поглаживая головку по ее губам.

Я не был одним из тех мужчин, которым нужно шлепать, пороть или сдерживать женщину, чтобы она кончила. Мне нравилась мысль об отпечатках моих рук на ее плоти, о моих отметинах на ее коже, но мне это было не нужно. Чего я жаждал, так это контроля. В любое время. Было время, когда я не контролировал свое тело и то, для чего я его использовал. Я бы никогда не позволил этому случиться снова.

Лирика провела языком вдоль основания моего члена, останавливаясь, чтобы прочертить дразнящие круги вокруг кончика.

Я опустил ее голову вниз, одновременно подавшись бедрами вперед, не останавливаясь, пока не попал ей в горло. Ее язык был таким мягким, словно бархат на шелковистой стали моего члена, когда я выскользнул обратно. Ее рот был таким горячим, таким влажным. Я наблюдал, как разгоряченный кончик проходит мимо ее губ, а затем исчезает внутри.

— Ты выглядишь сейчас такой красивой, — я снова скользнул в ее горло. — Такая чертовски грязная, голая, на коленях, с моим членом, заполняющим твой рот.

Она посмотрела на меня своими голубыми глазами с длинными ресницами, похожая на добычу, хотя она была далеко не невинна.

— Ты искушаешь меня, голубка? Ты провоцируешь зверя?

Она моргнула, медленно, дразняще, и я сорвался. Я крепко вцепился в ее волосы, а затем вошел в ее сладкий рот снова, и снова. Она задыхалась и вырывалась, но не останавливалась, пока я вбивался в ее горло. Ее глаза слезились. Ее руки обхватили заднюю часть моих бедер. Ее язык работал над моим членом, пока она сосала и глотала, сводя меня с ума.

— Блядь, — я вырвался рывком. Мое дыхание было неровным, а на шее выступили бисеринки пота. — Я сейчас кончу на все это милое личико, — я еще не был готов. Я еще не закончил с ее телом.

Я отпустил ее волосы и погладил ее щеку. Ее губы были припухшими, лицо испачкано слезами. Это было так чертовски красиво, что я едва мог дышать.

— Иди сюда, — сказал я, и она встала. Я взял ее за подбородок, а затем приник к ее рту, захватив ее язык, украв ее дыхание, поглотив ее душу в этом поцелуе. И когда я отстранился, я продолжал брать, одержимый потребностью. Брать, брать и владеть. Демоны внутри меня проснулись и были голодны. Бешеные. Разъяренные и обнажившие зубы. Черт, она была мне нужна.

Я скреб зубами по ее челюсти, покусывая нежную кожу. Мой член пульсировал от потребности быть внутри нее. Я прикусил сильнее, когда добрался до ее шеи, и она наклонила голову в одну сторону, предлагая мне больше. Иисус.

— Моя сладкая девочка, ты даже не представляешь, что я собираюсь с тобой сделать, — я потянулся вниз и провел рукой по ее попке, пухлой и упругой, но мягкой, затем сжал.

Ее губы разошлись. Ее глаза были темными.

— Тогда покажи мне.

Вот и все. Мы мчались по темной дороге без тормозов.

Я застонал. Сжал сильнее.

— Я хочу разделить тебя на две части. Выебать твою задницу и разорвать тебя на части, — я засунул палец в ее тугую киску, и ее тело выгнулось дугой. Такое мокрое. Такое податливое. — Я хочу, чтобы было так больно, чтобы слезы падали из твоих глаз. И я хочу, чтобы тебе было так хорошо, чтобы ты умоляла меня о большем, — я провел большим пальцем по ее клитору. Я добавил еще один палец. Липкий звук, с которым я работал над ее киской, заставлял мой член пульсировать на ее коже. Капельки спермы покрывали ее живот, оставляя липкий след между нашими телами. — Господи Иисусе. Ты чувствуешь себя, голубка? Чувствуешь, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев, — другая моя рука нащупала ее грудь, разминая ее жестко и грубо. — Я хочу твоих криков и стонов. Я хочу, чтобы ты была вся в сперме, и чтобы ты почувствовала вкус себя на моих губах, — я потянул за ее маленький спелый сосок, и она втянула воздух. — Скажи слово, если хочешь, чтобы я остановился, — она зажала губы между зубами. — Хорошая девочка, — я вынул из нее пальцы, позволив среднему пальцу провести по ее клитору, затем поднес их к ее рту. Она открылась для меня, выгнув язык и всасывая меня. Блядь. Я отпустил ее сосок, затем шлепнул ее по заднице. — А теперь ложись на кровать, блядь.

Она перебралась на кровать, легла на спину, положив ноги на плед и подтянув колени.

— Раздвинь ноги. Я хочу видеть свою киску, — блядь, она была идеальна, вся гладкая розовая плоть, набухшая от моих прикосновений и ее потребностей. — Перевернись. На руки и колени.

Она повиновалась без слов, опираясь на локти и колени. Ее голова упала вперед. Ее длинные волосы драпировались вокруг нее, как занавес. Я не мог дождаться, когда намотаю их на кулак и ворвусь в нее сзади.

Я провел пальцем по гладкому шву ее киски, и она застонала. Я сделал это снова, на этот раз проникая глубже между ее губами. Потом еще раз, еще глубже, сильнее натирая ее. Она оттолкнулась от моей руки, и я шлепнул ее по заднице, напоминая ей, кто здесь хозяин.

— Еще нет. Я хочу поиграть, — я расправил руку и провел ею вверх и вниз по ее киске, погружая средний палец между ее губами, прижимая его к ее клитору, затем вниз к ее тугой маленькой попке. Она была такой мокрой, такой восхитительно открытой и уязвимой для меня. Я наклонился и ущипнул то место, где ее бедро было упругим и мягким, прямо в вершине.

Мягкие стоны сорвались с ее губ, как песня, молитва, лирическое признание ее потребности быть оттраханной. Я встал на колени позади нее и ответил на эту молитву, поглаживая головкой члена ее вход. Она оттолкнулась, и я схватил ее за бедро. Я снова дразнил ее, скользя от ее клитора к ее заднице, а затем проталкивая разгоряченную головку внутрь — только головку.

— Грей, блядь, — ее голос был придушенным, умоляющим. — Пожалуйста, — она оглянулась на меня. — Мне это нужно.

Это было все, что требовалось. Одним толчком я вошел в нее до упора, глубоко войдя в нее. Она подалась вперед со вздохом, а затем сжала в кулаки плед. Жгучий, обжигающий жар пылал в моем животе, у основания позвоночника, до самых пальцев ног.

Демоны бушевали.

Я трахался.

Тьма пустоты пронзала мое тело, высвобождаясь с каждым толчком, с каждым ударом моей плоти о ее плоть. Я трахал ее так сильно, что она упала вперед, зарывшись лицом в подушку у головы, чтобы заглушить свои крики. Она попыталась сползти по кровати, уйти от меня, подальше от силы моего гнева. Но я схватил ее за бедро сильнее, причиняя синяки и удерживая ее на месте.

— Скажи слово. Если тебе нужно, чтобы я остановился, скажи это гребаное слово.

Она покачала головой, яростно, вызывающе.

Я переместил руку на ее спину, провел ею по позвоночнику, успокаивая ее в нежном контрасте с тем, как я трахал ее.

— Это моя девочка.

Я замедлил темп, выходя из нее, наблюдая, как мой член блестит от ее влаги, завороженный тем, как она раскрывается и растягивается вокруг меня. Я схватил ее за задницу обеими руками, раздвигая ее щеки, двигая бедрами и просовывая член между щелью. Она дрожала, прижимаясь ко мне, такая открытая, такая обнаженная, такая чертовски мокрая.

— Нравится ли это моей грязной девчонке? — я прижал головку к ее плиссированной дырочке. — Хочешь, чтобы я был здесь?

— Да, — вздохнула она.

— Да, что?

— Да, сэр, — она хныкала, когда я надавил сильнее. — Я хочу тебя там.

Я набрал полный рот слюны, затем сплюнул, наблюдая, как мокрый след падает из моего рта на ее задницу. Я размазал ее кончиком своего члена, затем вошел внутрь. Она бесстыдно оттолкнулась, приглашая меня войти глубже. Я издал рык, когда она проглотила меня, прижимаясь ко мне, как жадная маленькая тварь. Я провел рукой по одной стороне ее задницы, а другой провел по ее спине и запустил в волосы.

— Это моя голубка. Прими это как хорошая девочка. — Мои пальцы запутались в ее локонах, затем я откинул ее голову назад. Она была такой тугой и горячей, и мне пришлось напомнить себе, что нужно действовать медленно. Пока что. Я толкнулся глубже внутрь. Потом еще глубже. Толстый дюйм за толстым дюймом. Я смотрел, как ее руки сжимают покрывало, и застонал, когда она снова закричала в подушку. Но я не мог остановиться. Ощущение того, как она сжимается вокруг меня, сжимает меня как тиски... Черт.

— Так, блядь, туго. Такая, блядь, грязная, — я двигался быстрее, трахая ее ритмичными, ровными ударами. Растягивая ее, заполняя ее. Принимая и принимая. Моя хватка на ее волосах усилилась. Ее дыхание стало тяжелым, сбивчивым. Ее сладкая попка доилась, сжималась и умоляла о моем члене. И, блядь, если это не рай, то я не знаю, что это.

Я переместил руку с ее задницы на ее маленький твердый клитор, набухший и нуждающийся, доводя ее до предела. Она пыхтела, дрожала и содрогалась от моих пальцев.

— Блядь. Грей. Твою мать, охуеть.

Я оторвался от нее и сжал член в кулаке, когда жар и чистое, мучительное наслаждение взорвались внутри меня, сжали мой живот и разлились по ее идеальной попке и спине.

Она рухнула на живот, обмякшая и обессиленная. Я откинул волосы с ее лица и прижался поцелуем к ее щеке.

— Мы еще не закончили, голубка, — ее глаза распахнулись, и по одному этому боготворящему взгляду я понял. Я был в ее власти. Мое темное сердце и измученная душа принадлежали ей.

Я был мертв, бессердечен, бездушен. Она приняла мою тьму, поцеловала мои губы и вдохнула в меня жизнь.

Я слез с кровати и поднял ее на руки.

— Давай приведем тебя в порядок.

ГЛАВА 38

Я была избрана.

Какая бы власть ни была нужна Грею, какой бы контроль ни был ему нужен, он использовал его, чтобы трахать своих демонов. А я использовала свою покорность, чтобы сохранить его человеком.

После того, как он взял от меня все, что ему было нужно прошлой ночью, он отнес меня в душ и поклонился алтарю моего тела. Он встал передо мной на колени, нежно вытирая меня. Он поднес свое лицо к моей киске и лизал, сосал и опустошал. А потом он отнес меня в постель и держал меня, пока мы не заснули.

Я проснулась раньше него. Темные простыни сбились до пояса. Его оливковая кожа блестела в лучах утреннего солнца. Он все еще был обнажен. Мы оба были обнажены. Тяжесть, которую он нес в своем торжественном выражении лица каждый день, уменьшилась, когда он заснул. Он выглядел умиротворенным. Он выглядел довольным.

Это был человек, который забрал меня из комнаты, полной стервятников, прежде чем у кого-либо еще появился шанс. Это был человек, который вытащил меня из ванны, когда я хотела утонуть. Это был человек, который терпеливо нес меня в постель, когда я убегала от него и чуть не была изнасилована. Те же самые руки, которые забрали жизнь той ночью — и, вероятно, еще одну прошлой ночью — без труда заставили мое тело петь. Он не был хорошим человеком. Он не был и плохим человеком. Он был где-то посередине.

Он был Греем.

— Не делай этого, — его глубокий, утробный голос пронзил меня до глубины души. Я была настолько потеряна в нем, что даже не заметила, что он проснулся.

Я коснулась его губ кончиком пальца.

— Что не делать?

Он опустил руку, и его лицо стало холодным, вернувшись к тому Грею, которого я всегда знала.

— Куда бы ты, блядь, ни пошла сейчас. Вернись сюда. Со мной.

Я почувствовала, что меня ругают.

И бросают вызов.

Бунтарь во мне хотел растопить этот лед. Я хотела почувствовать его пламя.

Я протянула руку между нашими телами и взялась за его твердеющий член.

Его глаза превратились в темно-синие лужи.

— Маленькая птичка... — произнес он с низким рычанием. В его голосе звучало предупреждение, когда он прикоснулся губами к моей шее. — Как бы сильно я ни хотел трахнуть тебя прямо сейчас, я дал обещание двенадцатилетнему мальчику, — его рука протянулась между моих бедер и обхватила мою киску. Боже, да. — А я не нарушаю своих обещаний, — он двинул рукой, и я застонала в знак протеста.

Я вздохнула, затем убрала руку с его члена.

— А этого двенадцатилетнего мальчика случайно не Киаран зовут?

Его глаза были устремлены на меня. Интенсивные. Грустные. Смущенные.

Я прикоснулась к его щеке.

— Я встретила его прошлой ночью.

Он искал мое лицо, его дыхание шептало на моих губах.

— Я должен был сказать тебе на конспиративной квартире, — он зажмурил глаза и сжал челюсть.

Я провела пальцами по шелку его волос.

— У нас уже было достаточно сложных разговоров для одного визита, — я прижалась ртом к его рту. — Я не сказала ему, кто я, но у меня такое чувство, что он довольно умен, — я прикусила губу. — Он выглядит так же, как ты.

Его глаза открылись, и его дыхание дрожало у моего рта.

— Как давно вы знакомы? — спросила я.

— Недолго. Несколько месяцев.

— А его мать? — это должна была быть она. Это должна быть Сэди.

— Ушла, — он откинул одеяло и вылез из кровати. Ничто так не портит настроение, как драма с мамой ребенка.

Моя киска сжалась при виде его плоского, подтянутого живота, волос над членом и на широкой груди. Его сильные бедра и бицепсы, полные толстых вен и твердых мышц, напрягались при каждом движении. Даже его соски просили, чтобы их поцеловали.

Он открыл ящик и достал пару нижнего белья, к большому разочарованию моего жадного маленького влагалища.

— Одевайся, малышка. Я хочу официально представить тебя моему сыну, — от его взгляда стало трудно дышать. — Как мою жену.

* * *

Грей все объяснил, пока я шла с ним к конюшне. Он рассказал мне, как Киаран был скрыт от него, как Сэди и Уинстон прятали его личность от всех, как ребенок даже не знал своих родителей, как он до сих пор не знает, что Сэди — его мать. Мое сердце разрывалось из-за этого мальчика, которого я даже не знала. Оно разбилось из-за Грея. Я потеряла маму, когда была маленькой. Я знала, какой острой, яростной и пронзительной может быть боль от этой потери. Я чувствовала пустоту, которую она оставила, когда росла без матери. Но, по крайней мере, у меня всегда был отец.

— Доброе утро, Киаран, — сказал Грей, когда мы подошли к конюшне.

Киаран был занят привязыванием своей лошади к одному из столбов.

— Доброе утро.

Грей погладил шею лошади, когда проходил мимо, затем остановился перед сыном.

— Ты знаком с моей женой? — он обвил рукой мою талию.

Киаран закончил свой узел, туго затянув его.

— Да, сэр. Доброе утро, Лорен.

Глаза Грея потемнели от того, что я назвалась Киарану своим именем Ван Дорен. Это была часть меня, которая принадлежала только ему. Его одобрение.

Я улыбнулась.

— Доброе утро.

— Она твоя Эстелла? — спросил Киаран у своего отца.

Он улыбнулся идеальной улыбкой.

— Нет. Она моя Элизабет, — а потом он притянул меня к себе и прильнул к моей шее. Его дыхание было горячим на моей коже, его голос был хриплым. — Я трахну тебя лучше, чем твой мистер Дарси когда-либо мог.

Моя записка. Он прочитал мою записку.

Все было в гребаном огне. Моя кожа. Моя кровь. Моя сердцевина. Святое дерьмо.

Грей усмехнулся, когда я затрепетала на его руках, а потом отпустил меня. Он не сводил с меня взгляда, пока выводил свою лошадь из стойла, привязывая ее к деревянному столбу.

Я стояла возле конюшни, наблюдая, как они снимают одеяла и чистят лошадей. Я видела, как лицо Грея озарялось каждый раз, когда Киаран что-то говорил. Я видела, с какой нежностью Киаран смотрит на отца. С каждым мгновением, которое проходило в последнее время, вселенная словно отслаивала еще один слой этого магнетического человека. И с каждым слоем он забирался все глубже и глубже внутрь меня.

Он подошел ко мне, когда лошади были ухожены и готовы.

— Ты хочешь покататься?

Я вскинула бровь.

— Мы говорим о лошади?

— Это один шлепок. Хочешь продолжить?

Мой рот открылся, даже когда моя кожа нагрелась.

— За что?

Его глаза сузились. Его голос понизился.

— За то, что дразнишь меня перед моим сыном. За то, что заставила мой член напрячься, когда ты знаешь, что я не могу нагнуть тебя и трахнуть прямо сейчас.

Я сглотнула. Я насмехалась над ним? Это он говорил о том, что трахает меня лучше, чем Дарси.

