Перевод от Телеграм-каналов:

BOOKISH HEART

Lana Reads Hub

Над книгой работали:

• Jo F. ♕

• April ❥

• Dshnk ✑

• LinX ⛧

×××

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен в НЕкоммерческих целях. Просим не распространять его по просторам сети интернет.

Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить файл с вашего устройства. Запрещено использовать материал в коммерческих и иного рода целях.

×××

«Благочестивая одержимость»

Энса Ридс

Предупреждение:

Эта книга представляет собой мрачный роман с элементами хоррора, в котором описываются романтические отношения с элементами физического насилия, плена, жестоких пыток и абьюза.

Контент предназначен для совершеннолетних читателей и не желателен для лиц со слабой психикой.

Имена, характеры персонажей, ситуации - плод воображения автора и не имеют ничего общего с реальной жизнью.

Просим читать с осторожностью.

Глава 1

Мой отец был грязным полицейским - с карманами, полными денег, и связями в высших кругах. Все об этом знали, но никто не осмеливался говорить вслух. Он любил деньги. Будучи его единственным ребёнком, я могла бы сказать, что он любит меня больше всего, но, если дело касается денег, я занимаю второе место. Папино представление о хорошем времяпрепровождении - сидеть за своим столом, курить гондурасскую сигару и пересчитывать толстые пачки стодолларовых купюр, принадлежащих исключительно ему. Он не был хорошим человеком. Только бабушка думала иначе, в то время как мама проклинала его, на чём свет стоит, называя засранцем и жалким ублюдком, которого волнуют только деньги.

Многие ненавидели отца, но боялись его. Он был шерифом, который контролировал всё, что происходило в этом городе, и который участвовал во всевозможных преступных аферах. Отец был жестоким, не стану лгать, я тоже его боялась, но у него были друзья, которых стоило бояться ещё больше. Люди, с которыми он общался - те, с кем лучше не связываться, потому что они подобны самому Дьяволу. Однажды, смеясь, он сказал мне, что продал свою душу Дьяволу, и что тот способен заплатить любую цену. Единственные люди, которых отец боялся - те, с кем он играет в покер, и я догадывалась, что Дьявол был среди них.

Отец велел мне и маме держаться от них подальше, а лучше и вовсе исчезать, когда они здесь, и не возвращаться домой, пока он нам не скажет. Поэтому каждый четверг мы собирали вещи и ехали к бабушке с ночёвкой, а в пятницу возвращались домой. Однако в этот четверг всё пошло не по плану: я заболела - на самом деле, я была больна уже две недели и не вставала с постели. Я чувствовала себя гораздо лучше, но врач рекомендовал продлить постельный режим, поэтому отец решил, что ничего страшного не случится, если я останусь дома и проведу эту ночь в своей комнате.

Мама предостерегла меня, чтобы я не показывалась: она стояла в дверях моей спальни и собирала вещи, а я сидела на кровати и наблюдала за ней. Я была послушной дочерью, хорошей девочкой, которая всегда слушалась своих родителей. Поэтому я пообещала ей, что не выйду из комнаты. Она ушла, а папа оставил домработницу поблизости - на случай, если мне что-нибудь понадобится.

Моя спальня находилась на втором этаже, в третьем крыле дома. Я притаилась у окна, прикрывшись занавеской, и наблюдала, как солнце скрывается за горизонтом. Мне стало интересно, как на самом деле выглядят эти покерные вечера. За все годы своей жизни я никогда не видела их, хотя они являлись вершиной интересов моего отца. Он хвастался покерными вечерами со своими «друзьями», и мне хотелось посмотреть, как выглядят эти люди. Я следила, как изящные чёрные машины подъезжали к воротам, и как мужчины в костюмах выходили из них, направляясь в дом. Всего внутрь вошли пятеро мужчин, но судя по количеству машин, казалось, что к нам нагрянула целая армия.

Я прикусила нижнюю губу и повернулась, чтобы осмотреть свою спальню. Она соответствовала стилю дома. Мама предпочитала строгий и изысканный дизайн: белоснежные стены, мебель в основном белая или окрашенная в пастельные тона, и очень сдержанная. Моя кровать, сделанная на заказ, была застелена белыми простынями, поверх были уложены два ряда белых, но пушистых подушек - единственные вещи, выбивающиеся из общего стиля, которые мама позволила мне оставить. Напротив кровати висел большой телевизор, по которому шёл «Титаник». Моя гардеробная и ванная были спрятаны за одной из стен моей комнаты, но спальня была достаточно просторной.

Я подошла к кровати и села на неё. Обычно она всегда была чистой и застеленной, но поскольку я весь день провела в постели, там был небольшой беспорядок из различных закусок и использованных салфеток. Я свесила ноги с кровати и посмотрела на экран. «Титаник» был одним из моих любимых фильмов, который я видела бессчётное количество раз. Я тяжело вздохнула:

— Может, стоит принять душ, — сказала я, сгорая от скуки. Телевизор уже надоел. Я устала сидеть в своей спальне, хоть это и было для моего же блага - смотреть на белые стены было утомительно.

Я встала и направилась в свою ванную комнату, открыв светлую дубовую дверь, и вошла в минималистично обставленную ванную. Белый унитаз, просторная душевая кабина, в которой с комфортом могли бы разместиться несколько человек, большая белая керамическая ванна и туалетный столик, за которым я могла нанести макияж, почистить зубы и уложить волосы. Я подошла к душевой кабине, открыла кран и пустила воду, чтобы она нагрелась до нужной температуры. Затем подошла к зеркалу и положила руки на мраморную раковину, внимательно рассматривая себя. Выглядела я намного лучше, чем две недели назад, когда мои глаза были впалыми, а сама я была больной и печальной.

У меня был бронзовый оттенок кожи, глаза миндалевидной формы и тёплого карего цвета. Мои ресницы были длинными от природы, но не густыми и пышными, поэтому казались не слишком заметными. Я была брюнеткой с длинными волосами до середины спины, с губами в форме бантика. Черты лица у меня были нежные, но не броские: нос пуговкой, слегка пухлые щёки, которые, казалось, увеличивались, когда я улыбалась или смеялась. Мне нравилось пользоваться румянами и яблочным бальзамом для губ. В общем, я была не из тех женщин, которые входят в комнату и привлекают всеобщее внимание. Я могла бы назвать себя тихоней, девушкой, которая предпочитает быть на заднем плане, вдали от всего и всех - одиночкой.

Моя тревожность часто брала верх, я боялась даже самых простых вещей, например, зайти в какую-нибудь комнату или попросить кетчуп для картошки фри. Мама не возражала, хотя раздражалась и спрашивала, как же я буду справляться, если мир заставит меня стать экстравертом. Я держалась особняком даже в университете. У меня была только одна лучшая подруга, и она была моей полной противоположностью.

Не то чтобы мне нравилось испытывать тревогу и быть антисоциальной, вряд ли это кому-то может нравиться. Это удушающе - приступы, страх, беспокойство, желание умереть, когда кто-то обращает на тебя внимание. Я ненавидела это, но я была такой, какая есть, и не хотела ничего менять. Мне было всё равно, мысль о том, что мне придётся приложить усилия, чтобы поменять себя, заставляла меня волноваться ещё больше.

Поэтому большую часть времени я проводила дома за просмотром телевизионных шоу с девушками-экстравертами, представляя, что они - это я. Однако мне нравилось читать книги о таких девушках, как я, которые внезапно оказывались с мужчинами, заставившими их почувствовать себя понятыми, любимыми, замеченными и отбросившими все их тревоги прочь. Я жила опосредованно через творения других людей - через песни, стихи и рассказы.

Моя лучшая подруга называла меня хамелеоном, потому что, несмотря на моё присутствие, люди не замечали меня, пока я сама этого не хотела. Это не круто, как многим кажется, но я предпочитала, чтобы всё оставалось именно так. Но временами мне действительно хотелось быть такой же открытой и общительной, как моя лучшая подруга, которая, казалось, парила в воздухе, прогуливаясь по кампусу, и без страха здоровалась с каждым человеком, мимо которого мы проходили. Она пыталась вытолкнуть меня из моей зоны комфорта, но мы были лучшими подругами более шести лет, и она знала, что в этом вопросе не стоит на меня давить.

Выйдя из душа и обернув тело полотенцем, я насвистывала песню Billie Eilish «True Blue». Я подошла к шкафу и достала синюю толстовку с капюшоном, которая была велика для моего роста в сто шестьдесят сантиметров и доходила до середины бедра. Я собрала волосы в пучок, не обращая внимания на растрепавшиеся пряди, надела очки в круглой оправе и пошла в спальню, ища свою домработницу, так как после горячего душа была голодна.

— Розалия? — позвала я, оглядывая комнату.

Спальня была пуста, поэтому я открыла дверь и начала искать её, размышляя, куда она могла подеваться.

Дойдя до ступенек лестницы, ведущей вниз, я начала сомневаться в своих намерениях. Поиск Розалии не мог быть важнее, чем неуважение к указанию моего отца никогда не ступать из своей спальни во время его покерной игры.

Я прикусила нижнюю губу и покачала головой, отвернувшись от лестницы и направляясь обратно в своё крыло дома. На полпути я остановилась и медленно повернулась к лестнице, любопытство брало верх. За все свои двадцать лет жизни я ни разу не встречала никого из мужчин, которых отец приглашает в наш дом, и даже не видела, как отец играет в покер. Я вспомнила армию чёрных машин на нашей подъездной дорожке и задумалась о том, что за друзья у моего отца. Я решила, что подглядывание никому не повредит. Кроме того, мне нужно найти Розалию, а её нет наверху.

— Я буду вести себя тихо, — прошептала я себе, начиная медленно спускаться босыми ногами по винтовой лестнице, стараясь ступать бесшумно, что на самом деле оказалось не таким сложным, как можно было подумать. Дойдя до последней ступеньки, я замедлила шаг, но голос в глубине души подсказывал мне, что ещё не поздно вернуться наверх и запереться в своей комнате.

Папа не зря сказал, что в это время здесь нельзя находиться.

Просто послушай, Нирвана.

Я колебалась всего секунду, отгоняя сомнения, ступила на первый этаж дома, и направилась в сторону покерного стола, который был в соседней от кухни комнате. Я шла вдоль стены, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что меня никто не видит.

Бабочки в моём животе превратились в слонов, а сердце заколотилось, когда я затаила дыхание, подойдя так близко, что могла слышать их голоса. Я стояла вровень со стеной и слышала, как папа смеётся своим грубым и шумным смехом.

— Это ещё десять тысяч долларов, — отметил он. — Думаю, это компенсирует те семьдесят тысяч, которые я проиграл в трёх других раундах, — услышала я его слова, в которых не было ни капли сожаления от того, что он потерял такую сумму денег.

— Во вторник у меня будет поставка, которая будет доставлена в город, Нельсон. Надеюсь, обойдётся без сюрпризов, — сказал мужчина, обращаясь к моему отцу. Голос мужчины был хриплым и ворчливым, в его словах не было ни капли юмора. Разительный контраст с тем, как говорил папа до этого.

Запах сигар окутал меня, я прислонила голову к стене, прислушиваясь к ответу отца.

— Конечно, Карлос. Ты не хуже других знаешь, что всё, что происходит на моей территории, проходит гладко, — ответил отец, уже не весело, его голос был мёртвенно серьёзным. От его слов у меня по коже побежали мурашки, потому что я в жизни не слышала, чтобы папа говорил таким тоном.

— Ради твоего же блага, Карлос, поставки должны быть не для Александра и не от него, — добавил другой мужчина, и мои глаза слегка расширились, когда я догадалась, о каких поставках идёт речь.

— Конечно, мы с Александром... порвали отношения после нашего предыдущего разговора с его женой.

— Отлично.

Я медленно подошла ближе, заглядывая в комнату, чтобы мельком увидеть происходящее. Я собиралась просто посмотреть и уйти. Я так сильно задержала дыхание, что чуть не упала в обморок, когда мне, наконец, удалось заглянуть в комнату. Она была ярко освещена. За папиным покерным столом могли разместиться восемь человек. Он утверждал, что это эксклюзивный покерный стол, предназначенный для семерки, имеющей власть и деньги, которые вы даже себе представить не сможете.

Наконец, спустя столько времени, я увидела мужчин, которых мой отец называл Дьяволами. Они сидели за столом, одетые в чёрные костюмы, и это напоминало сцену из гангстерского фильма. В руках у каждого мужчины был стакан виски, во рту сигара, а на столе лежали толстые пачки денег. Их напряжённый вид свидетельствовал о том, что это были не дружеские посиделки. Покер был просто предлогом, чтобы обсудить дела.

Я была бесшумной и невидимой, за исключением тех случаев, когда мне хотелось, чтобы кто-нибудь меня увидел. Это была моя суперсила хамелеона, и я знала, что они не поймают меня, если только я сама не захочу быть пойманной. Но, видимо, не в этот раз, потому что пара серых глаз вонзилась в меня в ту же секунду, как только моя голова выглянула из-за угла. Его взгляд устремился на меня, я застыла на месте, не в силах разорвать зрительный контакт. Он выглядел моложе мужчин, сидевших за столом - на вид ему было чуть за тридцать.

Он наклонил голову в сторону, призрачная усмешка коснулась его губ, как бы говоря «попалась», пока я стояла там, потерявшись под его взглядом. Я не могла объяснить, что чувствовала в тот момент, когда он так смотрел на меня, словно раздевая глазами. Его взгляд был удушающим, отнюдь не нежным. Казалось, что для него я не хамелеон, а павлин с большими, возмутительными и прекрасными перьями, умоляющий его о внимании.

У него были тёмные волосы, густые и пышные. Они доходили чуть ниже мочек ушей, создавая полный беспорядок на голове. Его брови были густыми и тёмными, как и волосы. Оттенок его кожи был тёплого оливкового цвета, а лёгкая щетина на лице, делала его ещё красивее. У него была модельная внешность, от которой просто захватывало дух. Он, определённо, был одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо встречала.

Он вытащил сигару изо рта, его глаза всё ещё смотрели на меня, как бы говоря: «выходи-выходи, мышонок». Мне казалось, что я слышу его голос у себя в голове, но затем он выпустил облако дыма и, наконец, прервал зрительный контакт, положив свои карты на стол.

Один из мужчин в разочаровании бросил карты на стол, но прежде чем впасть в ярость от проигрыша мужчине с серыми глазами, он заметил меня, поймав прямо на месте преступления. Я откинула голову назад, прячась и желая убежать, но поняла, что уже слишком поздно, потому что мужчина заговорил:

— Что за девочка прячется за стеной, Нельсон? — спросил он.

— Какая девочка? — я услышала ответ папы и поморщилась.

— Чёрт, — пробормотала я себе под нос, желая убежать, но была уверена, что это только усугубит ситуацию.

— Мы видим твою тень, девочка, — услышала я другой голос, и моё сердце заколотилось ещё сильнее.

Мои руки нервно сжались в крошечные кулачки, когда я медленно обошла стену и встала в дверном проёме. Я увидела, что папа разложил карты на столе, он был недоволен, поскольку смотрел на стол, а не на меня.

— Простите, — выпалила я, оглядывая собравшихся за столом, но мой взгляд остановился на мужчине с серыми глазами, который просто наблюдал за мной. Перед ним лежало несколько пачек денег, лёгкая улыбка коснулась его губ. Остальные мужчины смотрели на меня с интересом и любопытством, некоторые - со скукой.

— Подойди сюда, — позвал меня отец, я остановилась у его кресла, и он обнял меня за талию, притягивая меня ближе в защитном жесте.

— Джентльмены, это моя дочь, — представил он полушутя, словно не хотел ничего говорить. Его тон был отрывистым и напряжённым.

— Я просто проголодалась, папа, — добавила я, глядя на отца, обеспокоенная тем, что у меня будут большие проблемы, как только эти люди уйдут.

— Девочка просто хочет поесть, Нельсон. Но меня больше беспокоит тот факт, что я только что потерял девяносто тысяч долларов, — сказал один из мужчин с испанским акцентом, и я посмотрела в его сторону. На вид он был ровесником моего отца, может, даже старше, полноватый, с тонкими усиками и золотыми зубами, а его лысый череп полностью покрывала татуировка в виде пламени. Костюм на нём был слишком велик для его фигуры, словно он снял его со своего старшего брата.

— Кто знает, как долго она там стояла, — начал другой мужчина, его голос был мёртвым и леденящим - и как много она слышала… — он повернулся, чтобы посмотреть на меня, поскольку сидел рядом с моим отцом.

Он был невысоким азиатом с длинными волосами, собранными в аккуратный хвост, одетым в элегантный чёрный костюм. Он казался пугающим и расчётливым.

— Уверяю тебя, она ничего не слышала, верно? — папа посмотрел на меня, его глаза говорили: «тебе лучше согласиться, иначе это плохо кончится». Не было необходимости в этом его взгляде, потому что я уже кивала головой в знак согласия.

— Верно-верно, — я повторила дважды, не желая навлекать на себя гнев ни одного из этих мужчин.

— Почему бы нам просто не вернуться к игре…

— Как тебя зовут? — оборвал моего отца тот самый мужчина, мы вновь столкнулись взглядами, и будто остальной мир растворился, оставляя нас вдвоём. Казалось, мы были на расстоянии нескольких вдохов. Меня захватил его голос: хриплый, но не сбивчивый, плавный, ровный и безэмоциональный. Это было странно, но в то же время опасно и волнующе.

— Хм? — ответила я, забыв, о чём он меня спрашивал, так как растворилась в воздухе, окружавшем его. Несмотря на всех мужчин с татуировками и угрожающим видом, мне показалось, что он был самым опасным человеком в комнате, просто потому что он был самым молчаливым, а его глаза выглядели самыми пустыми.

— О, это не важно… — попытался возразить отец, но мужчина с серыми глазами не обратил на него внимания, прервав его.

— Как тебя зовут? — повторил он, поднося к губам новую сигару, и наш дворецкий бросился зажечь её для него.

Я наблюдала за этим, сглатывая, прежде чем заговорить:

— Ни… Нирвана, — ответила я ему, мой голос был таким тихим и робким. Это прозвучало слишком мило, по-доброму, эмоционально и наивно, что я тут же пожалела, что заговорила. Я почувствовала себя ещё хуже теперь, когда он услышал меня.

— Нирвана, — повторил он, стряхнув пепел сигары и медленно поднеся её к губам ещё раз, не разрывая нашего зрительного контакта. Он произнёс моё имя, словно для того, чтобы я услышала, как он его произносит. Будто он запоминал его и сопоставлял с моим лицом. Призрак ухмылки давно исчез с его губ, глаза потемнели, как будто паззл собрался, а я была тем самым недостающим кусочком.

†††

Вечер покера только что подошёл к концу, и, хотя отец - и он - позволил мне пройти на кухню и перекусить, я выскочила оттуда как ужаленная и заперлась в своей спальне, наблюдая, как мужчины покидали наш дом.

Я услышала тяжёлые шаги моего отца, поднимающегося по лестнице, и вышла из своей спальни.

— Прости, папа, — искренне сказала я, мой тон был нервным и дрожащим, потому что я не знала, как он отреагирует. Я представляла, как он хлопнет дверью и заорёт, ведь именно так он обычно поступал. — Я знаю, что поставила тебя в неловкое положение. Прости, что не послушала тебя, папа, этого больше никогда не повторится.

Папа вздохнул, его плечи ссутулились, он был среднего роста, крупный, но в основном за счёт жира, а не мышц. Он был таким пузатым, что в Рождество из него получался идеальный Санта. Кожа у папы была медового оттенка, а волосы - вьющиеся афро, за которыми он тщательно ухаживал. Глаза у него были темно-карие, как бусинки, подстриженная борода цвета соли и перца, но не в модельном стиле, а в отцовском. В основном он носил спортивные костюмы, если не был в форме, и даже сейчас на нем был чёрный спортивный костюм Adidas и пара тёмно-синих «Air Jordan XI». От него сильно пахло табаком и виски. Он держал сигару между губами и молча смотрел на меня.

— Прости, папа, это больше никогда не повторится, — мой голос стал ещё тише из-за его молчания, потому что это было на него не похоже. Мне хотелось, чтобы он закатил истерику, но он молчал, и я не знала, о чём он думает. Чёрт, да я и сама едва ли могла понять свои мысли.

Он тяжело вздохнул, прежде чем, наконец, что-то сказать.

— О чём ты думала? — спросил он меня раздражённым и разочарованным тоном, как будто я сделала то единственное, чего он просил меня не делать. Что, собственно, и произошло.

Я избегала его взгляда, смотря себе под ноги:

— Не знаю. Я проголодалась, ещё мне нужно было принять лекарство, но Розалии нигде не было, поэтому я спустилась вниз, думала, что она там, но нет... я просто хотела перекусить, папа.

— Было только одно правило, Нирвана, одно - никогда не присутствовать на моих покерных вечерах, и сегодня вечером ты его нарушила, — прокричал он. Отец был зол, очевидно, но с другой стороны, когда он не злился? Папа нередко кричал, он делал это и в дни, когда был счастлив, и в дни, когда был зол. Он просто был таким. Голос у него от природы громкий, поэтому, даже если он лишь слегка повышал голос, это превращалось в крик.

— Я не хотела доставлять тебе неприятности, папа, честное слово, — я вздохнула, посмотрев на него.

Он язвительно усмехнулся:

— О, тыковка, это не у меня неприятности... — он покачал головой, снова закуривая сигару и разочарованно качая головой, — ты пожалеешь о том, что сделала сегодня вечером, Нирвана. Обязательно. — и с этими словами он одним лишь взглядом прогнал меня обратно в мою комнату, а сам направился в свою спальню.

Я улеглась на мягкий матрас, подавив зевок, и посмотрела на ночное небо за окном. Переживаний из-за разговора с папой не было: он всегда был драматичным, всегда говорил вещи, которые пугали меня. Я к этому давно привыкла. Единственное, что меня беспокоило - то, что я вторглась и была поймана за подглядыванием.

Глава 2

Бабушка была ведьмой.

Не в оскорбительном смысле, а настоящей ведьмой. Она произносила заклинания, гадала по руке, не хихикала, а гоготала, и чаще всего знала вещи, которые никто не знал. Папа считал её сумасшедшей, но мы с мамой практически поклонялись ей.

Бабуля Гэмми жила в старом коттедже, отремонтированном мамой, когда та вышла замуж за отца и поняла, что может навсегда изменить их с бабушкой жизни. Бабуле было семьдесят лет, но она выглядела так, будто ей только что стукнуло пятьдесят. Её тело было твёрдым и суровым, словно она была высечена из камня. В её виде не было нежных черт, присущих женщинам. Она была смуглой, с каштановым оттенком кожи, которая всегда блестела, хотя бабушка никогда не пользовалась косметикой. Она говорила, что кожа сияет из-за вазелина, который она наносила. У бабушки были длинные дреды, поседевшие от старости, светлые и тонкие брови и незаметные ресницы. Она ходила босиком, носила длинные юбки, украшала запястья бусами и «драгоценностями» из шкур животных и никогда не красила свои длинные и скрученные ногти. Бабушка жгла благовония в доме и держала при себе мешочек с костями, а её домашним животным была коза.

— Бабуля, — начала я, кашляя от густого дыма благовоний. Я привыкла к ним, но иногда запах был очень резким и мешал дышать, — почему бы тебе не потушить их? — спросила я, входя в гостиную, и обнаружила, что она сидит рядом с моей матерью.

— Это демон в тебе говорит, тыковка, — обратилась она ко мне. Так меня называли мои родные и близкие из-за моих круглых щёк, потому что с ними я выглядела «пухленькой и очаровательной, как тыковка». Это прозвище я получила ещё в детстве, когда все думали, что это детский жирок, но так как я уже давно не ребёнок, стало ясно, что пухлые щёки у меня на всю жизнь.

— Вот почему ты задыхаешься, — продолжила она, принимая поднос с напитками, который я принесла. Она взяла его из моих рук и поставила на журнальный столик перед нами, а я заняла своё привычное место в кресле.

Я поборола сильное желание закатить глаза и просто закрыла их, выдыхая, слушая, как бабушка и мама продолжают разговор на их родном языке - зулу. Я не могла говорить на нём, но улавливала смысл некоторых фраз.

Обычно мама была молчаливой, всегда в своём внутреннем мире, будто в скорлупе. Даже если дело касалось меня, создавалось впечатление, что она вынуждена общаться со мной или что ей стыдно передо мной. Наши разговоры иногда казались натянутыми и грустными, а ощущение пустоты внутри меня лишь усугублялось при мысли о наших с ней отношениях. Но с бабулей она была другой - больше говорила и улыбалась.

Это очень грустно, потому что, на самом деле, моя мама одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видела. Её кожа оттенка миндаля выглядела здоровой и увлажнённой. Чёрные волосы, подстриженные под пикси, были ухоженными и подходящими к её маленькому лицу. Глаза сирены приковывали к себе внимание, которого она не хотела. Губы в форме бантика, как у меня, не слишком выраженные, но заметные скулы, ямочки на щеках. Тонкий и острый нос, будто она обратилась к пластическому хирургу, чтобы выглядеть более по-европейски, был естественным. Совершенно не значит, что я считаю «некрасивых» людей заслуживающими сожаления, но красота мамы как внешняя, так и внутренняя (хоть и погребённая под руинами), делала её такой, что она заслуживала всего самого лучшего, как и остальные хорошие люди на свете.

Может, я и живу в своём собственном мире, но не считаю себя идиоткой, и было очевидно, что мама стала такой из-за папы и их брака без любви. Впрочем, это уже другая история.

Я потянулась за стаканом клубничного лимонада, который приготовила, и поставила его перед собой.

— Скажи мне, тыковка, как у тебя дела с учёбой? — спросила бабушка, отпивая пиво из бутылки, бусины на её запястьях звенели друг о друга. Мои глаза встретились с её ярко-карими глазами, всегда такими странными и пугающими. Несмотря на то, как сильно я обожала бабулю, от её взгляда я всегда испытывала дискомфорт, как будто она видела меня насквозь. Собственно, так и было, но от этого навязчивого ощущения лучше не становилось.

— Всё в порядке, — я пожала плечами.

Мама встала:

— Загляну к повару и скажу ему, что мы хотим на ужин, — она быстро вышла из комнаты, я посмотрела ей вслед, а затем снова переключила внимание на бабулю, которая теперь пристально смотрела прямо на меня. Я сделала пару глотков лимонада, ожидая, что бабушка отвернётся, но она этого не сделала. Наоборот, мне показалось, что она хочет мне что-то сказать, или она что-то видит, и теперь я хотела знать, что именно.

— В чём дело? — спросила я, проглотив остатки клубничного лимонада.

Повисла тишина, словно бабушка обдумывала свой ответ.

— Я беспокоюсь, — она сделала паузу, поставив пиво на стол, я наблюдала за её длинными закрученными ногтями, лежащими у неё на коленях, пока она пристально смотрела на меня, — о тебе, — добавила она.

Я нахмурила брови:

— Что ты увидела?

Я верила в неизвестное: в магию и ведьм, в ангелов и Бога, в призраков и предков, а ещё в вампиров и оборотней и даже в единорогов. Я верила, что при таком количестве галактик во Вселенной невозможно, чтобы человечество было единственным видом. Обычно люди словно отключают свой разум при мысли о том, что существует нечто неизведанное, я же не из их числа. Я приняла это. Особенно способности бабули. Папа называл это чепухой, а меня - глупой, раз я верю в то, что она говорит, но я чувствовала, что бабуля с её способностями - дополнительное преимущество в этой штуке под названием жизнь. Благодаря ей я почти всегда знала, что делать. Когда я была в замешательстве по поводу чего-либо в своей жизни: будущего, настоящего, друзей, чего угодно - я всегда получала ответы от неё.

— Покажи мне свои ладони.

Я встала со стула и подошла к ней, но не стала садиться рядом, заняв место перед ней, и положила руки на её колени. Она одобрительно хмыкнула, взяла мои руки и начала проводить ногтями по ладоням. Бабушка редко гадала мне по рукам. Даже когда из праздного любопытства я просила её посмотреть и рассказать мне о будущем, она всегда отшучивалась.

— Эта ладонь, — она указала жестом на мою правую руку, — показывает счастье, любовь... свет, — она замолчала, обеспокоенно нахмурив брови, а затем указала на левую. — Эта ладонь показывает только горе и тьму, — бабушка посмотрела на меня, её карие глаза впились в мои, как это бывало всякий раз, когда она гадала мне, словно ей приходилось уходить в глубины своего сознания и вытаскивать информацию, которой не обладал никто.

— Я… я не понимаю, — она покачала головой.

— Что? В чём дело? Какая тьма? — начала тараторить я, прервав её на середине предложения.

Но тут она начала разговаривать сама с собой. Она часто так делала, и когда я спрашивала её об этом, она отвечала, что общалась с духами, которые жили внутри нее.

— Я боялась, что это случится. Значит, мы не смогли остановить это...? Будущее не предопределено, всё зависит от того, какой выбор ты сделаешь. Ну, да, я пыталась. Что значит, этого было недостаточно? Я даже разговаривала с ним.

— С кем ты разговаривала? — спросила я, но она будто не слышала вопроса, продолжая:

— Ты прав, я знала, что с ним далеко не уедешь. Но я надеялась, что у нас получится, ведь он же её отец. Нельсону следовало стараться лучше. Ну, теперь уже слишком поздно, я уверена. Это скоро произойдёт? Он? Она? Боже, какую тьму он принесёт, — закончила она дрожащим голосом, когда её глаза вновь сфокусировались на мне, я поняла, что какой бы разговор она ни вела, теперь он закончен.

— Моя дорогая, — бабуля Гэмми обхватила моё лицо. Её брови больше не были нахмурены, но в голосе чувствовалось беспокойство. — Почему ты не послушала отца, когда он велел тебе оставаться в спальне? — спросила она меня.

— Мама тебе об этом рассказала?

— Мне не нужно, чтобы она мне что-то рассказывала, — она покачала головой, — я и так знаю, что это произошло. Я пыталась посеять сомнения в твоём разуме, когда ты была на лестнице, но ты сопротивлялась, и вот что произошло, — она отпустила мои руки и теперь наблюдала за мной.

— А что с тем мужчиной, который спросил твоё имя?

— А что с ним?

— Что ты о нём думаешь?

Я знала, что лучше ничего не скрывать от неё, потому что, скорее всего, она уже знала мои мысли. И если бы я солгала ей, это было бы неуважительно, поэтому я нервно вздохнула.

— Думаю, эм, я действительно не знаю, что о нём думать, — бабуля ободряюще кивнула головой, подталкивая меня продолжать. — По правде говоря, в тот момент, когда мы с ним встретились взглядами… мне показалось, что… весь мир содрогнулся. Всё было так странно, но он был так очарователен. Он буквально спросил только моё имя, а я до сих пор не могу выбросить его из головы, — я хихикнула, — кажется, я влюбилась в папиного друга.

Бабуля улыбнулась, но улыбка не была искренней:

— Этот человек имеет большое отношение к твоему будущему, Нирвана, и не в хорошем смысле. Мой тебе совет, — она закусила внутреннюю сторону щеки, — не уезжай. Потому что если ты уедешь, он увидит тебя, а ты его. И всё это, — она указала на мою левую ладонь, — станет явью.

Глава 3

Мой личный водитель остановил машину на парковке самого пафосного и дорогого заведения города «Languid Lounge», в котором моя лучшая подруга Рейчел работала певицей.

— Спасибо, Стив, — я улыбнулась ему. Стив возил меня с тех пор, как мне исполнилось семь. Он был пожилым шестидесятичетырёхлетним мексиканцем, одним из немногих сотрудников моего отца, которые продержались так долго. Обычно все, кто работал на отца, уходили через пару месяцев.

Не то что бы мне нужен был водитель - я умела водить машину. Научилась в шестнадцать лет. Тогда это было идеальным предлогом, чтобы сбежать от родителей. Но примерно через год это мне наскучило, тогда я и поняла, что буду ездить с личным шофёром всю оставшуюся жизнь.

Стив добродушно улыбнулся мне, придерживая дверь моего бронированного BMW 5. На мой взгляд, в броневике не было необходимости, ведь я не дочь президента или военного преступника. Но отец был одержим безопасностью и настаивал, чтобы я всегда ездила именно на этой машине. А я никогда с ним не спорила по этому поводу.

— Не стоит благодарности, Нирвана. Я буду здесь через полтора часа и заберу вас с Рейчел, — он подал мне руку, помогая выйти из машины.

Солнце уже скрылось за горизонтом, наступала ночь. Я поправила свою кружевную накидку, соскользнувшую с плеч, и оглянулась вокруг. На парковке стояли несколько красивых автомобилей: Rolls-Royce, Lamborghini и Bentley. Название ресторана сияло неоновыми огнями на здании. Из дверей заведения, спотыкаясь, выходила компания женщин. Они держали в руках бокалы с шампанским и громко смеялись. Я обратила внимание на их модные коктейльные платья и дизайнерские сумочки, свисающие с плеч. И вспомнила предупреждение Рейчел о том, что «Languid Lounge» - то место, куда нужно одеваться особенно красиво. Сегодня я не успела переодеться, но, несмотря на это, мой образ был подходящим: атласное миди-платье от Givenchy цвета слоновой кости, напоминающее винтажное нижнее бельё. Кожаные туфли на каблуке с ремешками, украшенными кристаллами, от того же бренда. Кружевная накидка под цвет платья. Волосы я собрала в лёгкий небрежный пучок, благодаря которому выбившиеся пряди идеально обрамляли моё лицо. И, как всегда, использовала минимум косметики - тушь, консилер, чтобы скрыть покраснения, немного румян на щёки и винно-красную помаду.

Я вошла в помещение, и ангельский задушевный голос Рэйчел сразу окутал меня. Если я была хамелеоном, то Рэйчел Морган была настоящим павлином. Я была невидимкой, но она всегда выделялась из толпы. Мы были словно два разных полюса. Её воспитывал отец-одиночка, который работал менеджером в строительной компании, являясь человеком ниже среднего класса. Несмотря на это, Рэйчел была одной из самых популярных девочек в школе, стала королевой выпускного бала и веселилась так, будто завтра никогда не настанет. Она пила как взрослый мужик, которому нечего терять в жизни, у неё всегда был припрятан косячок, она носила всё, что хотела, и у неё было много татуировок. Рэйчел хохотала над любой шуткой, закатывала глаза при виде симпатичных парней и танцевала как безумная всякий раз, когда была в наушниках, и ей было абсолютно наплевать, наблюдает ли за ней кто-то или нет.

Мы с Рэйчел были лучшими подругами более шести лет. Я даже не могу вспомнить, как именно мы познакомились, но, повстречавшись, мы уже не расставались. Я старалась быть на заднем плане, но с ней я всегда оказывалась в эпицентре событий. С ней мне было комфортно как в радостные, так и в грустные моменты, она знала все мои секреты и все тайны моей семьи. Иногда ей всё же удавалось выводить меня из зоны комфорта, но при этом я не чувствовала себя неловко, она придавала мне уверенности. У неё была самая сияющая улыбка, которая заряжала меня энергией. Она была моей дозой эспрессо.

Широкая улыбка растеклась по моему лицу, когда я прошла дальше в зал ресторана и увидела мою лучшую подругу на сцене. За ней стояли четверо мужчин: один играл на трубе, другой - на флейте, третий - на саксофоне, а тот, что стоял ближе всего к ней - на фортепиано. Рэйчел была в платье, которое я подарила ей, когда узнала, что она получила работу певицы в «Languid Lounge». Это было платье в пол от Alexander McQueen, сшитое в Италии. Красное, шёлковое, без бретелек, с вырезом на груди в форме сердца. Оно облегало её тело как вторая кожа, и на ней оно выглядело так, словно было создано специально для неё. Она выглядела безупречно с идеальным макияжем и объёмными вьющимися волосами.

Я стояла с закрытыми глазами, глубоко чувствуя музыку и слушая её прекрасный голос. Она пела «Nothing burns like the cold» Snoh Aalegra, которую она репетировала при мне около миллиона раз, но у меня всё равно было такое чувство, будто я слышу её впервые.

— Извините, мисс, — официальный тон привлёк моё внимание, и я посмотрела в сторону голоса, обнаружив улыбающегося молодого человека в униформе официанта примерно моего возраста. — Хотите, я провожу вас к столу? — спросил он, я улыбнулась в ответ, чувствуя себя неловко.

— Эм, да. Пожалуйста. Рядом с ней, — я указала на Рэйчел, и он кивнул мне в ответ.

— Пройдёмте сюда.

Я последовала за ним, и только сейчас смогла действительно рассмотреть «Languid Lounge», который, как известно, был местом сбора самых богатых людей города. Было ощущение, что это место должно было находиться среди небоскрёбов Нью-Йорка и его элиты. Приглушённый свет, дорогие столы и стулья, официанты в строгих костюмах и белых перчатках и большая сцена, которую было видно с любого места. Также был танцпол, но почему-то никто не танцевал. Хотя тут было много людей, ужинающих и пьющих, много женщин и мужчин, в основном, одетых в костюмы.

Официант подвёл меня к кабинке после того, как я отказалась от столика на двоих, потому что я не хотела, чтобы у окружающих создалось впечатление, будто я сижу и жду кого-то. Я заняла своё место и сняла накидку, смотрела на сцену и слушала песню, которую исполняла Рэйчел. Потом я взяла в руки меню, оставленное официантом, просматривая, что они могут предложить на ужин. Я обратила внимание на устриц и дошла до раздела с напитками, останавливаясь на безалкогольном коктейле. Затем я отложила меню и ещё раз осмотрелась, отпивая воду из стакана, который мне налили, как только я села за столик. Я увидела, что помещение двухъярусное: первый этаж, который, по всей видимости, был главным, а над ним был ещё верхний ярус, скорее всего, предназначенный для VIP-клиентов. Когда я посмотрела на сидящих там людей, мои глаза сразу же встретились с парой серых глаз, о которых, меня предупреждала моя бабушка. У меня по рукам пробежали мурашки, и я почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом.

Я слышала, как Рэйчел пела припев из «Wicked Game» Chris Isaak. Но, как и в первый раз, я не могла оторваться от его взгляда. Он прислонился к перилам балкона, выходящего на нижний этаж, во рту была сигарета, и он пристально смотрел на меня. Мне было интересно, как долго он там стоит и как долго наблюдает за мной. На нём были белая рубашка с закатанными рукавами, расстёгнутыми белыми пуговицами и чёрные классические брюки. Его волосы казались влажными, как будто он только что вышел из душа, даже с такого расстояния, казалось, я могла заметить крошечные различия на его лице или теле, словно я знала его целую вечность.

— Мисс, готовы ли вы сделать заказ? — спросил официант и разорвал чары, под которыми я находилась всё это время. Медленно я отвела взгляд от мужчины и повернулась к официанту, пытаясь сфокусироваться.

Официант принял мой заказ и ушёл, забрав с собой меню. Я услышала, как кто-то зовёт меня по имени, но не так, как будто вас заметил кто-то из старых знакомых. Нет, оно было произнесено тем самым незнакомцем и звучало так, как будто являлось уникальным блюдом в меню. Моё тело замерло, а сердце начало бешено колотиться в груди, прежде чем он появился сзади меня, и запах его парфюма затуманил мои чувства. Пахло божественно, мужественно и необычно, как будто это был аромат, принадлежащий только ему, и я готова была вдыхать его вечность.

Я медленно обернулась, и мои глаза невольно пробежались по его телу снизу вверх, чтобы, наконец, встретиться с его красивыми серыми глазами. Его рубашка была всё ещё аккуратно заправлена, рукава всё ещё закатаны, первые три пуговицы рубашки всё ещё расстёгнуты, волосы всё ещё влажные, а сигарета всё ещё во рту.

Он не стал просить разрешения присесть, просто проскользнул в кабинку и сел напротив меня, поставив локти на стол и сцепив руки вместе, бесстыдно пробежав глазами по моему телу и заставляя меня пылать от смущения. Платье было с глубоким декольте, но оно не было вызывающим. По крайней мере, я на это надеялась.