Лошадь фыркнула и заскулила. Киаран внимательно наблюдал за нами. Грей представил меня как свою жену, и Киаран приветствовал меня с улыбкой. Его жена. Это было ненастоящее. И никогда не было. Он женился на выдуманной особе по обязанности, а не по любви. Но сейчас она казалась настоящей. И эта реальность скручивала мой желудок в узлы. Я была женой Грея. Но я была не только женой Грея. Я провела ночь с мужчиной, который не был Линком. Я отдала ему часть себя, которую раньше отдавала только Линкольну. Мое сердце было целым. Один пульс. Один ритм. Одна цель. Теперь оно было разделено на две части.

— Ты иди. Я буду ждать.

Киаран нуждался в этом времени с отцом. Им нужно было это время друг с другом.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Моя прекрасная девочка, — он посмотрел на меня и улыбнулся. — Есть место, куда я хочу отвести тебя, когда вернусь.

ГЛАВА 39

Я ждала в доме, облокотившись на кухонный остров, как я обычно делала, пока повар смешивал маринад для сегодняшнего ужина из баранины. Миссис Мактавиш приготовила две чашки чая, затем добавила в одну молоко и сахар и протянула ее мне.

Я взяла фарфоровую чашку обеими руками, поднесла ее ко рту и подула на верхнюю часть. От горячей жидкости поплыл пар и закружился над моим лицом. На белой фарфоровой чашке расцвел узор из нежно-розовых цветов. Розы на лозе. Еще одно напоминание о том, кем мы были.

— Ты готова, моя малышка? — спросил Грей, входя в кухню.

Он выглядел как идеальный грех в своих темно-синих брюках и светло-серой рубашке. Он остановился между моих ног. Я поставила чашку на стойку рядом с собой.

Я провела пальцем по часам на его запястье, моим часам, которые я ему подарила.

— Ты сохранил их.

— Конечно, — он протянул руку, чтобы помочь мне встать с прилавка. — Я не вернусь сегодня вечером, — сказал он миссис Мактавиш. — Эндрю здесь, чтобы убедиться, что не будет неожиданных посетителей, пока меня нет.

Он имел в виду Сэди. Потому что, очевидно, она была чертовой сумасшедшей. Эндрю, должно быть, был тем парнем, который остановил меня у ворот, когда я только приехала, и заставил меня вызвать миссис Мактавиш на подмогу.

Ее взгляд метался между нами, затем она улыбнулась той же обнадеживающей улыбкой, которую она дарила мне так много раз за эти годы.

— Да, сэр, — ее глаза снова встретились с моими. — Я надеюсь увидеть вас снова.

— Увидимся, — я просто не был уверена, когда именно.

* * *

Грей повез нас в тридцатиминутную поездку на машине по извилистым дорогам, над вершинами холмов и вокруг гор, пока мы не добрались до пирса. Линкольн ждал там, прислонившись к деревянным перилам у воды. Его руки были засунуты в карманы кенгуру его белой толстовки. На нем была его любимая широкополая бейсболка New York Yankees и белые джоггеры. Мое сердце заколотилось при виде его.

Неужели он тоже был рад меня видеть?

Неужели вчерашний вечер изменил все для него? Для нас?

Может ли он по-прежнему прикасаться ко мне? Прикоснется ли он ко мне?

Это была новая территория, по которой никто из нас раньше не ходил. Здесь не было инструкции.

Я перебежала через пирс, обвила руками его шею и прижалась мягким поцелуем к его полным губам.

Он усмехнулся мне в губы и сжал мою задницу.

— Так сильно скучаешь по моему члену, птичка?

Он был в порядке. Мы были в порядке.

Я игриво толкнула его в грудь.

— Что ты здесь делаешь? — я оглянулась на Грея. — Это ты сделал? Это твой сюрприз?

Улыбка мелькнула на его губах.

— Отчасти.

Я опустила руки, теперь полностью повернувшись к нему лицом.

— А другая часть?

Он ухмыльнулся.

— Скоро узнаешь, — его взгляд метнулся через мое плечо на звук подъезжающей лодки. — Наш транспорт здесь.

Линкольн взял меня за руку и помог подняться на борт. До этого момента я никогда не видела Шотландию по-настоящему такой. Когда я жила с Греем, мы ходили на вечеринки и мероприятия, всегда после наступления темноты. Однажды в городе он сводил меня на балет. Но сельская местность — эта — не была похожа ни на что, что я когда-либо испытывала. Я стояла на краю лодки, впитывая окружающую нас тишину. Вода была спокойной и не волновалась, если не считать волнения нашей лодки. Деревья и горы усеивали небо по обе стороны от нас. Ветер целовал мою кожу и развевал пряди моих волос по лицу, когда лодка покачивалась на поверхности озера — или лоха, как называл его Грей.

Я держалась за поручни и улыбалась красоте. Кончики пальцев Линкольна убирали волосы с моего лица. Рука Грея легла поверх моей. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Как мне так повезло? Я пользовалась вниманием двух самых потрясающих мужчин в мире. Они были спокойными против диких, осторожными против непредсказуемых, кокаин против виски. Не могло быть двух более разных душ, чем Линк и Грей, и моя душа узнала их обоих.

Я открыла глаза.

— Неужели все так идеально? — спросила я Грея.

Он смотрел на воду, наслаждаясь тем же видом.

— Есть старая шутка, что, когда Бог создавал Шотландию, он сказал ангелам, что хочет уйти на пенсию здесь.

Я хихикнул под нос.

— Я понимаю, почему, — я не могла представить себе место нашего назначения или то, насколько удивительным оно будет, если это будет только путешествие. Куда бы мы ни направлялись, он планировал остаться там. Я не вернусь сегодня.

Он посмотрел мимо моего плеча.

— Мы здесь.

ГЛАВА 40

Здесь была маленькая причудливая капсула времени, вырванная из прошлого и брошенная между горами и озерами. Озеро плескалось и билось о скалистый берег. Белые здания, как в каждом приморском городке из фильмов Николаса Спаркса, выстроились в ряд вдоль единственной дороги. Дети и взрослые катались на велосипедах, а старики сидели вокруг складных столиков на травянистой лужайке и пили пиво из пинты.

Лодка высадила нас, затем Грей нанял водителя, чтобы тот привез нас к огромной вилле на вершине высокого холма. Это был большой белый дом с черной крышей и ставнями. Спереди было три мансардных окна, а с одной стороны — целая стена окон, выходящих в сад во внутреннем дворе. Он был изысканным и величественным. Задняя сторона выходила на море, и я готова была поклясться, что видела пару морских выдр, греющихся на берегу, когда над головой пролетал беркут. Я понятия не имела, зачем мы здесь, но у меня было чувство, что я скоро узнаю.

Я почувствовала присутствие Линка, когда он подошел ко мне сзади. Он наклонился и уткнулся лицом в мою шею.

— Ты выглядишь довольной, — сказал он.

— Это место. Оно прекрасно.

Он поднял голову.

— Ты хочешь остаться, — это был не вопрос и не утверждение. Соблазнительность в его тоне граничила с обвинением.

Комфорт, который охватывал меня всего несколько секунд назад, развеялся по воде вместе с бризом.

— Я хочу насладиться моментом, — ответила я.

Из-за угла появился Грей.

Линкольн перевел взгляд между нами.

— Как ты наслаждалась прошлой ночью.

Я подняла на него глаза.

— Нет, — я покачала головой. — Ты не должен этого делать. Ты не можешь играть роль жертвы. Ты сказал мне идти, — я знала это. Я ждала, когда прорвет плотину, и вот она прорвалась.

— Потому что это то, чего ты хотела, — его голос был наполнен огнем и напряжением. — Ты хотела этого, птичка.

— Ты думаешь, это то, чего я хотела? Драк и неловких разговоров? — я насмехалась. — Ты даже не представляешь, каково это, — слезы застилали мне глаза. — Когда внутри тебя сталкиваются рай и ад, — мой голос дрожал. — Хотеть. И презирать. Нуждаться. И испытывать стыд, — все мое тело дрожало. — Быть блаженно счастливой, — я проглотила комок, застывший в горле. — И с совершенно разбитым сердцем, — упала первая слеза. — Это мир. И хаос, — упала еще одна слеза, потом еще. Я отступила от Линкольна, глядя то на него, то на Грея. — Вы думаете, я хотела, чтобы это случилось? Что я просила разделить мое сердце на две части? — я провела пальцами под глазами и смахнула соплю, текущую из носа. — Я лучше уйду от вас обоих и разобью свое собственное сердце, чем буду выбирать между вами двумя.

Линкольн был первым, кто утешил меня. Он провел большим пальцем по моей щеке, размазывая дорожку слез по коже.

— Эй, все в порядке, — он схватил меня за шею и притянул к себе. — Мы в порядке, птичка, — сказал он мне в волосы. — Я не это имел в виду, — он поцеловал меня в макушку. — Мне чертовски жаль, — он обхватил мое лицо обеими руками. — Посмотри на меня.

Я подняла на него глаза, полные слез и соплей, стекающих по губам.

— Я в полном беспорядке, не так ли?

Он прислонился своим лбом к моему.

— Да, ты в чертовском беспорядке, — он улыбнулся. — Я — гребаный беспорядок, — он посмотрел на Грея. — Он — чертов беспорядок, — его взгляд вернулся ко мне. — Мы все — один большой гребаный бардак. И, может быть, поэтому мы сработаемся. Может быть, мы сможем помочь друг другу собрать себя обратно.

Грей был там, стоял позади меня, убирал волосы с моей шеи и нежно целовал меня в плечо.

— Заходи внутрь. Позволь нам собрать тебя обратно.

Линкольн поднял меня, и я обхватила ногами его талию. Грей открыл дверь, пока Линк нес меня, и поставил меня на землю, когда мы вошли внутрь. Разбитость уступила место потребности — тянущейся, пульсирующей потребности. Я не могла больше ждать. Мне нужно было это, нужно было знать, что у нас все в порядке. Мне нужно было, чтобы они показали мне.

Я стянула его толстовку через голову, пока он выбивался из ботинок.

— Руки вверх, — сказал Грей тем властным тоном, который сразу же утихомирил мою бурю.

Я подняла руки над головой, и он снял с меня рубашку. Линкольн расстегнул мой лифчик, снял его с плеч и посмотрел, как он падает на пол. Он стянул с себя футболку и бросил ее на пол. Мы бешено метались между конечностями, одеждой и неровным дыханием. Кроме Грея, который спокойно и уверенно наблюдал за тем, как мы раздеваемся, ожидая своей очереди.

— Ты готова получить то, что тебе нужно, голубка? — он расстегнул штаны, и моя киска сжалась от предвкушения того, что это означает.

— Да, — прошептала я. Здесь не было никакого сэра. Эти моменты были только для нас. Здесь он был просто Грей. Я была Лирикой. Линк был Линком. И мы были единым целым.

Линкольн стоял передо мной на коленях, стягивая мои шорты и трусики с бедер и спуская вниз по ногам.

— Блядь. Твоя киска создана для меня, — сказал он, как только я обнажилась и предстала перед ним. Это не было собственничеством или ревностью. Это было потрясение, признание.

У меня перехватило дыхание, когда я схватила его за голову, запутавшись пальцами в его волосах, безмолвно умоляя: лижи ее, соси ее, кусай ее, она твоя.

Без слов он понял, что нужно моему телу. Он поднял мою ногу, подперев ступню своим плечом. Затем он раздвинул мои губы большими пальцами, его язык вылизывал влажную дорожку от моего клитора к моей заднице. Я крепче вцепилась в его волосы.

— Черт, Линк. Святое дерьмо.

Он лизал мою щель, медленными, дразнящими, мучительными движениями, безжалостной пыткой. Затем он остановился, чтобы втянуть мой клитор между своими губами.

Грей схватил меня за волосы и откинул мою голову назад, заставляя посмотреть на него.

— Ты от этого мокрая, голубка? Его рот на тебе, как это?

Мои губы разошлись, и все, что я могла сделать, это кивнуть. Я не хотела говорить. Я хотела только чувствовать: это, их, сейчас.

Грей скользнул одной рукой по моей ключице и к сиське сзади, схватил, размял, ущипнул сосок.

Я не могла остановить стон, сорвавшийся с моих губ.

Язык Линкольна прощупывал меня, трахал мою киску, а его большой палец натирал круги на моем клиторе. Я качала бедрами, трахая его в ответ.

Грей был у моего уха.

— Ты хочешь нас обоих, малышка? Его в твоей киске и меня здесь? — он снова сжал мою сиську, грубее, сильнее. — Трахать твои сиськи, — он поднес свою руку к моему рту, побуждая его открыть большим пальцем. Я обхватила его языком и пососала. Он застонал. — А может, ты хочешь, чтобы я трахнул твой красивый ротик? — я сосала сильнее, втягивая его большой палец глубже. Он высунул его обратно, затем опустил его в тугое место под языком Линкольна. — Или здесь. Хочешь, я возьму тебя за задницу, пока он трахает твою киску, милая голубка? — он ввел большой палец внутрь, до первой костяшки. — Ты хочешь этого, малышка? — другой рукой он дергал меня за волосы. А потом его рот оказался на моем, пожирая. Он пировал. Он глотал мои стоны, пока Линкольн доводил меня до грани. Я была не более чем комок нервов и горячей потребности. Он отстранился и закрыл свои напряженные глаза от моих, облизывая губы. — Да. Я думаю, это именно то, чего хочет моя грязная девочка.

Голос Линка прорвался сквозь туман похоти.

— Кончи для меня, птичка. Кончи на мое гребаное лицо, — он ввел два пальца глубоко внутрь, так глубоко, так сильно, что костяшки его пальцев били по моим тазовым костям при каждом погружении пальцев. Затем его рот снова оказался на моем клиторе, и я задрожала. Вскрикнула. Взрыв чистого, электрического тепла от живота до пальцев ног, пока Линк держал меня, положив руки мне на бедро, а Грей держал меня за затылок.

Волны замедлились. Мое тело затекло. Линк опустил мою ногу обратно на пол, затем обвил рукой мою талию и притянул меня к себе. Он все еще стоял на коленях, целуя мой живот, мои бедра, мои ляжки. Грей отпустил мои волосы, а затем шагнул ко мне. Было что-то властное, но не унизительное в том, что он все еще был полностью одет, в то время как мы с Линком были обнажены.

— Оседлай его, — сказал он, без малейшей интонации или эмоций — простой приказ. Но я видела все, что он чувствовал, в темноте его глаз — глаз, в которых было столько жара, что он мог сжечь меня заживо. — Я хочу посмотреть на тебя, — его брюки были расстегнуты, а трусы спущены ровно настолько, чтобы толстая головка его члена выпирала в нижней части живота.

Линкольн опустился на пол, лег на спину, потянув меня за собой.

— Покажи ему, детка. Покажи ему, как сильно ты любишь мой член, — его слова были территориальными, но тон был покорным. Грей хотел смотреть, а Линк хотел позволить ему.

Они хотели меня больше, чем ненавидели друг друга.

Я облокотилась на тело Линкольна. Мой клитор все еще пульсировал и был чувствителен от оргазма, когда он терся о его тугой живот. Я хотела качаться, двигаться и тереться об него. Господи, когда я успела стать такой нуждающейся?

Грей прикоснулся к своей эрекции и издал стон. Его глаза отдавали невысказанные приказы. Я сказал тебе трахнуть его.

Я положила ладони на грудь Линкольна и приподняла бедра.

Он схватил свой член за основание, потирая пронзенную головку вверх и вниз по моей щели.

— Это то, что тебе нужно, птичка?

Да. Боже, да.

Я опустилась, медленно, принимая весь его обхват, пока не насадилась полностью на его длину. Грей стоял над нами и наблюдал. Его голова откинулась назад, а дыхание шипело между зубами. Линкольн приподнял бедра, толкаясь в меня и перехватывая мое дыхание. Черт, он был большим. И Грей был большим. Я никак не могла справиться с ними обоими. Но пока Грей не сводил с меня своего бурного взгляда, пока он стягивал через голову тонкий свитер и отбрасывал его в сторону, меня охватила потребность. Я хотела их. Их обоих. Каким бы неправильным, поганым или греховным это ни было, я хотела их.

Линкольн выскользнул, затем снова вошел. Я двигала бедрами, скользя вверх по его члену, затем снова вниз. Он приподнялся и взял мой сосок между зубами.

— Ты такая мокрая, детка. Такая, блядь, жадная, — он провел языком по вершине, и я застонала. — Видишь, как твое тело поет для меня? — он намотал мои волосы на кулак и откинул мою голову назад. Затем он провел языком по моему открытому горлу, кусая челюсть.

Я продолжала трахать его, трахать Линка, наблюдая за тем, как Грей спускает штаны и нижнее белье, наконец, освобождая свою эрекцию, длинную и пухлую. Он придвинулся ко мне сзади, провел кончиками пальцев по моему позвоночнику, опускаясь на колени.

А затем он толкнул вперед, прижимая спину Линкольна к полу, располагая нас так, как он хотел. Он держал руку у основания моего позвоночника, удерживая мое тело в согнутом положении, мою грудь напротив груди Линка. Моя задница была выставлена напоказ. Грей обеими руками раздвинул щеки моей задницы. Под таким углом, как мне казалось, он мог видеть все, как Линкольн растягивает и наполняет меня. Его член задыхался в моей влаге, когда он погружался и выходил. Как моя тугая дырочка ждет, когда Грей возьмет ее, как прошлой ночью.

— Так чертовски идеально, — Грей наклонился надо мной, тяжесть его тела еще глубже вдавила меня в Линкольна. — Ты готова к тому, что мы тебя уничтожим, малышка?

Моя киска сжалась, а задница пульсировала при мысли об этом.

— Пожалуйста.

Его пальцы были там, поглаживая мою дырочку, затем подвинулись вверх, распределяя соки, которые просачивались из моей киски. А потом он скользнул одним пальцем внутрь меня, внутрь меня с Линкольном. Боже мой. Было больно. Он растягивался и горел, и я думала, что не переживу его полноты. Но я хотела еще.

— О, Боже. О, черт, — я не могла дышать. Я не могла дышать.

А потом все исчезло. Грей вытащил палец из одной дырочки и ввел его в другую. И я снова была полна. Но недостаточно. Мне все еще было больно от того, как он трахал меня там, от того, как он брал и брал без пощады, но почему-то боль делала удовольствие еще слаще. Это было так хорошо. Так, так хорошо.

— Еще, — взмолилась я.

Линкольн задвигал бедрами, вбиваясь в меня сильно и быстро.

Грей обхватил меня за бока.

— Мне нужно, чтобы ты была очень, блядь, неподвижной, — его голос был напряженным, почти болезненным, словно его убивало то, что он не может быть внутри меня.

Линк замедлил темп, давая Грею время, необходимое ему, чтобы протолкнуться через плотное кольцо мышц и полностью войти в меня.

Я чувствовала каждый, блядь, дюйм. Каждый гребень. Каждый пульс. Это было похоже на разрыв на две части, но в самом лучшем смысле. Жестокость, но блаженство. Разрывая мои стены, но собирая меня обратно. Это были фейерверки, падающие звезды и нежные кончики пальцев, проводящие по моему позвоночнику. Острые, но успокаивающие.

Линк зажмурил глаза и прикусил губу. То, что он чувствовал, заставило его придушенно шипеть:

— Господи, мать твою.

Грей издал рык, очевидно, чувствуя то же самое. Я представила себе это: между ними только тонкий слой кожи, густой жар трется о густой жар, оба окружены моей тугой слизью.

Грей медленно вводил свой член. Вводил. Выводил. Давая мне привыкнуть к их полноте. Обоих. Я смахнула слезы, мои руки хватали и царапали ковер под нами. Моя грудь была блестящей от пота на груди Линкольна. Кончики пальцев Грея впивались в мои бедра, когда он двигался быстрее, трахал сильнее. Линкольн делал то же самое. Его руки были в моих волосах. И жжение боли превратилось в удовольствие, сырое и первобытное. В плотскую потребность.

— Так хорошо, — прорычал Линкольн. — Так чертовски хорошо.

— Посмотри на нас, голубка, — сказал Грей. — Смотри, как мы тебя трахаем.

Я подняла голову от груди Линкольна, задыхаясь, и посмотрела вниз, туда, где наши тела соединялись.

— Посмотрим, как хорошо ты нас примешь, — Грей почти благоговейно погладил ладонью бок моей задницы. — Такая идеальная. Такая хорошая девочка, — а потом он отвел руку назад и отшлепал меня. Его ладонь с силой треснула по моей плоти. — Это мой долг.

Моя киска сжалась. Моя задница напряглась. Я вскрикнула.

— Чеееерт.

— Посмотри на меня, — сказал Линкольн, его голос был грубым и хриплым, как будто горло наполнено битым стеклом. — Блядь, посмотри на меня, когда ты кончишь, — он держал мое лицо в своих руках.

Я встретила его взгляд, голодный и дикий. Отдаленный гул, который пульсировал во мне с самого их первого прикосновения, перерос в неистовую дрожь. Каждый удар, каждый толчок заводил меня все сильнее и сильнее.

Грей снова шлепнул меня по заднице, и все напряжение схлынуло, разлетелось на осколки в виде стонов, криков и слез.

Линкольн шипел:

— Моя, — его член затих, пульсируя во мне, изливаясь в меня с яростной, горячей дрожью.

Грей легко выскользнул из меня. Невозможно было перепутать звук его мощного мужского ворчания, звук его кулака, бьющего по гладкой поверхности его члена. А затем горячие, густые струи спермы покрыли мою задницу, спину, член Линкольна, отмечая меня — отмечая нас. Его голос был низким, глубоким и уверенным.

— И моя.

Я упала вперед, опираясь на грудь Линкольна. Грей прижался своей грудью к моей спине, осыпая мягкими поцелуями мои лопатки. Линкольн гладил мои волосы и нежно прижимался губами к моему виску.

Линк был прав. Мы были беспорядком. Но это — это запутанное, бездыханное месиво пота, тел и спермы — было идеальным.

* * *

— Это твое, — сказал Грей, подойдя ко мне сзади, пока я смотрела на воду. Берег был у подножия холма — покрывало из песка и камней, идеальное для того, чтобы греться на солнце.

Мы все приняли душ и переоделись. Он выглядел до последней капли богатой утонченности в льняных брюках цвета загара и белой рубашке на пуговицах с закатанными рукавами.

Я натянула тонкий кардиган, который носила, плотно прижав его к телу, и задумалась над его словами.

— Если ты хочешь этого, — продолжал он, стоя рядом со мной. — Для девочек, — он посмотрел на воду. — Мой отец приходил сюда смотреть на китов, — он говорил, что это похоже на уход от мира на некоторое время. Здесь нет сотовой связи, нет Wi-Fi, нет отвлекающих факторов, — он глубоко вдохнул. — Просто покой.

Я подняла на него глаза.

— А дом? Он твой?

— Я нашел его, когда приехал за Киараном. Он вырос в маленьком деревенском доме недалеко отсюда. Я купил это место на следующий день после того, как забрал его, на случай, если он когда-нибудь захочет вернуться.

Я никогда не привыкну удивляться тому, на что этот человек пошел ради людей, которых он любил.

— Я не могу принять подарок, который предназначался твоему сыну, — мне казалось неправильным принимать от него какие-либо подарки. Он и так дал мне достаточно.

Он провел рукой по моей щеке.

— Тогда считай это займом. Пока он не станет достаточно взрослым, чтобы решить, чего он хочет.

— Мне нужно будет поговорить с Линкольном... — если бы я приехала в Шотландию, я бы приехала не одна. Он должен был это знать. Линк будет со мной, с нами.

Он улыбнулся — доброй, знающей, понимающей улыбкой.

— Конечно, — он опустил голову и поцеловал меня в лоб. — Я буду внутри.

— Грей, — сказала я, оглядываясь через плечо, пока он шел обратно к дому. Он остановился и оглянулся на меня. — Спасибо.

— Ты знаешь, что я дам тебе все, что угодно, милая голубка. Все, что тебе нужно сделать, это попросить.

А потом он ушел. Я осталась наедине со своими мыслями, орлами и спокойным биением волн о берег.

Позади меня шаги шаркали по зеленой траве.

Я улыбнулась про себя.

— Господи, что должна сделать девушка, чтобы получить немного тишины и покоя рядом с вами двумя, — поддразнила я, поворачиваясь и ожидая увидеть Линка, идущего ко мне.

Но это был не Линк.

Это была Сэди.

Она выглядела как черт. Ее глаза были дикими. Ее кожа была бледной. Черный балахон, в который она была одета, обтягивал ее маленькую фигуру. В одной руке она держала пистолет, а в другой — белую ткань.

Я начала бежать, но она поставила мне подножку. Мое тело шлепнулось на землю, выбив ветер из моих легких. А потом она оказалась у меня на спине, прижав пистолет к моему виску.

— На этот раз Грей тебя не спасет, — прорычала она, прижимая белую ткань к моему носу. — Теперь все кончено.

Я открыла рот, чтобы закричать, но из него не вырвалось ни звука. Была только темнота.

ГЛАВА 41

Я не был королем, но я предложил бы ей целое гребаное королевство, если бы мог. Прошлой ночью, когда она была в моей постели, в моих объятиях, кошмары не давали мне покоя. Я не проснулся в поту. Я не чувствовал жала своего прошлого, режущего мою кожу. Она шептала моим демонам, и они сидели в тишине, в таком же благоговении перед ней, как и я. Я готов на все, заплатить любую цену, лишь бы она осталась здесь. Даже если бы мне пришлось разделить ее с ним, если бы это было то, что нужно ее сердцу.

Это будет трудно. Это может быть даже грязно.

Она была так полна жизни, любви и страсти. В мире, полном роз, она была полевым цветком.

Но тьма в ней взывала ко мне. Она вскрыла меня и забралась внутрь. Она зажала мое сердце в своих маленьких нежных ручках и заставила меня усомниться во всем, что, как мне казалось, я знал о любви.

Линкольн осматривал дом, проверяя, хватит ли места. Я уже рассказал ему о своем плане. Именно так я убедил его встретиться с нами на пирсе.

Порыв ветра пронесся над вершиной холма и зашептал по подоконникам. Что-то темное поселилось в глубине моего живота.

Что-то было не так. Я не знал, что именно, но это было что-то.

Я прошел на кухню, глядя на нулевые столбики на своем мобильном телефоне и жалея, что не могу как-то связаться с Эндрю.

Стеклянные двери, ведущие на улицу, распахнулись. Линкольн с грохотом ворвался внутрь.

— Где она?

Моя грудь разорвалась. Нет.

— Она снаружи, — спокойно сказал я, хотя мои легкие были тяжелыми. Мои чертовы ноги были слабыми.

— Она, блядь, не снаружи, — он ворвался через гостиную, по полу, где мы так красиво трахали ее.

Двери распахивались, с грохотом ударяясь о стены. Его кулак ударил по гипсокартону. Ярость накатывала на него волнами.

— Ее здесь нет, Грей!

Я вышел на улицу, туда, где видел ее в последний раз, — на вершину холма, откуда открывался вид на скалистый берег и рябящее море. Именно тогда я увидел маленький белый платочек, лежащий в траве.

В одно мгновение голубое небо, спокойные волны и легкий бриз превратились в черную тишину.

Пять минут.

Именно столько я пробыл в доме. Так давно я покинул ее, улыбаясь и надеясь на мир. Именно столько времени понадобилось кому-то, чтобы вырвать все это.

Пять. Блядь. Минут.

— Мы найдем ее, — у нас не было машины. Этот город был для меня чужим, как другая страна. Единственные места, которые я знал, были... — Черт, — я встретил его взгляд. — Я знаю, где она, — я молился, чтобы она была там, а не на корабле по пути Бог знает куда.

* * *

Ее там не было. Единственное место, где, я был уверен, она должна быть, было пустым. За этим стояла Сэди. Я знал, что это она. Другого логического объяснения не было.

Так где же, блядь, была Лирика?

— Ты сказал, что она будет здесь, — сказал Линк, пробираясь через комнаты загородного дома, где я нашел Киарана. — Где она, блядь, находится?

Дыши.

Думай.

Ты на гребаном полуострове. Сюда можно добраться только на лодке или пешком. Они не могли уйти далеко.

Я хотел вывернуть наизнанку каждое здание во всем этом гребаном городе, пока не найду ее.

— Мы пойдем на пирс, — мы уже устали, легкие горели от бега, но я отдал бы последнее дыхание, если бы это означало найти ее. — Мы посмотрим, не уходили ли недавно какие-нибудь лодки.

Грудь Линкольна вздымалась от гнева и паники. Я знал это чувство. Мое сердце стучало так же.

— Чеееерт! — он запустил палец в волосы и потянул за корни. — Блядь! Блядь! Блядь! — страх и агрессия сквозили в каждом слоге, а его голос становился все громче и громче.

— Я сказал, мы найдем ее, — я сохранял ровный тон, игнорируя ярость, которая кричала у меня в голове.

— Я не могу потерять ее. Только не снова.

— Ты не потеряешь, — мы не потеряем. — Нам нужно спешить, — сказал я и вышел за дверь.

Путь обратно в город составлял около трех миль, максимум четыре. Если мы поторопимся, это не займет много времени. Я огляделся вокруг дома в поисках велосипеда и зарычал, когда не нашел его. Мы проехали мимо маленькой белой церкви с красной крышей, той самой, у которой мужчина высадил меня в тот день, когда я нашел Киарана. Мое внимание привлекли следы шин на узкой грунтовой дорожке, ведущей к церкви. Прошло несколько месяцев с тех пор, как старик высадил меня у этого старого заброшенного здания. Эти следы давно бы уже исчезли.

Они были новыми.

— Стой, — сказал я Линкольну, подняв руку. Я поднес палец к губам.

Каждый шаг был тихим стуком по твердой грязи. Каждый удар сердца отдавался в моих ушах. Ветер затих в деревьях. Мир затаил дыхание, ожидая. И все же.

У Сэди была Лирика. Она была настолько сумасшедшей, что украла ее у нас из-под носа в середине дня. Невозможно было предугадать, во что мы ввяжемся.

Мы осторожно подошли к бетонным ступеням, медленно открыли старую деревянную дверь. Она со скрипом застонала и заскрипела, скользя по полу церкви.

— Ты не сможешь ее спасти, — раздался голос Сэди откуда-то из-за алтаря. — Не в этот раз.

Линкольн пробежал мимо меня, как только увидел то, что увидел я — в передней части церкви, на алтаре, стояли два стула, окруженные сотнями свечей. Лирика была привязана к левой, а Исла — к правой. Какое отношение она имела ко всему этому? Разве что...

Киаран.

По позвоночнику пробежала ледяная колючка. Ярость застыла в моих венах. Ярость хлынула из моей души.

Сэди что-то сделала с моим сыном.

Я прижал руку к груди Линкольна, чтобы остановить его.

— Это не твоя битва, — это была моя вина. Они оказались здесь из-за меня — из-за того, что двенадцать лет назад, темной ночью, в глубине леса, я позволил дракону украсть принцессу.

Он отпихнул мою руку.

— Но это моя жена.

Она и моя жена тоже.

Я последовал за ним на сцену. Мое сердце перестало биться, когда мы оказались там. Линкольн выкрикивал слова, которые я не понимал. Все, что я слышал, это ярость, пульсирующую в моих ушах. Демоны внутри меня с ревом ожили, принеся с собой ярость и адский огонь.

Исла была полностью одета и привязана к стулу застежками-молниями. Вокруг ее рта был завязан матерчатый кляп. Руки Лирики были привязаны к ручкам кресла, а на лодыжках висела распорка. Кислота обжигала мои легкие, поднимаясь вверх по горлу, пока мой взгляд путешествовал по ее обнаженному телу. Знакомая рукоятка лепесткового устройства вошла в ее тело. Следы крови покрывали внутреннюю поверхность ее бедер. Два зажима, которые выглядели так, будто были взяты из набора проводов для перемычек, зажали ее соски, оставляя струйки крови, стекающие от грудей вниз по животу. Ее безупречное лицо было залито слезами.

Когда она увидела нас, все ее тело застонало.

— Вы должны уйти, — сказала она, просила. Умоляла. — Она убьет вас обоих. Она чертовски сумасшедшая.

Слезы хлынули из глаз Ислы.

— Ты говоришь с ними так, будто я тебя не слышу, — сказала Сэди, появляясь из-за стены. Она была одета в черные джинсы и черную толстовку, которая обтягивала ее маленькую фигуру. Ее светлые волосы были собраны в низкий хвост. Глаза, которые когда-то гипнотизировали меня, стали отстраненными и холодными. Ее некогда прекрасная улыбка стала зловещей. Это была не та девушка, которую я когда-то знал.

Линкольн потянул за стяжки, которыми Лирика была прикреплена к креслу, и она вздрогнула от этого движения.

— Мы собираемся вытащить тебя отсюда, птичка. Прямо сейчас, блядь, — он отстегнул зажимы с ее сосков, вызвав новый прилив крови там, где металлические зубцы впились в ее нежную кожу.

Я хотел бы щелкнуть пальцами и заставить все это исчезнуть, хотел бы заставить время подчиниться моей гребаной воле, хотел бы никогда не оставлять ее одну. Мою огненную, яркую, прекрасную девушку.

Я собрал свою ярость, использовал ее как оружие.

Я набросился на Сэди, впечатав ее в стену, за которой она пряталась. Я прижал ее руки над головой и наклонился к ее лицу.

— Где Киаран?

Она улыбнулась, молча. Я знал это.

Моя ярость пылала.

— Ты расскажешь мне, что ты сделала с моим сыном. Ты отпустишь обеих этих женщин, а потом я найду, куда тебя отправить, куда-нибудь подальше, где нет ни света, ни еды, ни одной другой человеческой души. И я позволю тебе сгнить.

— Киаран в порядке. Но если ты решишь спасти ее или убьешь меня, ты никогда не найдешь его. Ты не сможешь спасти их обоих, — она прислонилась головой к стене позади нее. — Ты должен выбрать.

Я крепче сжал ее запястья, сжал так сильно, что чуть не сломал кости.

— Чушь.