Он молчал, поэтому я решила заговорить первой, потому что была уверена, что к тому времени, когда он снова встретится со мной взглядом, моё лицо будет красным как свекла.

— Привет, — я произнесла это тоном ниже моего обычного. Мои ладони вспотели, я волновалась, что пробормотав банальное «привет», опозорилась. Я ненавидела знакомства с новыми людьми, или когда меня заставляли что-то им говорить. Потому что я всегда слишком много обдумывала свои слова и действия, и в итоге всё портила.

Он вынул сигарету изо рта, выпустив немного дыма, прежде чем небрежно раздавить окурок о дорогой деревянный стол. Снова посмотрел на меня, и я почувствовала себя простушкой.

— Почему ты здесь, мышонок? — спросил он, его голос был именно таким, каким я его запомнила в нашу первую встречу. Он полностью завладел моим вниманием: мои слегка приоткрытые губы, глаза, с удивлением смотрящие на него. Я была уверена, что он заметил, какой эффект оказывает на моё невинное тело.

— Из-за подруги. Моей лучше подруги. Она поёт, я имею в виду, она певица. Вон там, — ответила я обрывистыми и нервными предложениями, задыхаясь. Мой голос звучал жалко, тон был слабым и робким. Хотя обычно у меня был довольно приятный и спокойный голос.

Он даже не обернулся, чтобы посмотреть на Рэйчел, он не сводил с меня глаз.

— А тебе идёт айвори¹, — он потянулся за кувшином и налил себе воды в стакан. Я проследила за его движениями и заметила, что костяшки его пальцев были в синяках, а кожа на руках изранена.

— Спасибо, — пробормотала, положив ладони на колени, — что… что случилось с твоими руками? — я желала заполнить тишину.

Он сделал несколько глотков из своего стакана и только потом ответил:

— Дела, — он ухмыльнулся и провёл рукой по щетине, — иногда мне просто необходимо выпустить пар.

— Понятно, — сказала я, хоть это и было далеко от реальности.

Он убрал руки со стола, облокотившись на спинку сиденья и слегка наклонив голову в сторону, его взгляд вновь пробежался по моему телу, а затем вернулся к моим глазам.

— Ты мне интересна, мышонок. Ты очаровательная… тихая и красивая, — его голос был хриплым и спокойным, когда он сыпал прилагательными, ассоциировавшимися у него со мной. — Неудивительно, что твой отец скрывал тебя, спрятав в своей башне, — ухмыльнулся он и наклонился вперёд, его взгляд держал меня в плену, словно жертву.

— Скрывал от таких, как я, — ухмылка сползла с его лица, и волосы на моём затылке встали дыбом от его слов, и от того, как он их произносил. Моё тело отреагировало на это странным образом: одна часть меня чувствовала в его словах угрозу и хотела убежать, другая часть воспринимала это как сексуальный флирт и нечто возбуждающее и хотела, чтобы он продолжал.

— Я тебя не знаю, — тихо произнесла я.

Мы действительно были незнакомцами, поэтому я вообще не должна была сидеть здесь с ним и слушать его. Мне нужно было бежать, не оглядываясь, чтобы он не мог оказывать на меня такого влияния.

— Ты узнаешь, мышонок, обещаю, — сказал он, — но давай для начала представимся, — он сделал паузу, посмотрев на что-то позади меня. — Сальваторе Эспозито.

Боже, Сальваторе Эспозито. Имя, которое немногие осмеливались произнести, даже шёпотом в самых тёмных углах, будучи уверенными, что никто их не услышит. Мой отец когда-то рассказывал мне о человеке-дьяволе, управлявшем Хэдли. Но, честно говоря, я думала, что это выдуманная история, что-то типа страшилки, чтобы девочки не разговаривали с мальчиками и держались подальше от незнакомых мужчин. Пока о «человеке, имя которого нельзя называть» мне не рассказали сначала бабуля, потом и Рэйчел, а затем ещё и одноклассники.

При населении более семидесяти тысяч человек Хэдли был мирным городком со старыми домами и зданиями. Он был известен своими старинными поездами, и именно это привлекало сюда туристов. В целом, в Хэдли вам не нужно было слишком беспокоиться о своей безопасности, даже если вы не знали кого-то лично, люди наверняка знали кого-то, кто знал кого-то другого, кто знал вас. Тем не менее, жители Хэдли нередко ложились спать, а утром находили обезглавленное тело, висевшее вверх тормашками на мосту Эйлсбери. Также случалось, что в ходе мафиозной войны погибала целая семья за ночь.

Мой отец-шериф, пытался скрыть некоторые из этих убийств, однако слухи разносились быстро, и остановить их, как только это происходило, было уже невозможно. Но никто не осмеливался жаловаться, потому что мы все уже знали, кто это сделал. Сальваторе Эспозито любил посылать всем ясный сигнал и всегда преподавал урок тем, кто осмелился предать его, пойти против него или даже произнести его имя. Он пытал своих жертв, затем обезглавливал, и насаживал их головы на шипы прямо перед домом жертв. Самое страшное заключалось в том, что он также выкалывал им глаза. Это было его фирменным стилем. Поэтому, если вам не повезёт пройти мимо дома одной из его жертв, велика вероятность, что вы будете сильно травмированы от увиденного. Но, на мой взгляд, самое ужасающее в этом, что семьям жертв не разрешалось убирать головы со двора, потому что в противном случае её заменяла голова другого члена семьи. И очень часто, проезжая мимо лужаек, можно было обнаружить высохшие черепа, всё ещё прикреплённые к шипам.

Я знала, что отец часто общается с плохими людьми, но никогда бы не подумала, что он сядет за стол с Сальваторе Эспозито.

Находиться здесь, рядом с этим мужчиной - вероятно, худшее, что могло случиться в моей жизни. Когда его имя эхом отозвалось в моём разуме, и я вспомнила все эти жуткие ужасные истории, я испытала, казалось, весь спектр эмоций, - от пугающего спокойствия до абсолютно парализующего ужаса. Моё тело дрожало, руки сжались в жалкие кулачки, я ощущала себя так, словно меня ударили под дых.

Это был страх. Чувство, которое я никогда не испытывала раньше. Конечно, у меня случались приступы паники, например, перед выступлениями перед всем классом. Тогда моё беспокойство всегда возрастало, но сейчас было совсем иное ощущение. Всепоглощающий страх, будто я столкнулась лицом к лицу с самым худшим кошмаром. Моё сердце так сильно колотилось в груди, словно пытаясь перекачать как можно больше крови и кислорода прежде, чем Сальваторе убьёт меня. Что он хочет сделать со мной? Что будет после этого?

— Сс… Сальваторе… — запнулась я, дыхание у меня было прерывистое, он наблюдал за мной, будто я хомяк, который развлекает его своей беготнёй в колесе. — Я слышала о тебе, кажется…

Я поймала себя на том, что произнесла это вслух. Мы впились друг в друга глазами. Его были расслабленными и нечитаемыми, а в моих, вероятно, застыли паника и тихий ужас.

Я никогда не знала, когда стоит держать рот на замке. Скорее всего, сейчас был именно такой момент, поэтому я должна позволить ему говорить, чтобы у меня был шанс выбраться из этой ситуации невредимой.

— Не будь такой напуганной, мышонок, — он провёл рукой по своим волосам, его глаза всё ещё смотрели на меня, заставляя меня чувствовать, возможно, все существующие эмоции, потому что он выглядел иначе, чем я думала.

Я представляла Сальваторе Эспозито человеком, который внешне соответствовал бы его поступкам, человеком, на которого, вероятно, было бы противно смотреть. Может быть, толстым стариком, покрытым татуировками, пирсингом, с неухоженными волосами, со шрамами и всё такое. Но не его.

Он слегка повернул голову в сторону и посмотрел на сцену, где Рэйчел пела «Feeling Good» в джазовом стиле, прежде чем снова обратить взор на меня.

— Уже поздно, — пробормотала я, тяжело сглатывая и разрывая зрительный контакт, потому что для меня это было слишком. Я была уверена, что он сможет прочитать каждую мысль, которая проносилась у меня в голове, потому что я уже и так была открытой книгой. — Мне… мне, наверное, пора идти, — сказала я, даже не потянувшись за своими сумочкой и накидкой, которые лежали на соседнем сиденье. Я застыла на месте и, скорее всего, осмелилась бы пошевелиться только в том случае, если бы он дал мне разрешение.

— Я мог бы позволить тебе уйти, — он сделал паузу, вставая, — но прежде, чем ты уйдёшь, как насчёт того, чтобы потанцевать под одну из моих любимых песен? Было бы обидно не потанцевать в таком красивом платье в этот прекрасный вечер.

Он подошёл ко мне и протянул свою ладонь. Я посмотрела сначала на его руку, а затем взглянула на него широко раскрытыми и полными страха глазами. Но всё равно медленно вложила свою ладонь в его, и на мгновение поразилась тому, как его рука целиком обхватила мою, я никогда не чувствовала себя такой крошечной. Он был гигантом по сравнению со мной. Когда я встала, его запах практически сбил меня с ног, потому что он пах божественно и выглядел так же.

Он повёл меня на танцпол, и пока мы шли туда, я заметила, что все взгляды в зале были обращены на нас. Все смотрели, включая Рэйчел, которая выглядела так, словно увидела привидение. Сальваторе остановился в центре зала и крепко притянул меня к себе. Его тело было тёплым, сильным и уверенным, но в то же время довольно чувственным, чтобы двигаться в медленном темпе песни вместе со мной. Он всё ещё держал меня за руку, а другую положил мне на бедро, заставив меня вдохнуть сквозь зубы из-за появившихся ощущений.

Раньше я танцевала только с отцом, но это всегда было под быструю музыку и никогда так близко. Моё сердце колотилось, и я молилась, чтобы мои ладони не потели. Он притянул меня ближе к себе, и я оказалась на уровне его груди. Я боялась поднять голову и взглянуть на него, потому что знала, что бы это ни было, это закончится плохо. Я просто хотела, чтобы Земля разверзлась и поглотила меня целиком.

Он взял меня за подбородок и поднял моё лицо, заставляя посмотреть на него. Часто, когда люди смотрели на меня, они смотрели словно мимо. Я гордилась тем, что я невидимка, гордилась тем, что мне всегда удавалось сливаться с толпой. Но его взгляд… он смотрел так, словно я была его музой. Он смотрел прямо в меня, глубоко и насквозь.

Мы медленно, но грациозно двигались по залу, как будто песня, под которую мы танцевали, была бесконечной.

Он поднял мою руку над головой и закружил меня. Я не смогла спрятать улыбку, когда он притянул меня обратно, обнимая за талию. Мои руки обхватили его плечи. Я знала, что мне не следовало этого делать, но мне это начало нравиться. Он будто околдовал меня. Чем дольше я находилась рядом с ним, тем отчетливее я ощущала внутренние изменения. Словно что-то внутри меня щёлкнуло, разблокировалось. Мы словно остались одни в этом мире. Конечно, страх ещё присутствовал, но ему на смену приходило другое чувство - зачарованность, возможно.

Сальваторе Эспозито, определённо, был не из тех мужчин, с которыми можно было потанцевать, а потом уйти и жить своей жизнью дальше. Я понимала, что остаться было плохим решением, но, чёрт возьми, это было так приятно: чувствовать его взгляд и быть к нему так близко, наслаждаясь его потрясающей внешностью. Складывалось ощущение, что все пустоты внутри меня теперь заполнены.

Я знала, что это не последняя наша встреча, чувствовала это. Малая часть меня противилась этому, но большая часть, как бы это ужасно не было, желала вновь увидеть его. Вот почему я чувствовала себя словно под чарами. Кому, в здравом уме, захочется пересечься с таким криминальным авторитетом, как Сальваторе Эспозито?

Только Нирване Ньюман.

Глава 4

Хэдли был городом, где каждый знает друг друга, местом, где можно улыбнуться любому незнакомцу, и это не будет выглядеть странным. Здесь рассветы и закаты были главными событиями дня. Городок, где пожилые люди сидели на своих верандах, раскачиваясь в креслах-качалках, и наблюдали за детьми, которые бегали по улицам, прыгали на скакалках, играли в различные игры или занимались какими-нибудь другими активностями. Сюда не приезжали с гастролями знаменитости, здесь давали концерты только местные группы, репетировавшие в своих гаражах. Это был город, где водители грузовиков оставляли своих жён, чтобы жить своей жизнью в дороге, где слухи распространялись как лесной пожар. Здесь самым распространенным автомобилем был старый пикап Chevy пятнадцатилетней давности. Были поля сена, подсолнухов и старые старинные поезда, которые практически сгнили на железнодорожных путях, и бездомные мужчины и женщины, которые танцевали на заправочных станциях за пару пенни.

Но ещё у Хэдли была тёмная история о бандах и криминальных авторитетах. Та история, которую публично не обсуждали. О ней шептались в тёмных углах заброшенных домов.

Нельсон Ньюман был одним из преступников в этом городе. Его ухо было прижато к земле, а пальцы глубоко в карманах людей, которые развратили Хэдли. Нельсона воспитывала мать-одиночка, которой было всего четырнадцать лет, когда он появился на свет. Будучи чернокожим мальчиком, он уже с рождения столкнулся с суровыми реалиями этой жизни. Но, несмотря на жизнь в жутких кварталах Детройта, в детстве Нельсон был хорошим ребёнком, хорошим сыном. Он преуспевал в учёбе, готовил еду, убирался в их с матерью съёмной квартире. Она же работала на трёх работах, но едва ли могла оплачивать семидолларовую аренду из-за своего алкоголизма и безрассудного поведения. При этом Нельсон никогда не жаловался на бремя, лежащее на его плечах. Однако как бы усердно он ни старался, жизнь никогда не была справедливой, по крайней мере, для молодого чернокожего мужчины. Он окончил учёбу, а после этого покинул Детройт, сбегая от своей матери, братьев и сестёр и ни разу не оглядываясь назад, потому что он не мог больше выносить такой печальной жизни. Нельсон был амбициозным и эгоистичным, но как он мог вырасти другим, когда пожертвовал восемнадцать лет своей жизни, прислуживая своей безответственной матери-алкоголичке?

Он сбежал и после своих многонедельных странствований оказался в Хэдли. В маленьком, спокойном и живом городке. Дальнейшие события его жизни довольно туманны, неизвестно, как ему удалось так хорошо устроиться здесь, стать шерифом и установить связи с опасными людьми.

Однако Нельсон всегда стремился к хорошей жизни и не позволял моральным принципам помешать ему. Поэтому он делал то, что должен был - хоронил нераскрытые убийства в городе за цену, которая разъедала его душу. Нельсон работал не на какую-то местную банду, он работал на мафию, совершавшую жестокие и ужасные поступки.

Нельсон стоял в своём кабинете, рассеянно помешивая дорогой виски в стакане, глядя в оранжевое тонированное окно, через которое открывался вид на территорию его дома. Его разум мчался со скоростью миллион миль в час, мысли кружились, и сердце бешено колотилось. Вообще его мало волновали другие люди. После стольких прожитых лет заботясь обо всех, кроме себя, он поклялся никогда больше ни о ком не заботиться. Конечно, это было задолго до того, как он встретил свою жену Аянду, молодую южноафриканку, с которой было связано его сердце.

Они встретились давным-давно, тогда, когда его сердце было каменным, а её - мягкой губкой, впитывающей гнев его души. Всё в ней привлекало его: её запах, её взгляд, её нахмуренные брови, её смех. Для него она была той самой женщиной, и он женился на ней. Спустя годы в его сердце появилось место ещё и для ребёнка, которого родила его любимая жена. Это была девочка, которую назвали Нирваной.

Нельсон любил деньги и свою жену, но Нирвана заняла особенное место в его сердце, потому что она была его частью. При этом она была всем, чем не был он: она была милой и невинной, и он хотел, чтобы так всегда и оставалось. Он старался держать её подальше от всего, что делал, пряча её от людей, которыми был окружён. Нельсон знал, насколько опасны эти люди, и не осмелился бы позволить им даже находиться рядом с его дочерью, потому что они могли с лёгкостью использовать её против него. Он знал, что эти безжалостные люди не остановятся ни перед чем. Женщины и дети для этих мужчин также не были под запретом. Именно поэтому Нельсон полностью разграничил свою семейную и деловую жизнь.

Но, увидев выражение лица Сальваторе, заметившего Нирвану в тот день, он понял, что этому пришёл конец. И это его очень беспокоило. Тревога пробирала до костей, потому что в душе он знал, что ведьма была права. Она предупреждала его, что судьба Нирваны темна и мучительна из-за мужчины, который отдаст ей своё сердце, что эта любовь не будет сладкой, что она будет тёмной и зловещей, и Нирвана не сможет избежать этого. Ведьма велела спрятать Нирвану как можно дальше и оберегать её как можно дольше. Даже если от судьбы не уйти, всегда есть шанс, что одно, пусть и незначительное действие, может навсегда изменить её вектор. Тогда Нельсон не поверил ей и не только потому, что ведьма была всего лишь его сумасшедшей тёщей, но и потому, что он не верил в такое дерьмо.

Но теперь его одолевали сомнения. Нельсон знал, что Сальваторе - тот человек, которого все боялись и которому никогда не осмеливались смотреть в глаза. Как будто Сальваторе научил самого Дьявола, показал ему, как быть злодеем.

Взгляд, которым Сальваторе наградил Нирвану, был очень хорошо знаком Нельсону, потому что именно так он смотрел на свою жену, когда впервые увидел её. Однако, в отличие от него, Сальваторе был словно надвигающейся бурей. Нельсон знал, что такие люди не способны на любовь, максимум на одержимость.

Нельсон не слышал ни стука в дверь своего кабинета, ни звука приближающегося к нему дворецкого, несколько раз звавшего своего босса.

— Мистер Нельсон?

Нельсон пришёл в себя, почувствовав прикосновение дворецкого на своём плече, и резко обернулся, чтобы посмотреть на человека, который вывел его из оцепенения.

Дворецкий подпрыгнул от удивления, извиняясь.

— Ваши гости прибыли, — добавил дворецкий, уклоняясь от взгляда Нельсона.

Нельсон успокоил дыхание и кивнул в ответ:

— Хорошо, — он посмотрел на виски в своей руке, сунул другую руку в карман и направился в холл, чтобы поприветствовать своих гостей.

Первым в двери его дома вошёл Айгуо, который был родом из соседнего города и работал на крупный синдикат китайской мафии, глубоко распространивший свои корни в американском подпольном мире. Он всегда вёл себя сдержанно, что было очень важно в его бизнесе, поскольку он информировал о поставках, поступающих из Китая или отправляющихся туда, и следил за тем, чтобы всё проходило гладко. Айгуо был намного крупнее среднестатистического китайца, и, по американским меркам, у него не было лишнего веса. Он всегда одевался в традиционную китайскую одежду - красно-золотой Чаншань². А его лысину до самой шеи покрывали татуировки.

Вторым прибыл Карлос, глава банды, которая была вынуждена делить территорию с Айгуо, и чаще всего это приводило к войнам между ними, но Карлос никогда не заходил слишком далеко, потому что Айгуо установил тесные связи с Сальваторе. Банду Карлоса называли «перевозчиками». Если вам нужен был грузовик, лодка, грузовое судно, да и вообще всё, что угодно, для того, чтобы доставить продукцию в страну или наоборот вывезти её, вы не могли обойтись без Карлоса. Он был пожилым мужчиной, невысоким и полным, с тонкими и жирными волосами и с татуировками на животе и костяшках пальцев. Карлос носил рубашки исключительно от Versace, оставляя верхнюю часть груди открытой, что все видели цепи, свисающие с его шеи. Он был упрямым человеком, временами мыслившим иррационально и готовым убивать людей, которые, по его мнению, были бесполезными.

Третьим был Ной, который на покерные вечера всегда прилетал из Лос-Анджелеса. Он занимал высокое положение в ФБР и был связан с ЦРУ, и именно он был причиной того, что многим лордам преступного мира сходило всё с рук. Но, конечно, за очень высокую цену, которую никто из этих людей не боялся платить. Ной был шестидесятичетырёхлетним мужчиной, который всегда одевался так, словно он был профессором, опаздывавшим на пятнадцать минут на лекцию по истории Америки. Он был больше молчаливым слушателем, никогда не говорил ничего компрометирующего, любил шотландский виски. Но его нельзя назвать хорошим человеком - он ничем не отличался от любого авторитета, сидящего за покерным столом. Более того, он убил гораздо больше людей, чем любой из них. У него была собственная армия агентов ФБР, убивавших от его имени всякий раз, когда кто-то подбирался к нему слишком близко, и он всегда подстраивал всё так, чтобы это выглядело самоубийством. Он знал, как скрыть убийство бесследно, и именно поэтому Ной был одним из тех, кого постоянно приглашали на эти вечера.

Четвёртым был Сэмюель, он был американцем, специализирующимся на порохе и оружии и живущим в трёх часах езды от Хэдли. Двоюродный брат Сэмюеля работал в Белом доме, он был бывшим советником президента Соединенных Штатов и Лидером Свободного Мира³. Сам Сэмюель был самым богатым человеком из этой группы, его деловые связи простирались вплоть до Нигерии. Он продавал порох и оружие правительству, умело оставаясь вне поля зрения, чтобы поддерживать семейный бизнес. Сэмюелю было около пятидесяти, он был женат более двадцати лет, и у него было много молодых любовниц. Он был высоким, практически под два метра, с длинными светлыми волосами и карими глазами. Сэмюель жевал табак, был в хорошей физической форме благодаря времени, проведённому в спортзале. Его фирменным методом убийства являлось удушение, потому что ему нравилось наблюдать, как жизнь постепенно ускользает из глаз жертвы. Именно так все его любовницы встречали свою кончину: трахая их, он душил и избивал их до смерти, наблюдая, как они сражаются против него, умоляя позволить им дышать, только для того, чтобы увидеть, как они умирают, пока он в итоге не кончит.

Пятым был Владислав, босс русской мафии, который большую часть времени проводил в Нью-Йорке со своим отцом. Владислав был наследником мафиозной Российской империи и решил создать её, используя богатство, которое у него было. Он был опасным, даже его внешность казалась угрожающей: рост сто девяносто три сантиметра, светлые волосы, идеально зачёсанные назад, выразительные голубые глаза, казалось, он мог расколоть лёд одним лишь взглядом. Ему было тридцать шесть лет, и он оставался холостяком.

Владислава можно было бы назвать самым близким другом Сальваторе, поскольку они проводили много времени вместе и вели совместный бизнес. Но основным источником его доходов являлась проституция, и все мужчины, посещавшие вечера покера, включая Нельсона, получали удовольствие в его борделях в Нью-Йорке. В преступном мире не существовало понятия верности одному партнёру: мужчины, обладавшие такой властью и таким влиянием, как эти семеро, могли делать всё, что им заблагорассудиться.

Последним приехал Сальваторе, он вошёл в комнату, когда все уже сидели, ожидая его. Никто бы не осмелился начать до его прибытия - не зря за покерным столом, рассчитанным на восемь человек, сидели только семеро. Сальваторе был самым молодым из мужчин, ему было тридцать пять лет, но при этом он был самым могущественным из-за своих кровных связей с сицилийской и итальянской мафией. Сальваторе являлся заместителем главы крупнейшей итальянской мафии в Южном и Западном полушарии страны, полностью контролируя Италию, Сицилию, Францию, Англию и половину Европы. Он был одним из членов самой устрашающей и печально известной мафиозной организации во всём мире. Связь с Сальваторе была ключом к успеху, потому что неважно, кем вы являлись, хоть сыном президента Соединенных Штатов, вы должны были получить одобрение семьи Эспозито. Но, если вы пытались обойти их, это было равносильно смерти, потому что Эспозито не боялись кровавой войны.

— Джентльмены, делайте ставки, — сказал крупье, который был также дворецким Нельсона. Он стоял во главе стола, оглядывая собравшихся, но будучи достаточно мудрым, не осмеливался посмотреть никому из этих мужчин в глаза.

Рядом с каждым мужчиной за покерным столом находились напитки и наркотики на любой вкус.

— Сегодня мне повезёт, — начал Карлос, всхлипывая и стирая немного белого порошка с носа указательным пальцем, — двадцать пять тысяч долларов, — кивнул он крупье.

— Как насчёт… — голос Сальваторе привлёк внимание всех присутствующих. Обычно он просто озвучивал сумму и молча сидел, сложа руки, пока не выигрывал. Мужчины за столом направили взгляды в его сторону, когда он откинулся на спинку стула. Из наркотиков Сальваторе предпочитал марихуану, свёрнутую в толстую сигару.

Когда он посмотрел на Владислава, тот призрачно ухмыльнулся.

— Мы поднимаем ставки? — предположил он, однако его слова на самом деле не являлись предложением. — Хорошо, миллион долларов. Наличными.

Мужчины, сидевшие за этим столом, были баснословно богаты, и каждый из них располагал такими деньгами, не было поводов для сомнений. Миллион был для них сдачей копейками, но, несмотря на это, все они были жадными и всегда хотели большего, сколько бы денег у них ни было.

Карлос оживлённо присвистнул, прежде чем кивнуть и хлопнуть в ладоши как взволнованный малыш:

— Погнали! Я тоже в деле, ставлю миллион. Высокие ставки, детка, — пропел он весёлым голосом.

— Я ставлю полмиллиона долларов, — заявил Ной, и крупье кивнул, принимая его предложение.

— Моя ставка шестьсот двадцать пять тысяч, — добавил Айгуо.

— Ладно, это довольно высокие ставки, поставьте на меня полмиллиона долларов! Чёрт возьми, я могу пожалеть об этом, конечно, но кому не нравятся игры с высокими ставками? — сказал Нельсон, ухмыляясь и оглядывая стол.

Сальваторе поднял руку, останавливая Сэмюеля, который собирался что-то сказать.

— На самом деле, Нельсон, я думаю, у меня есть для тебя более интересное предложение, — Нельсон поймал взгляд Сальваторе и замер как олень в свете фар, волосы на его затылке встали дыбом, потому что Сальваторе никогда раньше не смотрел на него. Сальваторе никогда не смотрел мужчинам в глаза, если только они не были мертвы.

— Как насчёт того, что с твоей стороны на столе будут не деньги, — Сальваторе сделал короткую паузу, — я сделаю ставку выше, чем любая другая ставка на этом столе.

— В чём подвох? — спросил Нельсон, прекрасно понимая, как мыслят эти люди, потому что он сам был преступником, и на мгновение задумался, в чём заключался смысл предложения Сальваторе, и к чему тот клонит.

Взгляд Сальваторе был неумолимым и расчётливым. Нельсон был уверен, что Сальваторе может читать его мысли.

— Пятнадцать миллионов долларов, — кровь Нельсона застыла, когда Сальваторе продолжил, — за Нирвану. — Нельсон словно окаменел, его начало трясти изнутри, и его руки задрожали, готовые выпустить стакан из рук.

— Оглянись вокруг, — Сальваторе указал на всех мужчин за покерным столом, которые сидели так же хладнокровно и собранно, как и всегда. Ни один из них не высказывал никаких возражений по поводу происходящего. Мужчинам было всё равно на Нельсона, он был самым слабым звеном в их компании, всего лишь простолюдином, которому удавалось тусоваться с большой рыбой, и уж тем более им было наплевать на его семью. Нельсон был всего лишь шерифом, а они - криминальными авторитетами.

— Вас шестеро, а я только один. Ты можешь получить больше, и ты ставишь меня в невыгодное положение.

Мужчины знали о жадности Нельсона, чёрт возьми, они все были такими. Их жадность была причиной того, что они зашли так далеко, но жадность Нельсона должна была стать причиной его падения.

Нельсон оглядел сидевших за столом мужчин, размышляя о своих шансах. Его дочь за пятнадцать миллионов долларов. Ему не нужно было тратить ни копейки, не нужно было класть деньги на стол, за исключением случая, если Сальваторе выиграет. Шансы на проигрыш казались небольшими, ведь в таком случае, Сальваторе должен выиграть у всех игроков за столом. В его голове также зародилось семя сомнения, которое, казалось, расцветало и стремительно росло. Сальваторе сделал ставку на Нирвану, и это означало только одно - независимо от итогов игры Сальваторе продолжит интересоваться ей. Ведь он был не из тех людей, которые могли забыть и смириться с потерей. Сальваторе гонялся за вещами: бизнесом, наркотиками, деньгами, людьми… Он никогда не позволял чему бы то ни было идти наперекор его интересам.

Нельсон понимал, что сегодняшняя игра могла стать самой большой потерей в его жизни. Но он не осмелился сказать «нет», это было бы неуважительно, поэтому он сглотнул, молясь в глубине души Богу, которого давно оставил. Да и ему необязательно было отвечать, никто этого и не ждал. Сальваторе сказал своё слово, а его слово было законом.

Сегодняшняя игра, в которой можно было выиграть десятки, сотни тысяч, миллионы, ощущалась русской рулеткой. Когда Нельсон смотрел на свои карты, его пустые глаза не выражали никаких эмоций, в них не было ни сомнений, ни жизни, ни смерти…

Нельсон всегда был позади, пытаясь сблизиться с криминальными авторитетами, стремясь достичь их уровня и статуса, но ему это никогда не удавалось. У него было холодное сердце, но люди, которыми он себя окружал, были ещё более бессердечными и жестокими. Если у Нельсона было сердце, покрытое льдом, у этих людей оно отсутствовало. На месте сердец у этих людей были пустые отверстия. Нельсон никогда не мог сравниться с ними ни во влиянии, ни в жестокости, ни в кровожадности, ни в богатстве. Поэтому ему никогда не стать такими как они. Но он пытался подстроиться, пытался стать частью их мира, но его воспринимали как сообщника, шерифа, которого держали рядом ради разнообразия.

Люди вокруг него были ульем, коллективным разумом, думавшим и действовавшим сообща. Они всегда опережали его, даже когда он думал, что они на его стороне, они держались вместе, никогда не выдавая друг друга.

Игра казалась Нельсону честной, в нём теплилась надежда на победу, но всё было напрасно. Игра началась задолго до того, как крупье попросил сделать ставки, до того, как машины въехали на подъездную дорожку и до того, как Нельсон попросил жену и дочь уехать к ведьме.

Ставки были сделаны накануне вечером, когда мужчины собрались в гостиной Сальваторе. Они пили дорогой виски и курили свежескрученные сигары под звуки виолончели. Мужчины вошли с пустыми руками, засунув их в карманы, но после короткой встречи с Сальваторе, чей разум был переполнен воспоминаниями о брюнетке с невинными глазами, они ушли с портфелями денег, которые вскоре потеряют. Ставки были сделаны, игра закончилась ещё до того, как началась, и только из вежливости Нельсону дали шанс побороться за свою дочь ещё один день, потому что Сальваторе не собирался отпускать её, даже если Нельсон действительно выиграет.

Вскоре игра была окончена, выигрыш достался Сальваторе, сердце Нельсона подступало к горлу, он осознавал, что беда, от которой он пытался спасти свою дочь, постучалась к нему в двери.

†††

— Я никогда на это не соглашусь! — Аянда сердито указала пальцем на Нельсона, её глаза пылали гневом и ненавистью к мужу, с которым она прожила более двадцати лет, когда тот осмелился рассказать ей, что сделал. — Как ты мог быть настолько глупым и продать нашу дочь?! — кричала она во все горло.

По большей части, Аянда была тихой, держалась сама по себе, а её единственной ближайшей подругой была её мать. Хотя в молодости она была экстравертной, общительной девушкой, дикой и свободной. Но потом она повстречала Нельсона Ньюмана, который, словно рак, разъедал её изнутри. Нельсон любил Аянду, но она вышла за него замуж, потому что у неё не было другого выбора. Он был влиятельным человеком, окружённым ещё более влиятельными людьми, рядом с которыми он чувствовал себя непобедимым. Он хотел её, и он её получил. И в итоге он отнял у неё всё: силу воли, смелость и любовь, смех и свободу. Он лишил её всего этого, превратив в оболочку женщины.

Когда Нельсон увидел её впервые, Аянда была чистой и невинной девушкой, только окончившей колледж. Сейчас она жила в роскошном доме и мечтала сбежать от него, хотя никогда бы не осмелилась этого сделать. Аянда хотела большего для своей дочери, и если бы это зависело от неё, она бы пересекла весь мир, вернувшись на родину в Южную Африку. Но Нельсон никогда не выпускал Нирвану из виду. И Аянда знала, что никто не мог обезопасить их дочь так, как Нельсон. Именно поэтому она осталась, но теперь её терпение лопнуло. Нельсон совершил самый эгоистичный поступок в жизни - продал их дочь.

— Не повышай на меня голос, женщина, — ворчал Нельсон в ответ.

— Что, чёрт возьми, ты мне только что сказал? Я буду повышать голос, Нельсон, потому что ты говоришь о моей дочери! — Аянда схватила стакан виски, из которого пил Нельсон, и швырнула об стену, разбив его и закричав во всю глотку:

— Чего ты ожидал от меня, Нельсон? Наша дочь, Нирвана, была ставкой в твоей дурацкой игре в покер, и ты её проиграл! Ставка на свою родную дочь за шанс выиграть пятнадцать чёртовых миллионов!

— Я не позволю тебе так неуважительно относиться ко мне! — прорычал Нельсон.

— Нельзя уважительно относиться к такой свинье! — Аянда схватила столовое серебро из кухонного ящика и начала швырять ложки, ножи и вилки в своего мужа, который прикрывал своё лицо руками, пытаясь увернуться.

— Продать мою дочь! Ту, которую люблю, которую вынашивала под сердцем и воспитывала. Играть на неё в покер! Чёрт побери, Нельсон, я убью тебя, — завизжала она, прежде чем её налитые кровью глаза уставились на него. Его руки были окровавлены, потому что только что защищали его лицо и тело от летающих предметов.

— Я убью тебя, — её голос понизился на целую октаву, она больше не кричала, и её тон был мёртвенным, очень похожим на её обычный голос.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — крикнул Нельсон, осторожно отступив от своей сумасшедшей жены.

— Скажи «нет», чёрт возьми. Я хочу, чтобы ты сказал «нет», — твёрдым голосом сказала Аянда.

— Я не могу, и ты это знаешь, Айя. Я не могу сказать «нет», чёрт возьми. Ты же не думаешь, что я этого хотел, не так ли? — Нельсон смотрел на жену с широко раскрытыми глазами, словно умолял её поверить, но всё, что Аянда чувствовала в этот момент, была чистая ярость.

— Я не знаю, чему верить, Нельсон. Я бы не удивилась, если ты сделал это, потому что увидел возможность заработать немного денег.

— Ох, ты сейчас звучишь смешно! — Нельсон усмехнулся, закатив глаза и вскинув руками вверх, — я бы никогда не продал нашу дочь, Айя, нашу дочь, — подчеркнул он.

— Меня тошнит от тебя, Нельсон. Ты такой чертовски эгоистичный и глупый! Я ухожу от тебя, ты меня слышишь…

— О, ты никуда не пойдёшь, даже не думай об этом, — начал Нельсон, но Аянда уже развернулась и направилась к двери.

— Вернись сейчас же, Аянда! — крикнул он ей вдогонку, но она продолжала быстро шагать из комнаты, переходя на бег.

— Ты никуда не пойдёшь, ты меня слышишь? — догнав её, он схватил её за руку и потащил обратно в кухню, в то время как она начала брыкаться в его руках, царапая его лицо и пытаясь вырваться на свободу. Он схватил её за талию, а затем отбросил на пол, Аянда поскользнулась на дорогих полах и ударилась о холодильник.

Она издала болезненный рык, порезав лицо и руки осколками стекла, которые были повсюду после её истерики. Нельсон подошёл к ней и опустился на одно колено. Он смотрел на свою избитую и окровавленную жену, которая теперь молчала и плакала, уже не бушуя и не злясь.

— Теперь, когда ты успокоилась, — он отдышался, — мне нужно найти выход из этого беспорядка. Нам нужно предложить ему кого-нибудь другого, — сказал Нельсон, почёсывая подбородок, думая об этом и озвучивая эту идею вслух. Он думал об этом с тех пор, как облажался за покером, и надеялся, что это может сработать.

— Дочь твоей сестры, эта девушка, Ланга. Мы приведём её сюда и предложим её взамен. Она молодая, чернокожая, возможно, не такая красивая, как наша дочь, но я надеюсь, что она подойдёт. У Сальваторе явно какая-то вспышка тропической лихорадки, возможно, ему просто захотелось поразвлечься с очередной африканской сукой, — Нельсон схватил жену за волосы, она хмыкнула, поняв, что он хотел, и выпрямилась.

— Посмотри на меня, — левый глаз Аянды был порезан, окровавлен и начал опухать, но её правый глаз смотрел ему прямо в глаза. Во взгляде Аянды читался страх. И жестокое обращение Нельсона в течение стольких лет лишь усиливало его.

— Ты поговоришь со своей сестрой и привезёшь сюда её дочь к воскресенью. Я сказал Сальваторе дать мне несколько дней, он согласился на четыре, так что к тому времени она должна быть здесь, и мы предложим ему её взамен, — он вздохнул, когда увидел слёзы, покатившиеся по лицу Аянды, когда та начала качать головой.

— Мне жаль, детка, мне, правда, жаль, Айя. Ты знаешь, я ненавижу это… Я ненавижу, когда ты меня так злишь, — он прижался своим лбом к её, его прикосновение внезапно стало таким нежным, которым едва ли можно было ранить муху.

— Прости, детка. Я очень расстроен из-за всей этой истории с Сальваторе, но я обещаю всё исправить. Ланга - это наш выход, — Аянда тихо вскрикнула и вновь покачала головой в знак протеста. Аянде была противна сама мысль о том, что ей придётся принести свою племянницу в жертву такому человеку как Сальваторе и что ей придётся разбить сердце своей сестры. Она не могла представить, что вот так предаёт свою семью. Но Нельсон мог. Он шикнул, прижавшись губами к её влажным и окровавленным губам:

— Шшш, детка, ты должна это сделать. Ланга или Нирвана, и будь я проклят, если это будет моя дочь.

Глава 5

Атмосфера за столом казалась густой и удушающей. Как будто мои родители хотели быть где угодно, только не здесь. Тишина за завтраком была оглушительной, и каждый из нас уделял больше внимания тому, что находится в тарелке, чем остальным людям, сидящим за столом. Поймите меня правильно, завтрак или любой другой приём пищи, разделённый с моей семьёй, никак нельзя было назвать идеальным семейным времяпрепровождением. Во всяком случае, эти семейные посиделки случались не так уж и часто. По утрам папа обычно был с похмелья, а, следовательно, жутко раздражённым. Его бесила каждая мелочь, и поэтому, во мне укоренилась привычка молчать во время завтрака. Мама тоже ходила на цыпочках вокруг папы и была ещё тише меня. Время от времени во время еды она бросала мне через стол улыбку, и я улыбалась ей в ответ. Это был наш маленький секрет и небольшая издёвка над папой.

Однако этим утром поведение мамы изменилось. Она смотрела только в свою тарелку, не поднимая головы, а волосы полностью закрывали её лицо. Мама всегда была замкнутой и молчаливой женщиной. Я могла на пальцах одной руки сосчитать, сколько раз я слышала её смех. Потому что её смех был действительно редким явлением и раздавался буквально пару раз за все эти годы. Но на её лице всегда была улыбка.

Именно по её улыбкам я понимала, что она чувствует. Я могла видеть, что она боялась, что она хотела сказать, что любит меня или, чтобы я её послушалась, что она готова заплакать или, что она хотела, чтобы я ушла. Я могла видеть любую её эмоцию, будь то злость, замешательство, грусть, счастье, тревога… Мне было легко её считывать, и это о многом говорило. Я едва могла прочесть книгу, но мама была первым человеком, которого я считывала так тщательно, и вероятно, она будет первым и последним настолько понятным для меня человеком.