Выбирать между Лирикой и Киараном было все равно, что выбирать между дыханием и едой. Они оба были необходимы для выживания.

— Я найду его в любом случае.

Мы не так долго отсутствовали. У Сэди не было времени отвезти Киарана в Айелсвик, а потом проделать весь путь обратно. И она не хотела оставлять его так далеко, чтобы он не смог добраться до нее. Он должен быть где-то здесь, в этом городе.

— Нет, вы не сможете. Человек, который его держит, получил указание каждые тридцать минут отвозить его в другое место, если я не появлюсь, чтобы остановить его, — ее тон был полон вызова. — Что бы ни случилось дальше, тебе придется с этим жить.

Я оглянулся через плечо на Лирику. Линкольн снял лепесток-конус и использовал металлические края, чтобы перепилить застежки-молнии. Это было нездорово и отвратительно, но это было все, что у нас было.

Я перевел взгляд на Ислу.

— Я открыл тебе свой дом, и вот как ты мне отплатила? Ты позволила ей забрать его? — я бросил руки Сэди и ворвался в кресло Ислу, вырвав кляп из ее рта. — Где он, блядь, находится?

Она покачала головой, слезы лились рекой.

— Она его мать. Я думала...

— Где, блядь, мой сын? — мне было наплевать, что она думает.

Исла оглянулась через плечо в сторону задней части церкви.

— Мне очень жаль, мистер Ван Дорен, — ее глаза устремились в сторону задней части церкви. — Она оставила его в...

Ее слова оборвал громкий хлопок и брызги крови, когда пуля пробила ее лицо. Не череп. Не грудь или плечо. Сэди выстрелила ей в чертово лицо.

Лирика закричала:

— О боже.

Я повернулся и увидел, что Сэди стоит позади меня, направив пистолет на Лирику. Я понятия не имел, откуда он взялся. Должно быть, она засунула его в карман своей толстовки. Какого черта я не додумался обыскать ее?

Линкольн уронил зажим и вскочил на ноги, встав между Сэди и телом Лирики.

— Ты хочешь, чтобы я выбрал? Отлично. Я выбираю себя, — я поднял руки вверх. — Убей меня, — она посмотрела на меня, и я выдержал ее взгляд. — Я тот, кого ты ненавидишь. Покончи со мной, и все закончится.

Ее рука дрожала, а в глазах стояли слезы, когда она медленно нацеливала пистолет мне в грудь.

Возможно, она что-то почувствовала в этот момент. Я надеялся, что хотя бы малая часть того, что мы чувствовали друг к другу, не была ложью. Я привел ее сюда. Мое отсутствие довело ее до безумия. Я заслужил ее гнев. Я. Никто другой.

Я молился, чтобы Линкольн принял этот момент как должное — отвлекся, чтобы у него появился шанс придумать, как их отсюда вытащить.

Я уставился на стальной ствол, дыхание было ровным, тело спокойным, неподвижным.

— Моя милая голубка, — сказал я Лирике, мой голос был непоколебим. Я хотел бы взглянуть на нее, хотел бы увидеть ее лицо в последний раз. Но я не был человеком, который отворачивается от пули. Я был человеком, который осмелился, чтобы она попала в цель. Мне оставалось только молиться, что я сделал Сэди достаточно слабой, чтобы думать, что она победила. Я шагнул вперед, прижавшись грудью к дулу.

— Жаль, что у нас не было больше времени.

ГЛАВА 42

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Пожалуйста, Боже. Если ты здесь, спаси его.

Что может быть лучшим местом для молитвы, чем церковь, верно?

Мое горло сжалось, когда я выталкивала слова.

— Возьми меня.

Линкольн закрыл мне рот рукой.

— Какого черта ты делаешь?

Сэди пыталась сломать меня, как сломали ее. Она сказала, что это должна была быть я. Меня должна была постигнуть ее участь. Она сказала, что показывает мне, что должно было случиться, если бы Грей не спас меня. Все, что она делала — металлические когти на моей коже, злобное вторжение этого устройства внутрь меня — ничто из этого не шло ни в какое сравнение с той болью, которую сейчас чувствовало мое сердце. Это было похоже на лезвие, пронзившее мою грудь, мощное и сильное, разрезающее меня и причиняющее больше внутренних повреждений, чем Сэди могла когда-либо причинить моему телу. С каждой секундой, с каждым вдохом, который я делала, пока она прижимала пистолет к груди Грея, оно впивалось все глубже.

Слезы текли по моим щекам.

— Ты сказал, что ты не герой! Какого хрена ты так думаешь? — я кричала на Грея, пыталась как-то прорваться. И тут из моего горла вырвался всхлип, когда я поняла, что последние слова, которые я могла ему сказать, были бы жестокими. — Ты должен жить ради него, Грей. Киарану нужен его отец, — я сглотнула. Я видела, как вздрогнули его плечи. — Сэди, ты не должна этого делать, — в горле у меня запершило. Глаза щипало от слез. — Возьми меня вместо этого.

Линкольн был у моего лица, держа мои щеки обеими руками.

— Не смей, черт возьми, не смей, — я уже видела этот взгляд раньше. Он был таким же, как у меня в ту ночь в клетке, когда я принесла себя в жертву Малькольму.

Мое тело болело. Оно болело так чертовски сильно. Я устала. Измучена. Я просто хотела, чтобы это закончилось.

— Ни хрена подобного, птичка. Ты не можешь закончить это, — Линкольн осыпал поцелуями все мое лицо. — Мы найдем другой выход.

Мое сердце разорвалось. Другого выхода не было. Сэди была потеряна. Она была слишком далеко. Один из нас должен был умереть. И Грей жил уже не только для себя. У него был сын.

— Покончи с этим сейчас, и мой друг не убьет тебя после этого, — сказал Грей, не сводя глаз с Сэди. — Правда, Линкольн?

Линкольн покачал головой.

— Нет. Я не убью тебя сразу, — он сглотнул. — Но тебе лучше, блядь, бежать.

Это была ложь. Я видела это в его глазах. Что-то промелькнуло в них, намек на сожаление.

Рука Сэди дрожала. Она плакала, глядя на Грея. Она коснулась его лица рукой, в которой не было пистолета.

— Я никогда не хотела этого, — сказала она, ее голос надломился.

— Я знаю, — холодно ответил он.

Это было мгновение, десять секунд, не больше. Но Линку хватило этого мгновения, чтобы перебежать через комнату и прижать ее к стене.

Шум эхом разнесся по церкви. Громкий хлопок, который я никогда не забуду, пока живу. А затем крик, громкий и пронзительный. Мой крик.

Мое тело стало ледяным. Я дрожала, замерзла. Мой пульс был подобен раскатам грома в моих ушах. Я хотела двигаться, выпрыгнуть из кресла. Я не могла оставаться здесь. Я не могла.

Грей подбежал ко мне и опустился передо мной на колени. Еще один крик вырвался из моего горла, вырываясь когтями из груди. Он произносил слова, возможно, спрашивал, все ли со мной в порядке, возможно, говорил, что вытащит меня отсюда. Но все, что я видела, был Линк. И кровь, скопившуюся на полу под ним от выстрела.

Его глаза стали стеклянными. По его щеке скатилась одна слеза, он посмотрел на меня, сквозь меня, в меня, и прошептал:

— Я люблю тебя.

ГЛАВА 43

— Позаботься о ней.

Эти слова Линкольн сказал мне перед тем, как пожертвовать своей жизнью ради Лирики. И ради моей. В тот момент что-то изменилось. Что-то сдвинулось, освободив место для нас обоих. Когда-то я называл его эгоистом. Я говорил, что он не заслуживает ее.

Я был неправ.

Я не смог бы спасти ее без него. Теперь у нас была связь, которая коренилась в Лирике, в нашей потребности сделать все, чтобы она осталась в нашей жизни.

Моим первым побуждением было убедиться, что с ней все в порядке. Ее крик прорезал воздух. Боль в ее голосе была мучительной, ощутимой. Несколько секунд назад она была такой храброй, такой чертовски сильной. А теперь она была разорвана на куски.

Когда я стоял на коленях, слыша ее крики, видя, как она ломается, тьма тянулась ко мне, наполняя мои вены жаждой мести. Демоны манили меня, злобно улыбаясь и сгибая пальцы. Идем. И я последовал за ними, прямо в самые глубокие тени моей души.

Я смахнул волосы Лирика с ее лица. Они прилипли к ее коже, нарисованные ее слезами.

— Я держу тебя, милая голубка, — я прижался губами к ее губам. — Он тоже у меня.

Справедливость была другом, которого я хорошо знал. Я подавал ее на серебряных блюдечках последние семь лет. Всегда был момент, сразу после нападения, когда я чувствовал удовлетворение. Я чувствовал себя удовлетворенным. Я был уверен, что это делает меня чудовищем. Но лучше быть монстром, ни о чем не жалеющим, чем героем, живущим во лжи.

Я вскочил на ноги и побежал за Сэди, поймав ее прежде, чем она успела добежать до двери. Стоя на коленях перед Лирикой, я схватил металлический зажим, которым Линкольн перерезал шнур. Сэди использовала этот зажим как оружие, чтобы заставить мою милую девочку истекать кровью. Я использовал его как оружие для мести.

Я схватил ее за горло и прижал к стене. Наши глаза встретились, и на мгновение память перенесла меня в другое место и время, когда Сэди была правильной леди с невинными глазами и чистым сердцем. До того, как этот мир запятнал ее. Затем я услышал рыдания Лирики, вспомнил жертву Линкольна, и эти воспоминания исчезли, как дым на ветру.

Она пытала Лирику.

Она забрала моего сына.

Она застрелила Линкольна.

Она принесла в жертву невинных девочек.

Она убила Лиама.

В ней не было ничего невинного или чистого. Больше нет.

— Ты была неправа, — я крепко сжал зажим в кулаке, используя его, чтобы подтянуть ее толстовку к телу. — Я спасу их обоих, — я укрепил свой позвоночник. Сделал вдох. Выдохнул. — Мне жаль, что я не смог спасти тебя, — я зажмурил глаза и погрузил металл в ее грудину.

Ее руки взлетели вверх и сомкнулись вокруг моих. Я засунул зажим глубже, закручивая его, чувствуя, как ее тело подается под давлением. Ее тело дернулось. Я открыл глаза, наблюдая, как кровь вытекает и покрывает наши руки. Я отпустил зажим и, спотыкаясь, попятился назад. Она попятилась, а затем упала на пол.

Ее глаза остекленели. Ее руки и туловище были залиты кровью. Ее грудь больше не двигалась, потому что она больше не дышала.

Ее больше не было.

Все было кончено. Лирика была в безопасности. Киаран будет в безопасности. Я собирался убедиться в этом.

Забавная вещь о времени — то, что оно было прямым отражением сердца. Время было единственной вещью, которую нельзя было вернуть, когда оно уходило. Мгновения были незаменимы. Секунды имели значение. Каждая. Одинокая. Секунда. Это была бесценная валюта, и мы выбирали, когда, как и на кого ее потратить — на работу, сон или в клубок обнаженной плоти.

Сейчас время истекало, и я должен был выбирать.

Линкольн умрет, если я не доставлю его к врачу. Я знал это, потому что видел, как Лиам умер из-за пули. Я не мог потерять еще одного друга таким же образом. У Лирики был шок. Одному Богу известно, где был Киаран, а у меня было меньше тридцати минут, чтобы найти его. Единственной подсказкой был короткий взгляд Ислы в сторону задней части церкви, как раз перед тем, как Сэди заставила ее замолчать.

Мобильной связи не было, звонить было некому. Ближайшая больница находилась в тридцати минутах езды на лодке. Когда я найду Киарана, мне нужно будет придумать, как перевезти трех гребаных людей по грунтовой дороге без машины.

Мне нужна была стратегия, и эта стратегия началась с того, что я освободил Лирику, чтобы она могла помочь мне искать Киарана.

Я побежал обратно к Сэди, обшаривая ее карманы в поисках ключа от наручников на перекладине между ног Лирики. Мой пульс участился втрое, когда я нашел их... вместе с набором ключей от машины. Следы в грязи. Во всем этом хаосе я забыл о них. Я не был человеком, который верил в ответные молитвы, а если бы и верил, то уж точно не заслуживал их, но, когда я держал эти ключи в руке, я посмотрел на крест, который наблюдал за нами сверху, и вздохнул с благодарностью.

Я расстегнул наручники, освободив ноги Лирики, а затем использовал грубый край ключа, чтобы разрезать застежки-молнии на ее запястьях. Она тут же побежала к Линкольну, упав на колени и умоляя его открыть глаза.

Я обыскал церковь, проверив каждую комнату, пока не добрался до задней двери. Я распахнул ее и выбежал наружу, зовя Киарана по имени. Он был здесь. Он должен был быть здесь. Лендровер был припаркован за старым сараем на заднем дворе церкви. Машина была пуста.

Я запустил руки в волосы.

— Черт!

Я осмотрел сарай. Там не было ничего, кроме покрытых пылью церковных скамей, канделябров, окутанных паутиной, и стопок библий и гимнов.

Звук секунд, тикающих мимо, эхом отдавался в моем сознании с каждым моим вздохом. И тут я услышал его: вдалеке послышался гул заводящегося мотора. Мое сердце бешено колотилось, когда я бежал через высокую траву и заросли колючего кустарника. Колючие кусты прорезали ткань моих брюк и резали лодыжки. Дыхание сжималось в груди.

Наконец, на берегу показалась маленькая рыбацкая лодка. И Киаран.

Слава богу.

Когда я подошел к лодке, его глаза были широко раскрыты и устремлены на мои окровавленные руки.

— Ты ранен? — спросил он, и при звуке его голоса меня охватило чувство облегчения.

Вода вокруг них была спокойной. Солнце сияло высоко в небе. Горы украшали горизонт. Все выглядело как обычный день.

Но он был далеко не обычным.

— Я в порядке, — я протянул руку, чтобы дотронуться до Киарана, но потом передумал. — Сейчас ты увидишь некоторые вещи, которые ты, возможно, не поймешь, но я обещаю, что объясню их позже, — сейчас у меня не было времени. Я встретил его взгляд. — Хорошо?

Он кивнул.

Я повернулся к парню за штурвалом. Это был молодой парень, не намного старше Киарана. Неудивительно, что Сэди смогла убедить его выполнить ее просьбу. Его лицо побледнело, когда он внимательно следил за каждым моим движением.

— Я вернусь через пять минут с двумя другими людьми. Нам нужно попасть в больницу. Если тебя не будет здесь с моим сыном, когда я вернусь, это будет твоя кровь на моих руках. Понятно?

Он сглотнул. Кивнул.

Я улыбнулся.

— Хорошо.

В церкви Лирика положила голову Линкольна себе на колени, раскачиваясь взад-вперед. Она держала его лицо в своих руках, затем поднесла свой рот к его рту.

— Вот, малыш. Возьми мое дыхание, — она дунула ему в рот. — Возьми мою жизнь, — слезы полились по ее лицу. — Не делай этого, мать твою, — она снова дунула ему в рот. Он не ответил. — Черт возьми, Линкольн Хантингтон. Возьми мое гребаное дыхание! — она стучала по его груди. Он не двигался. — Ты не должен этого делать. Ты не должен умирать! — она держала его лицо, прижавшись губами к его губам.

Пульс бился во впадине его горла, тусклый, но заметный, а его грудь двигалась при узких вдохах.

Я присел на корточки рядом с ней.

— Он дышит, милая голубка. Но если мы не доставим его в больницу, он умрет, — я наклонил ее подбородок к себе. — Он доверил тебя мне. Теперь мне нужно, чтобы ты доверила мне его, — я провел большим пальцем по ее губам, сохраняя спокойный голос и ровный тон. Если бы я этого не сделал, она бы запаниковала. Ей нужен был якорь. — Ты можешь сделать это для меня?

Она кивнула.

Я улыбнулся.

— Хорошая девочка, — я выпрямился, расстегнул рубашку и спустил ее с плеч. Затем держал ее открытой перед ней. — Надень это.

Ее ноги дрожали, тело было слабым, когда она встала и просунула руки в рукава. Я натянул рубашку вокруг ее тела, затем застегнул пуговицы уверенными руками — окровавленными руками. Ее глаза сосредоточились на крови, а грудь двигалась в медленных, рассчитанных вдохах.

— Ты убил ее, — ее глаза нашли мое лицо — робкий взгляд, который, черт возьми, задушил меня. Тихий шепот в ее голосе раскололся в моей груди.

Я процветал на страхе. Я стал богом Братства благодаря страху. Без страха нет повиновения. И у меня заурчало в животе при мысли о том, что этот совершенный ангел может бояться меня сейчас.

Я смягчил голос и проглотил комок в горле.

— Нам нужно идти.

ГЛАВА 44

Времени было недостаточно.

Нам предстояло прожить еще целую жизнь.

Я еще столько всего хотела сказать, столько всего нужно было сказать.

Мы только начинали.

Я не была готова отпустить его.

Именно эти мысли роились в моей голове в течение последних нескольких часов.

Я положила голову ему на грудь, закрыла глаза и прислушалась к биению его сердца. Единственным другим звуком был ровный гудок монитора рядом с его кроватью и всплески кислорода, поступающего в тело Линкольна через пластиковую трубку. В комнате было мрачно и холодно, но его тело было теплым, когда я прижалась к нему.

Пуля пробила легкое Линкольна, в результате чего он задохнулся и захлебнулся собственной кровью. Они извлекли пулю и установили дренаж, чтобы удалить воздух и кровь, чтобы легкое смогло снова надуться. Это было несколько часов назад, а он все еще не очнулся.

Вернувшись в церковь, Грей сказал мне поторопиться. Он сказал, что у нас мало времени. Он попросил меня довериться ему, и я доверилась. Я доверила ему свою жизнь. Я доверила ему жизнь Линкольна. Он убил женщину, которая когда-то владела его сердцем, чтобы спасти меня. А я попросила его разделить меня с другим мужчиной. Сэди была мертва. Он не оставил в этом сомнений. Но я не могла позволить, чтобы ее кровь была только на его руках. Я не могла позволить ему жить с этим после всех тех эгоистичных вещей, которые я заставила его сделать. И я не могла выйти из той церкви без завершения. Я нуждалась в этом за то, что она сделала со мной, за то, что она сделала с Линком. Грей убил ее. Я хотела убедиться, что она отправится прямиком в ад. Поэтому я схватила с пола пистолет. Я направила его ей в грудь. И разрядила всю обойму в ее беззащитное тело. Я нажала на курок, слезы текли по моим щекам, а из горла вырывался крик. Щелчок, щелчок, щелчок пустой обоймы все приближался и приближался, а я все сжимала курок. Грей обхватил меня сзади, прижав к себе. Его бархатный голос успокоил мои бушующие моря.

— Достаточно, голубка, — сказал он. А потом он погрузил нас в лодку местного рыбака и спас нас. Снова.

— С ним все будет в порядке, — нежный голос Татум разнесся по комнате, отрывая меня от мрачных воспоминаний.

Я открыла глаза. Она улыбалась — всегда улыбалась. Ее кожа светилась от поцелуя острова. И счастья. Ее темные волосы были собраны в высокий хвост. Длинное голубое платье с бретельками плыло при каждом шаге. Она выглядела грациозной балериной, какой и была. Я была уверена, что Каспиан уже недалеко. Если я что-то и узнала о Братстве, так это их властную, защитную натуру.

Я села.

Татум села на край кровати и взяла меня за руку.

— Он боец. Мой брат не знает другого пути.

Чувство вины захлестнуло меня, и во рту пересохло.

— Это должна была быть я. Я должна была лежать в этой кровати с трубкой в груди.

— Неужели ты действительно думала, что кто-то из этих мужчин позволит этому случиться?

Я опустила глаза в пол. У Лео был длинный язык. Она должна была уже знать. Линкольн был ее братом. Это должно быть странно для нее.

— Ты, наверное, думаешь, что я испорчена.

— Мы все испорчены, — она сжала мою руку. — Любовь беспорядочна. Но именно такие беспорядочные моменты, те, за которые мы боремся, стоят того. Я думаю, что вы три человека, которых бросили в запутанную ситуацию, и вы справляетесь с ней так, как можете —своими сердцами. Я не собираюсь вас осуждать, потому что не могу сказать, что бы я сделала или не сделала, если бы это случилось со мной. Но я хочу сказать вам, что вы не испорчены. Ты человек с сердцем и душой.

Я подняла голову.

— Я должна быть мудрой в этих отношениях.

— Я мудрая, — ее губы приподнялись в улыбке. — А ты — озабоченная.

Мой рот опустился.

Она изогнула бровь.

— Ты тайком выходила из моей комнаты, чтобы сделать моему брату минет, прежде чем у меня был первый поцелуй.

— Ты этого не знаешь!

— Это ложь?

Я молча пережила воспоминание.

— Я так и думала, — она ухмыльнулась, затем прочистила горло. — Я бы хотела побыть наедине с братом. На улице есть человек, у которого был очень плохой день, и веришь или нет, но ты ему сейчас нужна, — она отпустила мою руку, молчаливо давая понять, что мне пора идти.

Грей.

И снова мое сердце разрывалось на две части.

— Я не могу уйти. Что, если Линк проснется?

— Тогда я позвоню тебе, — она посмотрела на меня так, что я поняла, что она не лукавит. — Иди.

Во время операции Линкольна одна из медсестер привела меня в смотровую комнату и осмотрела мои раны. К счастью, Сэди еще не успела полностью открыть лепестковый аппарат внутри меня, когда появились Грей и Линкольн. На шейке матки было несколько небольших разрывов, которые со временем заживут сами по себе. Мои соски были в беспорядке, но они тоже заживут.

Медсестра дала мне пару бумажных трусиков и халат без спины. В этом я вышла в коридор, в этом я вошла в приемную, в этом я увидела Грея, когда он поднял на меня глаза, отвел телефон от уха и закончил разговор. Он засунул телефон в карман, когда стоял. От его пронзительных голубых глаз у меня участился пульс. Я чувствовала себя нищей, приближающейся к королю. Его рост в шесть футов с небольшим ощущался как всемогущее присутствие в этой крошечной комнате. Где-то по дороге он раздобыл простую белую футболку. Подумаешь. Ничто в Грее Ван Дорене никогда не было простым. Только человек с его классическим совершенством мог заставить футболку Fruit of the Loom выглядеть так, словно она была создана для знати.

Его темные глаза впились в меня, пронзая до костей одним лишь затравленным взглядом.

Он сломлен.

Мое сердце билось как молот в груди, когда я потянулась к его лицу. Волосы вдоль его челюсти щекотали мои ладони.

— Я была эгоисткой, — мои руки дрожали, когда я пыталась удержаться от слез.

В его глазах на мгновение отразилась боль.

Я сглотнула.

— Ты потерял того, кого любил.

Его челюсть сжалась.

— Я потерял ее задолго до сегодняшнего дня.

— Ты мог потерять своего сына, — мое сердце сжалось, когда упала первая слеза. — Из-за меня.

Он положил свои руки поверх моих.

— Я никого не терял.

Я знала, что Киаран сейчас с миссис Мактавиш. Я знала, что с ним все в порядке. И все же мне была ненавистна мысль, что какая-то часть Грея винит меня, что он обижен на меня за то, что я вынуждена была сделать выбор.

— Ты этого не делала, Лирика. Скажи мне, что ты это понимаешь, — сказал он стальным, ровным голосом, который утешал и успокаивал меня.

Я сглотнула остатки слез.

— Тогда почему ты смотришь так далеко?

Его челюсть напряглась от моего прикосновения.

— Я показал тебе монстра внутри человека, и теперь ты боишься меня.

Я вдыхала его запах, позволяя его теплу омывать меня, когда я шагнула ближе.

— Это был не первый раз, когда я видела, как ты забираешь жизнь, — я вспомнила мужчину, который почти изнасиловал меня, и то, как Грей выжимал жизнь из его горла. — Это даже не первый раз, когда ты делаешь это для меня, — я выдержала его взгляд. — Я не боюсь тебя.

— Ты сейчас дрожишь, — его большие пальцы поглаживали переднюю часть моих рук.

— Не потому, что я боюсь тебя, — мое сердце заколотилось, а слова захлебнулись. — Потому что я боюсь, что не заслуживаю тебя.

— Ты не заслуживаешь меня? — его взгляд стал диким. Он убрал свои руки с моих, чтобы убрать волосы с плеч, с шеи. Его голова опустилась, и он впился мягкими поцелуями в мое горло. — Я недостойный, голубка, — он выпустил вздрогнувший вздох. — Мне так чертовски жаль, — он поднял голову. — Ты не должна быть здесь сейчас. Ты должна быть там... — он жестом указал на окно. — Счастливо быть замужем, закончить колледж и жить своей жизнью. Вместо этого ты здесь, разрываешь свое сердце пополам из-за двух мужчин, которые...

Я прервала его.

— Прекрати. Я не позволю тебе сделать это, — мой голос дрожал. — Малкольм забрал меня. Ты не брал. А если бы он не забрал, то забрал бы Киптон. Я бы стала одной из тех девушек. Я могла бы закончить как Сэди, — я смахнула слезы. — Вместо этого я провела свою жизнь с двумя невероятными мужчинами — совершенно разными, но оба совершенно замечательные, — я сжала его челюсть. — Ты не должен извиняться за то, что сделал меня счастливой, Грей. Ты не должен извиняться за то, что спас меня.

Я задрожала, когда его руки скользнули в распахнутую спину моего платья, схватили меня за задницу и притянули к себе. Он был твердым, таким твердым, что у меня перехватило дыхание. Его губы прижались к моим, раздвигая их языком. Я застонала ему в рот, и он зарычал. Он углубил поцелуй, сильнее вдавливая меня в свое тело. Я вздрогнула от боли в сосках, и он тут же отстранился.

— Черт, — он схватился за шею. — Господи, о чем я только думал?

— Все в порядке, — я положила руку ему на грудь. — Я в порядке, — я тихо улыбнулась. — Просто болит.

Темные тени плясали по его резким чертам.

— Я всегда считал себя достаточно сильным, чтобы справиться с чем угодно. Но ты ставишь меня на колени, — он потянулся вниз и коснулся моего лица, осторожно, словно я была бесценной, драгоценной вещью. — Я так чертовски слаб, когда дело касается тебя, — его голос вибрировал в моей крови.

Когда-то я считала, что в моем сердце есть место только для одного, что невозможно любить двух людей и любить их одинаково. Я полагала, что люди с детьми делают это каждый день. Я никогда не понимала этого.

До сих пор.

Пока не поняла, что мое сердце вовсе не мое. Оно не должно было быть заполнено. Оно должно было быть разделено на две половины. Одно целое. У каждого из них была своя часть.

— Не хочу портить момент, — раздался в комнате голос Чендлера. — Но муж номер два проснулся.

ГЛАВА 45

— Иди к нему, — сказал я, когда Чендлер ушел, пытаясь сдержать свою ревность к тому факту, что он получил возможность увидеть ее задницу. К черту бумажные трусики. Если бы это был Лео, мне пришлось бы вырвать его гребаные глазные яблоки. Чендлер, Каспиан, Татум и Энистон приехали из Айелсвика, как только я рассказал им о случившемся. Я также позвонил миссис Мактавиш, чтобы она приехала за Киараном. Исла подсыпала в чай успокоительное, чтобы вырубить ее и Эндрю, и она могла помочь Сэди вывести Киарана из дома. Она была хороша. Я дал ей это понять. Она блестяще прошла проверку. Ей повезло, что Сэди выстрелила в нее. Я бы не позволил ей так легко отделаться. — Ты нужна Линкольну.

Она посмотрела на дверь, потом на меня, колеблясь. Она колебалась, потому что я только что поделился с ней чем-то сокровенным. Я сказал то, что никогда не думал, что скажу. А теперь она отстранялась.

У нее была такая манера позволять своему чувству вины поглощать ее. Она думала, что, желая нас обоих, она подводит нас. Она думала, что мы нуждаемся в ее выборе, чтобы каждый из нас чувствовал себя важным. Она не понимала, что, не сделав выбор, она сделала нас самыми счастливыми мужчинами на свете. Мы можем любить одну и ту же женщину и наблюдать, как она любит нас в ответ.

— Моя милая, идеальная голубка, — мой большой палец провел по ее губам, потому что я никак не мог не прикоснуться к ней, зная, что она так себя чувствует. — Я в порядке. Иди, — я не сводил с нее глаз.

Я хотел поймать ее в ловушку в этот момент. Я хотел завернуть ее в пузырь и никогда не отпускать. Но это было эгоистично, а если это сработает, если мы втроем будем одним целым, то эгоизму не будет места.

— Я люблю тебя, — она выдохнула, затем сглотнула. Моя челюсть застыла. — Думаю, я люблю тебя с той ночи, когда ты вытащил меня из ванны, — она выглядела такой храброй, такой сильной, даже когда ее голос дрожал. — И не смей притворяться, что ты меня не любишь.

Это были всего лишь слова, полный рот слогов, заполнивших тихую пустоту пространства. Но они имели силу луны, вызывая приливную волну эмоций, обрушивающуюся на меня.

Мои губы дрогнули.

— Я бы не посмел.

Облегчение нахлынуло на нее, расслабляя плечи.

— Тогда скажи это.

Они были там, обжигали мое горло, сидели на кончике языка. Мои губы разошлись, чтобы произнести их. А потом...

— Пожалуйста, — сказала она. Ее язык высунулся, чтобы смочить губы. — Сэр, — биение ее пульса дрожало на дне горла.

Трахните. Меня. Эти слова были как щелчок двух пальцев, заставивший мой член взреветь.

— Иди, — я сосредоточился на своем дыхании. — Твоя киска может быть болезненной, но твой рот, похоже, работает просто отлично, — я пригнулся, приблизив губы к ее уху. — Уходи сейчас же. Пока я не засунул свой член в это милое маленькое горлышко.

— Мы еще не закончили, — сказала она через плечо, уходя.

— Верно, голубка. Мы еще далеко не закончили.

Если две души продолжают находить друг друга, возможно, им не суждено быть врозь.

Я отпустил ее.

Она нашла дорогу назад.

Линкольн мог бы сказать то же самое. Он тоже однажды потерял ее. А потом вернул ее.

Ей нужна была его буря.

Ей нужен был мой покой.

И мы оба нуждались в ее огне.

ГЛАВА 46

Медсестра проверяла показатели Линкольна, когда я открыла дверь и вошла в палату. Она была симпатичной, миниатюрной и немного старше меня. Ее длинные светлые волосы были собраны в хвост, и даже в темно-синем халате ее изгибы были хорошо заметны. Я смотрела, как она улыбается Линку, когда он открыл рот, чтобы она засунула градусник ему под язык. Ревность уколола мое сердце. Я не хотела, чтобы она прикасалась к нему. Я определенно не хотела, чтобы она приближалась к его рту. Его языку. Его губам. Они принадлежали мне.

Это то, что он чувствовал, когда видел меня с Греем? Что чувствовали они, когда видели меня друг с другом?

Могла ли я любить Линкольна настолько сильно, чтобы терпеть прикосновения другой женщины?

Я не знала, была ли я настолько сильной.

Я посмотрела на него, лежащего там, с трубками, линиями и аппаратами, прикрепленными к его телу, и поняла, что да. Я бы разделила его тело, если бы это означало сохранить его сердце.

— Я пойду найду кофе, — сказала Татум. — Если мне придется выпить еще одну чашку горячего чая, я буду кричать.

Я рассмеялась.

— Ты привыкнешь к этому.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросила она, открывая дверь. Ее глаза пробежались по моему телу. — Кроме настоящей одежды? — она засмеялась.

— Нет. Я в порядке, — я шлепнула себя по заднице. — Бумажные трусики и все такое.

Линкольн ухмыльнулся вокруг термометра.

— Точно, — Татум направила свой взгляд на Линка. — Больше никаких геройств, хорошо? — затем она улыбнулась, выходя и закрывая дверь.

— Привет, — сказал он, когда медсестра вытащила термометр у него изо рта. Он усмехнулся, и комната засветилась вокруг него.

— Привет, — я ухмыльнулась в ответ. — Это было отличное шоу, которое ты устроил. Побыть Тони Старком и попытаться спасти мир.

— Все выглядит хорошо, — сказала медсестра. — Я вернусь примерно через час с лекарствами, — она что-то напечатала на ноутбуке, который стоял на тележке, а затем оставила нас одних.

Я стояла у его кровати, проводя кончиком пальца по его челюсти.

— Ты больше никогда не сможешь меня так пугать.

— Я никуда не уйду, птичка, — его ореховые глаза плясали в ярком флуоресцентном свете больничных ламп. — И когда я умру — потому что мы все умрем, в конце концов — я все равно буду с тобой. Здесь, — он поднес руку к моей груди, прямо над сердцем. — И здесь, — он поднял руку и коснулся моего виска. — И здесь, — он провел рукой по моей киске. — Я в тебе. Выжжен в твоей душе. Ты никогда не избавишься от меня.

Я заползла на кровать и свернулась калачиком, стараясь не давить на его легкие. И мы так провели остаток ночи, его руки обхватили меня, его тепло струилось по мне, пока мы погружались в сон.

ГЛАВА 47

Первое, что я подумал, когда увидел Линкольна, лежащего на больничной койке с трубками в груди и венами, было: это должен быть я. Это не должен был быть он.

Я сидел на стуле рядом с его кроватью и слушал, как монитор пищал в такт биению его сердца. Пришлось потрудиться, но Татум удалось уговорить Лирику уйти с ней, чтобы у меня был этот момент с Линкольном.

Мне это было необходимо. Было много вещей, которые нужно было сказать.

Лирика сказала мне, что любит меня.

Я тоже любил ее. Я любил ее так сильно, что мне было чертовски больно. Я любил ее больше, чем кого-либо, кроме Киарана. Но я не мог сказать ей это в ответ. Я не мог дать ей такую надежду. Не сейчас. Только не после этого. Дело было не только во мне или Лирике. Мы были втроем. И дело было уже не только в трахе. Это было намного глубже.