Сегодня она пряталась от меня. Молча ела овсянку, и даже её ложка не издавала ни звука, когда касалась дна тарелки. На ней была красная шёлковая ночная рубашка длиной до самого пола, закрывающая её руки до запястий. Её волосы были взъерошенными и неопрятными, и она не пожелала мне доброго утра. Папа же просто молча жевал тост. Громкий хруст поджаренного хлеба и то, как он потягивал кофе, смешанный с виски, говорили, что сегодня у него нет похмелья.

Я наблюдала за ними обоими, нахмурив брови и гадая, что же произошло. Но потом бросила эту затею, потому что, честно говоря, мне не следовало ожидать чего-то хорошего, когда дело касалось моих родителей.

— Ланга скоро приедет в гости, — наконец заговорил отец, и, взяв салфетку, протёр уголки губ. Звук его громкого голоса заставил меня посмотреть на него, закончив бездумно играть с едой в тарелке, но интерес вызвало именно упоминание имени моей любимой кузины.

Мы с Лангой были не разлей вода. Она была интровертом, как и я, держалась в стороне ото всех и не имела друзей. Раньше над ней жестоко издевались, что побудило её ещё больше зарыться в себе, и она познавала жизнь с помощью книг. Мы с Лангой постоянно шутили, когда находились вместе и понимали друг друга без слов, но такие моменты случались не так уж и часто. Мы постоянно общались в «Instagram» и в течение дня отправляли друг другу забавные видео из «TikTok». Она предпочитала аниме и музыку K-Pop. Она поклялась, что выйдет замуж за китайца и проживёт остаток жизни в Китае, потому что была очарована их культурой. Когда мы встречались, каждая из нас выбиралась из своей скорлупы. Мы всю ночь смеялись, шутили и болтали об её одержимости Чимином и моей одержимости Демсоном Идрисом.

— Правда? Когда? — я не могла скрыть взволнованность в своём голосе, широкая улыбка растеклась по моему лицу, и я начала подпрыгивать на стуле от предвкушения.

Папа слегка усмехнулся, увидев мою реакцию.

— Скорее всего, завтра, — он повернул голову и бросил взгляд в сторону моей матери, которая за всё это время ни разу не подняла глаз от своей тарелки - мы с твоей матерью подумали, что тебе будет полезно увидеться с ней ненадолго. Прогуляетесь по городу. Ну, ты знаешь…

— О, Боже мой, это так здорово. Не могу дождаться, когда увижу её!

— Хорошо, я рад, что ты так рада её приезду. Надеюсь, что и она тоже, — сказал он, взяв кружку с кофе и отпив из неё с громким хлюпаньем, — как Рэйчел? — спросил папа, облокачиваясь на стол и проводя пальцами по густой бороде, останавливая свой взгляд на мне.

— С ней всё в порядке, — ответила я, пожав плечами.

— Почему ты пошла в «Languid Lounge»?

Я заколебалась на мгновение, удивившись его вопросу, но потом поняла, что слухи о моём танце с Сальваторе наверняка уже дошли до моего отца. Я занервничала, ведь разозлить отца было одной из последних вещей, которую я бы хотела сделать. Я понятия не имела, как он отреагирует, потому что меня там не должно было быть. Я знала, что мне не следовало даже приближаться к Сальваторе, не говоря уже о том, чтобы танцевать с ним. А уж тем более сидеть напротив него и заставлять его называть мне своё имя.

Папа всегда предупреждал меня держаться подальше от его друзей, и это было одним из немногих правил, которому я должна была беспрекословно следовать. На самом деле это было самое главное правило, написанное жирными и заглавными буквами, да и вдобавок несколько раз подчёркнутое и выделенное.

— Я всего лишь хотела поддержать Рэйчел, ведь это было её первое выступление…

— Ты предпочитаешь просто игнорировать мои правила и не слушать меня, Нирвана? Что на тебя нашло? — спросил папа с беспристрастным лицом, в его взгляде сквозило раздражение.

Я откинулась на спинку стула, прерывая зрительный контакт, потому что безумно нервничала от его допроса.

— Как будто ты изо всех сил делаешь всё возможное, чтобы подвергнуть себя как можно большей опасности. Чего ты пыталась добиться, танцуя с Сальваторе? — продолжил он.

— Я не хотела, папа, — прошептала я.

— О, ты не хотела? — он раздражённо вскинул голову и вздохнул. — Слава Богу! Это определённо меняет дело. Тот факт, что ты не хотела с ним танцевать, поможет мне сладко уснуть сегодня и легче дышать в течение дня, — рявкнул он, даже не пытаясь скрыть сарказм в своём голосе. — Я уверен, что ты не хотела этого так же, как не хотели умирать все те люди, которых он прикончил. Так что это хорошо, правда, молодец, я горжусь тобой. Горжусь тем, что этого ты не хотела.

Вдруг он хмыкнул и ухмыльнулся, взяв бутылку виски и добавляя его в свою чашку.

— Я не знаю, может быть, нам стоит прямо сейчас заказать тебе гроб, чтобы потом не было никаких осложнений. Наверное, мне следует позвонить всей семье и сообщить им, что время пришло. Попросить всех твоих тётушек и дядюшек выделить время в следующем месяце и назначить дату твоих похорон. Ведь ты хочешь и дальше бегать по городу, кружась в танце с таким человеком как Сальваторе. Похоже, ты решила, что ты уже слишком взрослая.

— Пап…

— Замолчи! — крикнул он, хлопнув руками по столу и заставив меня подпрыгнуть от страха. Я наблюдала за ним осторожными и испуганными глазами, пока он смотрел прямо на меня, продолжая говорить, — Я велел тебе оставаться в своей комнате. Я также велел оставаться на месте и не спускаться вниз, а ты не послушалась, Нирвана. Я не знаю, что на тебя нашло, но что бы это ни было, это явно приведёт к твоей смерти. Или ты не знаешь, кто такой Сальваторе? Нирвана, ты забыла о людях, с которыми я веду дела? Они не хорошие люди! Все они убийцы, мафиози, наркобароны, торговцы людьми. Если бы они обратили на тебя внимание, то они бы точно захотели поместить тебя в свои бордели. Продать тому, кто предложит самую высокую цену. Упрятать тебя в каком-нибудь богом забытом здании, занимающимся торговлей людьми, вместе с другими девушками, которым приходится ложиться под влиятельных людей, просто чтобы сохранить себе жизнь. Это то, чего ты хочешь? Это то, чего ты хочешь?! Ответь мне!

— Нет! — прокричала я, и слёзы обожгли мне глаза. — Нет... Я не хочу этого, папа.

Он в ярости стиснул челюсти, опустив испуганные, злые глаза на кофейную кружку, затем встал и вышел из комнаты. Я закрыла лицо руками, прежде чем разрыдаться. Я испугалась, потому что знала, что он прав и что у меня точно будут проблемы.

Я почувствовала, как руки мамы обвивают меня, и я позволила себе утонуть в её нежных объятиях. Её сладкий голос успокаивал меня, пока я продолжала плакать.

— Шшш… — успокаивающе шептала она мне на ухо, и это взволновало меня ещё больше.

К сожалению, подобные моменты не были редкостью. Папа всегда заставлял меня плакать. Он же был первым человеком, который довёл меня до слёз. Папа был первым мужчиной, который заставил меня плакать, смеяться, улыбаться, хихикать, закатывать глаза. Папа был первым человеком, который разбил моё сердце. Он постоянно злился и вымещал свою злость на нас с мамой. Иногда плакала не я, а мама, и мне приходилось обнимать её, прижимать к себе и успокаивать. Ведь я знала, что от слёз становится только хуже. Поэтому, когда я обнимала её и просила успокоиться, она плакала ещё сильнее и обнимала меня в ответ в десять раз крепче. И наоборот. Вот такими были наши отношения. Вот как мы сближались, пытаясь донести слова, которые не могли произнести вслух. Обещая друг другу, что будем рядом до самого конца.

Жизнь в стенах этого прекрасного дома была не такой уж и прекрасной. Папа не был хорошим человеком даже по отношению к двум людям, которых, как он утверждал, любил больше всего на свете.

†††

Я бы не стала готовить даже ради спасения собственной жизни, но я была превосходным пекарем. Всякий раз, когда происходило что-то подобное, выпечка была для меня лучшей терапией. И в этот раз, я стояла на кухне, пекла торт «Красный бархат» в форме сердца и смотрела, как на большом экране телевизора идет «Дневник безумной чёрной женщины».

— Он, определённо, это заслужил, — пробормотала я себе под нос, наблюдая, как на экране Хелен кричала на Чарльза, а затем швырнула его в большую ванну, говоря «Перестань пускать эти пузыри». На мой взгляд, это лучшая часть фильма.

Сколько бы раз я ни смотрела этот фильм, он разжигал во мне гнев, который был почти осязаем. Жестокое обращение Чарльза с Хелен было слишком похоже на ситуацию в нашем доме. Возможно, именно поэтому я всегда с нетерпением ждала той части, где Хелен постояла за себя и дала отпор человеку, который ломал её жизнь годами, а затем выбросил её, как будто она какая-то вещь. Чарльз был очень похож на отца. Он был очень образованным, но при этом неверным, жадным и подлым человеком. Хелен была покорной женой, которая осталась в нездоровом и несчастливом браке, потому что не могла уйти, так как не знала другой жизни. Хелен была слишком похожа на маму. Каждый раз, когда я смотрела ту часть, где Хелен начала мстить за то, как он поступал с ней все годы их брака, я представляла на её месте себя.

Смотреть этот фильм всегда было неоднозначно, как будто я наслаждалась действием, но тратила слишком много своих эмоций, проецируя ситуации на себя. Каждый раз фильм меня расстраивал, и я слишком много думала о папе и маме. Я выдохнула, вытерла руки о фартук, поправила большие очки на переносице и достала пустой поднос, на который потом помещу торт, чтобы дать ему немного остыть, а затем продолжить покрывать его глазурью.

— Нирвана, — я подняла глаза на звук, увидев свою медсестру, которая также была моей няней, хотя я была уже достаточно взрослой, чтобы не нуждаться в её услугах. Её обязанности больше походили на роль личного помощника, который периодически выполнял для меня поручения. Розалия была намного старше меня, но определённо моложе моей матери. Это была скромная мексиканка, простодушная почти во всех отношениях. У неё были редкие каштановые волосы средней длины, как всегда, собранные в хвост, тонкие брови и ни грамма косметики на лице. Одежда, которую она чаще всего носила, представляла собой чёрные брюки и майку в тон. В руках она держала пакет, квадратную коробку из красного бархата и красную розу. — Доставка для тебя.

— Я ничего не заказывала… — я нахмурила брови и, сделав паузу, продолжила, — по крайней мере, мне так кажется. Что это такое? — спросила я, подходя к ней. Мои босые ступни шлепали по полу, когда я приближалась к ней, чтобы забрать вещи.

— Я не знаю. Какой-то мужчина просто оставил это и сказал передать тебе. Может быть, у тебя появился тайный поклонник? — предположила она с улыбкой, и я легко рассмеялась в ответ на её предположение, взяв ароматную красную розу.

— Записки нет, — пробормотала я, осматривая коробку в поисках белой карточки, но так ничего и не обнаружив. Я вернула цветок Розалии и начала развязывать обвитую вокруг коробки чёрную шёлковую ленту. Лента легко поддалась, и я небрежно, не ожидая чего-то тяжёлого или хрупкого внутри, открыла верхнюю крышку.

Мы с Розалией одновременно издали громкий и удивлённый вздох, увидев тысячи бриллиантов, упавших на пол к нашим ногам.

— Боже мой! — вскрикнула Розалия, и в тот момент я полностью разделяла её чувства. Она наклонилась, чтобы подобрать несколько бриллиантов, а я тем временем взяла горсть оставшихся в шкатулке, осматривая дорогие украшения на предмет подделки. Я была шокирована, увидев их количество, попутно пытаясь угадать, кто бы мог быть отправителем. Однако мне не пришлось долго думать: под бриллиантами на дне коробки лежало сложенное в конверт письмо. Я положила шкатулку с оставшимися камнями на кухонный островок, прежде чем взять его в руки. Я развернула письмо и обнаружила написанное от руки стихотворение на итальянском языке:

Ты преследуешь меня даже во сне,

Твой образ отпечатался в моей памяти.

Я очарован тобой…

…Нирвана…

Твоё имя эхом отзывается в самых потаённых уголках моей души.

Я оживаю, вспоминая о твоих прикосновениях…

О нежных покачиваниях наших тел под джазовую музыку.

Ты стала моей навязчивой идеей,

От которой я не в состоянии избавиться.

Сальваторе.

Позже я сидела на кровати, разглядывая бриллианты и восхищаясь их сиянием. Бриллианты - лучшие друзья девушек, и я не стану отрицать, что люблю бриллианты. Я всегда была девушкой в бриллиантах. Начиная с драгоценных серёг с бриллиантами, которые я носила с детства. Они были первым подарком отца, который я буду передавать из поколения в поколение. Заканчивая кольцами и украшениями, которые я надевала всякий раз, когда у меня было хорошее настроение. Однако получение бриллиантов от человека вроде Сальваторе не сулило ничего хорошего. Он явно был при деньгах и швырял бриллианты мне под ноги, словно это были цветы. Мне не нравились состоятельные мужчины, потому что они были склонны думать, что могут купить что угодно… Любую женщину, которую захотят, и такой подход к жизни раздражал. Люди с деньгами казались преступниками, которых никогда не привлекут к ответственности за их действия. Они были убийцами, свободно бродящими по улицам и чувствовавшими, что в их власти взять что и кого угодно.

Я не хотела пересекаться с такими.

Сальваторе был как раз из таких людей, и мне нужно было держаться от него подальше. Я чётко осознавала это.

Стихотворение, которое он написал, лежало под бриллиантами на моей кровати. Слова, казалось, сияли так же ярко, как и камни, пока я была погружена глубоко в свои мысли. Я размышляла над стихотворением, в котором он называл меня навязчивой идеей, от которой он не в состоянии избавиться. Слова были милыми, я не могла этого отрицать. Это возбуждало тёмную часть меня, которой нравилось, когда меня воспринимали чьей-то навязчивой идеей, словно я являлась предметом чьей-то преданности и чьего-то желания. Я провела большую часть своей жизни, пытаясь не выделяться и смешиваться с толпой. И когда дело дошло до того, что на меня обратил внимание такой властный и опасный человек, это определённо повысило мою самооценку и заставило почувствовать себя особенной. Я знала, что не должна испытывать таких чувств, особенно если речь шла о Сальваторе Эспозито, но, чёрт возьми… Было приятно чувствовать себя главной героиней этого романа.

Внезапно раздался настойчивый стук в дверь, вырывая меня из размышлений.

— Нирвана, — произнёс тихий голос из-за двери, и я сразу поняла, что это Розалия, — твоя кузина приехала.

Я бросилась собирать все рассыпавшиеся бриллианты, чтобы сунуть их под подушку.

— Хорошо, я спускаюсь, — я вскочила, не в силах сдержать волнение, и выбежала из спальни, чтобы как можно быстрее увидеть Лангу.

Глава 6

Отец сказал, что сегодня вечером мы собираемся на праздничный семейный ужин. Итак, мы с Лангой ходили кругами по моей спальне, судорожно готовясь к выходу.

— Да, оно определённо тебе пойдёт, — сказала я, отводя взгляд от зеркала в ванной и бросая взгляд на Лангу, которая держала в руках одно из моих платьев. На самом деле у неё не было впечатляющего гардероба, ведь чаще всего она носила мои вещи. Я ни капельки не возражала против этого, поскольку одежды у меня было более чем достаточно.

— Это моё самое любимое платье из всех, — сказала она, проходя вглубь спальни, одетая лишь в нижнее бельё.

Мы с Лангой внешне были совершенно не похожи друг на друга. Ланга, по моему мнению, была очень красива. У неё был медовый оттенок кожи и причёска в стиле пикси. Её лицо, по сравнению с моим, было более округлым, а черты лица более детскими и миловидными. Её губы были в форме сердечка, маленький вздёрнутый носик, и пышные ресницы. У неё были густые брови, и она никогда не притрагивалась к ним пинцетом, потому что ей нравился их естественный вид. Я не стала с ней спорить. Все эти мелочи во внешности в купе делали её прекрасной и уникальной по-своему. Она выглядела как одна из моделей с обложек журналов, но в отличии от них, она была немного пухленькой, но это её совершенно не портило. При своём росте в сто пятьдесят пять сантиметров, она с ловкостью компенсировала свои недостатки незаурядной внешностью и заразительным смехом.

Я наблюдала в отражении зеркала, как она надевала платье, оливково-зелёное от Givenchy, доходившее ей до середины лодыжек. Платье было красивым, особенно выделялся овальный вырез у шеи и спины, обрамлённым маленькими металлическими заклёпками.

— Помоги мне застегнуть его, — она указала мне на свою спину, и я подошла к ней, чтобы потянуть бегунок наверх. — Я могла бы покупать вещи из твоего шкафа, — сказала она с улыбкой, подойдя к большому зеркалу и проверяя свой макияж, пока я занималась своим.

— Да пожалуйста, бери всё, что захочешь. Я не против, — сказала я с улыбкой, проведя несколько раз тушью по ресницам, а затем, отложив её, решила, что настало время надеть платье.

— Кстати, что там насчёт парня, с которым ты раньше общалась? — спросила я её, вынимая из шкафа вешалку со своим платьем.

В этот вечер я решила выбрать более утончённое, элегантное платье. Я понятия не имела, куда нас отвезёт отец, но точно знала, что это будет не забегаловка, вроде Макдональдса. Я остановилась на белом платье без рукавов от Elisabetta Franchi, с глубоким декольте и боковым разрезом до середины бедра.

— Ты не поверишь тому, что я узнала. В любом случае, ты ведь знаешь, что дела между нами шли хорошо?

— Да, он был идеален, — согласилась я.

— Ну, он сказал мне, что ему пришлось уехать, чтобы заниматься регби. Потому что он… Эм… Мечтает однажды стать профессиональным спортсменом, но в данный момент у него нет никаких перспектив, потому что он играл только в нашем провинциальном городе, — продолжила она, сообщив информацию, которую я и так уже знала.

Ланга редко привлекала к себе мужское внимание, и именно этот факт делал нас настолько похожими. Из-за нашей замкнутой натуры мы часто неосознанно отталкивали людей. Но пару месяцев назад она рассказала мне о парне, которому было всё равно, что она его игнорирует. Он на неё запал, несмотря на то, что она была такой причудливой. Этот парень мечтал когда-нибудь стать профессиональным игроком в регби в составе команды «Спрингбокс». И судя по видео с его игрой, которые она мне присылала, я не сомневалась, что он когда-нибудь добьётся своей цели.

— Ладно, ближе к делу, — мне очень хотелось узнать, что произошло, ведь он ей очень нравился.

— В любом случае, он уехал, и не так давно я тусовалась с парой его друзей. Ничего криминального, мы просто случайно столкнулись в кампусе и решили пообедать вместе. Пока мы сидели в столовой, они вдруг завели очень странный разговор. Сначала они спросили меня о нём, и я ответила без особых подробностей, — она сделала паузу, начав наносить карандаш для губ, обращая пристальное внимание на то, чтобы линия вышла идеальной, — но потом они такие: «Так ты знаешь о его проблеме?», а я такая: «Какая проблема?».

— О нет, и что же это?

— Ты не поверишь, — ответила она, закатив глаза, — они такие: «У него проблемы с честностью», а я такая: «О чём вы, ребята, вообще говорите?», и они такие: «Он лжёт… Постоянно».

— Какого чёрта? — абсолютно сбитая с толку спросила я её, — то есть… все лгут, Ланга.

— Я знаю, и я так и сказала, а они такие: «Не так, как он», а затем они продолжили говорить мне, что он врал так часто, что им в итоге пришлось приструнить его.

— Приструнить? За ложь?

Это звучало глупо.

— Да, они сказали, что всем его друзьям и родственникам пришлось собраться вместе, чтобы сказать ему, что его ложь возмутительна. И он такой: «Ну, я просто не знаю, как остановиться».

Я рассмеялась над абсурдностью этой ситуации. Ланга, недолго думая, начала смеяться вместе со мной, а затем мы продолжили говорить о том, насколько мужчины бесполезны и что ей никогда больше не следует разговаривать с парнями. Ведь она никогда не узнает, что из сказанного ей правда, а что - ложь.

Через полчаса мы с ней были готовы выдвигаться на ужин, сидя на заднем сиденье моего BMW, но мои родители решили, что мы поедем все вместе на их Cadillac «Escalade». Опустив окна, мы с Лангой, орали во весь голос песню «Midnight Sky» Miley Syrus с воображаемыми микрофонами в руках. Поэтому, дорога до места назначения казалась более интересной, чем ожидание предстоящего ужина в кругу семьи. Во время поездки с одной из моих самых лучших подруг, я не могла сдержать улыбки, которая не сходила с моего лица. Мы сделали несколько размытых селфи, и наш смех был бы менее громким и раздражительным, если бы мы не украли вино из погреба моего отца и не прикончили больше половины бутылки.

Ночной воздух был прохладным и освежающим, и в этот момент меня нисколько не волновало состояние моей причёски, на которую я потратила по меньшей мере час. Я покачивала головой из стороны в сторону, наслаждаясь ощущением ветра у себя в волосах, пока мы с Лангой танцевали, сидя на заднем сидении машины. Мы улыбались друг другу каждый раз, когда наши взгляды встречались, хватали друг друга за руки и от всей души выкрикивали слова из песни. Каждый раз, время, проведённое с Лангой, напоминало мне почему именно она была моей самой любимой кузиной.

Стоило песне закончиться, как мы подъехали к «Languid Lounge», и я всего на мгновение засмотрелась на здание, пока Ланга пыталась избавиться от приступа хихиканья. Передо мной мигало название заведения, пока я сидела в машине и думала о человеке с бездонными серыми глазами, почувствовав, как по моей спине пробежали мурашки.

— Это было так весело, — широко улыбаясь, сказала Ланга, положив голову мне на плечо.

Я вынырнула из своих мыслей и кивнула в ответ, одновременно пытаясь привести в порядок свою растрёпанную причёску.

— Согласна. Я думаю, после того, как мы поужинаем с моими родителями, мы попросим поехать домой более долгим маршрутом и повеселиться ещё, — предложила ей я.

— Это было бы прекрасно, — засмеялась она в ответ, пытаясь пригладить своё слегка помятое платье.

Пассажирская дверь с её стороны открылась, и она выскользнула первой, и я последовала сразу за ней. Я взяла её за руку, обнаружив, что мои родители уже ждут нас у входной двери.

— Ух ты, это потрясающее место, — ахнула Ланга, бросая взгляд на очередь из подъезжающих машин, а затем на количество людей, входящих в заведение вместе с нами.

Ланга жила гораздо более простой жизнью, чем та, к которой привыкла я. Она жила со своими родителями, сводным братом и сестрой, в доме с тремя спальнями и одной ванной комнатой на всех. Поэтому она всегда была потрясена, когда приходила ко мне в гости. С широко открытыми глазами и ртом, она восхищалась всем, что я ей показывала.

Стоило нам войти в здание, я сразу же окунулась в воспоминания о проведённом здесь вечере. Я бросила взгляд на танцпол, по которому сейчас кружили несколько пар, и вспомнила, что в тот вечер мы были единственной танцующей здесь парой. Мой желудок стянуло в тугой узел, когда отец подошёл к стойке регистрации, чтобы поговорить с сидящим за ней с мужчиной. Моя мать тут же схватила его за руку. Мама не сказала мне ни слова с того дня, но в данный момент мне было всё равно, потому что сейчас у меня была компания - Ланга.

Мужчина вышел из-за стойки и двинулся вперёд, прося нас следовать за ним. Я думала, что он собирается провести нас к одному из столов на первом этаже, но вместо этого он резко изменил направление и повёл нас в совершенно другую сторону. Мы последовали за ним под звуки выступающего на сцене джаз-бенда до тех пор, пока не подошли к лестнице.

— Ожидайте здесь, — сказал мужчина, и мы остановились, наблюдая, как он поднимается по лестнице.

Это было странно. Не нужно было быть гением, чтобы не почувствовать, что здесь что-то было не так. Что происходило? Что задумал папа? Почему нас уводили из ресторана? Я не могла сосредоточиться на этих вопросах, потому что Ланга взволнованно посмотрела на меня, и я обратила всё внимание на неё. Её непонимание ситуации было не так велико, как моё, да откуда ей знать? Она никогда не была здесь раньше. Я вспомнила, что сероглазый мужчина находился этажом выше нас, когда я в последний раз была здесь. Тогда я решила, что это VIP-зал. Отец как раз был VIP-персоной, но, куда бы мы не пошли, я не могла отделаться от чувства, что Сальваторе где-то здесь.

Но после бриллиантов, которые он прислал, мне не хотелось его видеть.

Мужчина спустился по лестнице и кивнул, указывая руками в сторону лестницы.

— Прошу вас, — сказал он с улыбкой, и мой отец кивнул. Он поблагодарил его, поднимаясь с мамой мимо него по лестнице, а мы с Лангой следовали прямо за ними. Поднявшись по лестнице в зал, я увидела большое количество мужчин в дорогих костюмах, телохранителей, судя по всему. Там стоял бильярдный стол, за которым, казалось, группа из четырёх мужчин была полностью сосредоточена на игре. Дальше стояли три больших круглых стола с такой же сервировкой, как и на нижнем этаже ресторана. За столом, прямо по центру, находящимся ближе всего к балкону, сидел ни кто иной, как Сальваторе. Прямо как в тот самый вечер. Он сидел в полном одиночестве и ужинал, и я почувствовала, как моё сердце бешено заколотилось.

Я думала, мы сядем за один из пустых столиков, но нет. Отец двигался именно к тому столу, за которым сидел Сальваторе. Я была уверена, что Сальваторе знал о нашем присутствии, однако он даже не поднял на нас взгляд от своей тарелки. Он в полном молчании медленно нарезал стейк, лежащий перед ним на столе.

— Эспозито, — поприветствовал Сальваторе отец, а тем временем мы всё ещё продолжали стоять за его спиной.

— Шериф, — он сделал паузу, и всё ещё не поднимая глаз, откусил кусочек только что нарезанного стейка. Затем он промокнул губы салфеткой, положил вилку и нож по обе стороны от тарелки, словно он был особой из королевской семьи, и только после этого поднял глаза на моего отца. Он не сказал больше ни слова, лишь жестом указав нам на стулья перед собой. Отец беспрекословно последовал его приказу, выдвинув стул для мамы, и буквально толкая её на него, в то время как остальные отодвинули свои стулья и сели. Я не осмеливалась поднять голову и посмотреть на Сальваторе, предпочитая больше сосредоточиться на столе.

Мы сидели молча, и обстановка была напряжённой, мы все понимали, что не смеем говорить, пока к нам не обратятся. Мне было интересно, зачем отец привёл нас сюда. Привёз прямиком к Сальваторе после того, как он не так давно наорал на меня из-за встречи с ним, и просил держаться от него как можно дальше.

— Мистер Эспозито, я просто хотел… — папа сделал паузу, потирая руки, словно пытаясь избавиться от напряжения, — познакомить вас с моей семьей, вот и всё. Моя жена Аянда, моя дочь, и моя прекрасная, умная племянница Ланга.

Сальваторе не сказал ни слова после того, как нас ему представили. Я не упустила из виду то, как мой отец пытался обойти меня, как будто я не нуждалась в представлении.

— В любом случае… Эм… Я пришёл поговорить с тобой о нашем… Ну, ты знаешь… О той ночи и о сделке, которую мы заключили. Я просто думаю, что… Эм… Мы могли бы заключить новую сделку… Может быть, найти какой-то компромисс, понимаешь?

Папа определённо нервничал, и я не могла не задаться вопросом, почему? О какой сделке он говорил? Обычно мы никогда не говорили о делах отца, потому, что он старался держать подальше от своих дел. Однако на этот раз он говорил о сделках в нашем присутствии, и это не могло меня не насторожить. Обстановка была напряжённой, казалось, было бы слышно даже если бы на пол упала булавка, несмотря на то, что в помещении было полно народу. Другие гости и охранники, окружившие большую часть этажа, наблюдавшие за играющими в покер гостями - они все замолчали. Было ощущение, что все слушают отца, и это заставляло меня чертовски нервничать.

Моё любопытство взяло верх, и я не могла больше сосредотачивать свой взгляд на столе. Я окинула взглядом помещение, прежде чем вернулась к серым глазам, которые преследовали меня даже во сне. Слова из его стихотворения пронеслись у меня в голове, и я задалась вопросом, что он пытался мне сказать. Его глаза встретились с моими, как будто он звал меня всё это время и знал, что я рано или поздно найду его. Я чувствовала себя оленем в свете фар, однако не могла оторвать от него взгляд. Его глаза не выражали абсолютно никаких эмоций. Они были лишены жизни, но, чёрт возьми, что это был за взгляд.

Он видел меня.

— Я предложу тебе вариант, который в будущем не доставит тебе никаких проблем. Она твоя, ты можешь её забрать…

О чём говорит отец? Кого он привёл в качестве ещё одного варианта?

— Нет. — Сальваторе оставался невозмутимым, продолжая смотреть мне в глаза.

Моё тело пылало. Сердце сжималось от дьявольской красоты этого чудовищного мужчины. Я знала, что должна развернуться и бежать, однако каждая клеточка моего существа хотела быть как можно ближе к нему.

— Мистер Эспозито, она так же хороша. Только взгляните на неё…

— Ты пришёл ко мне с этой ерундой? — наконец заговорил Сальваторе, не отрывая от меня глаз. Его слова, обращённые к отцу, были произнесены таким холодным тоном, что отец вздрогнул. — Чтобы продать мне другую женщину?

Он разорвал наш зрительный контакт и посмотрел на отца.

Дальнейшие события развивались слишком внезапно. Наступила тишина. Тишина, которая длилась, казалось, несколько часов. Всё это время Сальваторе неотрывно смотрел на моего отца, ожидая его ответа. Но отец молчал.

— Ну, вот что я говорю на твоё предложение, — Сальваторе резко достал золотой пистолет, направив его, казалось, в мою сторону. Не прошло и миллисекунды, как он нажал на спусковой крючок, и я почувствовала брызги крови на своём теле. Теперь уже безжизненное тело Ланги, с отстреленным наполовину лицом, с глухим стуком упало на стол. — К чёрту это.

Мои глаза расширились от шока, а затем моя мать закричала. Как только раздался выстрел, в заведении начался переполох. Я слышала, как внизу кричали люди, началась давка, каждый из них испугался выстрела, который они только что услышали. Я застыла, моему мозгу потребовалось много времени, чтобы осознать то, что только что произошло. Я посмотрела на стол и увидела, что у Ланги не было половины лица, а кровь растеклась по всему столу, словно кто-то открыл кран с водой под самым высоким напором. Я бросила взгляд на своё белое платье и увидела, что оно покрыто кусочками мозгов и брызгами крови, затем прикоснулась к своему лицу, которое было покрыто тёплой липкой жидкостью. Я повернулась к маме и увидела её полный ужаса взгляд. Она кричала, отодвигая стул назад, пытаясь убежать. Но её ноги подкосились, и она сразу же упала на пол, не в силах оторвать глаза от этой сцены, продолжая истерично кричать. Я посмотрела на Сальваторе. Он всё ещё держал в руках пистолет, но на этот раз направлял его в сторону моего отца, который уже лежал в луже собственной крови на полу, подстреленный сзади. Видимо, он пытался сбежать, прежде чем Сальваторе выстрелил ему в колени. Я поняла это по пятнам крови на светло-бежевом костюме, который сегодня надел отец. Мой отец тоже кричал, а его лицо исказилось от боли. Я наблюдала, как Сальваторе закурил сигарету, из дула его пистолета до сих пор выходил дым, и тогда ко мне, наконец, вернулась способность реагировать. Я начала кричать так громко, что из моих ушей пошла кровь.

Глава 7

Как единственный ребёнок в семье, я росла окружённая чрезмерной заботой и вниманием. Моя жизнь была спокойной и безмятежной. Мне никогда не приходилось убивать пауков или переживать печальную смерть моих домашних питомцев. Мои родители просто заменяли их, утверждая, что они удивительным образом прожили более двенадцати лет, в то время как средняя продолжительность жизни моих домашних питомцев редко превышала пару лет. Поэтому первый опыт столкновения со смертью был шокирующим. Раньше я смотрела документальные фильмы о преступлениях, и была одной из тех девушек, которые, готовив себе еду смотрели передачи о жестоких убийствах, при этом оставаясь совершенно спокойными. Однако теперь, столкнувшись с реальностью, я почувствовала, что моя безмятежность и равнодушие исчезли.

То, что произошло на моих глазах, выходило за рамки моего понимания. Я поняла, что схожу с ума, сидя на полу и выдирая волосы из головы. Я всхлипывала, блевала, кричала от страха и ужаса, заново проживая эту кровавую встречу. Каждый раз, переживая этот момент снова - чувствовала, как мозги разбрызгиваются и попадают на мою кожу. Поэтому я держала глаза открытыми, стараясь не моргать, и визжала во весь голос, как банши, забившись в угол спальни. Меня затащили сюда после того, как я увидела труп Ланги, лежащий прямо передо мной, и половину её лица, забрызгавшего моё платье и лицо.

На мне всё ещё было белое платье, которое было покрыто засохшей кровью, и белого цвета на нём практически не осталось. Вокруг меня была рвота, поскольку я никак не могла перестать опорожнять содержимое своего желудка. Образ трупа Ланги, ощущение её плоти на моем теле, которые я обнаружила даже на ладонях - вызывало у меня физическую боль. Стены спальни, которые раньше были белыми, теперь покрыты кровавыми отпечатками моих рук, из-за того, что я карабкалась по ним и билась в дверь, пытаясь найти выход.

Боясь за свою судьбу, я слышала звуки вдалеке - крики отца.

Они доносились сквозь стены спальни, в которой я находилась, отдаваясь эхом в комнате, и я поняла, что его пытают. Его крики были смертельными, раздирающими внутренности и леденящими душу. Я могла только представить, что Сальваторе делал с ним. Не было никаких сомнений: Сальваторе был настоящим монстром, и я ненавидела его.

Я боялась его и всей его сущности.

— Отец! — кричала я, колотя кулаками по стенам, взывая к нему. Я не чувствовала больше боли в ушах, не обращала внимания на кровь, вытекающую из них, стекающую по моему лицу. Меня не волновала ни капля боли, которую я испытывала. — Ма! Ма! — не знала, что мой голос может быть таким громким, у меня никогда не было причин кричать так, как я кричала в данный момент. Я кричала нечеловеческим, отчаянным, и сломленным голосом… будто призываю ад.

Я была одна, запертая в комнате, где звуки криков моего отца пронзали воздух громче, чем я когда-либо могла представить, и я рыдала, заткнув уши, стараясь заглушить его отчаянные крики, вопли и мольбы о пощаде. Он был где-то далеко, но его крики... преодолевали любые расстояния, словно он кричал прямо перед моим лицом, а не в другом месте.

Люди Сальваторе привезли меня сюда. Я не могла определить, где нахожусь, знала лишь, что сижу в спальне, запертая и лишённая возможности сбежать. Я не могу описать, как выглядит дом и машина, в которую меня затащили, не помню мужчин, которые меня привезли. Всё, что осталось в памяти - это то, как они тащили меня по лестнице.

— Ма! — кричу я, и с каждой секундой боль в моей душе становилась тяжелее. Вкус крови в горле был омерзительным. Мне казалось, что я кричала так долго, что горло начало кровоточить, но меня это не волновало, мне нужна была моя мама, нужен был мой отец - я просто хочу сбежать отсюда.

Кажется, что моя молитва была услышана, потому что двери спальни распахнулись, и в комнату вошли два мужчины. Мне было всё равно на страх. Я и так стояла на коленях, мой взгляд был прикован к их фигурам, и всё, что я делала - кричала во всю мощь своих лёгких.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! — но мужчины никак на это не отреагировав, подошли ко мне, пытаясь меня поднять. Я продолжала бороться, вырываться, кричать, пытаться вырваться из их крепкого захвата, но все мои усилия были напрасными. Они выносили меня из спальни, пока я продолжала рыдать и умолять о помощи.

Неужели так чувствовали себя все прошлые жертвы Сальваторе? Были ли их последние минуты похожи на мои? Они тоже боролись, кричали, молили о помощи? Участвовал ли мой отец в этих пытках?

Поэтичная история. Она напоминает о французской революции, когда те, кто обладает властью, начинают войну против своих же. Столько лет отец был на вершине пищевой цепочки вместе со своими мафиозными дружками, наслаждаясь богатством, которое они высасывали из народа Хэдли. Столько лет отец восседал на вершине трона, закрывая глаза на все эти черепа на лужайках разных домов. Кто может представить, сколько семей оплакивали своих близких? Кто знает, сколько людей так и не обрели ясности и не получили возможности попрощаться? Все эти обезглавленные тела, выброшенные через мост Айлсбери, те несчастные семьи, у которых никогда не будет возможности похоронить своих близких.

Мужчины попытались засунуть меня в лифт, но я слишком сопротивлялась, ухватившись за стены с обеих сторон, чтобы меня не затолкали внутрь. Тогда они потащили меня к лестнице и поволокли моё извивающееся тело за собой, стаскивая вниз по ступенькам. Я боролась, как могла, пинала их в промежность, надеясь, что мне удастся вырваться. Едва не потеряв сознание, я покатилась вниз по лестнице, только тогда мне удалось вырваться из их лап. Я упала вниз, кувыркаясь, и ударяясь головой о бетонные ступени, пока моё зрение не затуманилось, и я не застонала от боли, пронзающей мою голову. Кто-то подхватил меня и перекинул через плечо, а мои руки безвольно висели.

Во мне не осталось слёз, я ослабла и чувствовала сонливость. Мне хотелось принять тьму, которая завлекала меня в свои объятия. Она была совсем рядом, но каждый раз, когда я приближалась к ней, она, казалось, только удалялась от меня.

— Нирвана...? Нирвана! — донёсся до меня голос мамы, и я почувствовала, что тот, кто меня нёс, медленно ставит меня на ноги. Я оступилась, несмотря на то что он держал меня за талию, чтобы поддержать. Отшвырнув его руки, я упала на пол, всё ещё чувствуя головокружение. Я моргнула, пытаясь разглядеть хоть что-то, но, видимо, ударилась головой сильнее, чем думала.

— Ма… Мама, где ты?

Я почувствовала, как она коснулась моей лодыжки, и чем больше я напрягала зрение, тем яснее оно становилось. Я ухватилась за её руку, и она заключила меня в медвежьи объятия. Я начала плакать в её объятиях, не в силах остановиться, когда почувствовала её руки вокруг себя. Мама отстранилась, убрала волосы с моего лица и заглянула мне в глаза. Она выглядела так, будто прошла через ад, и была вся в крови. Но это была не её кровь. Её глаза были опухшими и влажными, а тушь и подводка для глаз прочертили чёрную дорожку среди крови на её лице. Кровь была свежей... в отличие от моей, которая успела засохнуть.

Мы держали друг друга в объятиях всего мгновение, прежде чем я перевела взгляд, и я удивлённо вскрикнула при виде открывшейся передо мной сцены. Отец был на другой стороне комнаты, у стены, его запястья и ступни были прибиты гвоздями к стене. Его поместили над камином, и пламя жгло его ноги, распространяясь вверх по ногам к интимной зоне. Он плакал, словно у него не было сил даже на крик. Запах горелой плоти внезапно заполнил все мои внутренности, и всё, что я смогла сделать - это оттолкнуть мать, повернуться к ней спиной и выблевать всю желчь, которую смогла.