— Иногда у меня бывают такие мысли, — голос Линкольна выдернул меня из моей головы. Он был хриплым и густым, как будто он проглотил стекло. Наши глаза встретились, и его глаза были тяжелыми от слабости. Это должен быть я. — Они хаотичны, постоянно крутятся в моей голове, — он полуулыбнулся. — Но они спокойны, когда она рядом. Я думаю, она делает это и для тебя.

Так и есть.

Она, блядь, сделала.

Я сидел в тишине, наблюдая за ним и давая ему закончить.

— Мы с Лирикой были год вместе, прежде чем ее забрали у меня, — он тяжело сглотнул. — У тебя было четыре гребаных года с ней, — он рассмеялся. Больше для себя, чем для меня. — Четыре года. Я знаю, что она сделала со мной после первого. Я не могу представить, что четыре года могут сделать с мужчиной.

Я мог бы сказать ему, что она расколола его, просочилась в его вены и поглотила его душу. Вместо этого я сказал:

— Я никогда не прикасался к ней, — я выдержал его взгляд. — Кроме той единственной ночи. Я не хотел делать то, что сделал, — мое сердце заколотилось при воспоминании. — Я видел, что эти мужчины делают с женщинами. Ты видел это, — я покачал головой. — Я не мог позволить, чтобы это случилось с ней, поэтому я стал меньшим из двух зол. Но я никогда не прикасался к ней после этого. Я не мог так поступить с ней. Не мог поступить так с тобой, — я знал, что она уже рассказала ему все это, но ему нужно было услышать это от меня.

— Так почему сейчас? Ты позволил ей уйти. Почему ты не мог просто оставить ее в покое? — в его голосе не было злости или ревности. Было только искреннее любопытство. Я не винил его за это. Я задавал себе тот же вопрос.

— Потому что, как бы ты не хотел признать это. Я — часть ее, а она — часть меня. Как ты и сказал — четыре гребаных года, — я сглотнул, готовясь к следующей части. — Но ты — большая часть ее, и, если ты не можешь этого сделать, тогда я уйду. Я уйду из этой комнаты и никогда не вернусь. А когда она спросит, я скажу ей, что все это было ошибкой, — каждое мое слово было пулей, пронзившей мое сердце. Как та, которую он принял ради нее, ради нас обоих. Я говорил, что он не заслуживает ее. Я был чертовски неправ. — Потому что она не причинит тебе вреда. Она слишком сильно тебя любит. Если ты не хочешь этого, она уйдет от нас обоих, как она и сказала. Ты знаешь, что так и будет.

Он моргнул и отвел взгляд. Мы оба знали, что это правда.

— Прежде чем я позволю этому случиться, я отпущу ее. Лучше пусть у нее будет половина сердца, чем совсем никакого, — мой голос сломался. Черт. Было ощущение, что кто-то обмотал мое собственное сердце острой проволокой и тянет, тянет. Я истекал кровью. — Я выйду за дверь и скажу ей, что не могу этого сделать, — проволока натянулась сильнее, разрывая мое сердце на куски. — Я буду ее злодеем.

Его челюсть напряглась, а взгляд ожесточился.

— К черту это. Пошел ты, — он поморщился и уперся рукой в бок, когда сел. — Тебе не удастся сделать из меня неуверенного парня, который не может справиться с давлением, в то время как ты — сильный, который уходит от девушки ради общего блага. А она тем временем лежит ночью в постели, скучает по тебе и обижается на меня. Я видел этот фильм. Я знаю, чем все закончится. Пошел ты. Ты не должен играть роль героя.

Я закрыл глаза и выдохнул медленный, ровный вдох, когда открыл их снова.

— Сильный? Ты думаешь, я сильный? Думаешь, меня не убивает каждый раз, когда она смотрит на тебя так, будто ты повесил луну? Каждый раз, когда она прикасается к тебе? Что я не хочу, чтобы она была только со мной? — я наклонилась вперед, ближе к нему, упираясь локтями в колени. — Но я понимаю. Она любит нас обоих. Мы оба любим ее, но, чтобы любить ее правильно, так, как она заслуживает, мы должны уважать друг друга, — я смотрел на трубки, капельницу, монитор сердца, затем встретил его взгляд. — Я знаю, что мы не всегда так поступали, но именно поэтому я здесь, чтобы сказать тебе, что я уважаю тебя до чертиков. Именно поэтому я сейчас здесь, а не с ней. Только скажи, и я уйду.

Я убивал людей голыми руками. Я разрушал империи. Разрушал королевства. Но сейчас у этого человека была сила сокрушить меня одним словом.

— Может, я и получил пулю, но ты убивал ради нее. Ты отдаешь частичку своей души каждый раз, когда отнимаешь жизнь, чтобы спасти ее. Я не могу позволить тебе выйти за дверь без того, чтобы ты не знал, что я тоже уважаю тебя до усрачки.

Мое чертово сердце заколотилось. Мой желудок завязался узлом. Мои руки дрожали, когда я смотрел на них и видел кровь, как будто она все еще была там — кровь Сэди. Я уже убивал ради Лирики. Я отдавал частички своей души за меньшее. Но это, черт возьми. Это было самое трудное, что я когда-либо делал. И я бы сделал это еще сто раз, чтобы добраться до этого момента, блядь, прямо здесь.

Я думал, что все эти годы меня влекла к Сэди любовь. Но существует тонкая грань между любовью и одержимостью. Любовь вернула меня к Лирике. Я был одержим идеей спасти Сэди.

И я не мог.

Не мог.

Я дал клятву защищать ее, а вместо этого убил ее.

Воспоминание об этом — металлический зажим в моей руке, ее тело, поддающееся силе, ее кровь, покрывающая мою кожу, и ее лицо. Ее гребаное лицо. Господи. Оно прорвалось сквозь меня, воспроизводилось снова и снова по кругу, грызло меня, разъедало изнутри.

Мои глаза жгло. Я смахнул слезы и прочистил горло, сглатывая их. Я не спас ее, черт возьми.

Я сжал виски.

— Господи Иисусе. Думаю, мне нужно выпить.

— Эй, парень. Все в порядке, — сказал Линкольн. — Тебе пришлось наблюдать, как тот, кого ты любишь, превращается в того, кого ты ненавидишь. Это дерьмо бьет сильно. А теперь это. Я. Мы, — он наклонился вперед, насколько мог, и посмотрел мне в глаза. — Думаю, я пытаюсь сказать, что, если мне придется разделить ее сердце с кем-то, я рад, что это ты.

Провод защелкнулся. Мое сердце перестало кровоточить.

Я улыбнулся Линкольну. Черт, мы улыбнулись друг другу.

Потом я сказал:

— Разве ты не знаешь? Здесь нет героев. Здесь мы все гребаные злодеи.

ГЛАВА 48

Я стоял у алтаря в больничной часовне и думал, сколько отчаянных молитв было прошептано над этим столом, полным свечей. Сколько слез было пролито?

Я поднес свечу к маленькому стеклянному сосуду и поднес пламя к незажженному фитилю, наблюдая, как огонь целует воск, оживляя его.

— Это нормально — скорбеть о ней, ты знаешь.

Я повернулся, когда Лирика закрыла за собой двери часовни и пошла к алтарю.

— Ты любил ее когда-то, — сказала она, подходя к алтарю.

— Это было не для той женщины, с которой я попрощался в церкви, — эту женщину было не спасти. — Это было для девушки, которая умерла в лесу двенадцать лет назад. — Сэди, которую я знал, в тот день уже не было. Я поднес огонь к другому сосуду. — И для всех девочек, которые страдали из-за этого, — я зажег третий сосуд. — И за Лиама.

Лирика взяла коническую свечу из моих рук и поставила ее обратно в держатель.

— Ты не делал ничего из этого, Грей. Сэди сделала свой собственный выбор. Она не заслуживала твоей любви, и она не заслуживает твоей вины, — моя малышка, всегда такая чертовски сильная.

Я хотел быть тем мужчиной, которого она видела. И иногда, когда я смотрел на нее, как сейчас, я думал, что, возможно, она — единственное, что я сделал правильно. Может быть, я не проебал все это, не проебал ее.

— Из-за тебя легко забыть, что ты тоже человек. Ты тоже что-то чувствуешь. Ты просто лучше это скрываешь, — затем, как будто она делала это всю свою жизнь, она опустилась передо мной на колени, вцепившись когтями в мой контроль, проверяя мою силу. — Тебе не удастся спрятаться от меня, Грей. Больше нет.

Я провел рукой по ее волосам.

— Ты нашла одежду.

Прошло несколько дней с тех пор, как я видел ее. Ей нужно было побыть с Линкольном, и я дал ей это. Больничный халат и бумажные трусики исчезли, их заменило розовое хлопковое платье, которое развевалось по ее телу, как ветерок.

Она наклонилась к моему прикосновению.

— Их принесла Татум.

Господи. Мой контроль над собой истощался.

— Линкольн?

— У него все хорошо. Они сказали, что он сможет уехать в течение недели.

Я уже знал это. Я спросил медсестер сегодня утром, когда вернулся в больницу. Но мне нужно было, чтобы Лирика знала, что мне не все равно. Мне не все равно из-за нее. И мне было не все равно из-за него. Линкольн совершал импульсивные поступки. Он был безрассуден и беспечен, но все это происходило из любви. Я уважал это.

— А ты?

Она смотрела на меня из-под густых ресниц, ее голубые глаза, как сирена, затягивали меня в свои моря.

— Я в порядке, — она сглотнула. — Это место немного пугает меня, — она кашлянула тихим смехом. — Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь снова смотреть на церкви как прежде.

Я провел тыльной стороной пальца по ее лицу.

— Мы можем уйти. Если мы не уйдем, я трахну твой сладкий ротик прямо здесь, в этом святом месте.

— Нет, — огрызнулась она. — Я хочу, чтобы ты забрал это. Мне нужно, чтобы ты заставил меня забыть. Дай мне что-то новое, о чем я буду думать, когда увижу свечи, алтари и кресты.

Ей это было нужно. Ей нужно было убежать от воспоминаний и от боли. И я должен был дать ей это. Знание того, что Линкольн в порядке, давало ей надежду. Быть с ним давало ей утешение. Но он не мог дать ей этого. Сейчас это мог дать только я. Вот почему ей нужны были мы оба.

— Что у тебя на уме? — я провел пальцем по ее губам. Это был ее звонок.

— Ты знаешь, что мне нужно. Ты всегда знаешь, — прошептала она. — Пожалуйста, Грей, — ее слова были похожи на молитву, вознесенную ангелом, стоящим на коленях перед своим богом.

Я охренел. Крошечная ниточка сдержанности, за которую я держался с прошлой ночи в комнате ожидания, оборвалась. Моя рука метнулась к брюкам, расстегнула пуговицу и дернула за молнию.

— Открой рот.

Ее дыхание прервалось, когда я вытащил свой член, затем она раздвинула губы.

Блядь.

Я бы сказал, что попаду за это в ад, но я уже много лет одной ногой в огне.

Лирика скользнула ртом вниз по длине моего члена. Ее бархатный язык поглаживал нижнюю часть, пока она заглатывала меня целиком. Мои пальцы запутались в ее волосах, направляя ее вниз, вниз, вниз. Под таким углом она выглядела чертовски божественно, прекраснее я еще не видел.

— Вот так, голубка, — я вошел в ее горло до упора. — Прими это как хорошая девочка, — я проделал весь путь до кончика, затем снова вошел. И снова, попадая в эту сладкую точку каждый раз. Ее горло сжало мой член, когда она глотала, и я почти кончил прямо там и тогда. — Святое дерьмо, — я поднес руку к ее горлу, обхватив ее ладонью и пальцами. — Ты чувствуешь это? — я входил в нее глубоко, глубоко, еще глубже, пока не почувствовал, что упираюсь в руку изнутри. — Чувствуешь, как я глубоко? — я вырвался и снова вошел в нее. Я шипел. Рычал. Почти кончил. — Чувствуешь, как хорошо ты это принимаешь?

Слезы текли по ее лицу. Слюна текла из ее рта по моему члену, стекая по подбородку. Это было чертовски идеально. Она была чертовски совершенна. Она сосала сильнее, работая языком, ртом и горлом.

Я отстранился, пропуская дорожку слюны и спермы из ее рта к моему кончику.

— Еще нет, — сказал я, отступая назад и садясь на первую скамью. Я приподнял бедра, спустив штаны до конца, затем похлопал себя по бедру. — Иди сюда.

Она поспешила ко мне и уселась на меня, как хорошая гребаная девочка.

— Вот так. Вот здесь, блядь, — сказал я, отодвигая ее трусики в сторону, облизывая губы на ее красивую розовую киску, на то, как она уже блестела, потому что была чертовски мокрой. Я взял свой член и поместил его между ее губами. — Оседлай его.

Она втянула воздух.

— Я не собираюсь трахать тебя, малышка, — я не мог, не сейчас, не раньше, чем она полностью исцелится.

Я толкнулся вверх, скользя членом по ее щели, наблюдая, как мой член оказался между ее набухшими складками и моим тугим животом. Кончик был таким большим, таким набухшим, таким толстым. Я опустил свою задницу обратно вниз. Поднялся обратно. Потерся своим твердым членом о ее клитор, скользнул им между ее губами. Она качалась на мне, ее бедра двигались в ритм с моими.

— Вот так. Вот так.

Она вздрогнула. Надавила сильнее, прижимая мой член к животу.

— Черт, Грей, — задыхалась она. — Святое дерьмо, — она качалась, извивалась и трахалась без траха.

Мои вены горели от желания кончить. Я скользнул рукой между ее грудей и вверх к горлу, схватив ее там достаточно сильно, чтобы заставить ее посмотреть вверх. Ее глаза закрылись. Ее губы разошлись, она стонала мое имя, как молитву. Ее дыхание было затрудненным.

Это был рай. В этом месте молитвы и исцеления я был спасен.

Она ухватилась за спинку скамьи по обе стороны от моей головы, подпрыгивая быстрее, нажимая сильнее, растирая сладкое, сладкое трение о свой клитор.

— Блядь. О, блядь, о, блядь, о, блядь, — откинув голову назад, ее волосы свисали вниз по спине, а руки сжимали скамью, она кончила. Ее бедра дрожали на мне. Все ее тело дрожало.

— Ты ангел. Мой идеальный гребаный ангел, — падший, со сломанными крыльями и прекрасным голосом, который пел, когда она пришла — но моя, посланная спасти меня. Я вдавил пальцы в ее горло, последний раз толкнулся бедрами и с шипением кончил.

Она опустила голову на мое плечо. Ее пальцы перебирали волосы на моем затылке, пока она переводила дыхание.

Лирика была всем прекрасным и совершенным в этом извращенном, испорченном мире. Она принимала мою тьму, приветствовала ее, бросала ей вызов. И я почти потерял ее. Я никогда не чувствовал себя таким чертовски беспомощным. Я должен был дать ей счастливую жизнь. В день нашей свадьбы я пообещал ей всю жизнь защищать ее, и я умру, выполняя эту клятву. Я хотел дать ей еще одну свадьбу, еще больше клятв, все гребаные обещания, какие только мог придумать. Я хотел дать ей все.

Я уткнулся лицом в ее волосы.

— Я люблю тебя, милая голубка, — я поцеловал ее в макушку. — Я так чертовски сильно тебя люблю.

ГЛАВА 49

Прошло три месяца, а у меня все еще кололо в груди от мысли, что я чуть не потерял ее. Теперь она была со мной, официально переехала. Линк и эта чертова собака тоже.

Лео занял конспиративную квартиру в Теннесси, вместе с девушкой, которая когда-то назвала меня своим спасителем. Миссис Мактавиш переехала в дом Нойдартов вчера. Через несколько дней к ней переедут пять девочек. Если у кого и было сердце, чтобы управлять одним из наших убежищ, так это у нее. Эта женщина была бриллиантом в море угля. Я был благодарен, что она была всего в тридцати минутах езды.

Ни для Уинстона, ни для Сэди не было устроено никакой сложной поминальной службы. Их не хвалили за то, что они были великими лидерами. На этот раз мы не стали скрывать правду от СМИ — ну, не всю правду. Мир считал, что они попали в сеть торговцев людьми и совершили двойное самоубийство, чтобы избежать последствий. Их смерть была признана, а затем забыта. Как они и заслуживали.

Айелсвик нуждался в исцелении. Им нужна была настоящая королева. Им нужна была Энистон.

Сегодня была ее коронация. Мы должны были быть в соборе в течение следующих тридцати минут.

Мы провели ночь в той же гостинице, в которой я всегда останавливался, когда бывал здесь. Имоджен улыбнулась, когда увидела, что я вошел с женой. Затем она побледнела, когда Линкольн вошел следом за нами. Я усмехнулся про себя. Его присутствие может быть немного пугающим. Он снял отдельную комнату, чтобы избежать ненужных слухов — не то чтобы нам было наплевать на слухи, но со статусом приходили определенные ожидания. У людей были свои представления о том, как должна выглядеть любовь. Я бы не хотел убивать каждого человека, который сказал хоть одно негативное слово о моей жене. То, что мы делали наедине, было именно этим. Наедине.