— Ну и ну, ничто так не заставляет чувствовать себя живым, как запах горящей плоти, — услышала я голос Сальваторе, когда он мягко коснулся моих волос и отвёл их от лица, как будто говорил о погоде. Он держал мои волосы за шеей, осторожно проводя по ним пальцами, как будто не мучил моего отца всего в нескольких метрах от меня.

Мне хотелось сжаться, оттолкнуть его, убить, да что угодно. Но я не могла, я застыла от страха, и всё, что сделала - заплакала, качая головой, а моё тело дрожало от его прикосновений.

— Пожалуйста… — прошептала я, опустив голову, так как боялась повернуться и встретиться с ним лицом к лицу. Я не знала, что он запланировал для меня или моей матери, и я была в ужасе от того, что он будет пытать нас так же, как и отца.

Он встал и протянул мне руку, и я неохотно положила в неё свою, чтобы он помог мне подняться. Я опустила глаза и посмотрела на его ботинки, которые были залиты кровью. Я чувствовала запах его сигареты, которую он, вероятно, держал между губами прямо в этот момент. Притяжение, которое я испытывала к нему, исчезло, его место занял непреодолимый страх, который струился по моим венам, от осознания того, что моя судьба находится в его руках.

— Посмотри на меня, мышонок… — поманил он, положив указательный палец мне под подбородок и заставив поднять на него глаза. Его серые глаза впились в меня, изучая каждый сантиметр моего лица. Я чувствовала, как они прослеживают следы слёз, засохшую кровь на моём лице - всё: — Ты выглядишь как произведение искусства.

Я не могла представить, как испуганно выглядела в тот момент.

— Пожалуйста, не причиняй мне боль… — умоляла я, слёзы текли по моему лицу, оставляя жгучий след до подбородка, когда я подняла глаза на человека, который, скорее всего, собирался покончить со мной.

— О, я не собираюсь причинять тебе боль, мышонок, — он выпустил облако дыма, впиваясь в меня глазами. Его взгляд был удушающим. В этих глазах не было отвращения - отвращения к тому, как я выглядела в этот момент, насколько грязной была, ничего подобного. Он оставался невозмутимым, словно мы сидели напротив друг друга в ресторане, а не в комнате пыток.

— А вот твоего отца я убью.

— Нет, нет, — закричала я, моя нижняя губа задрожала, и в моих глазах потемнело от его слов. — Пожалуйста, прошу, Сальваторе, не убивай его.

Его ничуть не тронули мои крики, он ещё раз затянулся сигаретой, бесстрастно глядя на меня.

— Ты бы предпочла, чтобы я убил твою мать или твоего отца? — спросил он, убрав палец с моего подбородка и торчащие волосы с глаз, аккуратно заправляя волосы мне за ухо. Это казалось таким странным - насколько нежен он был ко мне, при всём этом хаосе, окружающем нас. Я слышала, как плачет моя мать, как мой отец скулит от боли, запах горящей плоти, треск огня, обжигающего его кожу.

— Кого ты хочешь, чтобы я убил, мышонок? Мать или отца?

Я закричала, качая головой:

— Никого, — мой голос дрожал, страх был очевиден, когда я почувствовала, как подгибаются мои коленки.

— Значит мать…

— Нет! Пожалуйста, отпусти её, пожалуйста!

— Отпустить её? — повторил он, но не для того, чтобы спросить, а чтобы увидеть, как я кивну. Он посмотрел на мужчин, которые всё ещё были здесь. — Хорошо, откройте дверь, отпустите мать.

Мужчины открыли дверь и взяли мою маму за обе руки. Она всё ещё оглядывалась на моего отца и плакала, позволяя им оттащить её.

— Нельсон! Нирвана! Нирвана! — я наблюдала, как мою мать уводят из комнаты, надеясь, что она попадёт в безопасное место. Мне оставалось только молиться, чтобы он отпустил её и оставил мою маму в живых. Но я не верю ему, он убийца, а такие люди не из тех, чьим словам можно верить. Она звала меня с собой, и я хотела бы убежать с ней, но не могла - Сальваторе держал меня в ловушке своего взгляда.

— Пожалуйста, не убивай моего отца… — отчаянно прошептала я, глядя в его серые глаза, которые так легко забирали жизнь.

— Убийство будет раем по сравнению с тем, что я запланировал для него, мой маленький мышонок. Я планирую заставить его страдать, — он сделал шаг ближе, проведя пальцами по моей руке. — Я планирую заставить его молить о смерти, но не исполню его молитву.

Я покачала головой:

— Пожалуйста… — умоляла я, не в силах больше ничего сказать, пока мои пальцы дрожали, а по лицу текли слёзы, когда я смотрела на это чудовище. Вот чего боялся мой отец, вот о чём предупреждала меня бабушка. — Позволь мне спасти его…

— Ты хочешь его спасти? — спросил он, дым от сигареты струился из его ноздрей, коснувшись моих волос. Я кивнула в ответ на его вопрос. — Хорошо, я позволю тебе спасти его. Он сделал шаг назад: — Прими душ и возвращайся сюда.

— Душ?

— Ты ведь в состоянии сделать это, мышонок, ты можешь принять душ? — спросил он, и я нерешительно кивнула. — Тогда иди, мышонок. Действуй.

†††

— Мой отец всегда говорил, что смерть - это благословение, смерть - это освобождение, избавление от жизненных мук. Он говорил, что мучениями жизни обычно являются долги, брак без любви, молодые любовницы, непокорные дети и так далее. Смерть - избавление от всего этого, побег.

Сальваторе повернулся, словно почувствовал, что я вошла. Его взгляд остановился на моей фигуре, на том, как я держу полотенце, плотно обёрнутое вокруг тела, на воде, всё ещё капающей с моих волос после душа. По правде говоря, я принимала душ не дольше пары минут, мне хотелось быстро отмыть тело от воспоминаний о случившемся. Но я подумала, что чем дольше я там нахожусь, тем дольше моему отцу придётся страдать от этого пламени, поэтому я встала под душ и быстро помылась.

Только выйдя из душа, обернув тело полотенцем и положив руку на дверную ручку, я задумалась о том, что это значит. Я задалась вопросом, почему он хочет, чтобы я приняла душ, и решила, что мне придётся расплачиваться за своего отца. Я с ужасом думала о своей судьбе. Сальваторе, вероятно, хотел, чтобы я была чистой, чтобы он мог убедиться, что шрамы, которые он мне нанёс, будут чётко видны. Осторожно и нерешительно я вернулась в комнату пыток, слёзы непрерывным потоком текли по моему лицу, когда я смотрела на спину Сальваторе. Он стоял лицом к моему отцу, глядя на него, пока мой отец истекал кровью и плакал, а пламя продолжало сжигать его. Я увидела, что на его ступнях и большей части ног уже не было никакой плоти. Это было жуткое зрелище: он был прибит к стене, плакал в абсолютной агонии, кровь была повсюду, а от его плоти исходило зловоние, которое проникало в каждую пылинку в комнате.

Я бегло осмотрела комнату. В комнате было пусто, и, что ужасно, стены были белыми. Однако с каждого сантиметра стены стекали красные капли, окрашивая её в новый цвет смерти. Комната была просторной, с большим металлическим столом, на котором были аккуратно разложены инструменты. Среди инструментов были молотки, пилы, плоскогубцы, бензопилы и многое другое, что я не смогла определить. С потолка свисали цепи, и я предположила, что на них подвешивали людей, именно здесь многие из них встретили свою смерть. В комнате горел яркий свет, не хуже больничных ламп, и это ослепляло и ещё больше пугало, потому что было видно всё.

— Я решил, что смерть, — он сделал паузу, протягивая руку, и мои колени задрожали, когда я подошла к нему ближе: — Смерть будет подарком, который я сделаю каждой из своих жертв... только в самом конце. — Он аккуратно убрал мокрые волосы с моего лица. Он сделал это молча, а затем шагнул вперёд, нежно поцеловав меня в висок.

— Ему больно, — кричала я, глядя на отца. Его кожа покрылась волдырями, а некоторые участки кожи начали отслаиваться. Он выглядел так, будто вышел прямо из фильма ужасов, и от этого у меня свело желудок. — Пожалуйста остановись. — я умоляла Сальваторе, хотя знала, что вряд ли это сработает.

Он провёл пальцем по моей шее, медленно продвигаясь к ключицам.

— Хочешь спасти своего отца? — спросил он меня, и я кивнула, не колеблясь с ответом. — Хорошо, — он ответил, отступив назад, — есть ведро с водой, потуши огонь.

— Правда? — спросила я, нервничая, раскрыв глаза от удивления. Я была шокирована тем, что он так быстро согласился, и потому что я знала, что не могу ему доверять. Он определённо собирался сделать что-то ещё, я это чувствовала.

Глядя на него, я понимала, что у него не хватит терпения, и не хотела его испытывать. Может быть, у него хорошее настроение и мне всё-таки удастся спасти отца, и все останутся живы. Не сомневаясь, я подошла к ведру с водой, которое находилось рядом с сильным пламенем. Я заглянула в ведро, молясь, чтобы это была действительно вода, а не бензин. Отчаянно желая помочь отцу, я подняла ведро и подошла ещё ближе к пламени, а затем выплеснула воду на огонь.

Мне удалось погасить огонь. Я не смогла сдержать рыданий, когда я увидела своего отца и то, как ужасно он выглядит. Прикрыв рот рукой, пятясь назад от отвращения и ужаса, я зарыдала. От коленей до пальцев ног у него была только кость, а остальная кожа расплавилась и свисала с него, как лохмотья.

Его грудь тяжело взымалась от боли, и я качала головой, отрицая увиденное. Мне было так его жалко, что я повернулась спиной, не в силах больше смотреть на него. Я случайно оступилась и наткнулась на Сальваторе. Пытаясь успокоить свой плач, я услышала звук, похожий на щёлканье зажигалки, а мой отец застонал, плача, как ребёнок.

— Пожалуйста… — его голос был хриплым и болезненным, — Мне больно. — От звука его голоса у меня по коже побежали мурашки, я вздрогнула. Он говорил так, будто прошёл через ад, и это пугало.

— Твоя прекрасная… невинная дочь хочет спасти тебя, Нельсон, — произнёс Сальваторе, выпуская дым изо рта и обхватив меня рукой за шею, но не пытаясь задушить, а лишь привлекая моё внимание и заставляя посмотреть ему в глаза. Встретившись с ним взглядом, я удивилась, как такой человек, как он, может быть таким злым. Он не ограничивался теми ужасами, о которых я была наслышана, он был гораздо хуже, и я удивлялась, почему жители Хэдли не собрались вместе, чтобы уничтожить его за всё, что он совершил. Я злилась на то, что он сделал с моей семьёй… но страх был гораздо сильнее.

— Ты хочешь спасти своего отца? — спросил Сальваторе, но я не смогла ему ответить. Его хватка на моей шее усилилась, и я стала задыхаться, когда он заставил меня повернуться лицом к отцу, и я вскрикнула при виде ужасного зрелища.

— Ты хочешь спасти своего отца?

— Да! — всхлипнула я, вцепившись руками в его руку, обхватившую моё горло, и молясь, чтобы он не задушил меня.

Улыбка озарила его лицо, когда он заставил повернуться к нему, и мурашки пробежали по моей спине при взгляде, который он бросил на моего отца. Сигарета всё ещё оставалась в уголке его губ, и дым от неё больше не беспокоил меня, так как я чувствовала только запах плоти.

— Хорошая девочка… — промурлыкал он, отпустив руку с моего горла и развернув меня так, что я ударилась спиной о стол, на котором лежали инструменты. Он подхватил меня и усадил на край стола, изучая меня, наклонив лицо так, чтобы оказаться всего в нескольких сантиметрах от моего.

— Пожалуйста, не делай мне больно, — скулила я, представляя, что будет со мной в присутствии такого мужчины.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, мышонок, — покачал он головой, взяв сигарету и выкинув её через плечо. — Ни сколько. Тебе понравится, наблюдай. — он прошептал последние слова мне в лицо, его серые глаза были лишены каких-либо эмоций, а тон понизился, и мне показалось, что он шепчет смертельную тайну мертвецу.

— А теперь, Нельсон, не своди с меня глаз, а если посмеешь отвернуться, я увижу и убью её. — Сальваторе ненадолго встретился взглядом с моим отцом, который начал жалобно кричать.

— Держись от неё подальше! — тихо крикнул он, не в силах пошевелиться.

Сальваторе снова обратил внимание на меня, его глаза увлекли меня за собой, отрывая от реальности и погружая в свой маленький пузырь. Не знаю, как ему это удавалось, но было ощущение, что нас двое в комнате, и никого больше. Его глаза манили меня, и внезапно стало трудно дышать. Он положил руки мне на бёдра, слегка отодвинув полотенце.

— К тебе когда-нибудь прикасался мужчина, мышонок? — спросил он меня, его сигаретное дыхание было похоже на наркотик, и вызывал у меня головокружение. Я прикусила губу и нервно сглотнула, покачав головой. Он одобрительно хмыкнул, закрыв глаза лишь на мгновение.

— Хочешь знать, какой я мужчина, мышонок? — он не стал дожидаться ответа, а наклонился и начал целовать меня за ухом, заставляя меня резко вздохнуть.

— Я ненасытный мужчина, которому внезапно пришёлся по вкусу маленький мышонок, забредший в его логово. Я планирую трахать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь ходить, дышать, думать и чувствовать. Я планирую трахать тебя до тех пор, пока не испорчу тебя, — он поцеловал мою шею, посасывая её, а мои руки сжались в кулаки вокруг полотенца. Это было странное ощущение, странное чувство, когда мужчина целует меня.

Я почувствовала, как его руки пробираются всё дальше, танцуя вдоль чувствительной кожи, двигая моё полотенце вверх, направляясь к цели.

— Но не сегодня, — прошептал он мне на ухо, когда его пальцы, наконец, добрались до моей девственной плоти. Мои глаза были закрыты, и я почувствовала, как его пальцы коснулись обнажённой части тела. Я прикусила нижнюю губу, ожидая, что он сделает.

— Сегодня, на глазах у твоего отца, я планирую полакомиться твоей маленькой девственной пиздой. Я планирую трахать тебя пальцами до слёз, лакомиться тобой, пока ты не закричишь от удовольствия, и заставить тебя стоять на коленях, сосать мой член, как маленькую шлюшку, в которую я собираюсь тебя превратить.

Глава 8

Приглушённые крики отца, раздававшиеся на заднем плане, не могли помешать происходящему, и не вызвали во мне ни капли стыда. Прежде я никогда не ощущала мужских прикосновений, но, Боже, если бы я только знала на что это будет похоже… Я откинула голову назад, стоны и крики вырывались из моих губ, когда Сальваторе делал со мной вещи, которые сводили моё тело с ума.

— Не прикасайся к ней! — закричал папа, пытаясь закрыть глаза, но он прекрасно слышал всё, что Сальваторе делает со мной.

Сальваторе ввёл в меня указательный и средний пальцы, широко раздвинув ноги, а полотенце, которое я плотно обернула вокруг своего обнажённого тела, отбросил на грязный, окровавленный пол.

— Смотри на меня, — приказал он сквозь мои стоны, когда его большой палец ласкал мой клитор. Я подняла голову, голова кружилась от нахлынувшего удовольствия. Слёзы катились по моему лицу от предательства моего тела после оргазма.

Я встретилась с ним взглядом, и его глаза казались чёрными, как тьма. Он удерживал мой взгляд, наблюдая за мной, как будто я была произведением искусства, а он - влюблённым мужчиной.

— Смотри, как я трахаю тебя пальцами и не смей отводить взгляд, — потребовал он хриплым голосом. Я смотрела, как его пальцы входят и выходят из моей тугой дырочки, а его большой палец теребит мой клитор круговыми движениями, от которых у меня наворачивались слёзы.

— Вот так… — прохрипел он, другой рукой обхватывая моё горло, наклоняясь и проникая языком в мой рот.

Мои стенки сжались вокруг его грубых пальцев, влага покрыла мои бёдра, и я издала глубокий гортанный стон от очередного оргазма. Было слишком приятно - я не могла подобрать нужных слов, описывающее тот уровень эйфории, который я испытывала от рук этого убийцы. Он безжалостно двигал пальцами, как будто намеревался разорвать меня на части. Его длинные, толстые пальцы проникли глубоко внутрь меня, прежде чем он согнул их, касаясь моих стенок костяшками пальцев, его большой палец продолжал теребить мой клитор, даже когда я кончала. По моему лицу текли слёзы, но уже не от страха, а от всепоглощающего экстаза, который волнами обрушивался на меня.

— Молодец, мышонок, — похвалил он, впиваясь глазами в меня, слабую и дрожащую перед ним, — кончи для меня, хочу, чтобы моя рука была вся покрыта твоей влагой. — он прикусил мою нижнюю губу, и от его слов я почувствовала себя ещё более грязной и ещё более возбуждённой. Меня не волновало, что мой отец был прибит к стене, что половина кожи на его теле сгорела, мне не было дела до его криков и мольбы, и что он вынужден наблюдать, как Сальваторе лишает меня невинности. Всё, что меня сейчас заботило - это ощущения в животе, в самых глубинах моего женского естества, мне нравилось, когда Сальваторе говорил все эти пошлости, а я чувствовала себя грязной шлюхой.

Мои мысли были заняты только им, только Сальваторе и тем удовольствием, которое он мне доставлял. Мои стоны и крики сливались с криками отца, и слёзы стекали по лицу, пока я наслаждалась оргазмом. Сальваторе провёл языком по моему соску, и мои глаза закатились от удовольствия. Его рука всё ещё была на моей шее, удерживая меня на месте, и сжималась всякий раз, когда я приближалась к краю, и это только усиливало наслаждение.

Я почувствовала, как его пальцы вышли из меня. Он поднёс влажные от моих соков пальцы ко рту и облизал их, сохраняя зрительный контакт со мной.

Щёки запылали, а тело снова стало обжигающе возбуждённым, когда я увидела, как он опустился, положив мои ноги себе на плечи. Не говоря ни слова, он впился в мою киску своим ртом, его язык проник между моих складочек, и я издала полный удовольствия и боли крик, запрокинув голову и широко раскрыв рот.

Он впился в меня так, словно его морили голодом, его язык входил, оставаясь внутри, вращался и двигался, прежде чем он начал сосать, и я забилась в конвульсиях на столе. Мне не было дела до инструментов, впивающихся в спину, до рыдающего отца и, что я могу умереть в любой момент - я крепко вцепилась руками в волосы Сальваторе. Я не знала, как поступить, прижать его к себе или оттолкнуть. Мне было так приятно… слишком хорошо.

— Сальваторе… — протяжно застонала я, пока мои ноги дрожали на его плечах. Он держал мои бёдра раздвинутыми, следя за тем, чтобы я не могла их сомкнуть. Звуки, которые он издавал у меня между ног, сводили меня с ума, и как бы грязно это не звучало, мне нравилось, как он выглядел между моих ног.

Боже, а когда-то я была хорошей девочкой. Все так говорили.

Я до сих пор иногда смотрю мультики, точнее, «Губку Боба», и никогда раньше не позволяла мальчикам целовать себя. Выполняла домашние задания, оставалась дома даже по выходным, а в те дни, когда выходила из дома, возвращалась до полуночи. Никогда не лгала родителям и не одевалась вульгарно. Я не сквернословила, не хамила старшим, уважала обслуживающий персонал и никогда не смотрела порно. Конечно, исключением были откровенные сцены в фильмах по телевизору, но даже тогда я быстро переключала канал.

Я помню сексуальные истории Рэйчел, поскольку она была более опытной, чем я, и из того, что она мне рассказывала, я знала, что секс - это круто, но не решалась попробовать. Страшно было заниматься сексом со случайным парнем, как это делала она, поэтому я пообещала себе дождаться того самого. Мой первый секс должен был произойти с мужчиной, которого я полюблю, с мужчиной, за которого выйду замуж. Может быть, я просто выдавала желаемое за действительное, но так уж я устроена. Я хотела, чтобы меня любили, чтобы меня боготворили... как любую порядочную девушку. Мне бы хотелось, чтобы он осыпал меня комплиментами, говорил, какая я красивая, какая я особенная, а потом мы бы занялись любовью.

Я была примерной девушкой.

Тогда почему я стояла на коленях, пытаясь вместить в своё девственное горло член Сальваторе?

— Раскрой шире, мышонок, и дай папочке насладиться твоим маленьким ртом, — приказал он, ещё глубже вгоняя свой член в мой рот. Я задыхалась от размера его члена, он был огромным. Он был твёрдым, а головка выглядела набухшей от влаги, покрывавшей кончик. Я впервые видела член, и от одного вида моя киска становилась ещё более мокрой.

Он схватил меня за волосы, удерживая на месте, пока безжалостно вбивался в моё горло, а я держалась руками за его бёдра, пытаясь вырваться, потому что не могла дышать.

— Вот так… — сказал он с ухмылкой в голосе, вводя свой член мне в рот, и я изо всех сил пыталась дышать, чувствуя, как его член достигает задней стенки моего горла. Я задыхалась, но как бы неправильно это не звучало, мне нравилось это насилие.

Я почувствовала, как он напрягся, ещё сильнее вцепившись в мои волосы, его член подрагивал. Он достиг кульминации, почти полностью вогнав свой член в меня, и тёплая жидкость заполнила мой рот, стекающая по моему подбородку и на грудь.

†††

Я сидела в углу душевой, и плакала. Стыд захлёстывал меня волнами, я прижималась головой к стене и пыталась забыть о случившемся. Я ненавидела себя, своё тело и ненавидела, что получила столько удовольствия. Если бы я могла повернуть время вспять и не позволить Сальваторе овладеть мной так, как он это сделал, на глазах у отца, я бы сделала это, без малейшего колебания. Чувствуя себя грязной, отвратительной и стыдясь того, что произошло, я не хотела ничего, кроме как зарыться в яму и умереть.

Я стояла под струями воды. Мои колени подрагивали, тело всё ещё находилось в состоянии шока после пыток Сальваторе, наполненных наслаждением, прежде чем я взяла мочалку и начала оттирать кожу. Я молча скребла кожу, прокручивая в голове все моменты, а потом я закричала и начала колотить себя по голове, прежде чем, меня вырвало. Я чувствовала себя ужасно, коря себя за то, что позволила себе такое поведение.

Я чувствовала себя униженной, и предательницей по отношению к собственному телу. Если бы я могла сопротивляться, я бы так и сделала. Поначалу я пыталась бороться, и Сальваторе это нравилось. Затем он начал двигать пальцами, играть с моим телом, словно это был инструмент, который он изучал всю свою жизнь, и в следующее мгновение я стояла перед ним на коленях, принимая его длину и позволяя извергать своё семя в моё горло.

От мыслей об этом мне становилось только хуже, я ненавидела себя, и своё существование.

Когда Сальваторе закончил со мной, он ушёл, а я вернулась в реальность. Дверь в комнату открылась, и я поспешно поднялась на ноги, схватила полотенце и обернула его вокруг себя. Я умоляла Сальваторе освободить отца, но Сальваторе велел своей охране отвести меня в спальню. Я кричала, что он обещал не убивать моего отца, но он просто молчал, игнорируя мои мольбы.

Я видела лицо отца, когда меня вытаскивали из комнаты, и оно было таким измученным, и мокрым от слёз. Его лицо не было тронуто пламенем, но на нём читалось поражение. Последнее, что я видела, был Сальваторе, стоящий перед моим плачущим от поражения отцом, болтающимся на гвоздях.

Глава 9

Несколько дней я ничего не ела и не пила, мне было плевать на то, что мне готовили. Всё, чего я хотела, это поскорее вернуться домой.

Я бродила по дому в поисках Сальваторе, но не могла нигде его найти. В итоге, я в очередной раз спустилась на первый этаж и увидела, как он идёт по коридору в сопровождении одного из своих людей. Вдруг, они остановились, мужчина продолжал говорить с ним, а Сальваторе поправлял ему галстук. Я стояла посреди коридора, и вся эта ситуация выглядела для меня довольно странно.

— Где мой отец? — прохрипела я, еле шевеля пересохшими губами.

Сальваторе посмотрел на меня и, кивнув мужчине, отпустил его. Я жутко боялась Сальваторе, и мой вопрос прозвучал не резко или настойчиво, а просто робко и нерешительно. Я не могла себе представить, как выгляжу сейчас, но, думаю, что чертовски ужасно. Сальваторе же наоборот был одет в дорогой дизайнерский костюм, и я могла с точностью сказать, что он был сделан на заказ и, вероятно, принадлежал бренду, о котором я никогда не слышала. На нём был тёмно-синий костюм, белая рубашка и тёмно-синий галстук. Он выглядел как суровый миллиардер, от которого волнами исходила энергия богатства и власти.

Мне хотелось просто лечь на пол и, свернувшись калачиком, заплакать, но мои глаза слишком сильно опухли, а голова чертовски раскалывалась, что не позволяло мне вновь залиться слезами.

— Пожалуйста, — выдавила я умоляющим шёпотом, нервно сжимая в кулаках свои спортивные штаны. Я чувствовала его пристальный взгляд, направленный на меня, и безумно боялась его реакции, — ты обещал, что не убьёшь его.

— Я не обещал. — ответил он и засунул руки в карманы. Он сделал небольшую паузу и внимательно посмотрел на меня сверху вниз, словно ожидая, как я отреагирую на его слова, — Я никогда не даю обещаний.

— Ты сказал, что не убьёшь его.

Я чувствовала, как моё горло сжалось от подступающих слёз.

— Ты просила меня не причинять ему вреда, и я пошёл тебе на встречу. Я сказал, что позволю тебе спасти его.

Его слова прозвучали холодным и ровным тоном, совсем не таким, каким я его помню в ту ночь, когда он ласкал меня своими пальцами.

— Ты убил его? Ты снова причинил ему боль? Где он?

Он медленно заскользил глазами по моему телу, рассматривая меня с ног до головы, а моё сердце бешено колотилось от страха.

После душа я переоделась в серые спортивные штаны и рубашку, несомненно, принадлежащую ему, длина которой доходила мне до самых колен. Мне не хотелось засучить рукава, заправить её или попытаться выглядеть более аккуратно и прилично. Меня не волновали мои волосы, да и в целом то, как я выгляжу. Всё, что меня в тот момент заботило - выбраться отсюда живой.

— Ты выглядишь испуганной, — сказал он, и если бы не ухмылка, слегка тронувшая его губы, я бы восприняла это как угрозу.

Его голос был таким безжизненным, в нём не было ни единой эмоции, словно он говорил ни о чём и обо всём одновременно.

— Подойди поближе, мышонок, — позвал он хриплым голосом. Нас разделяло полтора метра, и даже тогда мне казалось, что я была слишком близко; мне хотелось немедленно убежать. Это иронично, учитывая, что вчера его лицо было между моих бёдер, и между нами не было и сантиметра дистанции. Стоило мне подумать об этом, между моих ног слегка запульсировало.

— Ещё ближе, — его голос звучал как у дьявола-искусителя из фильма ужасов. Тот, который нашёптывал бы тебе на ухо, говоря подойти ближе к краю пропасти и броситься вниз.

Я сделала ещё несколько шагов в сторону него на практически негнущихся ногах.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказала я практически шёпотом.

Каждый раз, находясь в его присутствии, мой голос звучал тихо и неуверенно, словно у нашкодившего ребёнка. Его присутствие само по себе было удушающим, оно было похоже на смерть… нет, оно было похоже на воду. Точнее, на сильное течение. То, которое постепенно уносит вас вглубь. Вы размахиваете руками, боретесь, изо всех сил пытаясь сделать спасительный вздох, но единственное, что вы можете сделать, это продолжать глотать воду, которая мучительно наполняет ваши лёгкие, нос, уши…. и вдруг всё, что вы чувствуете - это всепоглощающая боль. Вода поглощает вас целиком. И, удерживая вас на глубине смертельной хваткой, которая никогда больше не отпустит, показывает своё истинное лицо и мучительно медленно уничтожает.

— Он жив, благодаря тебе, — сказал он, уверенным шагом сокращая расстояние между нами.

Теперь, когда он стоял прямо передо мной, всё, что мне хотелось, это съёжиться, развернуться и выбежать из его дома. Предупредить жителей Хэдли о нём и направиться прямиком в аэропорт, сесть на самолёт и никогда не оглядываться назад.

Я уже думала о побеге. Как только я увидела, что его нет поблизости, я попыталась добраться до входной двери, но повсюду были охранники. Они смотрели на меня, следя за каждым моим шагом, и хотя всё, что мне хотелось, это выбежать через парадную дверь, я понимала, что это бесполезно, когда вокруг столько людей. Когда я увидела висящее на их поясах оружие, я поняла, что они без колебаний остановят меня, если я осмелюсь на попытку побега. Не говоря уже о том, что мне страшно было представить, что сделал бы со мной Сальваторе.

— Где он? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Он вынул руку из кармана и осторожно коснулся моего подбородка, приподнимая мою голову и заставляя посмотреть на него. Я закрыла глаза, ощущая тепло его руки на моей коже, вспоминая, что это те самые пальцы, которые принесли мне вчера такое удовольствие, которого я никогда раньше не испытывала. Я всё ещё держала глаза закрытыми, но чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу.

— Там, где он должен быть, — ответил он, нежно проводя пальцами по линии моего подбородка. Словно моя кожа была самым мягким материалом, который он когда-либо трогал в своей жизни.

— Он дома? С моей мамой? — продолжила спрашивать я, желая получить от него как можно больше ответов.

— Нет, мышонок, он не вернётся домой. Он будет здесь.

Услышав эти слова, я открыла глаза и встретилась с его пристальным взглядом. Моё сердце сжалось от страха от нежности его прикосновений и сладости дыхания на моём лице.

— Ты сказал, что не причинишь ему вреда, если я…

Я замолчала, отказываясь упоминать, что именно я позволила ему сделать со мной, чтобы сохранить жизнь моему отцу.

— Я и не причинил, — сказал он и, сделав паузу, провёл кончиком носа по моей левой щеке, — по крайней мере, физически, — прошептал он мне на ухо, и я резко вздохнула.

— Зачем ты это делаешь? Почему ты убил Лангу? Почему ты пытал моего отца? Почему я здесь?

— У меня нет ни терпения, ни желания отвечать на твои вопросы, мышонок. Я не твой отец и не твой учитель. Я такой, какой есть. А тот, кто я есть, не отвечает на глупые вопросы. Я сделал то, что сделал, и если ты ищешь ответы, тебе придётся выяснить это самостоятельно, — сказал он равнодушным тоном, убирая с моего лица прядь растрёпанных волос.

— Отныне ты будешь жить здесь, со мной. Я планирую оставить тебя в своей жизни на очень долгое время, мышонок. Ты пленила меня, и ни одной женщине, кроме тебя, не удавалось этого сделать. У меня на тебя большие планы, мой мышонок. Я хочу светлого будущего для нас обоих. А теперь… — он сделал паузу, грубо обхватив пальцами мои щёки, — больше никаких слёз и нытья. Если ты посмеешь ослушаться, мышонок, я покажу тебе, насколько извращённым я могу быть, особенно по отношению к тебе.

Глава 10

У меня было ощущение, будто я нахожусь в стеклянном ящике, откуда я могла видеть всё, что происходит вокруг меня, но не могла выйти, потому что меня заперли. Я много раз пыталась сбежать, но каждый раз меня ловили прежде, чем я успевала приблизиться к входной двери. В первый день я пыталась сбежать восемь раз, на следующий день - семь, потом - пять… и в итоге я поняла, что как бы ни старалась, из этого места мне не сбежать.

Я не видела Сальваторе после нашего последнего разговора. Один из охранников сообщил мне, что он уехал в Египет и вернётся в конце недели. И конец недели как раз был сегодня. Я не могла поверить, что прошла целая неделя с тех пор, как я застряла в его доме. Всё это время копы продолжали наматывать круги вокруг дома, пытаясь спасти меня и своего шерифа. Но я прекрасно понимала, что они лишь создают видимость того, что пытаются нас спасти. Все они ненавидели моего отца из-за его безнравственного образа жизни, и теперь они, вероятно, ликовали, что избавились от него.

Каждую ночь я смотрела на луну и молилась за свою мать. Я молилась, чтобы она была в безопасности, от всего сердца желая, что бы она уехала как можно дальше от этого города, и никогда больше не сталкивалась с Сальваторе.

Постепенно я начала терять надежду. Глубоко внутри я знала, что Сальваторе не отпустит меня, что он собирается держать меня здесь до конца моих дней, которых, вероятно, у меня осталось не так уж и много. Единственной возможностью сбежать - было бы убийство Сальваторе. Либо моя жизнь, либо его. Я не была убийцей, но чтобы выжить, мне, возможно, пришлось бы ей стать.

Я ненавидела Сальваторе, потому что он забрал у меня всё. Он забрал у меня Лангу, моего отца, мою мать, мою жизнь и невинность. Не прошло и месяца с момента моего появления здесь, а я уже была сломлена. Но больше всего я ненавидела и винила саму себя. Этого никогда бы не произошло, если бы в тот день я послушалась отца и не спустилась вниз, чтобы взглянуть на людей, которых отец пригласил к нам в дом в тот вечер. Сальваторе никогда бы не узнал, кто я такая, если бы я не выглянула из-за угла и не встретилась с ним глазами. Если бы только я послушала предупреждения бабули о человеке с серыми глазами. Если бы только я не пошла в «Lounge Languid» чтобы посмотреть выступление Рэйчел. Мне бы хотелось никогда не танцевать с ним в ту ночь. Не улыбаться ему так, как я это делала, когда он держал меня в своих руках, покачивая в танце, положив мою руку себе на грудь, пока мы двигались в танце. Мне очень жаль, что я ослушалась отца и нарушила его правила.

Теперь посмотрите на меня…

Я сидела на полу посреди фойе, подтянув колени к груди, и смотрела на входную дверь особняка Сальваторе, который с лёгкостью мог конкурировать по изысканности с замком королевской семьи, периодически отвлекаясь на вид за окном. Вид открывался на территорию с фонтаном посреди круговой подъездной дорожки. Я наблюдала за этим прекрасным видом, и мне казалось, что свобода так близко. Обычно входная дверь была закрыта, потому как, я не оставляла своих попыток сбежать, но два дня назад, ничего не планируя, я просто попросила оставить её открытой, чтобы я могла сидеть и смотреть во двор. К моему удивлению, они исполнили мою просьбу.

Я даже не думала о побеге. Я просто смотрела, наблюдая за красивым фонтаном в форме дракона, окружённого непрерывным потоком воды. Каждый день я садилась здесь и молилась, чтобы к подъездной дорожке подъехала машина и волшебным образом моя мать, или ФБР, или ЦРУ, или кто-нибудь пришёл и спас меня из этого кошмара.

Но дни шли, и никто за мной так и не пришёл. Как бы я не надеялась на чудо, в глубине души я знала, что этого никогда не произойдёт. Сальваторе был опасным человеком, и, вне всякого сомнения, ни Том, ни Дик, ни Гарри не осмелились бы прийти сюда, если бы у них не было желания умереть.

— Мисс, вам пора поесть.

Одна из множества служанок присела передо мной, закрывая мне обзор, и я несколько раз моргнула, чтобы восстановить фокус, глядя на молодую девушку перед собой.

— Синьор Эспозито скоро вернётся домой, и вы должны быть готовы к его приезду, — продолжила она.

Девушка была итальянкой, я сразу это поняла по её акценту. На самом деле, мне нравилось, когда люди говорили на ломаном английском с небольшим акцентом, я находила это таким уникальным и привлекательным. Эта девушка напомнила мне Лангу и её сильный акцент всякий раз, когда она говорила по-английски.

Я понимала, что лучше не спорить с ней. Я не хотела разозлить Сальваторе, ведь он не угрожает просто так, и я не желала, чтобы он наказал меня. Воспоминание о том, как моего отца зажарили заживо, убивало меня, и до сих пор не знала, что с ним и где он в данный момент. Часть меня просто молилась, чтобы он умер, поскольку Сальваторе уже его уничтожил, и я не могла себе представить, какую боль он испытывал.

Я позволила ей помочь мне подняться, и она провела меня через дом в столовую, где для меня уже был приготовлен обед. Я съела немного севиче⁴, приготовленного для меня шеф-поваром, и выпила стакан воды. Затем служанка снова подошла ко мне и проводила меня обратно в спальню Сальваторе, прямиком в ванную комнату, велев мне раздеться. Ванна уже была наполнена водой, и я подумала, что она решила меня искупать, поскольку до этого я отказывалась это делать.

Глубоко вздохнув, я залезла в ванну, позволив ей поскрабировать мою кожу. Я закрыла глаза, чувствуя пузырьки вокруг себя, и лёгкое покачивание воды при каждом движении. Мне было страшно, и я не могла думать ни о чём, кроме Сальваторе, который скоро должен был вернуться домой.

Следующее, что я помнила, как я сидела в гримёрке, а девушка стояла позади меня, аккуратно выпрямляя утюжком пряди моих волос. Я взглянула на платье, которое они на меня надели. Платье было от Givenchy, по всей длине расшитое серебряными блёстками. Вырез был достаточно откровенный и глубокий, а рукава длиной до самых запястий, спина была полностью открыта и высокий разрез красовался у левой ноги. Самое красивое платье, которое я когда-либо видела. К платью мне предложили серебряные туфли Saint Laurent и пару бриллиантовых серёжек, и, судя по тому, насколько тяжёлыми были серьги, они, должно быть, стоили целое состояние. После того, как служанка привела в порядок мои волосы, которые превратились в птичье гнездо, ведь я пренебрегала ими в последнее время, она собрала их в элегантную прическу, скрепив их мерцающей заколкой. Затем она подошла и провела щёточкой по моим бровям, нанесла тушь на ресницы, красную помаду на губы и румяна на щёки. Она делала это с нежностью, не говоря при этом ни слова, заставив меня на мгновение почувствовать себя в безопасности рядом с ней.

†††

Сальваторе усадил меня к себе на колени, обняв одно рукой за талию, а другой нежно гладил мою обнажённую спину, отчего у меня по спине пробежали мурашки. Ужин был устроен для двоих, в его огромном саду. Мы были окружены пышной травой и цветами, красиво подстриженными деревьями и множеством статуй горгулий, разбросанных по всему саду, создавая сказочную атмосферу. Он провёл носом по моей шее, вдыхая мой запах, пока я сидела в его объятиях, бессильная и потрясённая.

— Что ты делал в Египте?

Я решила спросить, чтобы отвлечь его и себя от нежных чувственных прикосновений к моему телу. Он откровенно говорил о том, как хочет меня, рыча мне на ухо о том, как сильно ему нужно быть похороненным глубоко внутри меня, и как он скучал по моему запаху.

— Я заказал особый саркофаг, который можно было бы поставить в нашей спальне.

Я не упустила, что он сказал «наша спальня», и от этого у меня волосы на затылке встали дыбом. Я не хотела иметь ничего общего с ним, его спальней или его жизнью, но я не осмелилась произнести это вслух, потому что боялась того, что он сделает со мной, если я осмелюсь возразить ему.

— Что это? — переспросила я, не расслышав точно что он сказал.

— Саркофаг. Ты скоро сама увидишь. Пока мы будем ужинать, его установят в спальне, — он ответил мне.

Меня не особо заботило, что он делал в Египте, и меня не волновали сувениры, которые он получал или покупал. Я просто хотела уйти, но была слишком напугана, чтобы перечить ему.

— Как часто ты совершаешь подобные поездки?

Решила я снова сменить тему. На самом деле это не было отвлечением, в основном я хотела узнать о нём больше. Я мало что знала о Сальваторе, но мне хотелось узнать больше о человеке, который держал в страхе наш город.

— Кем ты работаешь? — быстро добавила я, — ты сказал, что я могу спросить тебя о чём угодно, верно?

— Ты знаешь что-то о преступном мире? — спросил он, отрываясь от моей шеи, и посмотрел мне в глаза.

Его серые глаза поглощали меня так, будто я была дорогой бутылкой шампанского, которое мы пили в данный момент. Причём я выпила большую часть бутылки, поскольку он выпил только один бокал. Я пыталась отвлечься и, в данный момент была уже подвыпившей, потому что не хотела, чтобы он воспользовался мной, когда я буду трезва.

— Мафия, боссы мафии, криминальные авторитеты, торговля людьми, торговля наркотиками? — перечислял он.

Я медленно кивнула, не в силах оторвать глаз от его мощного взгляда. Мурашки побежали по моим рукам, а волоски встали дыбом, когда он смотрел на меня.

Я забыла, насколько притягательными были его глаза, казалось, они засасывали меня в омут. Я пыталась бороться с ними всем своим существом, вспоминая всё, что он сделал со мной. Он был монстром, настоящим мерзким монстром, и такой человек, как он, не должен иметь надо мной власти.

— Ну, я - босс преступного клана Эспозито, — продолжал он говорить, нежно лаская моё лицо и проводя большим пальцем по моим красным губам.

— Мой брат - дон.

— Я понятия не имела, что… на самом деле… — заикаясь, начала говорить я, — у тебя есть брат?

Он кивнул.

— Он такой же, как ты? — нерешительно добавила я.

Сальваторе некоторое время молча смотрел на меня, прежде чем на его губах появилась ухмылка.

— Клянусь, мы похожи как две капли воды.

— Я… я боюсь тебя, — сказала я между тяжёлыми вздохами. Я наблюдала за ухмылкой на его губах, и боялась поднять взгляд, чтобы встретиться с его дикими глазами. Я помню момент, когда впервые посмотрела на него, и если бы я знала, что таится в этих глазах цвета грозового неба, я бы выколола свои ещё до встречи с ним.

Он ответил мне не сразу. Некоторое время его взгляд лишь скользил по моему лицу, но ухмылка уже не касалась его губ.

— Не ты одна, — он потянулся к моему бокалу с шампанским и отпил из него, приложив губы прямо к месту, где был красный след от помады.

— Тебе это нравится? — спросила я его, — что тебя боятся… быть убийцей? — нерешительно добавила я.

Рой мурашек пробежался по моей коже, может это из-за прохладного воздуха, или из-за его прикосновений, от которых мне хотелось выпрыгнуть из собственной кожи. Я задалась вопросом, сколько смертей принесли эти руки.

Он не ответил мне, вместо этого прикоснулся губами к моей шее, и начал нежно целовать, лаская тёплым языком мою чувствительную кожу. Я закрыла глаза, закусив нижнюю губу, и вцепилась пальцами в ткань платья. Я не хотела доставлять ему удовольствие увидеть, как моё тело реагирует на его прикосновения. Моё сердце бешено колотилось в груди, а мозг кричал, что нужно бежать.

— Знаешь, если бы я знала, что меня ждёт в будущем, я бы никогда не выходила из своей комнаты, — сказала я почти шёпотом.

— Сожалею, — прохрипел он мне на ухо, а затем повернул меня к себе, чтобы посмотреть мне в глаза, — ты не первая, мышонок. Все всегда сожалеют, когда дело касается меня. — добавил он. — Теперь, когда ты поела, выпила шампанское и наговорилась, я планирую провести с тобой ночь, — он встал из-за стола, обхватив меня руками, и понёс в дом.

Глава 11

Прикосновение его рук к моему телу ощущалось как чистый кайф. Я ненавидела это ощущение, ненавидела, насколько охотно моё тело откликалось на прикосновения его грубых ладоней. Нет ничего хуже, чем опасный мужчина с руками, полностью покрытыми кровью. Его руки, тело - это всё, что я знала о нём. Казалось, что он безумно хорош в том, чтобы заставлять моё тело подчиняться, хотя я изо всех сил старалась этому сопротивляться. Я не могла не превратиться во влажный беспорядок, пока он ласкал меня так, как если бы знал вдоль и поперёк, как если бы поклонялся лишь мне одной.

Я вскрикнула, пальцы ног сжались, спина выгнулась, стоило Сальваторе опуститься между моих раздвинутых ног. Он зажал мои колени, заставляя оставаться на месте, в то время как его язык входил и выходил из меня с таким жаром, будто я - его трапеза, а он чертовски голоден.

— Сальваторе! — застонала я, чувствуя, как слёзы катятся из глаз от всепоглощающего удовольствия. Я прижалась спиной к мягкой кровати, а он навис надо мной, пожирая меня, казалось, часами.

Я сжала простыни в кулаки, и мои бёдра задрожали от удовольствия, когда меня накрыл третий по счёту оргазм.

— Хватит, п-пожалуйста… — умоляла я хриплым голосом, пытаясь смахнуть пелену удовольствия со своих глаз. Я больше не могла терпеть, удовольствие было слишком сильным. Моё тело больше не выдерживало. Мне просто хотелось, чтобы он, наконец, остановился. Я чувствовала себя такой удовлетворённой и опустошённой одновременно, что если бы сейчас он попросил меня о большем, у меня просто не нашлось бы сил дать ему это. Я чувствовала себя совершенно измотанной просто лёжа под ним, когда он пожирал меня.

Он точно знал, как использовать свой язык. Точно знал, какие звуки нужно издавать, что бы вибрации достигали прямиком до моего клитора и сводили меня с ума от удовольствия.

— Боюсь, что нет, мышонок. Я планирую трахать тебя до тех пор, пока не проникну в твои мысли настолько глубоко, что я буду единственным, о чём ты сможешь думать. До тех пор, пока ты не встанешь передо мной на колени, умоляя меня остановиться.

Он оторвал лицо от моих бёдер, и я не могла не встретиться взглядом с его серыми глазами. Моё возбуждение покрывало его лицо, и почувствовала, как волна смущения нахлынула на меня при виде этого. Я попыталась отвернуться, но он грубо схватил меня за шею, не позволяя отвести глаза.

— Смотри на меня, мой мышонок, — прохрипел он, заставляя меня поднять глаза, но не на его лицо, а на член. Я ненавидела, что мои соски затвердели от возбуждения, стоило мне вспомнить о том, когда я видела его в последний раз. В тот момент меня не волновало, что это было наказанием для моего отца. Всё, о чём я могла вспомнить, это ощущение его члена у себя во рту.

Сегодня он выглядел ещё более угрожающим, чем в тот день. Его член, полностью вставший, с проступившими венами по всей длине, дёрнулся и ударился о мышцы пресса. Блестевшая на головке капля предэякулята свидетельствовала о его сильном возбуждении. Он совершенно этого не стеснялся:

— Будь хорошей девочкой и смотри на то, как я тебя трахаю.

Он прижался головкой к моему входу, и у меня даже не было сил сопротивляться. Мои ноги настолько ослабли, что я оставалась именно в том положении, в котором меня оставил Сальваторе, пока пировал мной. Я слабо коснулась рукой его груди, пытаясь остановить его.

— Подожди, я не думаю, что ты поместишься, — слабо пробормотала я, внезапно занервничав из-за того, что его член впервые войдёт в меня. Казалось, будет очень больно, ведь мой вход был слишком маленьким.

Моя рука у него на груди никоим образом не остановила его. Он не сводил с меня глаз, поглаживая левой рукой член, который он всё ещё прижимал к моему входу. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как он скользит кончиком вверх и вниз по моей щели и вокруг моего клитора. Влажность и тепло его члена просачивались в мою кожу, и я прикусила нижнюю губу. Другой рукой он сжимал моё горло, и, казалось, это ещё больше возбуждало меня. Когда он начал медленно вводить в меня свой член, я резко втянула воздух сквозь зубы и зашипела.

— Шшш, — прошептал он мне на ухо, сильнее сжимая руку вокруг моего горла. Я закрыла глаза, пытаясь приспособиться к ощущению медленного проникновения его члена в меня, — будь умницей… Впусти меня. — сказал он глубоким голосом, проталкиваясь всё дальше и дальше. Я откинула голову назад, чувствуя глубину его вторжения, царапая пальцами кожу его груди.

— Вот и всё… — удовлетворённо протянул он, пытаясь толкнуться в меня как можно глубже, а у меня было ощущение, будто меня разрывает пополам.

Его проникновение ощущалось таким удивительным, и я почувствовала себя полностью наполненной. Поскольку я уже была настолько влажной и подготовленной, я лишь на мгновение ощутила граничащий с болью дискомфорт. У меня каждый раз перехватывало дыхание, когда он хвалил меня, называл хорошей девочкой и говорил, как замечательно я справляюсь. Сальваторе начал целовать мою шею, покусывая и посасывая все места, которых касались его губы. Он яростно двигал бёдрами, то полностью выходя из меня, то врываясь до самого основания.

Я закатила глаза от этого восхитительного чувства, и из моего горла вырвался громкий и протяжный стон. Я думала, что его язык творил чудеса, но то, что он делал со мной сейчас, не шло ни в какое сравнение. Я чувствовала себя такой наполненной, когда он входил и выходил из меня. Всё время он шептал мне на ухо, насколько узкая моя киска, о том, что я принадлежу лишь ему и он докажет мне это в конце сегодняшнего вечера. От переизбытка чувств четвертый оргазм накрыл меня после третьего толчка.

Затем он перестал быть нежным со мной. Перевернул меня на живот и, схватив за горло, прижал меня спиной к своей груди. Я почувствовала, как он скользнул обратно внутрь меня, и начал вбиваться в меня быстрыми глубокими толчками. Другой рукой он сжимал мою левую грудь, щипая и покручивая мой твёрдый сосок.

— С-Сальваторе! — закричала я от удовольствия под звук ударов наших влажных тел. Я была уверена, что весь комплекс слышал мои стоны, когда он полностью владел моим телом.

— Да, детка… — прорычал он мне на ухо, — тебе нравится то, что я с тобой делаю?

Я не могла ответить на его вопрос, так как не знала, как описать словами то, что он со мной делал. Уровень удовольствия, который я испытывала, был невероятным. Изо всех сил я пыталась произнести хоть слово, но из-за крепкой хватки на моём горле это было почти невозможно. Я почувствовала, как мои стенки начинают сжиматься вокруг него, когда его массивный член попал в какую-то точку внутри меня. Перед моими глазами вспыхнул ярко-белый свет, и под звук наших влажных шлепков я достигла оргазма в пятый раз.

— Блядь! — выкрикнула я, издавая странные звуки из задней части горла. Я почувствовала, что моя кожа стала скользкой от пота, а Сальваторе продолжал вбиваться в меня.

Он, наконец, достиг оргазма, и я поняла, что с меня достаточно. Уверена, что он так и продолжал бы трахать меня всю ночь, но моё тело уже не выдерживало. В тот момент всё, чего мне хотелось, это чтобы он остановился. Я начала брыкаться, пытаясь оттолкнуть его, но он не позволил мне, даже после моего шестого оргазма. Его тело напряглось, и я почувствовала, как он кончает в меня, наполняя тёплой жидкостью. Но даже тогда, я не могла сказать точно, остановился ли он на этом, потому что, он трахал меня пока я не потеряла сознание от удовольствия. Всю ночь. Прямо как он и обещал мне.

†††

У Сальваторе определённо был уникальный вкус в плане дизайна. Когда я, осматриваясь, бродила по дому, я заметила множество деталей обстановки и вещей, выполненных в итальянском стиле. Его дом был неописуемо прекрасен, словно принадлежал особе королевских кровей. От итальянской мебели, которая, несомненно, была дорогой, до люстр, изготовленных на заказ разными ювелирными дизайнерами вроде Cartier. Фрески на потолке создавали ощущение, будто ты находился на небесах, его дом был не чем иным, как сказкой. Ещё одним необычным, но стильным элементом дизайна в его доме были различные, расположенные по всему дому, статуи. Статуи были разных форм и размеров. Большие, которые, насколько я могла понять, были воинами, сделанные либо из камня, либо из чистого золота. Статуи ангелов, и даже Дьявола.

Большую часть времени с момента моего появления здесь, я проводила в его спальне и, похоже, там появилось его новое приобретение.

— Это тот самый саркофаг, о котором ты говорил вчера? — спросила я Сальваторе, наблюдая, как он выходит из душа и выбирает одежду на день. Тем временем я лежала в кровати, завёрнутая в свежие и чистые простыни, так как не могла пошевелиться. Сегодня утром я проснулась, и мне нужно было в ванную, но стоило моим ногам коснуться пола, как мои колени подкосились и я упала. Моё тело пыталось восстановиться после прошлой ночи. Сальваторе помог мне дойти до ванной, помог принять душ, а затем отвёл меня обратно в постель, на которой я лежала до сих пор.

Вчера вечером, когда мы ужинали, я даже не знала, что такое саркофаг. И, разумеется, не заметила его, когда мы с Сальваторе пробрались в спальню, потому что он напал на меня сразу же, стоило нам только войти в комнату. Но увидев его сейчас, я поняла, что это египетский гроб. Помню, что видела их, когда мы с родителями ездили в Египет. Но мне не нужно было много путешествовать, чтобы узнать о них, ведь они были такими красивыми и необычными.

— Да, — ответил Сальваторе, останавливаясь и смотря прямо на него. Он молчал, и я, не спуская с него глаз, тоже не хотела ничего говорить. Я задалась вопросом, почему в его спальне стоит гроб? Мне казалось, что это плохой знак. Это ведь чёртов гроб. Он предназначался для меня?

— Разве он не прекрасен? — донёсся до меня голос Сальваторе, прерывая мои размышления. Как всегда его вопрос прозвучал бесстрастно. Его голос был спокойным и собранным.

Мне было интересно, о чём он размышлял.

Ах, так он был коллекционером произведений искусства.

Саркофаг явно был странной вещью для коллекционирования, но я думаю, если у вас есть деньги, вы можете делать всё, что захотите. Я бросила на него взгляд, рассматривая красивый серый камень из которого он был сделан. Он был покрыт чем-то вроде красной глины, с добавлением чего-то коричневого и жёлтого. В некоторых местах красовались замысловатые рисунки. Выглядело так, как будто Сальваторе вытащил его прямиком из художественной галереи или музея. Всё в этом саркофаге было прекрасно.

— Да. — согласилась я, внезапно обнаружив, что тоже не могу оторвать от него взгляд.

— Я поставил его здесь, потому что это показалось мне уместным, — сказал он.

— Это чтобы каждый раз напоминать мне, что ты собираешься убить меня и посадить туда? — спросила я его, внезапно перестав видеть в этой штуке столько красоты, нежели минуту назад. Это прозвучало как плохое предзнаменование. У кого, чёрт возьми, в спальне стоит гроб? И кто говорит, что это уместно? Стоило мне на мгновение забыть, каким больным и страшным ублюдком на самом деле был Сальваторе, он незамедлительно напоминал мне об этом.

— Убить тебя? — переспросил он, глядя на саркофаг. — Я никогда не убью тебя. Я никогда не позволю такой роскоши как ты покинуть меня. Никогда. Но причиню ли я тебе боль? Определённо.

Услышав эти слова, я почувствовала, как холодок пробежал по моей спине, а затем всё моё тело покрылось мурашками.

— Где моя мать? — спросила я его дрожащим голосом, но мне необходимо было знать. — Ты сказал, что отпустишь её.

— Я видел её вчера, как раз перед тем, как прийти домой, — ответил он мне, наконец, отойдя от гроба. Он подошёл к кровати и, взяв аккуратно сложенную одежду с пуфика, отправился принять душ.

— Она в порядке? Ты причинил ей боль? Я знаю, ты не обещал, что не причинишь ей вреда, но… Пожалуйста, не причиняй ей вреда, Сальваторе. — умоляла я, торопясь сразу сказать всё, что хотела. Я схватилась руками за простыни, прикрывавшие мою грудь, наблюдая, как Сальваторе сорвал полотенце, обёрнутое вокруг его талии. Я изо всех сил старалась не смотреть вниз на его уже наполовину вставший член, но не смогла удержаться и скользнула взглядом по его твёрдой груди, рельефному прессу, а затем вниз к V-образным мышцам живота и члену.

— Забавно, — произнёс он голосом, напрочь лишённым эмоций, — Вчера она просила меня о том же. Она так же умоляла позволить увидеться с тобой.

Он надел костюм, который уж слишком хорошо смотрелся на его дьявольском облике. Весь его образ выглядел так, как будто он только что сошёл с обложки модного мужского журнала. На нём был чёрный костюм и чёрная рубашка без галстука. В качестве завершающего штриха он надел массивную золотую цепь с красным рубином в центре, а затем достал часы Rolex.

— Я разрешил. Сегодня вечером её впустят, и вы сможете увидеться. Я подумал, что после вчерашней ночи тебе будет нехорошо, поэтому решил дать тебе время отдохнуть и прийти в себя, прежде чем ты встретишься с ней.

— Правда? Ты позволишь мне увидеться с матерью? — я думала, что он никогда не позволит мне такой роскоши. Думала, что он собирается держать меня взаперти в этом доме, как можно дальше от цивилизации. В итоге я медленно сойду с ума, и у меня не останется другого выбора, кроме как убить себя, чтобы освободиться от оков его плена и желаний.

Мысль о встрече с матерью сжала моё сердце, на глаза навернулись слёзы. Я хотела спросить о своём отце, но знала, что не стоит этого делать. Я чувствовала, что то, что он скажет, только разобьёт моё сердце ещё сильнее. Однако, перспектива встретиться с мамой - это самое прекрасное, что есть на свете. Я не только планировала увидеться с ней, а так же планировала убраться отсюда к чёртовой матери. Надеюсь, бабушка придумала какое-нибудь заклинание, которое облегчит мне жизнь, или какое-нибудь проклятие, которое разрушит жизнь Сальваторе так же, как он разрушил мою. Сегодня я собиралась бежать, и молилась, чтобы моя мать не приехала и оставила в итоге меня здесь. Я ни в коем случае не позволю ей пройти через парадные двери, а затем выйти обратно без меня.

Не сомневаюсь, что она спасёт меня. Мы собирались бороться за мою свободу. Моя жизнь была в руках матери, так же как её жизнь была в моих руках - и я спасла её. Меня лишь тревожило то, что моя мать была мягкой и боязливой. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы сбежать. Если она так долго продержалась в браке с моим отцом, то явно колебалась относительно побега. Но в данный момент мне не нужен тот, кто будет колебаться. Мне нужен тот, кто будет уверен в том, что нужно делать и в том, как именно мы это сделаем.

Мне нужна была мама, но больше всего была необходима смелость бабушки. Это единственный человек, который, как я верила, может помочь мне в этой ситуации.

— Спасибо, — выдохнула я, отвлекаясь от своих мыслей, и бросая взгляд на Сальваторе, — Я очень скучаю по ней…

И это действительно было так. Я скучала по ней каждый день. Мне не хватало таких простых вещей, как например, когда она сидела напротив меня за столом, и мы пытались скрыть улыбки от отца, у которого в очередной раз было похмелье. Мне просто не хватало её присутствия рядом со мной. Нам даже не нужно было разговаривать, мне нужно было просто увидеть, обнять её - тогда со мной всё будет в порядке. В тот момент я чувствовала себя таким ребёнком, и моё сердце разрывалось от потребности в материнской близости.

— У меня есть неотложные дела. Я вернусь, как только закончу с ними, — он обошёл кровать, присев на краешек рядом со мной, провёл рукой по моему лбу, убирая с лица непослушные локоны, — и тебе лучше быть дома. Если я вернусь, а тебя не будет… — он наклонился и поцеловал меня в лоб, — я даже не стану тратить время на твои поиски, мышонок. Каждый час я буду убивать одного из членов твоей семьи, пока у тебя не останется другого выбора, кроме как приползти обратно ко мне. И когда ты это сделаешь, я вырву твои ноги, и ты никогда больше не сможешь убежать от меня.

Глава 12

Я сидела в гардеробной, любезно предоставленной мне Сальваторе, смотря в расположенное на всю стену зеркало. На мне была надета одна из его рубашек, и я застегнула её почти до самого горла, оставив только две верхние пуговицы. Сегодня, как, впрочем, и вчера, к выходу меня готовила какая-то женщина, и меня абсолютно не волновало, что она будет со мной делать. Она не настаивала на том, чтобы я сняла рубашку, и я была несказанно этому рада. Вместо этого она сосредоточилась на моих волосах, которые, к слову, выглядели просто отвратительно.

— Когда ты… Эмм… Где ты научилась справляться с такими волосами? — задала я очевидный вопрос.

За афро-волосами было гораздо сложнее ухаживать. Чтобы научиться этому, нужно либо самому быть их обладателем, либо где-то специально этому научиться. Она делала это так естественно и умело, хотя выглядела она будто была родом из Италии. Может это прозвучит некрасиво, но я не верила, что в Италии много чернокожих людей, которые могли бы научить её искусству работы с афро-волосами. Однако, я понимала, что мой вопрос мог прозвучать невежественно, ведь я знаю, что люди всегда открыты для разного рода знаний. Мне просто было любопытно и хотелось завязать какой-нибудь разговор.

Она подняла глаза, встретившись со мной взглядом в отражении зеркала.

— Я рада, что вы спросили. Я смотрела различные видео в «TikTok» и потом повторяла. У вас волосы не пушатся, так как вы предпочитаете их увлажнять и утюжить, так что для меня это не так уж и сложно.

Её слова прозвучали с сильным итальянским акцентом, и я улыбнулась, кивнув в ответ. «TikTok» - кладезь знаний, любой мог научиться чему угодно с помощью этого приложения.

Я начала рассматривать черты её лица. Кожа была цвета слоновой кости, а волосы прямыми и русыми. Я не могла сказать, насколько они были длинными, потому что она всегда завязывала их в пучок на затылке, что бы выглядеть более опрятно. У неё были слегка полные губы и прямой аккуратный нос. В этой униформе она казалась миниатюрной, хотя даже когда она причёсывала меня, она возвышалась надо мной на целый дюйм.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я. Мне нужен был кто-то, с кем можно было поговорить. К тому же, пока она делала мне причёску, я не хотела просто сидеть в неловкой тишине. Мне нужно было узнать о ней хоть что-то, я чувствовала себя слишком одиноко в последнее время.

— Анна, — ответила она, слегка царапая ногтями кожу моей головы, нанося на неё бальзам.

— Что ж, Анна, меня зовут Нирвана. Приятно познакомиться. — сказала я с улыбкой, и она тоже улыбнулась, но не посмотрела мне в глаза. Её внимание было сосредоточено на моих волосах. — Как долго вы работаете на Сальваторе? — спросила я, толком не зная, чего ожидать.

Не думаю, что смогу получить какую-либо информацию от неё. Тем более, я сомневалась, что она в принципе готова была хоть чем-то со мной поделиться. Я просто болтала, желая узнать о ней побольше, потому что она выглядела довольно молодо. Точнее, слишком молодо, чтобы просто так застрять в этом месте и работать на этого чудовищного человека.

— Около трёх лет, — сообщила она мне.

— Он хороший начальник?

— Я стараюсь делать всё, о чём меня просят, и делаю это так быстро, как только могу.

— Ладно, — я решила сменить тему, так как казалось, что никто из нас на самом деле не хотел говорить о чудовище, который запер меня здесь, словно в клетке. — Откуда ты, Анна?

— Я родилась в Италии и жила там до пятнадцати лет, затем на два года переехала в Нью-Джерси, но потом мне пришлось уехать и оттуда. В итоге, я приехала сюда.

— Чем ты здесь занимаешься? — спросила я и, что бы хоть чем-то занять себя, начала теребить пуговицы рубашки.

— Чищу обувь гостей и убираю птичий помёт на тротуаре снаружи, — ответила она, встретившись со мной глазами через зеркало, а я приоткрыла рот от удивления. — В этом доме очень весело работать, — сказала она мне, снова возвращая взгляд на мои волосы. Она начала плавно расчесывать их, мягко проводя гребнем от корней до самых кончиков.

— Кхм… Да, извини, — сказала я, прочистив горло, — мне не следовало спрашивать.

— Не извиняйтесь, синьорина, — мягким тоном произнесла она, и я не стала продолжать расспрашивать её дальше.

Покусывая нижнюю губу, я задумалась о Сальваторе и о том, что он сказал мне накануне. Его слова были пугающими, а глубина его холодных, бездонных глаз, заставляла нервничать ещё больше. Я была напугана его словами, но не собиралась сдаваться, ведь я предполагала, что сбежать будет не так-то просто. Но, моя свобода стоила любого риска, и я бы пошла на него без колебаний, потому как больше не могла оставаться в этом проклятом месте.

У меня не такая большая семья. Единственные люди, о которых я беспокоюсь, - бабушка и мама. Однако это вовсе не означало, что я должна оставаться здесь и страдать, предоставляя им возможность жить долго и счастливо. В конечном итоге, мне пришлось стать эгоисткой и думать только о себе и своей безопасности. Моя бескорыстность по отношению к другим закончилась в тот день, когда я попала в дом этого человека. Человека, который сжёг моего отца заживо, не убивая до тех пор, пока он не обгорел с ног до головы.

— Не делайте этого, синьорина, — внезапно сказала Анна, когда я, напевая, погрузилась глубоко в свои мысли.

— Что? — спросила я, пытаясь понять о чём она говорит. — Чего не делать?

— Не делайте то, о чём думаете сейчас, — спокойно ответила она, — я вижу всё в ваших глазах. Вы, возможно, этого не осознаете, но каждая ваша мысль читается в ваших глазах заглавными буквами. Это не стоит тех мучений, которые вас ожидают, если вы всё же решитесь сделать то, о чём думаете.

— Не понимаю, о чём ты, — отрицала я.

— От синьора Эспозито невозможно скрыться. У него связи по всему миру. Даже люди, с которыми он ещё не знаком хотят узнать его, потому что он обладает властью, влиянием и деньгами. Так что, неважно, куда вы убежите, он всегда найдёт вас, — сказала она, глядя на мои волосы, зачёсывая их в аккуратный высокий хвост, — и он не отпустит тебя, никогда. Он нацелится на вашу семью и друзей, на людей, которые вам небезразличны. Он будет пытать их, пока вас нет. Пытать, до тех пор, пока вы не прибежите обратно, умоляя не убивать их. Вы должны просто принять, что от синьора Эспозито нет спасения.

Я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я поймала себя на мысли, не лжёт ли она. Но потом поняла, что если кто и скажет правду, то это прислуга. Вероятно, она видела вещи, которые никто из нас не может себе представить. Вероятно, он всегда ведёт себя одинаково, и кто знает, сколько женщин попадало в эту ловушку. Я была уверена, что Анна говорит правду.

— Вы не первая, кто пытается уйти от него. Были и другие, пыталась каждая. Вы должны понимать, что он - человек, занимающий одну из самых высоких и востребованных должностей в нашем городе. У него больше врагов, чем друзей, и он всегда настороже. Всегда думает наперёд вместе с людьми, готовыми выполнять любые его приказы. Я понимаю, что тебе нужна помощь. И я могу оказать тебе её, — сказала она и наши взгляды были прикованы друг к другу, но лишь в отражении зеркала. — Пути назад не будет и вы должны ответить себе на один единственный вопрос, — она сделала паузу, — насколько сильно вы хотите выбраться отсюда?

†††

Я положила голову на колени мамы, чувствуя, её нежные руки на своих волосах. Она не проронила ни слова, я тоже молчала, но слёзы безостановочно лились из моих глаз. Жгучие капли скатывались с моих щёк на её колени, оставляя следы на нежном материале её белого платья. Я всхлипнула, моё горло сжималось от сдерживаемых криков, но я не могла заставить себя пошевелиться. Мы сидели в саду, где специально для нас расстелили плед, словно мы были на пикнике. Окружающая обстановка была настолько красивой, что если бы не ситуация, в которой оказалось - для нас с мамой это был бы прекрасный день. Солнце стояло высоко в небе, вокруг нас порхали бабочки, садясь на красивые цветы, которые усеивали всё пространство сада. Вокруг раздавалось щебетание птиц, и до моих ушей доносился звук поливочной системы, увлажняющей траву. Думаю, может быть, именно вся эта обстановка заставила меня плакать. Мир выглядел таким прекрасным, хотя внутри я чувствовала себя такой уродливой.

— Мне жаль, что я ушла, тыковка… — это были первые слова, которые она произнесла, и я почувствовала, что на автомате прикрыла глаза от звука её мягкого голоса. Моё сердце сжалось, стоило мне вспомнить тот день. Хоть я и спасла её, а Сальваторе отпустил, часть меня эгоистично желала, чтобы она была со мной. Мне было необходимо её присутствие, потому что сама я не очень хорошо справлялась. Я всегда зависела от неё, от папы, от бабушки, от всех остальных, и меня никогда не оставляли одну, что я бы смогла научиться справляться с проблемами самостоятельно. Услышав её слова, я поняла, что она знает, насколько одинокой я себя чувствую. Как то, что я осталась наедине с таким человеком, как Сальваторе, разрушало меня из нормального человека лишь в пустую оболочку.

— Как бабушка и коза? — прохрипела я дрожащим голосом, который плохо скрывал то, что я плачу. Я была уверена, что мама знала, что я плачу, но она никак не прокомментировала это. Ей и не нужно было, ведь я была уверена, что она тоже плакала. Я молча молилась о том, чтобы под руку с мамой сбежать отсюда. Она бы взяла меня за руку, отвела в безопасное место, и тогда я бы укрылась в её нежных объятиях от этого опасного мира. Но правда заключалась в том, что... Я понимала, что не смогу сбежать. Поэтому я предпочитала говорить о чём угодно, кроме ситуации, в которой оказалась.

— Сейчас я живу с бабушкой, — начала мама, — иногда мы просто сидим и смотрим в стену, в другие дни мы только и делаем, что плачем, а в следующие - всё, что мы можем сделать, это взять твою одежду, понюхать её и молиться, чтобы с тобой всё было в порядке. Но коза съела одну из твоих рубашек, извини.

Я слегка рассмеялась при упоминании о бабушкиной козе. Присутствие козы в её доме было слегка жутковатым, поэтому всякий раз, когда я приходила к бабушке в гости, я просила оставить её снаружи. К счастью, она так и делала. Что-то в этой козе меня смущало. Я видела коз и раньше, к слову, довольно часто, но коза бабушки казалась тёмной, как будто это была не коза, а нечто совершенно другое. Это всегда заставляло меня нервничать, поэтому я предпочитала быть как можно дальше от неё.

— Ничего удивительного, — ответила я маме, и мы рассмеялись.

Когда наш смех утих, я, наконец задала вопрос.

— Где папа?

На самом деле, я не хотела знать ответ, потому что знала, что ничего хорошего не услышу. Он не был хорошим человеком, но он был моим папой, и первым мужчиной, которого я полюбила. Он всегда был моим защитником и спасителем, и хотя он так же сделал мне много плохого, это ничуть не ослабило мою любовь к нему. Я хотела, чтобы он был в безопасности. Я молилась о том, чтобы она сказала мне, что он в больнице и идёт на поправку. Или, что он вернулся домой. Или что он без оглядки уехал из города. Что угодно, только не плохие новости.

Я услышала её глубокий вздох, а затем долгий выдох, как будто она знала, что я задам этот вопрос рано или поздно.

— Я думаю, мы… — она сделала паузу, будто пытаясь подобрать нужные слова, — Я думаю, нам просто… Просто нужно… Смириться с тем, что он не собирается возвращаться домой.

Я изо всех сил старалась сдержать нахлынувшие на меня эмоции, но они полностью охватили меня. Ярость и горе поглотили меня целиком.

— Он обещал! Он обещал, что не причинит ему вреда, — сказала я, тяжело дыша, чувствуя как сердце разрывается на части. Я подняла голову с её коленей, чтобы уткнуться лицом в её грудь. Я сжала в кулаки ткань её платья и, почувствовав, как она обняла меня, залилась слезами.

Я знала, что Сальваторе не был хорошим человеком. Чёрт возьми, я знала, что он был самым ужасным человеком во всём мире. Но я молилась и надеялась, что он оставит моего отца в живых и отпустит его. Не могу поверить, что я так расстроена из-за этого факта. Хотя он сказал мне, что никогда не обещал, что оставит его в живых или позволит ему уйти, так что я должна была быть готова к такому исходу. Но услышав подтверждение из уст моей матери, я точно убедилась в том, что папа мёртв, а виновник его смерти - Сальваторе. Думаю, на самом деле я плакала не из-за ситуации с отцом, а из-за того, что сделала с Сальваторе. Его лицо, спрятанное между моими ногами, его пальцы, входящие и выходящие из меня, в момент, когда мой отец плакал и умолял, чтобы мы остановились. Это, вероятно, последние, что увидел мой отец перед смертью, но мой разум был настолько затуманен незнакомыми чувствами, что мне тогда было всё равно. Мне стало плохо, когда я вспомнила, что произошло в той комнате в тот день. Я рада, что рядом не было ни мамы, ни кого-либо ещё, кроме Сальваторе и папы, чтобы никто больше не был в курсе того, как я опозорилась.

Я бы никогда не рассказала ни одной живой другой душе о том, что произошло в той комнате. О том, что я позволила Сальваторе сделать со мной, когда мой отец, пригвождённый к стене и не имевший другого выбора, кроме как смотреть на моё обнажённое тело, умолял и умолял, чтобы всё это закончилось. Сальваторе был больным человеком, и мне казалось, что он уже настолько глубоко проник в меня, что я даже не узнаю себя в зеркале. Он не просто держал меня взаперти, он делал меня его собственностью.

Наши рыдания стихли, так как слёз и эмоций больше не осталось. С нас было достаточно, и теперь мы ели фрукты, сэндвичи и пили красивые коктейли, которые были разложены для нас.

— Он… Причинил тебе боль? — спросила мама.

— Он не бил меня и не поджигал, однако психологические шрамы… — я бросаю взгляд вдаль, вспоминая всё, через что я прошла, — останутся навсегда. — сказала я, стиснув челюсти.

Я взяла одну виноградинку и кинула её в рот. Мама внимательно оглядела меня, без сомнения, увидев засосы на моей шее. Я был уверена, что она уже давно обратила на них внимание, должно быть, с тех пор, как я лежала у неё на коленях. Они слишком сильно выделялись на моей коже, словно пощечина и напоминание о том, что произошло несколько часов назад. Однако она ничего о них не сказала, и я была несказанно рада этому.

— Я пытаюсь, тыковка… Так стараюсь вытащить тебя из этого ужаса, — сказала она напряжённым голосом, — я буквально в тупике в данный момент, но пока не сдалась. Я обращаюсь ко всем, к каждому человеку, которого знаю, но никто не желает помочь, никто не хочет переступать ему дорогу. Он плохой человек, тыковка, а люди боятся плохих людей. Я не виню их. Я тоже боюсь плохих людей.

— Папа тоже был плохим человеком.

— Был, — не стала отрицать она, поднося к губам стакан розово-жёлтого коктейля.

— Сальваторе гораздо хуже.

— Это так.

Я стиснула челюсти и начала думать об Анне и о словах, которые она мне сказала. Я не знала, могла ли я ей доверять, и, чёрт возьми, я ей не доверяла. Но вдруг это была часть плана Сальваторе и всё происходящее ни что иное, как ловушка? И он просто хотел посмотреть, попаду ли я в неё. Я была в отчаянии, но не могла позволить себе неразумных поступков. Почему я должна доверять прислуге? Что, если это был какой-то её план? Вдруг она была любовницей, или пособницей, или кем-то ещё? Вдруг она хотела, чтобы Сальваторе принадлежал только ей? Что, если она была частью какой-нибудь вражеской мафии, которая хотела свергнуть Сальваторе, а они пытаются использовать меня в качестве его слабого места? Что, если это была какая-то дурацкая игра Сальваторе, чтобы мучить меня вечно? В моей голове роилось столько вопросов по типу «а что, если, вдруг», что я абсолютно не была уверена, чему и кому могла верить.

— Ты знаешь, что Сальваторе планирует со мной сделать? — спросила я её, надеясь, что мама даст мне ответ на этот вопрос. Это заставляет меня вспомнить времена, когда я была ребёнком. Я могла прийти к ней с любой проблемой - с домашним заданием или с любым вопросом, который меня действительно волновал в тот момент моей жизни. У мамы всегда был ответ, она всегда знала, что мне сказать, как объяснить всё так, что бы я поняла. Для меня она была самым умным человеком на свете, была супермамой. Я снова почувствовала себя как та маленькая девочка, с распахнутыми и удивлёнными глазами, которая надеялась, что она найдёт ответ на мой вопрос.

— Он сказал мне, — кивнула она.

— Что он сказал тебе? — спросила я, не до конца понимая, хочу ли я знать ответ на этот вопрос.

— Ты не сможешь этого вынести, — сказала она, покачав головой, и накрыла мою руку своей, словно говоря, чтобы я больше не спрашивала, потому что это разобьёт мне сердце.

Я посмотрела в её коричневые глаза. Эти разбитые глаза, полные непролитых слёз, которые, казалось вот-вот готовы были вырваться наружу. Я кивнула, понимая, что она просто хотела защитить меня, хотя мы были в ситуации, когда защитить меня казалось чем-то невозможным.

И поэтому она сменила тему, и пролитые нами слёзы, казалось, остались в прошлом. Мы говорили обо всём, от погоды до забавных эпизодов нашей жизни, которые только могли вспомнить. Мы говорили обо всём. Обо всём, кроме папы и Сальваторе, решив не вмешивать что-то плохое в этот идеальный день.

Глава 13

Насладившись ужином в одиночестве, мне не хотелось возвращаться в его спальню, и вместо этого я бродила по дому, пока не оказалась в боулинге, расположенном в его подвале. Дом Сальваторе был так же оснащён собственным кинотеатром, баскетбольной площадкой, бассейном, и залом игровых автоматов, о которых мне сообщил один из его слуг. Я играла в боулинг в одиночестве. На столе стояла миска со свежеприготовленным попкорном, а в помещении горели яркие неоновые огни. Из динамиков звучала песня «Rhythm is A Dancer», я пила вино, и не стесняясь чавкала попкорном.

— Ты пропустил ужин, — это были первые слова, которые я произнесла, увидев, как Сальваторе снимает пиджак и передаёт его одному из своих людей, который забирает его и выходит из комнаты. Он не вернулся к ужину, как обещал, но, честно говоря, когда мне сообщили, что «босс опоздает из-за деловых вопросов», я почувствовала облегчение. Я не хотела его видеть, и чем дольше его занимали дела, тем больше времени у меня оставалось для себя. Я ценила любое время, проведённое вдали от Сальваторе, каким бы мизерным оно ни было.

Я смотрела, как Сальваторе закатывает рукава рубашки, и не могла не следить за его действиями. Его высокий рост и крепкое телосложение, то, как он плавно двигался, и то, как он не сводил с меня глаз, словно знал, о чём я думаю, пока любуюсь им. Казалось, что сейчас его костюм выглядит ещё лучше, но я бы обвинила в этом вино, которое пила.

— Я отправил послание, — коротко ответил он.

— Да, они сказали, что у тебя есть дела, требующие твоего вмешательства, — добавила я, подходя к дорожке, и бросила шар, наблюдая, как он катится, отклоняясь от центра и сбивая всего две кегли. Я плохо играла в боулинг, но это было приятным отвлечением. Боулинг напомнил мне о временах, когда мы тусовались с Рэйчел, когда встречались с её друзьями. Я почти слышала их смех, звон пивных банок и постоянные перебранки, когда мы делились на группы. Это были весёлые дни.

— Да, у меня были дела в Нью-Йорке, — Сальваторе потянулся за шаром для боулинга, и нёс его так, как будто он ничего не весил, в то время как я несла шар двумя руками. Он с лёгкостью бросил мяч, наблюдая, как тот ровно катится посередине, прежде чем сбить все кегли.

— И так будет всегда? — спросила я, не решаясь взять ещё один шар, так как Сальваторе переключил своё внимание на меня.

Он подошёл ко мне, преодолев расстояние между нами за секунду, а затем положил руки по обе стороны от моей талии.