Лирика вышла из ванной, когда я застегивал манжеты. Ее волосы были убраны, но несколько свободных прядей обрамляли ее лицо и развевались на шее. Ее голубое платье дополняло мой серый костюм и голубой галстук. Шелковистая ткань ниспадала по ее телу, свободно драпируясь на груди в виде горловины и спускаясь по спине. Тонкие бретельки обнажали ее плечи, вызывая у меня желание провести по ним зубами.

— Тебе повезло, что мы опаздываем, — я схватил ее за подбородок и поднял ее лицо к своему.

Ее глаза были прикрыты, губы приоткрыты. Мужчина может легко пристраститься к такому взгляду. Я так и сделал.

Я обхватил ее рукой за талию, притягивая к себе. Мой член уперся в ее бедро, он был твердым и жаждал оказаться внутри нее. Всегда хотел быть в ней.

Она провела пальцами по лацкану моего пиджака и прикусила губу.

— Мы могли бы остаться здесь. Послать цветы и открытку.

Я знал, что она делает. Она боялась зайти в церковь, любую церковь, беспокоилась о том, какие воспоминания она может вызвать.

Я обхватил ее лицо другой рукой.

— Я держу тебя, голубка, — мой большой палец провел по ее щеке. — Со мной ты в безопасности, — я убью любого, кто посмеет к ней прикоснуться. Я прижался поцелуем к ее рту, и ее губы разошлись, приглашая меня войти. На вкус она была как мята, мед и грех. То, как она стонала мне в рот и выгибалась дугой, когда я трахал ее языком, заставляло мой член пульсировать. Я провел зубами по ее нижней губе, отрываясь от нашего поцелуя. — Ты самый сладкий гребаный наркотик.

Я наклонился, схватил одну из ее туфель и встал перед ней на колени. Склонился, блядь. Преклонился перед моей королевой. Моей богиней. Я вставил ее крошечную ножку в туфельку на высоком каблуке, затем застегнул ремешок вокруг ее лодыжки. Ее кожа была такой мягкой, такой гладкой на ощупь. Я приподнял ее ногу и приник ртом к ее лодыжке. К черту время. Я остановлю часы для нее. Коронация подождет. Мне нужно было это. Только это.

— Давай посмотрим, насколько ты мокрая, малышка. Как изголодалась по мне эта киска.

Она хныкала, тихий звук срывался с ее губ. Я хотел больше таких звуков. Я хотел, чтобы она плакала. Чтобы она кричала. Умоляла.

Мои руки скользили по ее икрам, бедрам, задирая платье все выше и выше. По ее коже побежали мурашки. Господи, она промокла насквозь, до самых трусиков. Тонкая ткань обрисовывала шов ее киски, набухшие губы, влажное пятно прямо там, где должны были быть мои пальцы.

Из моего горла вырвался рык. Первобытный и территориальный.

— Такая, блядь, мокрая, — всегда такая мокрая. Всегда жаждущая угодить. — Хочешь мои пальцы, голубка? Или мой рот?

Она схватила меня за волосы.

— Все, — она покрутила бедрами, и ее киска сжалась. Прямо здесь, перед моим чертовым лицом. — Дай мне все.

Это. Господи, это. Вот почему она поставила меня на колени.

Я оттянул ее трусики в сторону и вдохнул ее. Затем выдохнул обратно. Мое дыхание на ее киске было обещанием. Я сделаю так, что тебе будет охуенно хорошо. Я был обязан сделать это для нее. Для себя. Для нас. Мы мучили себя четыре долбаных года. У меня было столько времени, чтобы наверстать упущенное, и я собирался проводить каждый день до конца своей жизни, делая именно это.

— Грей... — она выгнулась дугой, ее голос был заикающейся мольбой.

Я провел подушечками больших пальцев по ее губам, а затем прижал один к ее клитору. Ее пальцы сжались в моих волосах.

— Подними ногу. Положи ногу мне на плечо, — мне было все равно, что ее каблуки впиваются в мою кожу. Я испытывал боль и похуже. — Да, блядь, — это движение открыло ее для меня еще больше. Я провел большим пальцем по ее центру, скользнул им вниз по киске, потом обратно вверх. Она была ничем иным, как гребаным раем. Я просунул внутрь один палец, затем два. — Умоляй меня, милая голубка.

— Пожалуйста, сэр. Заставьте меня кончить, — она хныкала. — Мне это так чертовски нужно.

Блядь.

Я погрузил пальцы глубоко внутрь нее, наслаждаясь тем, как она чувствует себя рядом со мной. Такая горячая. Такая мокрая. Она работала своей киской против моих пальцев. Я трахал, трахал, трахал ее сильнее. Я был потерян в ней. Ничего не существовало, кроме небрежного, влажного звука моих пальцев в ее киске и ее стонов, становящихся громче с каждой секундой. Моя красавица любила глубоко. Она любила грубость. Она оседлала моих демонов. Она владела ими.

— Блядь, Грей. Святое дерьмо, — она крепко, так крепко обхватила меня, сжимая мои пальцы. Я добавил третий, а затем поднес свой рот к ее клитору, как раз когда она перешагнула через край.

Крик, сорвавшийся с ее губ, был чистым, блядь, совершенством. Это было искупление, прощение и спасение. И это было мое. Я сделал это с ней. Может быть, я не заслужил этого. Я был уверен, что не заслужил. Но я все равно принял это. Каждый раз, когда она кончала, это было то, что было. Это было то, чем она была. Лирика в песне падшего ангела.

Я вынул из нее пальцы, зная, что именно так я буду присутствовать на коронации. Отмеченный ею. Покрытый ее соками. Пахнущий ею. Я не собирался смывать ее с себя.

Я поправил ее трусики, сбросил платье и встал. Ее лицо раскраснелось, глаза все еще были темными и остекленевшими от блаженства после оргазма.

Она облизала губы, затем ухмыльнулась.

— Я думала, мы опоздывали.

Кто-то постучал в дверь, прежде чем я успел ответить. Линкольн.

Я поцеловал ее в лоб.

— Похоже, мы как раз вовремя, голубка.

* * *

Коронация была искренней, величественной и такой, какой заслуживала Энистон. Всю церемонию я прижимал Лирику к себе. Она напряглась, когда мы только вошли в собор, но мы с Линкольном заверили ее, что здесь безопасно. С нами она была в безопасности. С нами обоими.

Кошмар был позади. Пришло время начать исцеление.

ГЛАВА 50

Шесть месяцев спустя…

Дворец гудел от возбужденной болтовни. Энистон была в своих апартаментах, десятки людей помогали ей одеваться к свадьбе. Чендлер превратил кабинет Уинстона в покерную комнату и в данный момент играл там со всеми парнями. Персонал дворца порхал по коридорам с бельем, цветами и подносами с напитками, словно симфония бабочек. В воздухе витало волнение, которого здесь давно не было. С тех пор как стало известно, что Уинстон и Сэди были замешаны в торговле людьми и совершили двойное самоубийство, как только об этом стало известно, над Айелсвиком нависло темное облако. Грей мог бы скрыть их смерть, как это часто делало Братство, но он сказал, что они не должны так легко отделаться. Он хотел, чтобы мир узнал, какими чудовищами они были на самом деле. Я не могла сказать, что не согласна.

Я была в своем номере, помогая Киарану завязать галстук.

— Это было так? Когда ты выходила замуж за моего отца? — спросил он, когда я подняла воротник его рубашки.

А наша свадьба была такой же?

Она была элегантной и официальной. Я надела красивое платье, и мы обменялись клятвами в присутствии знатных гостей. Но никого из моих друзей там не было. Не было моей семьи. Я даже сказала Грею, что это не по-настоящему, а он ответил мне, что это настолько реально, насколько это возможно. Оказалось, он был прав.

— Да. Это было очень похоже на это.

Я подумала о нашей церемонии с Линком и о том, насколько она была другой. Мы стояли перед нашими друзьями, на пляже, где Каспиан и Татум произносили свои клятвы. Мы дали обещания и скрепили их кровью. Не было ни толпы, ни цветов, ни элегантного приема, но это было так же реально, как то, что я разделила с Греем.

Я протянула шелковый галстук через воротник Киарана, затем завязала его спереди.

— Вот так, — сказала я, расправляя узел. Я откинула воротник и разгладила переднюю часть его рубашки. — Красавчик, как всегда.

— Может, когда-нибудь ты научишь меня делать это самому? — спросил он.

Конечно, он хотел сделать это сам. Официально он был Ван Дореном. Вчера Грей подписал бумаги.

Я улыбнулась.

— Конечно, — я сделала паузу. — Но только если ты научишь меня, как правильно чистить лошадь.

Он улыбнулся в ответ, и у меня перехватило дыхание. Он был так похож на своего отца, что у меня защемило сердце.

— Договорились, — сказал он.

* * *

— Ты должна быть здесь, готовиться вместе со мной, — я набрала Татум в FaceTime, пока накладывала макияж. — Я ненавижу, что ты так много пропускаешь.

Они с Каспианом наблюдали за всем происходящим через прямую трансляцию, благодаря Лео, но это было не то же самое, что присутствие ее здесь.

Она перевернула камеру и перевела взгляд на пляж с белым песком и кристально-голубой океан.

— Я именно там, где хочу быть, — она переключила камеру обратно на свое великолепное лицо. Каспиан наклонился к ней сзади и поцеловал в плечо. — Но я чертовски скучаю по тебе.

— Я тоже по тебе скучаю, — я закончила наносить помаду, затем посмотрела на время. — Мне пора одеваться, и поверь мне, Каспиан не хочет ничего из этого, — я жестом показала на свое полное тело.

Татум подошла сзади и прикрыла глаза Каспиана одной рукой.

— Нет, не хочет.

Я засмеялась.

— Люблю тебя.

— Люблю тебя в ответ.

Я бросила телефон на кровать, затем разделась. Мое отражение смотрело на меня из расположенного рядом напольного зеркала. Я была обнажена, за исключением пары белых кружевных трусиков. Мои волосы вернулись к своему естественному светлому цвету. Мое тело полностью исцелилось. На сосках даже не было шрамов.

Я провела рукой по животу, размышляя, будут ли у меня когда-нибудь свои дети. Затем я взяла с вешалки платье подружки невесты и осторожно шагнула в него. Гладкий атлас лизнул мою кожу, когда я скользнула им по бедрам и вверх по телу. Позади меня в зеркале появилось лицо Грея. Он откинул мои волосы со спины и перекинул их через плечо. Я даже не слышала, как он вошел.

— Позволь мне помочь тебе, — сказал он, потянувшись к молнии на спине моего платья.

Кончики его пальцев танцевали по моей коже, посылая укол тепла прямо в мою сердцевину. Его прикосновения всегда так действовали на меня.

Дверь снова открылась, и вошел Линк. Его тело тоже зажило, хотя на это ушло немного больше времени, чем у меня, и у него был шрам над грудной клеткой. Он был буйством противоречий со своими татуировками и смокингом. Но он был моим бунтом.

Грей наклонился и поцеловал меня в шею, а затем вернул мои волосы на место.

— Ты выглядишь прекрасно.

— Она выглядит охуенно, — добавил Линк с ухмылкой.

Они обменялись знающим взглядом, когда я повернулась к ним лицом.

Это все еще было нереально: иметь их обоих, любить их обоих. Знать, что они оба любят меня в ответ. Иногда мне казалось, что мое сердце не выдержит. А потом они делали что-то, например, смотрели на меня так, как смотрят сейчас, и оно раздувалось и освобождало больше места.

— И это тоже, — сказал Грей. — Может, испортим этот красивый красный рот?

Линк потянулся вниз и начал собирать мое платье.

— Ты выглядишь раскрасневшейся. Тебе нужно, чтобы мы заставили тебя кончить, птичка?

Линк стоял позади меня и придерживал мое платье на талии, в то время как Грей скользил рукой между моих бедер.

— Ты испачкала свои трусики, голубка.

Боже правый. Я понятия не имела, почему я думала, что когда-нибудь переживу их обоих.

Грей стянул мои трусики вниз по ногам. Я вышла из них. Он поднес их к носу и вдохнул, затем аккуратно сложил и засунул в нагрудный карман костюма Линкольна.

— Для сохранности, — сказал Грей, подмигнув.

Господи. Боже.

Я сглотнула, затем прочистила горло.

Грей опустился на колени и провел пальцами по моим икрам, бедрам, по моей киске, как будто у него было столько времени в мире.

— Она такая чертовски мокрая, — сказал он Линку, как будто меня и не было в комнате.

Линкольн прорычал мне в ухо.

— Тебе нужно кончить, не так ли, детка? — его губы пробежались по раковине моего уха.

Все мое тело стало горячим.

— Да. Пожалуйста, да.

Грей ввел в меня что-то твердое и холодное, вызвав хныканье с моих губ. Кончик его пальца прижался к моему клитору, когда он облизнул губы. Его палец надавливал и кружил. Он прикусил губу и застонал, как будто ему это было нужно так же сильно, как и мне. А потом он встал. Его лицо было всего в нескольких дюймах от моего, в нескольких дюймах от лица Линкольна. Мы все стояли, вдыхая друг друга.

— Будь хорошей девочкой и держи мою маленькую игрушку в этой сладкой киске, и я обещаю, что мы сделаем это очень, очень хорошо для тебя, — сказал Грей мне в губы.

Линкольн сбросил мое платье, как будто это и было их планом — прийти сюда, возбудить меня, а потом уйти.

Я потянулась вверх и поправила галстук Линкольна. Затем я сделала то же самое с Греем.

— Вы за это заплатите, — сказала я. — Вы оба.

Грей окинул меня мрачным взглядом.

— О, нет, малышка. Ты будешь той, кто заплатит.

Да, пожалуйста. Пожалуйста, заставьте меня заплатить.

Линкольн шлепнул меня по заднице, игриво предупреждая, и Грей зарычал.

— С этого момента, — добавил Грей, — ты не кончишь, пока мы не скажем тебе кончить.

А потом они вышли из комнаты, оставив меня мокрой и без трусиков.

Засранцы.

* * *

Свадьба была великолепна. Послеполуденное солнце освещало ясное голубое небо. Легкий ветерок целовал лепестки красочных цветочных композиций, расставленных на высоких постаментах. Гости и члены семьи заняли свои места по обе стороны дорожки, ведущей к большой белой беседке. Чендлер не был католиком, поэтому им не разрешили пожениться в церкви. Здесь же все было так же величественно, как в соборе.

В воздухе витали приятные звуки классической музыки. Я взглянула на Линка, который смотрел на меня с голодом льва. Затем я смотрела, как Грей ведет Энистон к алтарю, выглядя при этом так же величественно, как и она.

Мое сердце было переполнено. Как и мое влагалище, благодаря им. Оно болело. Я болела. Мое тело вибрировало от потребности в маленькой силиконовой пуле. Я обещаю, что мы сделаем это очень, очень хорошо для тебя. Эти слова. Это гребаное обещание. Эти соблазнительные улыбки и знающие взгляды, которые они бросали в мою сторону. Боже правый. Я падала. Смерть через кромку.

Я сжимала свои бедра, пока церемония не закончилась, и гости не потекли внутрь. Я бы никогда не выдержала приема, не забравшись под платье, не заставив себя кончить и не дав всему миру узнать, что эти двое мужчин сделали со мной.

Линкольн взял меня за руку и повел в покерную комнату Чендлера.

Он пинком ноги закрыл дверь, снял пиджак со смокинга и бросил его на пол.

— Посмотрим, какие звуки может издавать для нас моя птичка, — он облизал губы и поставил меня спиной к одному из покерных столов.

Грей стоял у одной стены, засунув руки в карманы. Всегда спокойный. Всегда уверенный. Но я видела очертания его члена, гребень выпуклой головки, упирающийся в брюки. Он уже снял пиджак. Его белая рубашка была расстегнута, галстук-бабочка распущен, ремни свободно болтались на шее. Одной ногой он упирался в стену, его колено было согнуто.

Моя киска сжалась вокруг игрушки при виде его.

Линкольн взял меня за подбородок, заставляя обратить на него внимание. Его большой палец провел по моим губам.

— Это мой рот для траха. Не так ли, детка?

Я зажала нижнюю губу между зубами и пристально посмотрела на него.

— Да.

Грей оттолкнулся от стены при этих собственнических словах Линкольна. Его руки были на мне через несколько секунд, задирая платье вверх по бедрам. А потом его пальцы были там, проникая внутрь меня, нащупывая эту богом забытую кнопку и включая вибратор.

— Черт возьми! — я обхватила плечи Линкольна и застонала, чувствуя, как потребность проносится по моему телу с каждым дразнящим импульсом этой игрушки.

Грей прижал свой рот к моему уху.

— Вот что сейчас произойдет, милая голубка, — его большой палец нашел мой клитор, и я чуть не кончила прямо там и тогда. — Ты будешь скакать на моем лице, пока Линкольн трахает твое горло, — он потирал круги, круг за кругом, вверх и вниз. О, Боже. — Ты сможешь сделать это для нас? Ты будешь нашей хорошей девочкой?

Я кивнула, задыхаясь. Без костей.

Грей вытащил игрушку, и я почувствовала пустоту. Так чертовски пусто. Пока он не поднес ее ко рту, просунул между губами и провел по ней языком. О. Боже. Мой. Первые искры удовольствия зажглись внизу моего живота. Не было ничего, что бы этот мужчина не сделал, чтобы доставить мне удовольствие. Не было черты, которую он не переступил бы. Не было предела его удовольствию.