Моё сердце заколотилось, в животе запорхали бабочки от ощущения тепла его тела рядом со мной, и как он смотрел на меня. В этот момент он не был похож на монстра.

— Я занятой человек, — он провёл большим пальцем по моей нижней губе, его голос был спокойным и завораживающим, как колыбельная, — но я всегда найду время для тебя.

Я почувствовала, как вся моя решимость рушится от его слов и взгляда. Я ненавидела его, и то, что ему даже не нужно было прилагать усилий, чтобы заставить моё тело предать меня. Мне хотелось заплакать от того, насколько легко ему это удавалось. Моё тело вспыхивало всякий раз, когда он оказывался рядом, а в голове бушевали воспоминания о том, что он со мной делал. Он уничтожал меня, а я была слишком слаба, чтобы хоть как-то сопротивляться ему. Я хотела вырваться из его объятий, повернуться и уйти, разорвать зрительный контакт и остаться незамеченной, но вместо этого я стояла и наслаждалась близостью с ним.

Страх бежал по моим венам, однако Сальваторе как будто контролировал меня одним прикосновением. Одно касание, и я забываю обо всём.

— Должна ли я чувствовать себя особенной? — хрипло прошептала я, мой голос звучал мягко, когда он положил большой палец мне под подбородок, медленно приподняв мою голову, наклонился и приблизил свои губы к моим. Он сделал паузу, наше дыхание касалось губ друг друга, прежде чем он сократил расстояние и нежно поцеловал меня. Этот поцелуй был таким невинным, таким нежным и хрупким.

Он поцеловал меня так, словно мы были детьми, стоящими под деревом в середине весны, невинными и застенчивыми - медленный и нежный поцелуй был способом выражения наших чувств друг к другу.

Я могла бы заплакать от того, что моё сердце предало меня.

— Значит, с этого момента я должна просто ждать тебя? — спросила я скорее утвердительно, направляясь за следующим шаром, в то время как он подошёл к дивану, ближайшему к нашей дорожке, и сел, наблюдая за мной.

— Всё ясно. Ты идёшь на работу, а я остаюсь здесь и жду тебя, — добавила я, снова неудачно швырнув шар для боулинга и наблюдая, как он улетел за пределы дорожки, и вздохнула, стиснув зубы.

— Как прошёл твой день с матерью? — спросил он вместо ответа. Меня бесило, что он спрашивает меня об этом, как будто ему есть дело до моей матери или кого-то ещё, кроме него самого. Я на мгновение замешкалась, прежде чем честно ответить ему.

— Грустно, но потом настроение немного улучшилось. Она рассказала мне, что коза моей бабушки съела одну из моих рубашек, о том, что тыквенные семечки, которые я когда-то посадила во дворе у бабушки, пустили ростки. Мы поели, выпили и, в конце концов, хорошо провели время. А что насчёт тебя? Как прошёл твой день?

Он сидел на диване, его руки были за головой, ноги свободно раздвинуты, и он выглядел сексуально и небрежно одновременно. Он выглядел таким привлекательным, казалось, что он зовёт меня своим взглядом, который моментально вызывал у меня покалывания между ног.

— Я навестил брата, — ответил он, когда я ближе подошла к нему.

Он взял меня за руку, и резким движением притянул меня к себе. Он положил руки мне на талию, и подвёл к дивану, для того, чтобы я села на него сверху. Он расположил мои ноги по обе стороны его бёдер, заставив меня оседлать его. Рубашка, которая была на мне, задралась, и он запустил руки под неё, нащупывая мою задницу, и массируя её. Я прикусила губу, от нарастающего возбуждения.

— О, — ответила я на его слова, с трудом подбирая нужные слова. — Твой брат живёт в Нью-Йорке?

Сальваторе покачал головой.

— Он сидит в тюрьме в Нью-Йорке, но его переводят в тюрьму более строгого режима в другую часть города, — ответил он, продолжая сжимать мои ягодицы, и я чувствовала его твёрдый член у себя между ног.

Его брат в тюрьме?

Надеюсь, Сальваторе последует за ним.

Я нахмурила брови.

— Подожди, разве твой брат не Дон? Разве Дона могут посадить?

У меня сложилось впечатление, что мужчины в мафии неприкосновенны, особенно Дон. Казалось, что они держали всех в подчинении и контролировали каждого. Так что же произошло, чтобы дона преступной семьи Эспозито арестовали? И если это так, то, ради всего святого, может ли произойти так, что Сальваторе последует за ним?

— Нет — ответил Сальваторе, облизывая губы, прижимая мои бёдра к его члену, — только если он сам этого не захочет, — добавил он.

— Подожди, почему твой брат хочет попасть в тюрьму? — спросила я, но Сальваторе молча ответил мне жёстким взглядом, как бы предупреждая, что это не моё дело.

— Мне всё ещё больно, после прошлой ночи. — сказала я нервничая. Это был мой первый раз, и он не был нежен и милосерден, я до сих пор чувствовала болезненные ощущения во влагалище.

Он ничего не ответил, продолжая двигать мои бёдра навстречу своим. Я положила руки ему на плечи, чувствуя, как моё тело возбуждается от его действий. Одно только ощущение его члена, твердеющего между моих ног, заставляло меня предвкушать всё, что он мог со мной сделать.

— Встань на колени и доставь мне удовольствие, — приказал он, и я посмотрела вниз, увидев выпуклость, между его ног. Мои руки расстегнули его ремень, затем молнию на брюках, после чего я опустилась перед ним на колени.

Я вытащила его член из брюк и взяла его в руки. Нежными движениями, я провела руками по всей длине, ощущая, как он твердеет в моих руках. Я провела языком по кончику головки, не отрывая от него взгляда, я увидела, как потемнели его глаза.

Глава 14

Моя голова разрывалась на части. Я не могла переварить информацию, которую Анна рассказала мне несколько часов назад. Каждое её слово, отсутствие эмоций на лице, суровость голоса - всё это казалось таким правдивым. Я пыталась убедить себя, что всё это ложь, какая-то схема, придуманная ею и Сальваторе, но как бы долго я ни пыталась внушить себе это, я чувствовала, что она говорит правду.

Во что я ввязалась? От меня ожидали, что я буду шпионить, а затем убью такого могущественного человека, как Сальваторе. Если уж он пошёл против правительства и корпоративных компаний, то кем, чёрт возьми, была я? Всего лишь девчонка из маленького городка. Есть ли способ, чтобы я могла просто исчезнуть? Чтобы я просто встала, вышла из этих дверей и никогда не возвращалась. Я молилась о том, чтобы Бог облегчил мне жизнь и дал возможность сбежать, не став убийцей и не покончив с собой.

— Что мешает тебе спать? — Сальваторе неожиданно вернул меня из моих мыслей.

Была глубокая ночь и звёзды беспорядочно усеивали небо. Я не могла уснуть. Я боялась закрыть глаза, потому что мне казалось, что Сальваторе уже знает, о чём мы с Анной говорили, и ждёт удобного случая, чтобы наказать меня.

Сальваторе обхватил меня за талию, прижимая к себе, уткнувшись лицом в мою шею, и его волосы щекотали мою кожу. Его дыхание было ровным, и я была уверена, что он спит.

Я вздрогнула от его слов.

— Прости, — извинилась я кротким шёпотом, — не хотела тебя будить.

Мне было непонятно, что его так вывело из себя, а после того, как я узнала обо всех его поступках, о том, каким человеком он был и какой властью обладал, я не хотела попадать «под раздачу». Было ясно, что я всего лишь муха в его мире, нечто ничтожное, от чего он может избавиться в любой момент.

— Что случилось? — спросил он. Если бы этот вопрос задал кто-то другой, то это выглядело бы как проявление заботы, но это был Сальваторе, человек лишённый любых эмоций. Его никогда не волновали мои тревоги.

Я вздохнула, моя рука была в его волосах, пытаясь удержать пряди от своего лица. Другая рука лежала на груди, придерживая простыню, прикрывавшую мою наготу. Сальваторе предпочитал, чтобы я была обнажённой, когда мы были вместе, особенно ночью. Даже когда он меня не трахал, когда я говорила, что мне больно после предыдущего раза, он играл с моим телом, пощипывая мои чувствительные соски или кружил пальцем мой клитор.

— Ничего, — сказала я, тяжело вздыхая, — просто задумалась.

Я прикусила нижнюю губу и посмотрела на потолок, пытаясь отвлечься, перебирая фрески и замысловатый дизайн бриллиантовой люстры Cartier, висящей над нами.

— На самом деле, ни о чём конкретном, просто бессонница, — добавила я, для убедительности.

Я решила, что раз уж он уже проснулся, то я могу попытаться убежать от своих мыслей, поговорив с ним.

— Мне кажется, что я тону в них… — мои пальцы двигались по коже его головы, неосознанно массируя её, — в моих мыслях. Я думаю о солёности попкорна, который я ела недавно, о том, что мои ногти стали слишком длинными и мне нужно их подстричь, о том, как я хочу посмотреть «Час пик», чтобы посмеяться, о пчеле, на которую я случайно наступила во время пикника с мамой.

Думаю о том, как мне придётся убить тебя, чтобы свершить в мире великую справедливость.

Я думала об отце, о матери и о Ланге. Мне было интересно, почему отец продал меня этому человеку. Я осознавала, что осталась совсем одна, и как сильно мне хотелось разрыдаться в тот момент.

Наконец Сальваторе заговорил:

— Ты много думаешь, мышонок, — вибрации его голоса проникли в мою кожу и вызвали мурашки по всему телу, и его губы слегка касались моих губ, когда он говорил. Мне не хотелось это признавать, но я наслаждалась этим моментом, тем, как он крепко обнимал меня, и как звучал его хриплый голос.

— А ты нет? — ответила я с лёгким смешком, и по какой-то странной причине на моём лице появилась улыбка. — Ты, кажется, в курсе всего, что происходит вокруг тебя. Ведь в этом и заключается суть Сальваторе Эспозито, верно?

†††

— Как я могу это сделать, Анна, то есть, Джиа. Как, по-твоему, я смогу выведать у него информацию? Ты же его знаешь, он ничего мне не рассказывает, и если я начну задавать много вопросов, он меня сразу же раскусит. Когда я спрашиваю его о чём-то, он не отвечает, просто отмахивается от меня и смотрит таким взглядом, что я понимаю без слов, что это не моё дело, — попыталась возразить я.

— Дело в том, что нужно держать себя в руках, Нирвана. Нужно спрашивать о правильных вещах в правильное время. Никогда не вдавайся в подробности и не спрашивай о чём-то конкретном, всегда спрашивай немного расплывчато и невинно. Ты не допрашиваешь его, а беседуешь с ним. Он должен почувствовать, что ты хочешь узнать его получше. Вот как нужно действовать, — сказала она мне спокойно, как будто это было самым простым делом на свете. Конечно, для неё это было не в новинку, ведь она работала в секретной службе, и у неё была подготовка, в отличие от меня.

†††

— Я хотела бы узнать тебя получше. Всё, что я о тебе знаю, это то, что у тебя есть брат, и что ты младший босс.

Его горячее дыхание ласкало мою кожу, вызвав одновременно озноб и успокоение, и мне было комфортно в его объятиях. Но, с другой стороны, он был так близко, что мог легко задушить меня, убить в своей постели, и никто не пришёл бы мне на помощь.

— Мы можем начать с самого простого, мне не нужно знать о тебе всё. Какие-то мелочи. Например, предпочитаешь ли ты вафли или блины, пьёшь ли ты кофе или чай, со сливками или без.

Я пыталась завязать разговор с ним. Делать это нужно было осторожно, он не был идиотом, и слишком настойчивые расспросы могли бы меня убить.

— Я не завтракаю, — спокойно ответил он, — последний раз я завтракал тринадцать лет назад, это были вафли с мороженым. Последнюю утреннюю трапезу я разделил с дедом, и с того дня я поклялся, что не буду завтракать, чтобы всегда помнить вкус тех вафель, которые дед приготовил для меня ранним утром в Сицилии, когда мы лежали на его больничной койке.

Его голос звучал мягко, он струился, как мёд. Такая душевная история, но его тон, как всегда, был холодным, спокойным и собранным. В нём не было никаких эмоций, словно он читал с бумажки.

— Я пью чай с ложкой мёда, чтобы подсластить его, и я правша, однако моя левая рука лучше перерезает горло. Вот и всё.

— О-окей, — пробормотала я дрожащим голосом, — уже что-то.

— А я люблю блины больше, чем вафли. Мне нравится их есть с сахаром и мёдом. А ещё я люблю пить чай со сливками, и иногда я могу с ними переборщить. Я левша, и у меня некрасивый почерк.

— Приятно слышать, мышонок, — он наклонился ко мне, нежно поцеловав меня в губы.

— Я могу слушать твои разговоры всю ночь, ты знаешь об этом? — проговорил он мне в губы.

— Правда? А мне казалось, что я тебя раздражаю, — сказала я мягким тоном, чувствуя, как будто снова нахожусь под влиянием его чар.

Как я могла наслаждаться временем, проведённым с человеком, который отнял у меня так много?

Мне было трудно сдерживать свои эмоции. Это убивало меня. Я хотела ударить его, убить, прежде чем, сказать ему, какое он чудовище, но моё тело отчаянно жаждало его. Моё сердце было привязано к нему. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй и взгляд, делали меня счастливой. Боже, это сводило меня с ума.

Но как я смела испытывать такие чувства к человеку, который разрушил мою жизнь?

— Я никогда не была на свидании, — сказала я, пытаясь отвлечься от своих мыслей и внутренней борьбы, сокращая расстояние между нашими губами, избавляя себя от мучительного ожидания, пока он меня поцелует, — с тобой, — добавила я.

— Знаю, — ответил он, — я планировал завтра отвезти тебя в Калифорнию.

Он смотрел на меня, но мои глаза привыкли к темноте, и казалось, будто кто-то пролил свет на его лицо, и я не могла налюбоваться им.

Боже, почему у меня появляются бабочки при мысли о свидании с ним?

Что со мной не так?

— Мне кажется, ты доводишь меня до безумия, — прохрипела я.

Я лгала, я не думала, я знала, что это так. Мне даже не нужно было говорить об этом, потому что это и так было ясно.

— Я потеряла счёт времени. Я не помню, как долго я здесь, и я не знаю, как долго пробуду… всё, что я знаю, это то, что… я так, так сильно тебя ненавижу, — мой голос звучал натянуто.

Мне не хотелось больше ничего говорить, поэтому я просто закрыла глаза, почувствовав слёзы, стекающие по щекам.

— Ещё слишком рано ломаться, мышонок. У меня на тебя столько планов, —мрачно сказал он, прежде чем его рука начала двигаться между моих бёдер, и его пальцы погрузились в мою киску.

— Теперь мне плевать на твою боль. Раздвинь ноги, чтобы я мог трахнуть тебя, пока ты спишь.

Глава 15

Дождь лил как из ведра, когда я вместе с Сальваторе сидела, прислонившись головой к окну, за столиком в одном из кафе и наблюдала за стекающими по стеклу каплями. Я никогда не любила дождь, всегда предпочитая ему солнечную погоду, но в этот раз такая погода действовала на меня успокаивающе. Когда мы собирались на самолёт чтобы полететь в Калифорнию, я решила надеть белый топ, жёлтую юбку-макси и каблуки, потому что погода там чаще всего солнечная. Но когда мы приехали нас встретил внезапный ливень, и Сальваторе повёл меня за покупками. Теперь на мне были чёрные джинсы, чёрная водолазка, и чёрная спортивная куртка.

Сальваторе сидел напротив меня в чёрном пальто, надетом поверх костюма.

— Тут так мило, — сказала я с мечтательной улыбкой, оглядывая кафе.

Оно так напоминало мне бистро, которое мы с родителями любили посещать каждый раз, когда приезжали в Париж. Я помню официанта, который сказал моим родителям:

— Я благодарю вас за огромную услугу, которую вы оказали человечеству, создав такую красоту, — и указал на меня.

Папа всегда предупреждал меня о французских мужчинах и их вежливой манере вести беседу, и в тот день официант меня заставил меня покраснеть от смущения, а папа нахмурился, в отличие от мамы, которая засмеялась и поблагодарила официанта.

В кафе было пусто, несомненно, по вине Сальваторе. Тут было необычайно красиво и очень уютно, а вокруг витал запах кексов и кофе. На небольшой сцене играла какая-то камерная группа и их музыка вызвала у меня улыбку, когда они исполняли песню о поиске любви в Калифорнии, и какой-то девушке, похожей на русалку.

Мы сидели в уединённой кабинке, Сальваторе пил кофе, а я потягивала латте, наблюдая за дождём на улице. На столе стояла маленькая тарелка на которой лежали кекс, круассан и пирожное - я заказала всего понемногу, чтобы разделить на двоих.

— Ты здесь впервые? — не отрывая взгляд от окна, спросила я. Я боялась встретиться с ним взглядом, хотя и чувствовала, что он всё это время непрерывно смотрел на меня.

Мои руки сжимали тёплую чашку, пока я наблюдала за проходившими мимо людьми, некоторые прикрывались куртками, пытаясь спастись от проливного дождя, другие шли с зонтиками. Вдоль дороги было припарковано несколько тонированных «Discovery», принадлежавших Сальваторе. Его люди стояли у дверей, внутри, снаружи - в общем, мы были окружены его людьми со всех сторон. Я задавалась вопросом, всегда ли он жил, круглосуточно окружённый охраной? Каждый раз, куда он куда-то ходил, помещение заранее уже было очищено от людей и подготовлено к его приходу - не надоело ли ему так жить?

Но, как обычно, я не стала задавать ему этих вопросов, решив оставить их на потом.

— Да. Я редко хожу в кафе, — ответил он мне, а я, наконец, повернулась к нему лицом.

— Оу, так ты сделал это для меня? — спросила я, нервно хихикая, и потянулась рукой к круассану. Я сломала его пополам, и поднесла одну из них к губам, — это так мило, — сердечно поддразнила я, наклонив к нему голову.

Уголок его губы приподнялся в лёгкой ухмылке.

— Мило? — повторил он, и я молча кивнула в ответ.

— Давай, возьми круассан. Эта половина для меня, а эта половина для тебя.

Я указала на угощение, привлекая его внимание к кусочку, который остался на тарелке.

— Что ты имеешь против круассанов? — спросил я, глядя на него с прищуром, — или против французов?

Я откусила ещё один кусочек, а затем протянула руку в его сторону, жестом приглашая его откусить от моей половины. Он лишь слегка наклонился вперёд, когда я протянула руку и поднесла круассан к его губам. Он откусил немного, не сводя с меня глаз, и я почувствовала, как жар разлился по моим щекам. Я отдёрнула руку и допила остатки своего напитка.

Я прервала зрительный контакт и откашлялась, пытаясь не слишком много думать о том, что произошло всего несколько часов назад, когда он уложил меня в постель. У меня болело между бёдер после нескольких раундов, которым он меня подверг, и в итоге я просто вырубилась от истощения. Сальваторе был ненасытным, обладая выносливостью, которая казалась невозможной для человека. Я умоляла его остановиться, но тёмной части меня нравилось, что он этого не сделал. Однако это вовсе не означало, что мне не было больно. Судя по тому, как Сальваторе ухмылялся сегодня утром, когда мы выходили из дома, я была уверена, что моя походка была слегка прихрамывающей.

— Мне нравятся старые милые кофейни. Если бы я могла, я бы открыла такую, где люди могли бы заниматься искусством и давать живые музыкальные выступления. Может быть, даже что-то типа караоке, — сказала я, нервно улыбаясь.

Я уже поняла, что если я не буду говорить, то мы с Сальваторе будем постоянно молчать, потому что этот человек мало разговаривал. Он говорил только когда чувствовал необходимость в этом, но такие моменты случались крайне редко.

— Это была наша с Рэйчел мечта. Мы всегда хотели открыть собственное кафе в Хэдли, потому что она очень артистичная и креативная, а я больше склонна решать всякие бизнес вопросы. Мы собирались сделать это после того, как закончим учёбу и накопим немного денег.

Я как сейчас помнила эти дни, когда мы сидели в кафешке на территории кампуса и мечтали, что когда-нибудь, у нас будет наше собственном кафе.

Я мечтательно вздохнула, закатив глаза.

— Я знаю, что этого никогда не произойдёт. Просто приятно помечтать. Мы обе уже выросли и оставили эту затею. Она певица и хочет уехать из Хэдли, начать карьеру в Лос-Анджелесе и заключить контракт с какой-нибудь студией. Она сказала, что не хочет быть супер звездой, она просто хочет заниматься тем, что любит. Что касается меня, Хэдли - это всё, что я знаю, и меня это вполне устраивает. Это плохо? — спросила я, глядя в его серые глаза, пока он молча, но внимательно меня слушал.

— В этом нет ничего плохого, — сказал он.

— Я девушка из маленького города, и я ничего не могу с этим поделать. Мне нравится знать все сплетни о своих соседях, и мне комфортно жить в маленьком городе. Там всегда хорошая погода, ты можешь быть тем, кем пожелаешь - никакого давления. Всё выглядит просто… там нет высотных зданий, нет пробок и суеты, и ты просто живёшь своей тихой и размеренной жизнью.

Я продолжала тараторить, играя с чашкой кофе, и чувствовала, что начинаю расслабляться, не в силах перестать смотреть в его серые глаза, которые выглядели почти такими же тёмными, как пасмурные облака снаружи.

— А ты? Что привело тебя в Хэдли? — спросила я его.

— Думаю, я такой же, как ты, — начал он, а затем сделал небольшой глоток из своей чашки, прежде чем продолжить, — я парень из маленького городка, — улыбка расплылась по его лицу, и я захихикала.

— Это звучит так странно из твоих уст.

Казалось, ему нравилось, что я смеялась над ним.

— Хэдли миролюбивый город. Я наслаждаюсь покоем, находясь здесь, — сказал он, а улыбка медленно сходила с его лица по мере того, как он заканчивал своё предложение.

Его слова звучали до жути иронично, ведь он не принёс Хэдли мир - только смерть и ужас. Хэдли всегда был тихим городком до его появления в нём. До того, как люди узнали о преступном мире, который мой отец принёс в этот город. С тех пор, как Сальваторе стал частью этого места, мы забыли, что значит жить в мире и покое. Возможно, Сальваторе процветал благодаря террору, ужасу и разрушениям, которые он сеял повсюду, но он лишил нас мира и душевного комфорта, создав своё собственное царство хаоса.

Я почувствовала, как во мне начала просыпаться ярость, но решила просто промолчать. Он был в хорошем настроении. Он был добр ко мне, а я не хотела разозлить его. Он был способен на многое, и если он так откровенно заявил, что планирует меня сломать, то мне следует следить за каждым произнесённым словом. Я знала, что мне нужно бежать отсюда. Мне хотелось позвать на помощь, но что могла сделать музыкальная группа из четырёх белых парней, чтобы помочь мне? Их гитары и барабаны не смогли бы спасти их от потока пуль из оружия, которое прятали под пиджаками люди Сальваторе.

От воспоминаний о прошлой ночи, у меня закружилась голова. Мне следовало бы больше бояться человека передо мной, но вместо этого моё сердце, каким-то непонятным образом, продолжало тянуться к нему. Он был моим первым и, может быть, поэтому я так себя чувствую. Моё тело непроизвольно реагировало на него, я была уязвима и поглощена этим мужчиной. Мне не хотелось отходить от него ни на минуту. Даже когда мы сидели в самолёте, я обнимала его в ответ, чувствуя, как содрогаются его мышцы из-за моих прикосновений. Но каждый раз я возвращалась в реальность, вспоминая, в чьих именно объятиях я нахожусь, и пыталась отдалиться, но он меня не отпускал.

— Я так много хочу у тебя спросить, — сказала я, подперев подбородок руками и облокотившись на стол, — но я не хочу злить тебя, — сказала я, глядя на мужчину передо мной, который до сих пор оставался для меня загадкой.

Он был влиятельным человеком, которого боялись все эти люди, а я сидела напротив него, почти ничего не зная о его силе и влиянии. Он разрушил мою семью, и я прекрасно понимала, что он поступал и хуже до этого, и я хотела знать, почему он это делает.

Я хотела узнать Сальваторе Эспозито.

— Спрашивай, я отвечу, — сказал он, словно прочитав мои мысли.

— Хорошо. Но ты обещаешь не сердиться? — спросила я его, но мой вопрос остался без ответа. Поэтому я откашлялась и пробормотала, — Я просто хотела спросить о твоей семье, о твоих родителях, сколько у тебя братьев и сестёр… ну, ничего особенного, — мой голос становился всё ниже и ниже с каждым словом.

Он молча наблюдал за мной, и мне было интересно, о чём он думает. Я знала, что я для него открытая книга, он мог читать меня, как заголовок на первой странице газеты. Не было ничего, что я могла бы скрыть от него, хотя я знала, что мне нужно научиться этому, иначе я умру. Быть может, он уже догадался, что я замышляю против него заговор? Господи, неужели он собирался убить меня? Почему он так долго молчал?

— Я родился и вырос в Италии. Мой отец был доном, до него - мой дедушка, а до этого - мой прадед. У моих родителей было только два сына, но ещё у меня двое двоюродных братьев и сестёр. Мы не дружная семья и никогда ею не будем. Мы вместе ведём бизнес, и иногда враждуем за власть, поэтому каждый из нас всегда остерегается другого, потому что вполне вероятно, что мы можем предать друг друга. Я переехал в Хэдли из Нью-Йорка после того, как узнал, что ЦРУ нацелилось на меня. Хэдли был идеальным местом для ведения бизнеса, потому что это маленький город, и у меня везде есть уши.

Мои брови поднимались при каждом его слове - я не могла поверить, что он рассказывал мне всё это.

— Ого, — сказала я, прочистив горло, — это… круто. Итак, ты как… принц Гарри? — прошептала я, понизив голос, — запасной?

Я не могла понять, какое место он занимает в семейной иерархии.

Он молчал, явно не одобряя, что я назвала его запасным.

— А твой старший брат - тот, кто уже взял на себя управление? Верно? Извини, я не знаю, как это сказать, я просто хочу понять и не знаю, как это правильно озвучить. Надеюсь, я не обижу тебя, — запинаясь, выпалила я.

— Всё намного сложнее, мышонок. Это гораздо больше, чем ты думаешь. Я не хочу быть доном. Я уже потерял сон и волосы на голове, будучи младшим боссом, я не могу представить, что будет со мной, если я стану управлять семьёй. Однако у каждого есть своё место, запасных нет. Я был рождён, чтобы быть вторым в команде. Я младший сын в этом дуэте, и мне суждено было стать доверенным лицом моего брата.

Он поставил пустую чашку на край стола.

— В этом деле нельзя никому доверять, — продолжил он, — родство ничего не значит, когда дело касается денег и власти. Единственный человек, которому я когда-либо доверял - это мой брат, и он будет последним.

Я выдохнула, даже не осознавая, что слушала его затаив дыхание.

— Значит, ты никому не можешь доверять? Все пытаются тебя убить? Кто-то имеет зуб на тебя и твоего брата? — тараторила я, ведь у меня теперь накопилось ещё больше вопросов.

— Я не буду отвечать на этот вопрос, потому что это и так очевидно. А теперь доедай пирожное, а то оно остывает.

Он пододвинул ко мне тарелку, и я потянулась, взяв пирожное, и отправила его прямиком в рот. Он молча смотрел на меня, и это было жутковато, но я уже немного к этому привыкла.

— Что ты скрываешь от меня, мышонок? — спокойным тоном спросил он. Я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом и, перестав жевать пирожное, я замерла, — Скажи мне.

Казалось, он приказывает мне ответить, но его голос и тон всегда оставались неизменными.

— О чём ты говоришь? — спросила я, заикаясь. Я отложила пирожное, и опустила руки на колени, пытаясь скрыть от Сальваторе тот факт, что они дрожат.

Боже, я не хочу умирать.

— Я вижу это по твоим глазам. Ты что-то задумала, — он сделал паузу, поднёс руку к моей щеке, и медленно повернул моё лицо к себе.

Он держал мой подбородок, лаская большим пальцем мои губы, и я ещё больше чувствовала силу, которую он излучает, даже в моменты, когда он был нежен со мной.

— Не глупи, мышонок. Я буду только рад показать тебе, что ты никогда не убежишь от меня, — мрачно прохрипел он.

Меня напугали его слова, и я уловила таящуюся в них угрозу. Казалось, он с нетерпением ждал, когда же я облажаюсь, чтобы он мог причинить мне боль и наказать. Он до сих пор не тронул даже волоска на моей голове, но судя потому, что он сделал с моим отцом и Лангой, я уже видела, на что способен этот человек.

— Я не сбегу, — пробормотала я шёпотом, — я не оставлю… тебя.

Я надеялась, что мои слова успокоят этого зверя. Я знала, насколько он жесток, и в какой смертельной опасности я находилась рядом с ним. Он хотел сделать мне больно, предвкушая тот день, когда он сможет меня наказать. Я не хотела дожить до этого дня, поэтому именно в этот момент я приняла решение - обсудить всё с Анной, и быть готовой к неизбежному.

Мне придётся убить Сальваторе.

Глава 16

Мы всё ещё были в Калифорнии и провели эту ночь в другом доме Сальваторе. Этот дом представлял собой особняк в аутентичном испанском стиле, расположенный на вершине горы с видом на весь Беверли-Хиллз. Мне надоело всё время торчать в спальне, и я решила испечь что-то вкусненькое, чтобы хоть чем-то себя занять.

У Сальваторе была целая команда поваров, которая была удивлена, когда я попросила их позволить мне приготовить что-то самой. Но я убедила их, что всё в порядке и что мне просто нужно немного места на одной из кухонь, молясь про себя, чтобы Сальваторе не наказал их.

Я суетилась на кухне, пританцовывая в такт музыке, и подпевала «Me Gustas Tu», а мои руки были покрыты мукой до локтей. Выпечка всегда успокаивала меня, особенно когда я делала это под музыку, пела или танцевала. Я всегда пекла кексы или торты в форме сердечек. Я предпочитала ванильный или клубничный торт, поэтому каждый раз готовила что-то из этого. Отец как-то сказал, что хочет шоколадный торт, но мама сказала, что ей нравится ванильный, и я могу продолжать печь его сколько угодно.

Улыбка расцвела на моих губах, а сердце наполнилось теплом, когда я вспомнила о матери и отце. Я скучала по тем дням, когда я чувствовала себя маленькой девочкой под защитой чрезмерно опекающего отца. Дни, когда я ускользала посреди ночи из дома, а Рэйчел ждала, пока я прокрадусь в её машину, чтобы мы могли покататься. Я скучала по тем дням, когда я забегала в родительскую спальню рано утром, напевая и танцуя, а затем бросаясь на их кровать, прыгая на ней, пока папа не начинал ворчать на меня. Я всегда смеялась в ответ, продолжая подпрыгивать на их кровати, пока он не вскакивал и не хватал меня, чтобы вытащить из их комнаты, в то время как мама хохотала, наблюдая за всем этим. Дни, когда родители танцевали со мной под новый трек в моём плейлисте. Или те дни, когда я действительно могла спать и ни о чём не беспокоиться.

У меня было много приятных воспоминаний об отце. Как в те дни, когда он водил меня в единственный парк в Хэдли и катал на качелях или как я беззаботно спрыгивала с качелей и летела в его широкие объятия. Мне и в голову не приходило, что он не сможет меня поймать, потому что для меня он был моим отцом, таким сильным и всегда готовым поймать меня.

Дни, когда он сажал меня к себе на плечи и носился по кругу, а я визжала как сумасшедшая.

Я вспоминала мой выпускной вечер в школе - он смотрел на меня такими грустными глазами, когда я спускалась по лестнице, а он всё продолжал говорить мне, как сильно выросла его маленькая девочка.

Это были хорошие времена, которые я вспоминала, стоя посреди этой чужой кухни.

Мои руки были подняты вверх, когда я встретилась с глазами цвета пасмурного неба, которые могли видеть меня насквозь.

— Сальваторе, — поприветствовала я, широко улыбаясь.

Он стоял довольно далеко от меня, прислонившись к стене, и наблюдал за мной, скрестив руки на груди. На нём были чёрные классические брюки, чёрная рубашка, немного расстёгнутая сверху, и золотая цепочка на шее. Его волосы казались влажными, и он прислонился к стене, выглядев при этом, как какая-то модель из журнала.

— Когда ты вернулся? — спросила я, прекращая танцевать, и сосредоточилась на своей выпечке, — мне захотелось сегодня что-то испечь, извини, если это тебя разозлило. Я просто хотела сделать что-то продуктивное. Я попросила ребят выделить мне немного места на кухне, чтобы я могла готовить сама.

Я подошла к раковине и начала отмывать руки от муки, затем схватила полотенце и вытерла свои мокрые руки. Затем я повернулась к нему лицом, а он уже оторвался от стены и прислонился к кухонной стойке, положив руки на столешницу. Он выглядел на миллион долларов, а я, в отличие от него, была в одной из его больших рубашек, потому что собиралась быть дома весь день.

Дома…

Точнее там, где Сальваторе, но уж точно не дома.

Мои волосы были собраны в небрежный пучок, я надела очки, и решила не заморачиваться с макияжем. Сальваторе же своей внешностью и исходящей от него доминирующей аурой, походил на какого-то итальянского бога.

— Тебе разрешено делать всё, что ты хочешь, мышонок, — наконец сказал он, рассматривая меня с головы до ног, и я почувствовала, что краснею от его пристального внимания. Его взгляд скользнул по моим голым ногам и, казалось, на мгновение потемнел, прежде чем он вернулся к моему лицу.

— Где ты был? — неожиданно для себя, спросила я.

Мои слова прозвучали так, как будто меня действительно волнует, где он был всё это время.

— Ты просто... иногда исчезаешь, — сказала я, вспомнив все моменты, когда просыпалась одна в кровати Сальваторе.

От моих слов на его лице начала появляться улыбка.

— У меня были дела, — ответил он равнодушным голосом, как всегда, не выдавая никаких эмоций.

— Ну, знаешь, — я сделала паузу, не решаясь продолжить, — может, ты мог хотя бы прощаться перед тем, как уходишь на работу.

Я попыталась закрыть эту тему, словно проснуться одной в постели для меня не имело большого значения. Но на самом деле, это заставило меня почувствовать себя грязной, словно я была какой-то шлюхой, которую он использовал, и когда наступило утро, он вспомнил, что у него были дела поважнее.

— Мне не очень нравится просыпаться одной, вот и всё…— я наблюдала, как он выпрямился и неторопливо направился в мою сторону. Он медленно приближался, не отрывая взгляда от меня.

Когда он подошёл, он положил руки по обе стороны моей талии, глядя на меня сверху вниз, блокируя меня со всех сторон. Я снова почувствовала, что теряюсь в этих глазах, которые казались пустыми и безжизненными. Но в его глазах была неизведанная мне глубина, которая дико смущала меня, заставляя чувствовать себя испуганной, злой, счастливой, и эти чувства каждый раз сбивали с толку. Я так их ненавидела, потому что они заставили меня предать себя. Я провела руками по его бицепсам, почувствовав, как его мышцы напрягаются под моими руками.

Некоторое время мы просто молча смотрели друг другу в глаза. Я словно потеряла дар речи, теряясь в этой глубине, осознавая, что позволяю его глазам разрушать мою душу. Моё сердце рвалось к нему и у меня перехватывало дыхание, когда он обращал на меня внимание. Он был монстром и забрал у меня так много, почему я вообще была в его объятиях в этот момент?

— Сальваторе… — выдохнула я, уже запомнив каждый миллиметр его лица.

Не знаю, почему я произнесла его имя - слова сами вырвались наружу. Сама не знаю, что я хотела ему сказать. Быть может, я хотела проклясть его за то, что он со мной сделал. Или может, я хотела умолять освободить меня… а может и то и другое.

— Нирвана, — ответил он, притягивая меня ближе к себе.

От глубины его голоса у меня по коже побежали мурашки, и я на секунду закрыла глаза, осознавая, что он впервые произнёс моё имя. Я резко вздохнула, наслаждаясь тем, как оно звучало на его языке с итальянским акцентом. Я готова была слышать моё имя из его уст ещё миллион раз, и боюсь, мне это никогда не надоест.

Он опустил голову вниз, прижимаясь лбом к моему, а его руки заскользили от моей талии к лицу. Я ещё не открыла глаза, но почувствовала его дыхание на своей коже, и то, как его большие пальцы ласкают кожу моих щёк.

— Что ты делаешь со мной? — наконец прохрипел он шёпотом. Его голос звучал сурово, как будто он не стеснялся в этом признаться, но желал, чтобы я была единственной, кто это услышит. Моё пропустило удар, — что ты со мной сделала?

Закрыв глаза, он коснулся носом моего, а его губы были в сантиметре от моих. Я крепче сжала его плечи.

— Что ты имеешь в виду? — с бешено стучащим сердцем спросила я.

С глубоким вздохом он открыл глаза, ещё сильнее прижимаясь своим телом к моему, подталкивая меня к столешнице.

— Всё, что мне хочется делать… это быть с тобой, — сказал он, — всё, что я хочу делать, Нирвана - это поклоняться тебе. Я хочу вдыхать тебя, как кислород, вдохнуть всю твою суть, твою душу. Я хочу всю тебя. Твои недостатки и совершенства, твой смех и слёзы, твои жалобы и похвалу, все твои мысли и сомнения. Я хочу всю тебя, — сказал он напряжённо, произнося отчётливо каждое слово, — я хочу пасть к твоим ногам.

Его хватка на моем лице усилилась, и я сглотнула.

— Я хочу поклоняться тебе, моя маленькая мышка. Построить храм для тебя и быть преданным тебе до конца моих дней, — продолжил он.

Он прижался к моим губам, двигаясь с такой страстью, которую невозможно описать словами - её можно было только почувствовать. Меня никто никогда не целовал так, как Сальваторе. Каждый раз, когда его губы касались моих - они ощущались как истинное блаженство. Все сомнения и мысли ускользали, и мой мозг превращался в бесполезный орган. Он будто выворачивал мою душу и клеймил на ней свои инициалы. Я ещё сильнее вцепилась в его плечи, словно нуждаясь в большей дозе наркотика, который он мне предлагал.

Он всегда контролировал ситуацию, всегда был у власти, а я всегда следовала за ним. Мне нравился контроль, сила и доминирование. Мне нравилось, когда он брал у меня всё, что хотел.

Наконец, мы отстранились друг от друга, и он медленно отступил назад, позволяя мне вернуться к готовке.

Я испекла много кексов. Я подумала, что неплохо было бы сделать что-нибудь приятное для его людей, которые стояли по всему дому неподвижно, будто статуи. Мне было немного жаль их, потому что я не могла себе представить, каково это часами стоять на ногах и оставаться неподвижным, поэтому мне захотелось их угостить.

Я сказала об этом Сальваторе, слегка растерявшись под его пристальным взглядом.

— Как ты думаешь, им понравится? — спросила я его, глядя на готовые кексы, покрытые белой глазурью, блёстками и вишней. Сейчас они казались мне немного детскими и девчачьими, но мне просто хотелось сделать что-нибудь приятное.

Сальваторе помогал мне покрывать кексы глазурью, но блёстки и вишенки были моей идеей.

— Они идеальны, мышонок, — сказал он, поцеловав меня в лоб, — всё, что ты делаешь - идеально. Им понравится.

Он произнёс эти слова так, словно нельзя было допускать и тени сомнения, что они не оценят кексы. Я почувствовала облегчение от его слов и слегка улыбнулась, кладя последние несколько кексов на второй поднос.

Сальваторе взял один из подносов, и мы направились в одну из многочисленных комнат, где нас уже ждали его люди. Сальваторе приказал одному из своих подчинённых позвать всех остальных сюда, потому что я приготовила для них угощение.

Все мужчины в комнате были высокие и крупные, и я чувствовала себя крошечной стоя рядом с ними, хотя никто из них даже не взглянул в мою сторону с тех пор, как я сюда вошла. Атмосфера в комнате была угнетающей, как будто их молчание говорило о многом. Все мужчины были одеты в чёрные костюмы, с чёрными очками на глазах, и хотя все они могли разговаривать, никто этого не делал.

Я чувствовала себя неуютно, будучи одетой в одну лишь рубашку Сальваторе и, держа в руках поднос полный блестящих кексов. Сальваторе, в отличие от меня, ничуть не стеснялся, держа в руках второй поднос с кексами, и стоял так же уверенно, как и всегда.

— Моя жена приготовила это для вас. Угощайтесь, — сказал он им по-итальянски.

Я догадалась, что он им сказал, когда увидела, как двое мужчин подошли и взяли по кексу. Я повернулась, чтобы предложить кексы троим мужчинам, которые были ближе ко мне. Двое из них вышли вперёд и взяли по кексу, в то время как тот, который стоял между ними громко усмехнулся, и в убийственной тишине его реакцию услышали все.

— В чём дело? — спросила я, глядя на человека, который смеялся надо мной. Я внезапно почувствовала себя неуверенно, и начала закусывать внутреннюю сторону щеки.

— Да, что случилось? — повторил Сальваторе, и взгляд мужчины остановился на нём, прежде чем он посмотрел на поднос с кексами. Голос Сальваторе звучал ровно, словно он просто пытался узнать, что же на самом деле произошло.

— Босс… — начал мужчина, украдкой глядя на кексы, и на секунду на его лице появилась улыбка. Но она сразу же исчезла, стоило ему посмотреть на Сальваторе, — в этих кексах блёстки, — сказал он, указывая правой рукой на поднос, который я держала в руках.

— Что? Тебе не нравятся кексы моей жены? — ледяным тоном спросил Сальваторе.

Это выглядело так, как будто он внушил этому человеку ложное чувство безопасности, заставляя его заговорить. И когда он понял, что за ошибку совершил, улыбка сошла с его лица, а лицо помрачнело, пока он молча стоял, уставившись глазами в пол.

Холод пробежал по моей спине от тона Сальваторе и оттого, что он назвал меня своей женой.

— Взять его, — Сальваторе говорил по-итальянски, а я в это время стояла, не понимая, что происходит.

Я увидела, как двое мужчин, стоявших позади говорившего человека, схватили его за обе руки, удерживая на месте. Мужчина не сопротивлялся, он просто в недоумении молчал.

Я повернулась к Сальваторе и увидела, что он передаёт поднос одному из мужчин.

— Разорви ему рубашку, — сказал Сальваторе, и его голос был холоднее льда покрывающей Антарктиду.

Я вздрогнула, когда увидела, что Сальваторе вытащил нож из кармана.

— Сальваторе… — нерешительно позвала я, гадая, что он собирается делать.

Судя по тому, как один из мужчин порвал пуговицы на рубашке мужчины, я поняла, что хорошим это не закончится.

Сальваторе повернулся ко мне, обняв меня за талию, и притянул ближе к себе, прежде чем наклонился и поцеловал меня в губы.

— Не смей отходить или отводить взгляд, мышонок. Ты должна увидеть, что я делаю с людьми, которые перечат тебе или осмеливаются насмехаться над тобой, — сказал он, глядя мне в глаза.

Я застыла на месте. Моё сердце колотилось как сумасшедшее, тело покрылось мурашками, а колени задрожали от страха. Сальваторе отошёл от меня и направился к человеку, который не проронил ни слова и не оказывал никакого сопротивления. Мужчины в комнате молчали, некоторые даже не обращали внимания на происходящее, а некоторые отводили взгляд в сторону.

— Ты смеешь… издеваться… над моей женой? — сказал Сальваторе, стоя перед мужчиной, глаза которого были устремлены в пол, — сними с него очки, я хочу видеть его глаза, когда он будет умирать. Я хочу, чтобы она увидела, как он умирает.

Держащие его мужчины сорвали очки с его глаз, но он даже не дрогнул, продолжая молчать. Однако я видела, как его губы дрожали. Я знала, что всё закончится плохо. Внезапно мужчина, с которым я была на кухне, тот Сальваторе, каким он был со мной - добрым, внимательным, тот, кто так чувственно обнимал меня и целовал - исчез, и его заменил монстр, которого он выпустил на свободу.

У меня подкосились колени, когда я увидела, как он ударил ножом в живот мужчины. Тот издал пронзительный и мучительный крик, очень похожий на мой, когда Сальваторе вышиб мозги Ланге, но никто, кроме меня, не вздрогнул и не дёрнулся, что бы попытаться оказать ему хоть какую-то помощь. Он пытался вырваться из жёсткой хватки мужчин, но это было бесполезно, и ему пришлось просто стоять и терпеть ужасную боль.

Багровая жидкость хлынула из него, когда Сальваторе вставил нож и распорол ему живот от груди до пупка. Я начала рыдать, не в силах сдвинуться с места от шока. Мои ноги будто приросли к земле, но я не могла отвести взгляд от кровавой сцены. Мужчина кричал о пощаде по-итальянски, из его глаз градом текли слёзы, а изо рта сочилась кровь.

Вдруг Сальваторе протянул ко мне окровавленную руку.

— Подай мне кекс, мышонок… Я думаю, наш друг с удовольствием попробовал бы его… с блёстками и всем остальным, — его голос разносился по воздуху вместе с предсмертными хрипами мужчины. Его лицо превратилось в бледную, измученную болью, полную страха и ужаса физиономию. Я дрожала до такой степени, что кексы на подносе, который я держала в руках, падали на пол.

Сальваторе схватил кекс с подноса и засунул его в окровавленный живот мужчины, который уже едва был в сознании. Он уже практически не двигался, а глаза закатились. Я с ужасом и отвращением наблюдала, как Сальваторе запихнул кекс в разорванный живот мужчины, старательно утрамбовывая его как можно глубже. Закончив, Сальваторе отступил назад, с ног до головы покрытый кровью человека, которого он только что выпотрошил у всех на глазах.

Двое мужчин, которые держали его бездыханное тело, позволили ему со стуком упасть на пол. Внезапно ко мне подошли другие мужчины, беря кексы с моего подноса, как будто они всё это время просто ждали, пока Сальваторе закончит, чтобы они смогли попробовать угощение.

Я почувствовала, что земля уходит из-под ног, когда увидела направляющегося ко мне Сальваторе. Его лицо было испачкано кровью, а в окровавленных руках он держал клинок. Я отшатнулась назад, уронив поднос, и упала, ударившись головой о пол, потеряв сознание. Я приветствовала темноту и молилась, чтобы у меня случилась амнезия и я никогда не вспомнила обо всём, что произошло.

Глава 17

Прикосновения губ, оставляющие невесомые поцелуи по всему моему телу, заставляют меня очнуться от крепкого сна. На мгновение я наслаждаюсь этими нежными прикосновениями. Я никоим образом не против, потому как моё подсознание думает, что это губы моей матери осыпают поцелуями моё лицо, пытаясь разбудить меня. Иногда она так делала - будила меня поцелуями. Но обычно, когда мне было плохо или грустно, она старалась изо всех сил помочь мне почувствовать себя немного лучше, даря мне тысячу поцелуев. Я всегда улыбалась и пыталась оттолкнуть её, но она не отступала. На мгновение эти поцелуи чувствовались именно так. Они ощущались такими же нежными, любящими, как и её. Но затем моя совесть заставила меня осознать, что моей мамы здесь нет и быть не могло.

Было что-то в этих поцелуях, что давало мне понять, что они исходили от человека, которого я ненавидела больше, чем любила - если я вообще любила его. Моя голова была тяжёлой, словно весила тонну, и, ко всему прочему, безумно болела. Боль в голове показалась наименьшей из моих проблем, когда в мозге вспыхнуло осознание, какие именно моменты привели меня к ней. Я не открывала глаза, и воспоминания о пронзительных и испуганных криках взрослого мужчины нахлынули на меня. Запах крови, когда лезвие впилось в кожу мужчины. Как кровь брызнула на лицо Сальваторе и одежду. Как кровь струилась изо рта мужчины, когда он плакал, словно маленький ребёнок.

Вы когда-нибудь слышали, как кричит и плачет взрослый мужчина? Это пугающе. Как эмоции этого человека резко перешли от безразличия к происходящему, до полного ужаса осознания, что у него не было другого выбора, кроме как принять на себя удары клинка. Пока все вокруг стояли и молча наблюдали.

У меня вырвался всхлип, и я зажмурилась, пытаясь выбросить эти образы из головы, но это мне не помогло. Мои глаза распахнулись, и я вскочила, желая убежать от этого монстра как можно дальше. Я встретилась с ним взглядом, пока он не двигаясь сидел рядом со мной. Его лицо не выражало никаких эмоций, и холод взгляда вызвал у меня такой ужас, который просто невозможно выразить словами. Мой желудок скрутило в узел, а сердце подскочило к горлу. Мне казалось, что каждая клеточка в моём теле пыталась убежать от него. Пыталась забыть его прикосновения к моему телу. Я хотела сбросить с себя кожу, чтобы перестать быть той, к которой прикасался человек, способный совершить такое хладнокровное убийство.

— Что ты за человек? — это первое, что я спросила. Моё зрение затуманилось от слёз, и я сжала в руках простынь, обёрнутую вокруг своей груди, молясь, что бы он каким-то образом смог мне объяснить, почему он такой, какой есть. — Что ты за человек? — настойчивее спросила я. Мой голос содрогнулся от ужасных рыданий, когда я осознала, что могу стать его следующей жертвой.

Он даже не дрогнул, казалось, его слова и моя реакция ни коим образом не задели его. Он выглядел так, как будто собирался сказать, что у него были дела поважнее, чем возиться сейчас со мной.

— Как… — я пыталась понять, как такое вообще возможно, чтобы кто-то был настолько далёк от того, чтобы быть… человеком. — Как… как ты можешь просто сидеть здесь и не испытывать ни капли раскаяния… Беспокойства… Страха… Сожаления… Радости… Гнева… Печали… — я заикалась, пытаясь отыскать нужные слова, а слёзы прокладывали дорожку вниз по моим щекам, — или что-нибудь, что-нибудь кроме… — Я указала на него пальцем, всматриваясь в серые глаза, которые абсолютно ничего не выражали. — Что угодно, кроме безразличия, Сальваторе.

Мне хотелось развернуться и убежать от него как можно дальше. Но я не осмеливалась сделать и шага, пока он мне не разрешит. Я чувствовала себя похожей на его людей, которые стояли неподвижно, будто статуи вдоль стен его дома. Мне было страшно моргать без его разрешения. Дышать слишком громко, опасаясь, что это его разозлит или наоборот, дышать слишком тихо. Мне было страшно думать о том, чтобы лишить себя жизни. Мне было страшно думать о нём. Я ходила по минному полю, когда дело касалось его и боялась сделать шаг без его разрешения. Иначе, в конечном итоге, для меня всё могло закончиться как для Ланги, моего отца или того мужчины.

Он отнял у меня так много.

Я наблюдала, как он слегка наклонил голову, приблизив руку ко мне и нежно коснулся моего лица костяшками пальцев, чтобы вытереть слезу с моей левой щеки. Затем он посмотрел на свои руки, разглядывая влагу на них, как будто впервые увидел мои слёзы. Он снова поднёс руку к моему лицу и сжал его в своей ладони, рисуя на нём круги большим пальцем.

— Он проявил к тебе неуважение. Никто никогда не будет проявлять к тебе неуважение… Никогда, — сказал он хриплым голосом, — Я убью любого, кто посмеет посмотреть тебе в глаза. Любого, кто назовёт тебя по имени, если я этого предварительно не разрешу. Я перережу им глотки, если они хоть на секунду подумают, что смогут забраться на пьедестал, на котором ты стоишь. Ради тебя, мышонок, я убью всех, кто окажется на твоём пути.

Я отрицательно покачала головой, плача, на что Сальваторе лишь кивнул.

— Нет… Пожалуйста, Сальваторе, — умоляла я, даже не пытаясь остановить новый поток слёз, — это ненормально. Пожалуйста… Нет, — я хотела умолять его прекратить, испуганно качая головой от того, что только что услышала от него.

— Да, мой мышонок. Тысячу раз, да. Я хладнокровно убью ради тебя, и я всегда буду заставлять тебя смотреть. Ведь ты должна знать, насколько я предан тебе, — он обхватил руками моё лицо, притягивая ближе, и его голос звучал так горячо и решительно, как будто я обязана была это услышать.

— Ты монстр, — прохрипела я, закрыв глаза. Он прижался своим лбом к моему. — Держи меня подальше от этого.

— Никогда, — ответил он, заставив меня открыть глаза, и начал слизывать слёзы, скатывающиеся по моему лицу, — всё, что я делаю, мышонок, делаю ради тебя. Каждая капля крови - ради тебя, — я попыталась вырваться, встряхнуть головой, чтобы вывести его из бредового состояния, в котором он находился.

Я чётко осознала, что в его голове не хватало больше, чем парочки шестерёнок. Он видел во мне вечность, которую нельзя было ни с чем сравнить, он видел во мне что-то… Что-то вроде божества. Да простит меня Бог, но разве этот мужчина был верующим? Каким он был? Что с ним не так? Я верила в Бога, но только в одного Бога. Я никогда не хотела, чтобы меня ассоциировали с божеством. Одна только мысль об этом заставила меня захотеть упасть на колени и вымаливать прощения у Всемогущего Господа.

Сальваторе слизал мои слёзы, затем прижался своими губами к моим, целуя энергично и страстно. Он вложил все свои эмоции в этот поцелуй. Это был всепоглощающий поцелуй, который мог бы заставить сжиматься пальцы ног, но я на него не ответила. Я боялась его. Боялась пьедестала, на который он меня поставил. Пьедестала, который заставлял его жертвовать людьми ради меня.

— Я не убийца и никогда не поддержу и не приму того, что ты делаешь, — я боролась с ним, схватив его запястья и пытаясь оторвать его от себя, но хватка мужчины была беспощадна, и в конечном итоге я перестала сопротивляться.

— Тебе не обязательно, мышонок. Тебе не обязательно это принимать, тебе не обязательно должно это нравиться. Тебе не нужно ничего делать, кроме как просто существовать. Этого будет достаточно. Просто дыши, будь здесь со мной, — выдохнул он шепотом, пронзая взглядом мои потемневшие глаза, — существуй, мышонок. Твое существование - это все, что мне нужно. Ты - все, что мне нужно. Ты - все, чего я хочу. Все, что я ищу, Нирвана… — выдохнул он, закрыв глаза и произнеся мое имя со стоном прижался губами к моим в медленном и соблазнительном поцелуе. Он погружался в мой рот так глубоко и чувственно, как будто занимался со мной любовью, — О, Нирвана… Ты обладаешь великой силой.

Глава 18

— Ух ты… — сказала я шёпотом, осматриваясь вокруг, когда мы с Сальваторе сидели в задней части гондолы, неторопливо рассекающей воды озера Гарда.

Мы прибыли в Венецию несколько часов назад, и с момента нашего приезда Сальваторе ни на секунду не оставлял меня ради «работы». Вместо этого работой занималась я, так как он заставил меня пойти в спа-салон на полный комплекс процедур, который занял у меня весь день. Я наслаждалась массажем, маникюром и педикюром, а затем отправилась за покупками, смакуя каждый момент, проведённый вдали от Сальваторе, прежде чем мне пришлось бы вернуться домой.

Мне разрешили покинуть его прекрасный замок в Венеции, и я бродила по улицам, наслаждаясь этим местом и осматривая достопримечательности в одиночку. Ну, точнее, не совсем в одиночку - в сопровождении его службы безопасности, которая следила за каждым моим шагом и не позволяла никому в радиусе километра появляться рядом со мной.

Когда я вернулась, меня встретила команда стилистов, которые подготовили меня к вечернему свиданию. Я не знала, что это было за свидание, и не имела возможности возражать. Поэтому я просто приняла их помощь и позволила им создать мой образ. Вместо ожидаемых дизайнерских платьев, усыпанных бриллиантами, на мне было красивое платье из лёгкой ткани с подсолнухами. Оно было без бретелек и плотно облегало мою грудь и талию, а к низу распускалось плиссированной юбкой, которая доходила мне чуть ниже колен. На моих ногах красовались босоножки, так же усеянные подсолнухами на ремешках, обхватывающих пальцы моих ног. Волосы струились по спине мягкими волнами, но несколько прядей были заплетены в косички и соединены на макушке. Из украшений на мне была всего лишь пара чёрных серёжек, а макияж был лёгким и воздушным, не слишком броским, но достаточным, чтобы подчеркнуть мою естественную красоту.

Стоило мне выйти из гардеробной, как я увидела Сальваторе. Он, как всегда, был одет в костюм, и неотрывно смотрел на меня, пока я спускалась по лестнице и направлялась к нему. Я нервничала под его взглядом и теребила своё платье, пока он не взял мои руки и не поцеловал каждый палец по очереди, прежде чем вывести нас наружу.

Ночь казалась безмятежной и спокойной, вода мягко плескалась вокруг гондолы, а гондольер молча сидел перед нами, не издавая ни звука, чтобы не нарушать нашу беседу. Рядом с нашей гондолой плыла ещё одна, только на ней был скрипач, и он играл такую проникновенную музыку, от которой у меня на глаза наворачивались слёзы. По телу пробегали мурашки, пока я осматривала окружающую нас обстановку широко раскрытыми глазами и улыбкой, которая могла легко конкурировать по яркости со светом Луны. Водоём вокруг нас был усеян фонарями, и я не могла удержаться от благоговейного взгляда на Сальваторе.

— Это… Так красиво, — сказала я, затаив дыхание. Умиротворяющий звук скрипки рядом с нами, шелест воды, сияющие на небе звёзды - всё это было похоже на сон.

Обстановка вокруг нас, и то, как Сальваторе нежно обнимал меня за талию, прижимая к себе… Это было похоже на сказку.

— Ух ты… — повторила я, с ухмылкой смотря на Сальваторе, который ни разу не позволил своим серым глазам оторваться от моих. Я была уверена, что он видит отражение звёзд в моих глазах.

— Что? Почему ты всегда так смотришь на меня? — спросила я его, нервничая под его тяжёлым взглядом.

Меня всегда раздирали противоречия, когда дело касалось Сальваторе. В один момент я презирала его, а в следующий хотела навсегда остаться рядом с ним. В какой-то момент я жутко боялась его, а в следующий мне казалось, что он никогда не причинит мне вреда. Он столько раз показывал мне, какое он чудовище, но моё наивное сердце станет моей погибелью. Ведь сколько бы раз я ни пыталась поверить в то, что он чудовище, оно всё равно навсегда было привязано к этому человеку. Может быть, это проклятие - чувствовать к нему то, что я чувствую после всего того, что он со мной сделал. Должно быть, меня действительно прокляли. Бабушка наверняка знает кое-что об этом.

— Как я на тебя смотрю? — спросил он, не отрывая взгляд от моего лица, которое в тот момент горело, словно в огне.

— Как… — я бросила взгляд на его шею, где красовались две тёмные отметины, которые я оставила прошлой ночью, когда он в очередной раз трахал меня до беспамятства. Я кусала и сосала его кожу, оставив после себя два очень заметных засоса. — Не знаю… Словно я единственный человек в мире, которого ты видишь… — я посмотрела ему в глаза, — Словно я та, на кого действительно стоит смотреть.

— Потому что так и есть, — ответил он, словно это была самая очевидная вещь на свете и то, что я в этом сомневаюсь - абсолютная глупость.

Я улыбнулась и кивнула. Ветер растрепал мои волосы, и я подняла руку, что бы откинуть мешающие пряди от своего лица.

— Это приятно, — я оглянулась вокруг, — сколько времени ты проводишь в Венеции? Честно говоря, если бы я жила здесь, не думаю, что когда-нибудь покинула бы это место.

Я решила начать непринуждённый разговор, потому что не хотела зацикливаться на том, какие чувства вызывало во мне присутствие Сальваторе, даже если я не могла этого скрыть даже от самой себя. Мне нужно было взять себя в руки, но я ничего не могла с собой поделать. Постоянно находиться рядом с ним и не иметь контактов во внешнем мире - было подобно пытке. Сальваторе был всем, что я знала и видела, и в конечном итоге, получилось так, что я жаждала его присутствия, когда его не было рядом. Потому что, мне казалось, что в одиночестве я схожу с ума. Я хотела, чтобы он держался от меня подальше, но когда его не было рядом, мне хотелось, чтобы он был со мной.

— Италия - мой дом, — сказал он, играя с моими волосами и продолжая пронзительно на меня смотреть. Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего, — Я родился и вырос в Венеции. Я знаю это место лучше, чем любое другое, — он отвёл взгляд, а затем снова окинул глазами озеро, останавливая взгляд на домах, стоящих на берегу. — У меня остались приятные воспоминания о том, как я чуть не утонул в этом озере, — он указал на случайное место вдалеке, — именно там однажды ночью наша с Массимилиано лодка перевернулась, когда мы решили устроить гонки с нашими кузенами.

Я проследила за его пальцем, пытаясь найти место, на которое он указывал и улыбнулась, кивнув.

— Кто такой Массимилиано? — спросила я, снова поворачиваясь к нему лицом.

— Мой брат, — сказал он, облизнув нижнюю губу.

— Ах, так вот, как его зовут. Ты был привратником⁵ для него, — сказала я с дразнящей улыбкой, приподнимая бровь. В ответ он вопросительно посмотрел на меня, так же приподняв бровь.

— Привратник? — переспросил он, а я, запрокинув голову, засмеялась.

— О нет, Сальваторе, только не говори мне, что ты не знаешь, что такое «привратник»? — я не могла перестать смеяться, — В наши дни вся молодёжь так выражается. Хотя ты этого не знаешь, потому что ты слишком старый.

Он усмехнулся, покачав головой.

— Я не старый. Я просто предпочитаю говорить по-английски, а не на сленге, — протестовал он, в то время как я была не в силах стереть улыбку со своего лица.

— Правда? Разве тебе не… Сорок четыре? — дразнила я, изображая замешательство, — Кажется, я вижу здесь много седых волос.

Я схватила прядь его волос, и он усмехнулся, затем аккуратно взял мою руку и отдёрнул её.

— Мне тридцать два, мышонок, — он сделал паузу, переплетая свои пальцы с моими, — и хочу, чтобы ты знала… Сорок - самые горячие годы для мужчин семьи Эспозито.

Я снова засмеялась.

— Пожалуйста, никогда больше не произноси самые горячие, Сальваторе.

Один из фонариков ударился о гондолу, и я протянула руку чтобы коснулся его, а затем подхватила его и перенесла на лодку, прежде чем снова посмотреть на Сальваторе.

— Я могла бы остаться здесь навсегда, — сказала я ему. — Просто знаешь, в жизни бывают моменты… — я сделала паузу, подбирая подходящие слова, — Такие моменты, в которых ты хочешь остаться навсегда.

Я глянула на Сальваторе, что бы увидеть его реакцию.

— Ты же меня понял, да? — спросила я, и он кивнул. — Ты когда-нибудь чувствовал подобное? Знаешь… Ты когда-нибудь… Просто чувствовал?

Сальваторе не был похож на человека, который может остановиться и просто насладиться моментом. Чёрт, я даже не совсем уверена в том, что он был человеком.

— Я знаю, наверное, глупо спрашивать, — я сделала паузу, глядя на наши соединённые руки, и начала выводить пальцами круги на его ладони. Его рука целиком поглотила мою, но в его объятиях я чувствовала себя в безопасности.

Я думаю, что именно из-за проблемы с отцом я оказалась в этой ситуации. Именно из-за этого я чувствую себя с Сальваторе именно так. Сальваторе был намного старше двадцатиоднолетней меня. Его телосложение было намного крупнее моего. Я ощущала себя его собственностью. Чувствовала, будто он одержим мной. Я хотела, чтобы меня обожали, защищали и ограждали от любых угроз внешнего мира. Всегда хотела того, кто смотрел бы только на меня. Человека, который пошёл бы на всё, чтобы защитить меня. Человека, который был бы одержим мной до такой степени, что это сводило бы его с ума. Я хотела мужчину постарше, потому что именно его я ассоциировала с комфортом и безопасностью.

Но осознание того, что сейчас со мной происходило именно это - ужасало, потому что, сколько бы вы ни фантазировали, реальность оказывалась совершенно другой. Быть той, кем он одержим - очень страшно. Наблюдать, как взрослый мужчина выходит из-под контроля из-за меня, заставлял вставать дыбом волосы на моём затылке. Это было опасно, особенно для меня. Однако какая-то больная часть меня любила каждую секунду этой одержимости.

Сальваторе не ответил мне. Он часто так делал, когда считал мои вопросы глупыми или просто не хотел разговаривать. Чаще всего, он просто сидел сложа руки и молчал. А я, тем временем, продолжала бубнить обо всём на свете, а он просто сидел. Иногда ворчал или напевал, и этого было более чем достаточно для меня. Только в этот раз я не хотела больше ничего говорить и просто замолчала. Музыка, которую играл скрипач, захватила мои мысли, и всё, что я могла делать в этот момент, это поглаживать пальцы Сальваторе. Я наслаждалась, ощущая грубость и мозоли на его руках, его защитной и мощной хваткой. В его руках я чувствовала себя нежной и хрупкой, словно цветок.

— Нирвана… — сказал Сальваторе, нарушая тишину.

Я не могла сказать точно, сколько она длилась - пять секунд, десять, пять минут или пять жизней. Я лишком сильно потерялась в своих ощущениях и мыслях в тот момент.

— С того момента, как я увидел тебя… — он сделал паузу, его другая рука обхватила мою щеку, приподнимая мою голову, чтобы я могла встретиться с ним глазами. — Я знал, что тебе суждено быть моей. Ты спросила меня, чувствую ли я… Я чувствую, — я встретилась с его напряжёнными серыми глазами, которые так редко что-либо показывают, — но только когда я с тобой.

Он наклонился вперёд и прижался своим лбом к моему, и я на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь его прикосновениями. Он высвободил свою руку из моей, и полез в карман, чтобы что-то достать. Я не могла видеть, что именно, потому что наши лбы до сих пор соприкасались, и я была слишком потеряна в глубине его серых глаз, чтобы заботиться о чём-то ещё.

— Нирвана… — снова сказал он, отрываясь от меня, — ты выйдешь за меня замуж? — спросил он, и мой взгляд тут же упал на кольцо, которое он вытащил из кармана.

Между указательным и большим пальцем он держал красивое, но простое кольцо с бриллиантом. Я глубоко вздохнула, мои глаза расширились от охватившего меня шока. Моё сердце ёкнуло, волосы на затылке встали дыбом, и я почувствовала, как слёзы жгут мои глаза. Не заблуждайтесь, это было не от радости и счастья, это был чистый ужас и животный страх.

— …Что? — от шока я заикалась, не в силах оторвать взгляд от кольца, поскольку в тот момент мне не хотелось ничего, кроме как кричать, плакать и убегать.

Что он имел в виду, когда спросил, выйду ли я за него замуж?

Я почувствовала, как моя кровь застывает в жилах от осознания того, что это значит. Он хотел на мне жениться. Это означало, что спасения не будет. Это означало, что от него никогда не уйти. Я не хотела ассоциироваться с ним, не хотела застревать здесь, в этой жизни с ним. Я не хотела выходить замуж за кровавого босса и быть женой убийцы. Он разрушил мою семью, он убил моих родственников, а теперь он сел напротив меня и имел наглость попросить меня стать его женой. Что это, чёрт возьми, было?

Я хотела взять это кольцо, бросить ему в лицо и послать к чёрту, но я осознавала последствия. Именно по этой причине у меня похолодела кровь, а сердце пропустило несколько ударов. Я знала, что это значит. Знала, что как бы сильно каждая часть меня ни кричала: «Скажи нет!» - это невозможно. Я знала, что если осмелюсь сказать ему «нет», это будет стоить жизни всем, кого я люблю. Он доказал, что пойдёт на всё, чтобы преподать урок.

Я молчала, мои руки дрожали, когда я, наконец, осмелилась медленно поднять на него взгляд. В глазах всё расплывалось, и я не могла ясно видеть его лицо, когда медленно подняла руку в его сторону.

— Д… да… — сказала я грустным шёпотом, когда он удерживал мои дрожащие руки, что бы надеть кольцо мне на палец.

Он наклонился и поцеловал меня в губы.

— Хорошая девочка.

Я молчала, желая, чтобы ночь скорее подошла к концу, поскольку я уже ощущала тяжесть кольца на своём пальце.

Это изменило всё. Это означало гораздо больше, чем просто помолвка с кровавым боссом. Это означало, что я была такой же частью его мира, как и он. У меня не было возможности просто сбежать …

Он хотел, чтобы я носила его фамилию, и это было хуже, чем быть проклятой в аду.

Глава 19

Знаете, если бы я имела дело с обычным мужчиной из нормальной семьи, наше первое знакомство с его родственниками, вероятно, прошло бы за изысканным и уютным обедом или ужином. Члены его семьи сидели бы за столом, приветствовали меня улыбками, заинтересованными взглядами и расспрашивали обо мне, чтобы узнать меня получше. Однако, как мы уже выяснили, Сальваторе - не обычный человек и уж точно не из обычной семьи, так что всё произошло иначе.

Моя первая встреча с его семьёй состоялась в суде. Мы прилетели из Венеции несколько часов назад и приземлились в Нью-Йорке. Сальваторе не сказал мне, куда мы летим и зачем. Он решил раскрыть мне всю информацию по дороге в здание суда. Я сидела рядом с ним в машине, положив руки на колени, нежно перебирая дорогое кружево чёрного платья от Saint Laurent, доходившее до середины бедра. На мне был чёрный кружевной шарф, наброшенный на голову, губы были накрашены красной помадой, а глаза скрывали очки.

— Ты витаешь в облаках, мышонок,— Сальваторе прервал молчание, положив руку мне под подбородок, подняв мою голову и заставив меня взглянуть на него.

С тех пор, как он сделал мне предложение, я мало говорила. Я не знала, как себя вести - вела себя тихо, уйдя в самые тёмные уголки своего сознания, чтобы обдумать происходящее, и свои дальнейшие действия, чтобы выбраться из этого затруднительного положения. Сальваторе Эспозито предложил мне выйти за него замуж, и это говорило о том, что ситуация становится намного сложней.

— Куда мы едем? — спросила я.

Его взгляд скользнул по моему лицу, прежде чем он наклонился и нежно поцеловал меня.

— Сегодня мы встречаемся с моей семьёй.

Мои глаза расширились.

— Что? Правда? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться от нервного напряжения при мысли о встрече с членами такой могущественной семьи. Неужели они будут такими же, как Сальваторе? Скорее всего. Они - мафиозная семья, которая управляет преступным миром. На что я рассчитывала? Что они будут любящими, внимательными и заботливыми? Я мысленно усмехнулась. Не стоит ожидать пирожных и радуги, скорее, нужно быть готовой к пулям и крови.

— Массимилиано переводят в тюрьму строгого режима. Мы собираемся поддержать его. Заодно, я познакомлю тебя со своей семьёй.

†††

— Всем встать! Суд идёт! — крикнул мужчина в зале суда, и мы все встали. Мои глаза были прикованы к спине самого влиятельного человека в зале - дона Массимилиано Эспозито. Он был высоким, с мускулистым телосложением. То, как одежда обтягивала его крупные мышцы, было понятно, что он регулярно тренируется. От него волнами исходила сила и власть. Его тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, и, честно говоря, он совсем не походил на человека, который провёл в тюрьме последние два года. Массимилиано был одет в оранжевый комбинезон, но было видно невооружённым взглядом, что он совсем не похож на заключённого.

Даже будучи в кандалах, было видно, что все в комнате боятся и уважают его. Странно осознавать, что он и мужчина, стоящий рядом со мной - родственники, и, похоже, они были очень близки, судя по тому, что мне рассказывал Сальваторе.

†††

— Могу я задать тебе вопрос? — спросила я Сальваторе, наблюдая, как он поправляет часы Rolex на запястье. На Сальваторе был чёрный костюм от Burberry, поверх которого было надето чёрное пальто. Возможно, он надел его из-за дождя, или для того, чтобы лучше скрыть пистолет, который он спрятал за поясом брюк.

Он хмыкнул в знак согласия, принявшись поправлять рукава, а затем достал пару чёрных кожаных перчаток.

— Твой брат... ты, твоя семья, — я сделала паузу, — все они очень влиятельные люди. Почему Массимилиано в тюрьме? Неужели вы, не могли этого предотвратить? — спросила я нерешительно, потому что эта мысль не давала мне покоя. Может, я и не очень много знаю о преступном мире, но могу предположить, что люди готовы умереть за своего дона.

— С Массимилиано ничего не происходит, если он сам этого не захочет, — ответил Сальваторе, — каждый продуманный шаг и каждое решение, всегда связано с тем, кто мы есть. У нас есть амбиции относительно того, чем мы хотим заниматься. В планах Массимилиано - заняться тюремной торговлей, погрузившись во все возможные виды преступного мира, которые могут предоставить тюрьмы, — ответил Сальваторе, надевая перчатки, и взяв сигару.

— Значит, — я несколько раз моргнула, — всё это часть большого плана по... захвату тюрем? — уточнила я, — вы, ребята, хотите управлять тюрьмами?

— Мы хотим создать своего рода «тюремный преступный мир». В таких местах много чего происходит, люди попадают туда из-за нехороших поступков, которые они совершили, или же на них «повесили» эти обвинения. Проникнуть в такую систему, состоящую из мужчин и женщин, которые отчаянно пытаются получить власть, наркотики, сбежать... это гениально. Массимилиано расширил для нас эту территорию. Мы переправляем наркотики и оружие по подпольным системам через тюрьмы и стали ещё богаче, чем были десять лет назад.

Я нахмурила брови:

— О, боже, — прошептала я в ужасе от того, что только что рассказал мне Сальваторе. Знала ли Анна об этом? Знала ли она, чем они занимаются?

†††

Рядом со мной сидел Сальваторе, сжимая мою руку. Он молчал, глядя прямо перед собой на судью, сидевшего за трибуной.

Кто-то положил руку мне на плечо, и я повернулась, чтобы посмотреть на женщину, сидевшую рядом со мной. Она была в возрасте, красивая женщина, которая явно делала пластику. Её губы были большими, неестественно надутыми, а щёки были впалыми, её нос был идеальной формы, с раскосыми глазами, как у кошки.

Её чёрные волосы были уложены в идеальные волны, обрамляющие лицо, и на её пальцах сверкали роскошные кольца с бриллиантами.

†††

— Не мог бы ты рассказать мне немного о своей семье? — спросила я, не отрывая взгляда от сидений, обтянутых белой кожей в Rolls Royce «Cullinan». Я смотрела на капли дождя, стекавшие по стёклам, и любовалась видом Нью-Йорка, пока водитель колесил по улицам, не спеша на судебное заседание, — я мало что о них знаю.

— У меня есть тётя, её зовут Сперанца. Она заботится о моём овоще-отце Сперанца, — он ненадолго замолчал, и я повернула голову, чтобы посмотреть на него, наблюдая за тем, как он слегка ухмыляется, глядя на сигару в своей руке, — женщина-кошка. Она никогда не была замужем, и безумно любила кошек. Она могла быть одновременно с несколькими мужчинами. Тех мужчин, которых она любила больше всего, она делила со своими кошками.

— Что это значит? — спросила я, нахмурив брови.

— Она убивала этих мужчин, после чего, позволяла своим кошкам полакомиться ими, чтобы они могли почувствовать вкус человека, который принёс ей такое счастье и любовь. Она верит, что, заставив своих кошек съесть мужчин, которых она любила и которые любили её в ответ, кошки каким-то образом полюбят её ещё больше.

Сальваторе откинулся на спинку сиденья и широко раскинул ноги, одной рукой поглаживая моё бедро.

— О, Боже.

— Да. Если она предложит тебе что-нибудь поесть, было бы разумно отказаться, — он усмехнулся, — мы больше не позволяем ей принимать гостей в канун Рождества.

†††

Все встали после последних слов судьи. Как только он вышел из зала, Массимилиано обернулся, и их с Сальваторе взгляды тут же встретились, после чего оба мужчины широко улыбнулись друг другу, как будто они встретились после очередного рабочего дня.

— Хочешь воды? — господи, пожалуйста, пусть это будет не Сперанца. Обернувшись, я увидела, молодую женщину, может быть, на несколько лет старше меня, предлагающую мне воду, и я улыбнулась ей в ответ.

— Да, пожалуйста, — попросила я, когда она кивнула мне. Как и я, она была в очках, но держала в руке платок. На ней было длинное чёрное платье, облегающее её идеальную фигуру. Высокая, с длинными чёрными волосами, собранными в высокий хвост, и тёмно-красными губами.

— Да, — она сжала руки перед собой, глядя то на меня, то на Массимилиано, — мне было тяжело это слышать. Но я знаю, что Бог ответит на наши молитвы и освободит Массимилиано. Он хороший человек.

Её итальянский акцент пробивался сквозь английский, и понять, что она говорит, было непросто.

— Я верю в систему правосудия, всё наладится, — поддержав беседу, сказала я, когда Сперанца, наконец, повернулась к нам, оторвавшись от адвоката, и мы завязали разговор женским коллективом. Меня поразило то, что мой голос не дрогнул, и то, как мне удавалось стоять на ногах, рядом с такими людьми.

— Массимилиано такой сильный и смелый, — произнесла Сперанца, и её голос, звучал так, как будто она была убита горем, но при этом гордилась своим племянником.

†††

— Ещё есть моя кузина, Донателла. Она единственная оставшаяся девушка в нашей семье, остальные её сёстры были убиты французской мафией, когда они однажды ворвались в их дом и убили всех в отместку за то, что мы убили их дона и его семью, — водя пальцами по моему бедру, Сальваторе продолжил, — она станет для тебя отличной подругой, она всегда будет верна нашей семье. Она учится на хирурга и часто «играет» с некоторыми из наших предателей, отрабатывая навыки разреза и прочих тонкостей хирургических вмешательств.

†††

— Вижу, ты познакомилась с моей невестой, Нирваной, — сказал Сальваторе, встав рядом со мной, обняв меня за талию и прижимая к себе.

— Хотелось бы, чтобы это произошло при более благоприятных обстоятельствах, — сказала Донателла, а затем улыбнулась молодому мужчине, который с мрачным выражением лица направился к нам.

Мужчина кивнул Сальваторе, затем всем нам, после чего его взгляд на несколько секунд задержался на мне, и он присоединился к разговору. На нём был костюм от Армани, на вид он был примерно моего возраста, и у него были самые длинные волосы из всех мужчин Эспозито. Его волосы были распущены, и он хромал.

— Погода такая же мрачная, как и моё настроение, — проговорил он, его акцент был более американским, чем у остальных членов семьи.

†††

— Это всё?

— Сын Сперанцы, Валентино, он один из четырёх капо, которые у нас есть. Он часто помогает мне, и хорошо разбирается в цифрах. Он, словно, ходячий калькулятор, и в его голове одни цифры. Он больше американец, чем итальянец, поэтому я заставил его остаться в Италии, чтобы он не забывал о своём итальянском происхождении.

†††

— Мне пора домой, но я рад, что мы снова увидимся. Ужин в воскресенье? — спросил он, глядя на мать, которая облегчённо рассмеялась.

— О, сын мой, ты знаешь, как все ненавидят мою стряпню. Однажды я сожгла лазанью и сразу стала плохой хозяйкой. Мы поедем к Сальваторе, — она повернулась к нам и улыбнулась, — не так ли? У нас есть повод отпраздновать, ведь Сальваторе привёз нам ещё одного члена семьи - красивую молодую женщину.

Я улыбнулась ей в ответ.

— Конечно. Было бы здорово принять гостей в нашем доме.

— Ну, мне нужно подготовиться к заданию, так что мне нужно немного попрактиковаться, — сказала Донателла, поворачиваясь к Валентино, — не возражаешь, если я поеду с тобой? Ты ведь говорил, что у тебя есть кто-то для меня.