— На колени, птичка, — брюки Линкольна были спущены. Его рука небрежно поглаживала член, кончики пальцев терлись о проколотый кончик, разбрызгивая сперму по головке. Он был похож на падшего ангела, темный и прекрасный.

Я хотела взять его в рот, хотела услышать, как я заставляю его стонать, жаждала того, как он использует меня.

Грей лежал на спине, все еще полностью одетый, направляя меня, чтобы я устроилась на его лице. Линкольн кончиком пальца приподнял мой подбородок — один нежный жест, прежде чем позволить дикому зверю взять контроль над собой.

Сделай это, — осмелилась я, глядя ему в глаза.

Игра началась, — ответил он с сексуальной ухмылкой.

Мое платье собралось в лужу у колен, скрывая лицо Грея, но я чувствовала его, чувствовала его горячее дыхание на своем клиторе, чувствовала, как его большие пальцы раздвигают мои губы, как он любил это делать, чтобы он мог полностью видеть меня. Я чувствовала, как копье его языка обводит контур моей киски. Вверх, затем вниз. Снова вверх, останавливаясь, чтобы подразнить мой клитор.

— Я хочу, чтобы ты кричала до боли в горле. А потом, я хочу, чтобы ты плакала, — сказал Грей со стоном. Он засунул внутрь один палец, потом два, три, раздвигая меня, растягивая до боли.

Я открыла рот, чтобы закричать, но меня заглушил член Линкольна. Его пальцы крепко держались за толстое основание, а он терся своей набухшей головкой о мои губы, затем о мой язык. Металлические шарики царапали мои зубы.

— Обхвати мой член своим красивым ротиком.

Я втянула его в себя.

— Это моя девочка, блядь, — он отпустил себя, затем вошел до упора. Он отдавал все, каждый дюйм, а я брала. Я брала и брала, потому что ему нужно было это — владение, утверждение. Он процветал от этого. Это подстегивало его входить глубже, толкаться сильнее. Его пальцы запутались в моих волосах, удерживая мою голову неподвижной, чтобы он мог трахать меня именно так, как хотел. Он откинул голову назад. Я смотрела, как его адамово яблоко покачивается в колонне его татуированного горла. Видеть Линкольна таким, потерянным в своем удовольствии, диким и бесстыдным, было одной из самых сексуальных вещей в мире.

Я бесстыдно прижималась к горячему, скользкому рту Грея.

— Такая чертовски жадная, — сказал он, касаясь моей киски.

Мягкое жужжание вибратора прорвалось сквозь воздух, когда его язык погрузился внутрь меня. Я хотела закричать, выкрикнуть его имя, когда вибрация коснулась моего клитора, но Линкольн был диким зверем, трахающим мое горло. Это была одна большая битва похоти и обладания, хотя они оба владели каждым дюймом меня. Я стонала на члене Линка и извивалась на лице Грея. Святой. Черт.

Грей лизал все вокруг вибратора, затем вернулся к моей дырочке, погружая свой язык внутрь, а затем проводя им вверх и вниз по моей щели. Я чувствовала движения, когда он расстегивал и снимал брюки, слышала звук кожи о кожу, когда он сжимал в кулаке свой член. Линкольн подвигал бедрами, раз, два, а затем вошел в меня до самого горла, задержавшись там с рыком, когда кончил. Я глотала его, пульс за пульсом, пока его хватка на моих волосах не ослабла. Его голова откинулась назад, чтобы посмотреть на меня, когда он вынул свой член из моего рта. В одно мгновение Грей оторвал меня от своего лица и насадил на свой член. Он задвигал бедрами, впиваясь в меня.

— Отпусти меня, голубка. Покажи мне, как я заставляю тебя кончать.

Это было оно. Это было разрешение, которого мое тело искало с тех пор, как они оставили меня одну перед свадьбой. Я прижалась к нему, прижимаясь клитором к его телу.

Рука Линкольна снова была в моих волосах.

— Сделай это, птичка.

Все вокруг было затуманено, размыто и расфокусировано. Искры удовольствия усеивали мое зрение. Мое тело напрягалось все сильнее и сильнее, пока я наконец не превратилась в лужицу жидкого тепла.

— Да, блядь. Вот так, — прорычал Грей, а затем он растаял вместе со мной.

Я упала вперед на его грудь, целуя его шею, пока переводила дыхание и смотрела, как Линкольн заправляет обратно в брюки. Я улыбнулась, прижавшись к коже Грея, понимая, что эта комната когда-то была кабинетом Уинстона. Здесь мы начинали.

Я всегда принадлежала Линкольну Хантингтону — с того самого дня похорон моей матери, когда я попросила его бежать со мной, и он согласился. Моя искра нуждалась в его огне. С ним я чувствовала себя свободной, желанной, любимой.

Но я также принадлежала Грею Ван Дорену — с того самого момента, когда он вытащил меня из ванны и взял с меня обещание никогда больше не пытаться покинуть его. Мой хаос нуждался в его покое. С ним я чувствовала себя в безопасности, защищенной, любимой.

Волны всю свою жизнь искали берег, полагая, что там все и закончится — идеальное столкновение воды и песка. Они никогда не понимали, что все это время их вела луна.

Линк был волной, непредсказуемой и ищущей. Я была берегом, грубыми скалами и мягким песком. А Грей был нашей луной, процветающей в темноте и следящей за тем, чтобы мы не сбились с пути.

Мы были тремя частями, каждая из которых была уникальна, и все они были необходимы.

В одиночку мы были сломлены.

Вместе мы были целыми.

ЭПИЛОГ

Год спустя...

Пот покрывал голую грудь и спину Линкольна. Его дикие вопли разносились по воздуху, соревнуясь с музыкой на заднем плане. Я прислонился к дверному косяку своего домашнего спортзала и наблюдал за его спаррингом с Киараном.

Линкольн показал моему сыну, как быть бойцом.

Я показал ему, как быть человеком, которого уважают и боятся.

Лирика показала ему, как быть человеком.

Это было сложно, и я не знал, понимает ли Киаран это в полной мере. Он знал, что Лирика была моей женой. Он знал, что Линкольн — мой друг. Мы не скрывали, кем мы были, но и не афишировали этого. Он был тринадцатилетним ребенком. Я объясню ему, когда он будет готов.

Мы не были идеальными, но мы были настоящими.

— Держи руки вверх. Вот так. Убедись, что ты дышишь, — рявкнул Линкольн, когда Киаран бросился вперед с кулаками, нанеся удар в челюсть Линкольна.

— Может, нам стоит провести следующий спарринг. Я умираю от желания надрать тебе задницу, — сказал я Линкольну.

Он отмахнулся от меня как раз в тот момент, когда Киаран нанес еще один удар.

— Черт, — сказал Линкольн, снимая перчатки и отходя от Киарана. — Думаю, на сегодня хватит, — он нагнулся и взял с пола бутылку воды. — Парень чертовски безжалостен. Я даже не смотрел, — он открутил крышку и сделал длинный глоток.

Это мой гребаный мальчик.

Киаран поднял перчатки, затем подошел, чтобы вытереть их и убрать, как раз когда Лирика подошла ко мне сзади.

— Это не совсем та музыка, которую должен слушать тринадцатилетний мальчик, — сказала она, хотя это был последний альбом ее отца.

Линкольн сделал еще один глоток воды и допил ее, подходя к дверному проему. Прежде чем заговорить, он увеличил громкость своего телефона.

— Он живет с мачехой и двумя ее мужьями, а ты беспокоишься о его музыке?

Она оскалилась.

— Пошел на хрен.

Он усмехнулся.

— Пойдем, поможешь мне.

— У нас собрание Братства через три часа. Что бы ты ни собирался делать, тебе нужно сделать это в душе, — я ухмыльнулся, обхватив рукой талию Лирики, а затем наклонился к ее уху. — А когда мы вернемся, ты будешь моей.

Линкольн бросил мне свое потное полотенце, а затем подмигнул Лирике.

— Иди, — сказал я ей. — Мне нужна минутка с Киараном.

Она наклонилась и нежно поцеловала меня в губы, а затем вышла вслед за Линкольном из комнаты.

Киаран выбросил перчатки в мусорное ведро, взял полотенце для лица и шеи, а затем встретил меня у двери.

— Давай. Пойдем со мной, — я перекинул руку через его плечо.

Снаружи листва только начинала разворачиваться. Воздух был хрустящим и прохладным. Солнце начало исчезать в ночном небе, уступая место луне. Удивительно, как это сработало, как каждый из них знал, что он именно тот, кто нужен земле в нужное время. Они грациозно уходили с дороги, чтобы другой мог получить свой момент, ни один из них не пытался затмить другого. Один процветал во тьме. Другой делал так, что его присутствие невозможно было игнорировать. И время от времени, в редких случаях, они сходились в столкновении космического масштаба. Они делили землю, и земля от этого становилась только лучше.

Я поднял правую руку с плеча Киарана. Кольцо на моем третьем пальце сверкнуло в угасающем солнечном свете.

— Однажды ты будешь носить такое же кольцо.

Кольца были новыми, это был физический символ, который мы с Каспианом придумали для членов Братства. Они были из чистого золота с выгравированным на лицевой стороне инициалом каждого мужчины и гладким кусочком обсидиана, вставленным в кольцо. Это была одна из многих вещей, которые мы изменили за последний год.

Консумация была первым ритуалом на отмене.

Судного дня больше не было, но была церемония, на которой мужчины представляли Трибуналу выбранных ими женщин (по обоюдному согласию) — не в качестве подношения, а в качестве индукции. Этого было не избежать, но их больше не заставляли подчиняться. Это был выбор, с обеих сторон. Женщины в нашем мире должны были быть так же сильны ментально, как и мужчины. Теперь они были партнерами, а не слугами.

Ритуал инициации претерпел некоторые изменения. Мы больше не допускали в Братство чужих кровных линий. Вас могли принять только в том случае, если кто-то из вашей родословной уже был членом Братства. Но процесс все равно был. Доверие нужно было заслужить, преданность доказать, силу проверить. На каждой руке, надевшей эти кольца, была кровь.

Мы по-прежнему собирались в Роще раз в год на ежегодную Охоту. Там был огонь и музыка, а затем погоня. Каспиану нравилось это первобытное дерьмо. Этот ритуал оставался здесь и сейчас. Разница была лишь в том, что теперь все и вся происходило по обоюдному согласию.

Мы заплатили цену кровью, пожертвовали своими душами и потеряли любимых на этом пути. Но мы добились большого прогресса, заложили прочный фундамент для наших сыновей.

Я убрал руку с плеча Киарана, остановив нашу прогулку недалеко от садов. Мой палец проследил за выгравированной золотом буквой.

— Это не просто кольцо. Это символ. Когда люди видят это кольцо, они видят силу. Они проявляют уважение. Они проглатывают страх.

Он молча смотрел на меня, давая понять, что он уже заинтересован в том, что я скажу. Он обернул полотенце вокруг своей руки, затем развернул и снова обернул, пока слушал.

— Сто или около того лет назад возникло братство. Оно возникло как способ сдерживать хаос, получать власть и держать ее там, где она должна быть, следить за тем, чтобы она не просочилась сквозь наши пальцы и не попала в чужие руки. Каждый человек, вовлеченный в это братство, проходил тщательный отбор через особый процесс. Они называли его обсидианом, как камень, образовавшийся из лавы. Потому что только сильнейший из сильных может быть поглощен огнем и остаться твердым, как скала. Он символизирует истину во всех вещах, красивых и уродливых, хороших и плохих.

Он остановился, затаив дыхание, совершенно очарованный.

— Мой прадед был одним из основателей этого общества. Мой дед помогал строить святилище, в котором проходили собрания. Мой отец рассказал мне обо всем этом, когда я был в твоем возрасте. Раньше все было по-другому. Раньше это было настоящее братство, объединенное одним делом. Но где-то по пути мужчины начали злоупотреблять своей властью, — я прочистил горло. — Мы вернули ее обратно. Братство снова принадлежит тем, кто его заслуживает. Мы поставили на место людей, которые принимают лучшие решения для мира в целом. Банкиры. Политики. Лидеры. Мы контролируем, какую правду видят люди, потому что люди не всегда могут воспринимать правду такой, какая она есть. И однажды тебе придется сидеть на трибуне и делать выбор — выбор, который дойдет до людей в тех местах, где ты даже никогда не был. тебе придется делать то, чем ты не гордишься. Ты увидишь то, чего не сможешь развидеть.

Большинство отцов учили своих сыновей заниматься спортом или стрелять перепелов. Я же рассказывал своему, как править миром. Его детство и так было далеко от нормального, и я чувствовал себя жестоким вором, лишающим его этого еще раз. Но наш мир, тот, в котором мы жили, тот, которым мы правили, никогда не должен был быть нормальным.

— Это не официально, пока тебе не исполнится двадцать пять лет. Я говорю тебе об этом сейчас, потому что, когда придет время, ты должен быть готов. Это не то, во что ты ввязываешься. Это то, для чего ты воспитан, — как и я. — Если нет, они съедят тебя заживо, — я не хотел этого допустить.

— Ты хочешь этого? Если нет, скажи мне сейчас, и я освобожу тебя от всего этого. Я больше никогда не буду упоминать об этом. Ты сможешь прожить остаток жизни, как все остальные люди, — это убьет меня, но это был его выбор, не мой. Это был выбор, которого у меня никогда не было. Ни у кого из нас не было.

Каспиан, Чендлер и Линкольн прошли инициацию в тринадцать лет через кровопролитие. В тринадцать лет я присутствовал на своем первом собрании Братства, где двое мужчин были вынуждены сражаться до смерти. Все могло пойти гораздо хуже.

— Я хочу этого, — он расправил плечи и посмотрел на меня с уверенностью мужчины, а не тринадцатилетнего мальчика. — Я хочу быть готовым.

Я обнял его, а затем поцеловал в макушку. Мое сердце забилось от облегчения. Тревога, которая держалась в моих легких, ослабила свою хватку на моей груди.

Я отпустил его, взяв его лицо в свои руки.

— Ты будешь. Я позабочусь об этом, — я опустил руки, когда Лирика и Линкольн нашли нас. — Иди и приведи себя в порядок перед ужином.

Я обвил рукой талию Лирики и притянул ее к себе.

— Ты сказал ему? — спросила она, когда мы все смотрели, как Киаран идет обратно в дом.

— Пришло время.

Она прислонила голову к моему плечу.

— Как ты думаешь, с ним все будет в порядке?

Линкольн поднес руку Лирика к своему рту, его пальцы переплелись с ее, когда он целовал ее кожу.

— У него два самых злобных ублюдка в мире, которые направляют его путь.

Я поцеловал ее в макушку.

— И самая свирепая женщина, которую я знаю, поддерживает в нем человечность, — я смотрел, как мой сын исчез в доме, как раз когда солнце скрылось в ночном небе. — С ним все будет в порядке.

Лирика поднесла свободную руку к животу, широко расставив пальцы.

— Хорошо. Потому что у нас на подходе еще один.

Я чуть не упал на колени.

— У нас?

Она пожала плечами, затем посмотрела на Линкольна.

— Или у нас.

— Пошел ты, — Линкольн посмотрел на меня, затем смягчил свой взгляд, вернувшись к Лирике. — Лучше бы у нее были зеленые глаза и кудрявые волосы.

Лирика усмехнулась, и мое сердце, блядь, разорвалось, взорвалось миллионом фейерверков в небе.

— У нас есть восемь месяцев, чтобы это выяснить.

Она. Он. Линкольна. Мой. Это не имело никакого значения. У Лирики был наш ребенок. Я поделился своим миром с Киараном, и он принял его свободно.

Это было доказательством того, что неважно, насколько ты сломлен, сколько теней окутало твое прошлое, или сколько демонов танцевало в твоем разуме, любовь всегда заставляет твою душу чувствовать себя как дома.

Когда дьявол влюбляется, это самая призрачная и прекрасная вещь на свете. И вам стоит ужаснуться, ведь ради нее он отправится в самые глубины ада. — Автор неизвестен.

КОНЕЦ

Дорогие наши читатели, спасибо вам, что читаете наши переводы, мы это ценим.

Если у вас возникли вопросы или пожелания - свободно пишите на канал https://t.me/ecstasybooks

ПРОДОЛЖАЙТЕ ЧИТАТЬ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ БОНУС!

БОНУСНЫЙ ЭПИЛОГ КИАРАН

Сегодня мне исполнилось двадцать пять лет.

В нашем мире это была важная веха.

В нашем мире каждый шепот твоего имени был сопряжен с дыханием страха.

Я хотел увидеть этот страх на лице Авы, услышать его, когда она выкрикнет мое имя.

Я наблюдал за тем, как она наставляет мою младшую сестру в течение нескольких месяцев. Она думает, что я не вижу, как она смотрит на меня. Она думает, что, надев эти узкие джинсы, я буду держаться подальше от ее сладкой киски.

Сегодня вечером я вступлю в Братство.

Завтра я сделаю ее своей.

Кровная линия: Продолжение — Братства Обсидиан. Грядущий 2024 год