Он кивнул и закинул руку ей на плечо.

— До свидания, кузен и будущая жена кузена, — попрощался он, кончик его рта приподнялся в ухмылке, которая не затронула его глаз. Они с Донателлой направились к выходу, и мы с Сальваторе последовали за ними. На прощание Сперанца повернулась ко мне, поцеловав меня в обе щёки, и опустила на лицо солнцезащитные очки.

†††

— Есть ещё что-нибудь, что мне следует знать? — спросила я, сидя на коленях Сальваторе, обхватив ногами его талию и ощущая его член внутри себя. Положив голову ему на плечо, я впилась губами в его шею, чувствуя, как он входит и выходит из меня, заполняя меня целиком и заставляя меня вздрагивать и стонать от каждого ощущения, получаемого в этой позе.

Я почувствовала, как сжимаюсь вокруг него, прежде чем испытать оргазм. Я с трудом перевела дыхание.

— Да, но на сегодня всё, — ответил он, положив руки мне на бёдра, притягивая меня к себе для поцелуя.

Глава 20

Руки Сальваторе скользили по моему мокрому телу, как шёлк по воде, обводя каждый сантиметр моей кожи. Моя голова была откинута назад, а руки лежали по обе стороны ванны, на которую опирался Сальваторе, пока я кричала в чистом экстазе.

— Сальваторе... — стонала я, слёзы катились из глаз от наслаждения, и меня сводило с ума, как ему удавалось заполнить меня так, словно это было в первый раз.

Мои бёдра горели, когда я оседлала его в воде, я старательно двигалась, чтобы с каждым движением его члена во мне задевал то самое сладкое местечко внутри меня. Он обхватил губами мой чувствительный сосок, посасывая и покусывая его, доводя меня до безумия. Моё тело стало намного чувствительнее, и лёгкие прикосновения к соскам казались пыткой, и мне казалось, что это я стала ненасытной.

Я почувствовала, как у меня сжался живот, а стоны превратились в отчаянные крики, когда я потянулась, взяла его яйца в руки и начала ласкать их, чтобы заставить его кончить быстрее.

— Чёрт! — блаженно стонала я, достигая кульминации, почувствовав, как его хватка на моей заднице усилилась, когда он заставил меня скакать на его члене.

С трудом переводя дыхание, я опустилась и прижалась к нему, глядя на багровые следы, которые я оставила на его шее. Сальваторе обнял меня, прижимая меня к груди, и я обхватила его за плечи. Его член пульсировал внутри меня, продолжая наполнять меня, и моё тело вздрагивало от блаженного удовольствия в ответ.

†††

Мы вернулись в Хэдли вчера вечером и сегодня должны были встретиться с моей семьёй за ужином. То, что началось как быстрый секс в душе, перешло во второй раунд у раковины в ванной, а затем ещё один в гардеробной, когда мы пытались привести себя в порядок перед ужином.

— Мне больно — пожаловалась я, прижимаясь к нему.

На самом деле, это была не боль, это было больше похоже на какую-то сексуальную гиперчувствительность.

Сальваторе ничего не ответил, только крепче обнял меня, осыпая меня поцелуями, поглаживая моё тело руками.

— Нам нужно готовиться к ужину с твоей мамой. Если только ты не слишком плохо себя чувствуешь, — он сказал это так, словно ему был совершенно безразличен ужин с моей матерью. Ему было абсолютно наплевать на всё, что не приносило ему выгоды, и я сжала челюсть от его слов и тона.

— Ты мог бы хотя бы притвориться, что тебя волнует ужин, — огрызнулась я, убирая руки с его шеи и поднимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Он просто наблюдал за мной, без злости или насмешки над моей реакцией.

— И нет, я не настолько больна, чтобы пропускать ужин. Я увижу её всего второй раз с тех пор, как ты… — я поймала себя на том, что не произношу ни слова, потому что, несмотря на мою раздражительность, я знала, какие темы лучше не затрагивать.

Я схватила один из многочисленных халатов, которые были подобраны для меня, и, прикрыв тело, выскочила из ванной и направилась в свою гардеробную, захлопнув за собой дверь. Остановившись на половине пути, я подошла к двери спальни и закричала:

— Кто-нибудь, приведите Анну, чтобы она меня подготовила! Моё терпение на исходе!

Обернувшись, я увидела, что Сальваторе неспеша прогуливается посреди комнаты, с полотенцем, висящим на бёдрах. Он молчал, не сводя с меня глаз.

— Не смотри на меня так, — ворвавшись в гримёрку, я с силой захлопнула дверь.

Я начала расхаживать по комнате, пытаясь понять, почему у меня такое странное настроение. Всего несколько минут назад я хотела только одного: чтобы руки и губы Сальваторе были на мне, чтобы он был глубоко внутри меня и говорил мне, какая я грязная шлюха, а теперь вид его лица вызывал у меня тошноту.

Я начала размахивать руками, испуская разочарованный вздох, когда дверь, наконец, открылась и в комнату вошла взволнованная Анна.

— Где, чёрт возьми, ты была? — огрызнулась я, с раздражением глядя на неё.

— Я… я была занята другими делами, мисс, — нервно заикаясь, пролепетала она, тихонько закрывая за собой дверь и нервно сжимая руки.

Прикрыв глаза руками, я сделала глубокий вдох.

— Прости… — с выдохом сказала я, чувствуя вину за то, что внезапно превратилась в тирана. Я не могла объяснить, почему я вела себя так, слишком эмоционально. Я списала это на смену часовых поясов, и на предложение Сальваторе жениться на мне. Возможно, это депрессия стучится в двери, потому что в последнее время, в моей жизни происходит одно дерьмо.

— Не знаю, что на меня нашло, — продолжала я, проведя рукой по спутанным волосам, которые Сальваторе наматывал на кулак, когда врезался в меня сзади, заставляя смотреть на себя в зеркало.

Взгляд Анны внезапно остановился на бриллианте на моём пальце. Выражение её лица выражало ужас.

— Пожалуйста, скажи мне, что это кольцо ничего не значит, — спросила она напряжённым голосом.

Обхватив руками лицо, я начала отчаянно плакать.

— Я бы хотела… — это всё, что я смогла выдавить, скользя спиной по стене на пол. — Что мне делать, Анна? Я не могу выйти за него замуж.

Анна, похоже, паниковала не меньше меня, её панику можно было распознать по появившимся морщинкам и выражению на её лице, когда она нервно покусывала нижнюю губу. Мысли роились в её голове, и я гадала, не являюсь ли я такой же открытой книгой, как и она.

— О, Боже… — выдохнула она, и начала вышагивать по комнате, запустив руки в волосы, ухватившись за свою униформу.

— Что будем делать, Анна? — спросила я, надеясь, что у неё найдутся ответы на все вопросы, ведь она была спецагентом.

— Это плохо, — раздражённо заявила она, кивнув в мою сторону, — ты понимаешь, насколько всё стало серьёзней? Быть его пленницей - это одно, но быть его… невестой, — она произнесла слово «невеста» так, как будто это было какое-то проклятие, — это кольцо, Нирвана, всё усложняет.

— Я знаю. Я не хочу выходить за него замуж. Помоги мне, — умоляла я.

— Хорошо, я сделаю всё возможное, — она подошла ко мне ближе, — что ты выяснила?

Я рассказала ей обо всём, что произошло с тех пор, как мы покинули Хэдли. Рассказала ей о кексах, которые я испекла, и о мужчине, которого он разрезал, о свидании в кафе в Лос-Анджелесе, о предложении, о его семье и их плане по захвату тюремной системы. Выложила всё, ничего не утаивая, потому что надеялась, что из этой горы информации мы сможем выработать какое-то решение.

— И что теперь? — вопрос сорвался с моих губ.

— Я собираюсь задать тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты была со мной максимально откровенна, — сказала она настороженно.

Я нерешительно кивнула, гадая, о чём же она может меня спросить.

— Ладно… хорошо… — сказала она, присев на пол рядом со мной.

— Хочу, чтобы ты знала: то, что я собираюсь тебе сказать, будет точкой невозврата, и может забрать частичку тебя навсегда.

Скажет ли она, что у меня не будет выбора, кроме как остаться с Сальваторе?

Неужели она пришла, чтобы разбить моё сердце?

— Вы с Сальваторе занимались сексом?

Я кивнула, не встречаясь с ней взглядом, и смущаясь своего ответа.

— Нирвана... Я агент, шпионка, и благодаря своей подготовке и, наверное, женской интуиции, я могу различать многие вещи. Я могу заметить, когда у тебя появился прыщ на лице, или, когда мужчина, который раньше заказывал кофе с тремя ложками сахара, вдруг просит мёд.

— Что ты пытаешься сказать, Анна?

Она сделала паузу, прежде чем она прервала зрительный контакт и посмотрела на мой живот.

— Нирвана, ты беременна. И у меня такое чувство, что Сальваторе уже знает об этом и, возможно, пытался заставить тебя забеременеть с самого начала.

Глава 21

Я никогда не думала, что наступит день, когда густой и пряный запах благовоний, которыми пропах дом бабули, будет напоминать мне защитное одеяло, за которое я буду так отчаянно цепляться. Запах благовоний в её доме, который когда-то вызывал у меня сильную головную боль и тошноту, сейчас казался таким родным и домашним. Такое чувство, будто я не могла им надышаться, я готова была окунуться в него с головой. Мне хотелось зарыться в него - завернуть и унести этот запах с собой. Запах, который, был одним из напоминаний о моей беззаботной и весёлой прошлой жизни, которой я жила всего каких-то три месяца назад.

Когда мы сидели за столом, казалось, что прошло три десятилетия, а не три месяца. В комнате царила угнетающая атмосфера, и было ощущение, что люди, сидевшие за столом, были чужими. Я посмотрела на бабушку, на её глаза, длинные ногти, которые, казалось, стали ещё длиннее с тех пор, как я видела её в последний раз. Её дреды казались гуще, и были ли они всегда такого цвета? Теперь они казались серебряными, весь тёмный цвет её волос, который раньше проглядывался сквозь седые пряди, исчез. Её дешёвая коричневая помада на тонких губах, браслеты из бисера и шкуры какого-то животного на запястьях - всё это казалось другим. Я забыла, как она выглядела и как говорила. Я вспомнила ощущение её объятий, когда я вошла в дом вместе с Сальваторе, как её хрупкие руки обняли меня за плечи, но её хватка не была крепкой, как будто она боялась обнять меня.

Мама…

Единственные воспоминания, которые у меня остались о ней - о нас, те, когда мы сидели на одеяле для пикника несколько недель назад, и плакали. Я не думаю, что мы когда-либо могли предположить, насколько всё может измениться.

Прошло всего три месяца.

И всё же она выглядела старше. Морщинки от смеха вокруг губ превратились в морщины старения, её лоб покрылся морщинами от стресса, а глаза казались более тусклыми, чем когда-либо при жизни с отцом. Она выглядела как призрак - пожилой и постаревший призрак женщины. По разбитому и удрученному выражению её лица я могла сказать, что она, похоже, не могла скрыть, что дела идут не так, как она надеялась. Она не могла меня спасти, и это убивало её.

Девушка, которая была моей лучшей подругой, сидела рядом со мной, склонив голову, и вид у неё был как у испуганного человека. Так ли я выглядела в глазах Сальваторе? Волны страха, исходившие от Рэйчел, накрывали меня, как холодные и беспощадные волны бушующего моря. Та ли эта девушка, которую я знала три месяца назад? Яркая, общительная, всегда весёлая - моя лучшая подруга, которую я оставила? Было ли это из-за присутствия Сальваторе Эспозито? Очевидно, да.

Я схватила руку Рэйчел под столом, её пальцы обхватили мою руку в чистом отчаянии и страхе, которые мне были слишком хорошо знакомы. Моя жизнь разваливалась или, скорее, уже развалилась. Я устала, и не хотела ничего, кроме как просто сидеть и позволять своему отчаянию брать надо мной верх. Все мы, сидящие сейчас за этим столом, испытывали общее чувство страха перед человеком, который сидел рядом со мной. Перед человеком, который надел мне на палец дорогое кольцо и навсегда привязал меня к себе. Видит Бог, мне не хотелось ничего, кроме как позволить атмосфере в комнате задушить меня. Мне хотелось взять острый нож, который бабуля положила на поднос с красным мясом, и осторожно провести им по шее, позволяя своим рукам, которым я доверяла, привести меня к смерти.

Я вырвалась из размышлений и улыбнулась женщинам за столом. Я не видела их три месяца и не собиралась сидеть здесь и хандрить, нет, я планировала притвориться, будто эти три месяца были просто отпуском. Кто знал, когда мне снова представится возможность увидеть моих близких? Кто знал, когда Сальваторе выпустит меня из своей хватки? Кто знал, когда мне придётся лишить жизни монстра, который уже забрал мою? И кто знал, как скоро меня похоронят на глубине двух метров? Было так мало надежд на светлое будущее. Я не знала, что мне предстоит сделать. Я не знала, беременна ли я и хватит ли у меня когда-нибудь смелости убить этого человека. Всё, что мне хотелось сделать в данный момент - это забыться.

Мне хотелось притвориться, что мужчина, с которым я сидела рядом, был чутким любовником. Человеком, который глубоко заботился обо мне, человеком, который никогда не вызывал у меня слёз печали и страха. Я хотела притвориться, что кольца, которое тяжело давило на мой палец, не существует, и что всё в порядке… хотя это было далеко не так.

— Я очень скучала по твоей еде, бабуля, — нарушила я гробовую тишину, наивным, беззаботным, полным любви голосом. Тем самым, который был у меня ещё три месяца назад.

— Ты всегда готовила самую лучшую лазанью, — сказала я, взяв немного лазаньи на вилку, и дразняще посмотрела на бабушку.

Всем было известно, что её лазанья была худшим блюдом, известным человечеству. Она всегда была либо подгорелой, либо сырой - сегодня она была сырой. Но я всё равно ела, потому что её еда возвращала меня в прошлое.

Она посмотрела на меня своими карими глазами, в которых не было никакой радости и спокойствия, лишь грусть. Она слегка улыбнулась, покачав головой.

— Ах ты, — она закатила глаза, — ты правда думаешь, что я не видела, как ты втихаря отдавала козе свою порцию лазаньи, не так ли?

Я рассмеялась, довольная тем, что она решила поддержать разговор.

— Это твоя мать виновата, она заставила тебя ненавидеть мою лазанью. Но именно так выглядит настоящая лазанья.

— Я бы не сказала, что это настоящая лазанья, — заговорила моя мать, её голос звучал робко и нерешительно, в нём не было ни капли радости.

— Тебе стоит попробовать мою пиццу. Я добавила туда больше сыра и помидоров, как тебе нравится, — сказала бабушка с улыбкой, кивнув в сторону пиццы.

Пицца тоже оказалась невкусной. Тесто было толстым и твёрдым. Она была посыпана сыром, помидорами и всем, что она нашла в своём холодильнике.

Впервые она приготовила для меня пиццу, когда мне было восемь лет. Это было ужасно. Она так усердно старалась, и по тому, как она посмотрела на меня, когда я откусила первый кусочек, я поняла, что не могу просто сказать ей, что меня сейчас стошнит. Поэтому я сказала ей, изо всех сил стараясь быть искренней, что это лучшая пицца во всём чёртовом мире, и она купилась на это.

Она по-прежнему верила моим словам, поэтому готовила для меня каждый раз, когда мне было грустно или весело. По каждому особому случаю она готовила пиццу. Я стала почти невосприимчива к этому отвратительному вкусу, но сегодня вид помидоров в сыре, мармеладных мишек, смешанных с арахисовым маслом, которое было вместо соуса, заставило мой желудок перевернуться, и я была уверена, что я не смогла скрыть своё выражение лица. Тем не менее, я улыбнулась, отрезая большой кусок, с полным намерением заставить Сальваторе съесть его.

Я почти не ела. Я откусила всего пару кусочков, в основном только елозя вилкой по тарелке, и кинула умоляющий взгляд на Сальваторе, который молчал всё это время. Мне не нужно было ничего говорить, потому что он без слов понял мой намёк, и переложил еду с моей тарелки на свою. Мне не хотелось это признавать, но мне было его немного жаль - еда бабули была пыткой. Но это ничто, по сравнению с тем, что он заставил меня пережить.

— Рэйчел, как твоя музыкальная группа? Как твой отец? А учёба? — я переключила внимание на свою лучшую подругу, которая так и не выпустила мою руку, которую держала в заложниках под столом. Я не хотела, чтобы она отпускала меня, потому что боялась, что отпустив её руку, она окажется плодом моего воображения.

Я хотела услышать её голос. Хотела, чтобы она присоединилась к разговору. Мне хотелось, чтобы она улыбалась, спела нам что-нибудь, чтобы было ощущение, что это не поминальный вечер, а семейный ужин.

— Всё хорошо, — сказала она тихо, — всё в порядке.

Она оторвалась от тарелки, и кинула взгляд на Сальваторе, который наблюдал за всеми сидящими за столом, наверняка зная, о чём они все думают. Я видела, что они все были на взводе, сидя за столом с самым известным в нашем городе человеком. Он смотрел на них холодным бессердечным взглядом, как будто они ничего для него не значили.

Лицо Рэйчел, казалось, побледнело ещё больше, и я крепче сжала её руку, привлекая внимание к себе. Она казалась напуганной, и в её карих глаза не было ничего, кроме страха.

— Я… мне очень жаль, — внезапно сказала она, хриплым и дрожащим голосом, и отложила вилку, — извините, — опустив голову, она вскочила на ноги и побежала в сторону спален.

Мы все сидели молча, когда услышали доносящиеся из коридора громкие рыдания.

— Я проверю как она? — мои слова прозвучали больше как вопрос, потому что я боялась лишний раз его разозлить.

Он поднёс мою руку, на которой сияло кольцо, к своим губам, и поцеловал, прежде чем отпустить. Я восприняла это за согласие, встала и последовала за своей лучшей подругой. Я постучала в дверь, прежде чем повернуть дверную ручку и войти в комнату, и увидела Рэйчел, плачущую над раковиной.

Я повернулась и закрыла за собой дверь, и прочистила горло, прежде чем заговорить.

— Рэйчел, — сказала я, понятия не имея, как её утешить. То ли обнять её, то ли взять за руку, сказать что-то или лучше просто промолчать.

Прошло всего три месяца, а мы словно стали незнакомцами.

— Я не узнаю тебя, Нирвана, — наконец сказала она дрожащим голосом.

Сглотнув ком в горле, я опустила руки по бокам, зацепив платье Gucci с золотыми пайетками, которое было на мне надето сегодня.

— Я тоже едва могу узнать себя, — подтвердила я, вставая и окидывая взглядом знакомую старую ванную.

— Знаешь, — она откинула волосы с лица и повернулась ко мне лицом, — все об этом говорят. Я имею в виду тебя. Ты и Сальваторе, — уточнила она.

— Да? И что они говорят? — спросила я, прислонившись к двери и скрестив руки на груди.

— Что ты нежилец, — невозмутимым тоном сказала она.

Я облизнула губы и кивнула.

— Да, скорее всего так и есть, — даже не пытаясь это отрицать, ответила я.

Мы обе молчали. Я заметила, что она изменилась. Она была одета в спортивные штаны и топ, а её волосы были распущены и выглядели неопрятно, и я знала, что это означало - она не следила за своей внешностью. Под её глазами были тёмные круги, да и в целом, она выглядела неважно.

— Ты выглядишь… — она замолчала, скользя взглядом по мне, — ты выглядишь так, как должна выглядеть женщина рядом с ним - неприлично дорого.

— Я так устала, Рэйчел. Я плачу каждый день. Мне не с кем поговорить, кроме служанки… — я тяжело сглотнула и посмотрела вниз, заметив старые шлепанцы на ней, — Я бессильна. На днях, я испекла кексы, а затем Сальваторе на моих глазах вспорол человеку живот и засунул туда один из низ, приказав врачам спасти ему жизнь, не извлекая кекс из его живота. И каждый день мне приходится видеть этого человека, потому что он - один из телохранителей Сальваторе, и теперь… — я закрыла глаза, и мой голос задрожал ещё больше, — мне страшно к чему-либо прикасаться, потому что боюсь, что могут пострадать люди. Рэйчел, мне нужно, чтобы ты просто сегодня вечером позволила мне улыбаться. Пожалуйста, давай поговорим о чём-то другом.

— Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через это. Если бы я могла тебе помочь… — она поджала губы, обнимая себя за плечи.

— Мне тоже. Но больше всего мне бы хотелось, чтобы тебе не пришлось видеть, как я прохожу через это. Со мной всё будет в порядке, — солгала я, кивнув.

Я знала, что она почувствовала мою ложь, потому что она всегда умела хорошо меня читать.

— Ты выберешься из этого, — солгала она в ответ, пристально глядя мне в глаза. Два лжеца стояли друг перед другом.

Её глаза скользнули по кольцу на моём пальце, и я кивнула, улыбнувшись ей.

— Сегодня вечером мы можем поговорить о парнях. С кем ты сейчас встречаешься? Как там Дилан или тот ассистент с кафедры психологии, который хотел переспать с тобой? Сегодня вечером мы можем поговорить о чём угодно, но только не об этом, — сказала я, указав на своё кольцо.

Она медленно кивнула, прежде чем на её лице появилась улыбка.

— Я порвала отношения с Диланом. Теперь мне нравится его лучший друг Тайлер.

— Ах ты, маленькая шлюшка! — разразилась я дразнящим смехом.

Глава 22

Долгожданная встреча с семьей прошла, и я вернулась к своей реальной жизни в аду. Я сидела в кресле и нервно кусала губы, чувствуя металлический привкус во рту. Я нервно стискивала ткань платья, непроизвольно подёргивая левой ногой, пока сидела рядом с Сальваторе, который выглядел таким же спокойным, как и всегда. Доктор, сидящий напротив нас, держал в руках папку и молча что-то читал.

Как только Сальваторе сказал мне за завтраком, что позвал врача, что бы он меня осмотрел, я сразу поняла для чего.

Сальваторе пожал руку своему семейному врачу, пожилому итальянцу по имени Джованни - он настоял, чтобы я называла его по имени. Джованни кратко рассказал, что давно знаком с Сальваторе и его семьей, и они все в прекрасных отношениях. Когда он попросил меня сдать несколько анализов, в том числе мочу, я поняла, что подозрения Анны верны.

Не буду врать, я действительно чувствовала себя иначе. Словно мои разум и тело мне не принадлежат, и в моём животе постоянно порхали бабочки. Кроме того, я не помнила, когда у меня в последний раз были месячные.

Однако все эти чувства не означали, что я хотела получить подтверждение этому предположению. Я бы предпочла ударить себя по животу и вытащить эту штуку как можно скорее. Я боялась услышать, что Джованни скажет мне, что я на самом деле беременна.

Сальваторе молча сидел рядом со мной, свободно расположившись в кресле и запустив одну руку в волосы. Он небрежно посмотрел на свои часы, пока мы ждали, когда же Джованни сообщит нам результаты теста. Мы сидели в кабинете врача, расположенном прямо в доме Сальваторе, и он был оснащён всевозможным оборудованием, словно импровизированный лазарет, в котором можно получить любую медицинскую помощь.

Моё сердце готово было выпрыгнуть из груди, мысли были рассеяны, и я почувствовала, как капля пота стекает по позвоночнику.

— Ну, что ж. Результаты твоих анализов великолепны. Ты абсолютно здорова, хорошо питаешься, и твой вес в норме. — наконец заговорил Джованни, его сильный итальянский акцент просачивался сквозь его идеальную английскую речь, — Здесь у меня результаты анализа твоей мочи, — он сделал паузу, передавая бумагу Сальваторе, — прими мои искренние поздравления, — Джованни посмотрел на меня с широкой улыбкой на лице, и его покрытые морщинами глаза сияли, — ты беременна.

Я знала, что это так, но стоило услышать эти слова в реальности, как весь мой мир погрузился в тошнотворную тишину. Сальваторе просматривал отчёт, а я тупо сидела рядом с ним и, бесстрастно глядя на Джованни, с трудом пыталась переварить его слова. Моё колотящееся сердце пропустило несколько ударов, а веки словно забыли, как функционировать.

Я беременна.

Джованни продолжал говорить с чистым восторгом и радостью.

— Срок четыре недели, — продолжал он, глядя мне в глаза, и я задавалась вопросом, мог ли он видеть, как мой мир разваливается на части. Или он даже об этом не догадывался?

— Первый ребёнок нового поколения Эспозито, — сказал он с гордостью в голосе, — это прекрасная новость.

Эта новость была похожа на удар под дых. Первый ребёнок нового поколения Эспозито, а я была той, кто помог этому осуществиться. Слова Джованни добили меня окончательно, это был не просто ребёнок, он - будущее этого преступного клана. Будущее мафиозной семьи, которая, вероятно, не перед чем остановится, чтобы стереть меня с лица земли, как только я подарю им наследника. Я знала, что со мной будет. Я вынашивала ребёнка от человека, который забрал у меня всё. Он убил моего отца, пригвоздив к стене ржавыми гвоздями, и сжёг его заживо на моих глазах. Он убил мою сестру, выстрелив ей в голову на моих глазах. Он распотрошил одного из своих людей, чтобы засунуть в него кекс…

Я носила ребёнка Сальваторе Эспозито.

Было ощущение, как будто стены вокруг меня вдруг начали сужаться, мне стало нечем дышать, а моё сердце билось в хаотичном ритме.

— Я не могу… я не могу, — пробормотала я в панике, вскочив на ноги. Я бросилась к двери и железной хваткой схватилась за ручку, прежде чем распахнуть её и выбежать из комнаты. Я опёрлась о стену одной рукой, чтобы удержаться на слабых трясущихся ногах, задыхаясь и пытаясь избежать приступа панической атаки.

— О, Боже, — прошептала я, внезапно почувствовав, как мои колени подгибаются подо мной и, прижавшись спиной к стене, я медленно соскользнула на пол. Я почувствовала, как слёзы потекли по моим щекам, и мне казалось, что моя голова вот-вот взорвётся.

Я не помнила, как попрощался врач и когда он ушёл - всё было как в тумане. Но через какое-то время я почувствовала тяжёлую руку на своём плече.

— Дыши, моя Нирвана, дыши, — его голос звучал низко и спокойно, но в нём была какая-то мягкость, словно он хотел освободить меня от демонов, которым я позволила себя поглотить.

Какая ирония… Демон, который похитил меня, помогает мне спастись от демонов в моей голове.

Глубокий вдох, а затем тихий выдох, который был наполнен отчаяньем и страхом, и понемногу белый туман перед глазами начал рассеиваться, и передо мной появилось лицо человека, который заставил меня пройти через всё это.

Сальваторе молча присел напротив меня, внимательно рассматривая моё лицо своими бесстрастными глазами, и мне захотелось свернуться калачиком, и спрятать от него эту маленькую девочку или мальчика в моём животе. Боже, не проклинай этого ребёнка такими бездушными глазами, как у него.

— Твои глаза… — прохрипела я, сглотнув, — ты родился с такими бездушными глазами? — я смотрела ему в глаза, а слёзы текли, пока я искала ответ на свой вопрос, — или они стали такими со временем? — выдавила я шёпотом.

— Я мог бы поручить лучшему в мире художнику попытаться воссоздать то, что я сейчас вижу перед собой, — сказал он, смотря на меня своими мёртвыми глазами и не обращая абсолютно никакого внимания на мои слова, — но никто не смог бы по-настоящему запечатлеть тебя такой красивой, какой я тебя вижу, мой мышонок.

Наконец он обхватил моё лицо руками, приближая меня к себе, но не для того, что бы попытаться вытереть мои слёзы. Вместо этого он наклонился и провёл языком по моим щекам и глазам, слизывая следы слёз. Я закрыла глаза, и ощущение было скорее пугающим, нежели трогательным.

— Я не хочу этого ребёнка, — мой голос прозвучал слабо и испуганно, и мне не хотелось открывать глаза, потому что я боялась, что разозлила его своими словами, — я ещё так молода, — продолжила я, молясь про себя, чтобы он каким-то образом согласился со мной и сказал, что мы можем повременить с детьми.

Я любила детей, но я была двадцатиоднолетней девушкой, попавшей в какую-то запутанную ситуацию с мужчиной, который на одиннадцать лет старше меня. Человеком, который был убийцей, монстром, мафиози. Я не хотела иметь с ним ничего общего, но я была здесь - с кольцом на пальце и его ребёнком в животе.

— Дочь, — сказал он, держа моё лицо в руках, — я хочу дочь с твоими губами, твоим носом, с твоей улыбкой.

Его глаза как будто душили меня, сдавливали моё горло, перекрывая подачу воздуха, и заставляли сдаться.

— И с моими бездушными глазами, — закончил он мрачным тоном с ухмылкой на губах.

Я отрицательно замотала головой в ответ на его слова.

— Да, да, — повторял он каждый раз, когда я качала головой, — представь, какой красавицей она будет. Я мог бы показать ей все причины, по которым я поклоняюсь тебе, и ты будешь любить её каждой частичкой своего существа. Ты поблагодаришь и полюбишь меня за подарок, который я тебе подарил - за подарок в виде нашей прекрасной дочери, — он наклонился вперёд и прижался своим лбом к моему, — ты никогда не оставишь меня, моя Нирвана. Ты никогда не покинешь меня. Наша дочь скоро появится на свет, и ты никогда не сможешь избавиться от меня.

Я всхлипнула, когда его руки на моём лице сжались сильнее.

— Ты - зло! — с презрением прошептала я, позволив ему обнять меня, потому что знала, что если оттолкну его, то разозлю ещё больше, а это не в моих интересах. Он заставит моих близких расплачиваться за это, а если я потеряю ещё кого-нибудь, я наверняка покончу с собой.

Глава 23

Когда я сидела на стуле перед зеркалом и молча рассматривала собственные черты лица, у Анны был такой вид, будто она лихорадочно что-то обдумывает.

Мои глаза опухли, у меня постоянно болела голова, и в данный момент всё, что мне хотелось - наконец немного расслабиться. Усталость была до такой степени сильной, что я хотела уснуть и никогда больше не проснуться. Я хотела укутаться в одеяло от всех снедающих меня беспокойств и тревог, но у меня не было другого выбора, кроме как сидеть здесь и обсуждать с Анной то, что нам предстоит сделать.

— Ч-что… мы собираемся делать? — прочистив горло спросила я тихим голосом, охрипшим и напряжённым после вчерашних рыданий. Сегодня у меня не осталось сил на слёзы, я слишком устала. Я знала, что мне нужно действовать и осознание этого факта давало мне силы двигаться вперёд.

Я уже не в первый раз задавала ей этот вопрос. Если быть точнее, третий раз, поскольку два раза до этого она не ответила. Она же молча меряла шагами комнату, в напряжении закусив нижнюю губу.

— Это меняет всё, Нирвана, — вздохнула она, — знаю, что ты это понимаешь. Эта беременность... не оставляет нам вариантов, как можно было бы оторвать тебя от него. Он и его семья ни за что не отпустят тебя, только не когда ты носишь ребёнка с фамилией Эспозито.

Я нерешительно кивнула в ответ на её слова.

— Хорошо… как ты думаешь, что нам следует делать? Можем ли мы вообще сделать хоть что-то?

Она на мгновение запустила пальцы в волосы и сжала затем, наконец, остановилась и сделала несколько шагов в мою сторону.

— Мы должны всё тщательно продумать. Мы должны быть уверены, что не оставим за собой никаких следов, — она задумчиво потёрла пальцами подбородок, стоя прямо за моей спиной, — я подумала… — она сделала паузу и посмотрела на меня, прежде чем подойти к туалетному столику и прислониться к нему, оказавшись ко мне лицом, — мы инсценируем своего рода похищение. Мы буквально похитим вас обоих. Устроим засаду его охране, а затем схватим вас и увезём… если после этого мы оставим Сальваторе в живых, он найдёт нас - найдёт всех. Итак, нам придётся убить его, а затем мы инсценируем и твою смерть… мы увезём тебя как можно дальше отсюда. Ты не можешь находиться в Европе, ты должна быть дальше, намного дальше. В таком месте, где их влияние ограничено. Может быть, Африка? Как ты к этому отнесёшься?

Я сглотнула, недоверчиво глядя на неё.

— Эм… Вау… Это… Безумие, — сказала я, прокручивая в уме всё то, что она сказала.

Инсценировать похищение? Мне не хотелось признавать, но это действительно может сработать.

— У Сальваторе много сотрудников службы безопасности. Его люди готовы умереть за него, — я откинулась спиной на стул, — и за меня… — запоздало сообразила я. — Когда мы путешествуем - у него есть глаза повсюду. У него есть группа людей, следующих за нами попятам. Есть люди, которые заранее уходят, что бы проверить выбранный нами маршрут на предмет потенциальных опасностей. Кроме того, у него есть люди, которые уходят через некоторое время после нас, чтобы убедиться, что за ним никто не следит.

Она понимающе кивнула.

— Вот тут-то и понадобится твоя помощь. Если и есть кто-то, кто сможет заставить его ослабить меры безопасности, так это ты.

— Как я смогу это сделать? — спросила я, в замешательстве нахмурив брови.

— Может, заставить его взять тебя в какую-нибудь поездку? Или свидание, на котором ты хотела бы быть с ним только вдвоём, — рассуждала она, скрестив ноги и облокотившись на столешницу. Она выглядела такой же нервной, как и я, и этот факт меня совсем не радовал. — Чёрт, я так нервничаю, — сказала она, будто прочитав мои мысли, — я больше не знаю, кому доверять. Я не могу доверять своему начальству, потому что вполне вероятно, что они в сговоре с семьёй Эспозито, — она глубоко вздохнула.

— Я знаю. С тех пор, как я узнала, что человек, который приходил на покерные вечера к моему отцу - это какой-то важный парень из ФБР, у которого к тому же есть связи в ЦРУ. Я уже знала, что дела обстоят ужасно.

— Но… — она сделала паузу, как будто оживая. Я увидела вспышку озарения в её глазах, когда она вдруг выпрямилась и посмотрела на меня. Словно сомнения, которые у неё были до этого момента, резко отодвинулись в сторону, и вернулась со своей обычной с уверенностью. — Я знаю, что могу сделать. Я знаю людей, которые готовы сделать всё возможное, чтобы свергнуть его. В общем, мы сможем сделать это.

Я бессознательно потянулась рукой к животу, и на мгновение заколебалась. Я была беременна и рассуждала о планах убить отца своего ребенка. Он был монстром, в этом не было сомнений. Но не стану ли я такой же как он, если сделаю это?

Это не одно и то же. Ты делаешь это только ради того, чтобы сбежать от него. Не забывай, ты здесь не по своей воле. Он забрал тебя у твоей семьи, он сжёг твоего отца заживо! Он убийца - настоящий монстр. Ты никогда не будешь похожа на него.

Но что насчёт ребёнка? Хочу ли я быть матерью-одиночкой? Мне всего лишь двадцать один год и я не могу представить, как я смогу вырастить ребёнка в одиночку. Я никогда не смогу воспитать ребёнка, когда я, по сути, сама ещё ребёнок. Как я смогу позаботиться о нём или о ней?

Ты сможешь разобраться с этим. Сколько женщин столкнулось с этим до тебя, и сколько ещё будет после. То, о чём ребёнок не знает, ему не повредит. Ты спасаешь себя и его, избавляясь от его отца. Представь себе, что твоего ребёнка воспитывает такой человек, как Сальваторе. Какие моральные ценности он ему привьёт? Разве он не научит его убивать? Разве не научит его пыткам? Путь мафии - это всё, что он знает. Это то, чем он дышит и живёт. Он никогда не изменится, он никогда не оставит такой образ жизни. Ты должна решить сейчас, что для вас будет лучше

Кроме того, у тебя ещё есть время решить относительно этого ребёнка. Тебе не обязательно его оставлять, ещё слишком маленький срок. Аборт не сделает тебя плохим человеком. Опять же, ты забеременела от человека, который забрал тебя. От человека, чья семья никогда не успокоится, пока не найдёт ребёнка. Ты могла бы спокойно прекратить это и избавиться от всего, что связывало тебя с семьёй Эспозито.

Я бы ни за что не могла подумать, что в моей жизни настанет момент, когда я буду размышлять об аборте. Мысль о беременности меня пугала. Я знала, насколько это сложно, особенно если ты решилась воспитать ребёнка в одиночку. Я не могла себе представить моменты, когда мне придётся самостоятельно ходить на приём к врачу или рожать. Моё сердце колотилось от страха при мысли о родах - о том, что мне придётся несколько раз просыпаться ночью, что бы покормить его, при том, что утром мне пришлось бы идти на работу, чтобы прокормить его. Всё было так сложно.

А если бы я сделала аборт, все доказательства связи с семьёй Эспозито были бы уничтожены. Я могла бы сбежать и жить где-то далеко, не беспокоясь о том, что меня снова найдут или что у меня появится ребёнок, которого мне придётся изо всех сил стараться вырастить. Аборт подарил бы мне истинную свободу. Но смогу ли я жить, зная, что убила своего первенца? Мою девочку или моего мальчика. Смогу ли я жить, зная, что из-за Сальваторе мне пришлось упустить свой шанс на то, чтобы подарить ребёнка этому миру?

Господи, этот человек забрал у меня всё. Он заберёт у меня и ребёнка? Я всегда представляла, что у меня будут дети, но я рассчитывала родить их, когда буду немного взрослее. Я представляла себе, что у меня будут дети, когда мне будет около тридцати. А до этого момента, я бы путешествовала по миру и развивала свою карьеру. Я представляла, что моя маленькая копия и любовь всей моей жизни будут рядом со мной. Я представляла, что у меня будет двое прекрасных детей, хаски, любящий муж и здоровый крепкий брак.

И я не смогла бы иметь всё это с Сальваторе.

— …Нирвана… — позвала Анна, вытаскивая меня из раздумий, — о чём ты думаешь?

Я вздохнула, убрав руку с живота, и снова взглянула на неё.

— Думаю об этом ребёнке… — я сделала паузу, прежде чем выпрямилась и соскользнула со стула, — о плане, и о том, смогу ли я его осуществить. Что произойдёт, если мы потерпим неудачу? Что произойдёт, когда семья Эспозито узнает правду? Ты знаешь, что они влиятельные люди, Анна, ты, как никто другой знаешь, на что они способны. Что произойдёт, если они решат отомстить за нашу с Сальваторе смерть, и за смерть его ребёнка? Что произойдёт тогда? Ты пострадаешь, я пострадаю, наши семьи и близкие так же пострадают.

Моё сердце сжалось от страха, когда я подумала о том, что произойдёт с моей матерью - о том, что произойдёт с бабушкой или Рэйчел. Они, без сомнения, будут пытать их, а затем убьют, заставив меня быть этому свидетелем.

— Что произойдёт? Нас подвесят над потолком, будут пытать и бить током. И ты будешь видеть перед собой свою мать, отца, парня, или лучшего друга, или единственного двоюродного брата - мёртвыми. И их испуганные пустые глаза будут смотреть тебе прямо в душу. Так что, чёрт возьми, произойдёт, Анна? — в моём голосе был страх, такой леденящий душу, который могла вызвать только семья Эспозито. Неужели мы действительно верили, что сможем это сделать? — Стоит ли оно того?

Я знала, чем это закончится, ведь их семья не простые люди. Они всё узнают и найдут меня.

— Я продумала это настолько, насколько могла на данный момент. И, не сомневайся, я продолжу обдумывать это, Нирвана. Я знаю, что я задумала, и, если мы найдём нужных людей, в чём, несомненно, я уверена. Это точно сработает. Поверь мне, просто поверь. Если… точнее, когда мы это сделаем, ты будешь свободна. — она замолчала, но от её наблюдательных глаз не укрылась моя нервозность, когда я обвила руками свой живот, — или ты этого не хочешь?

— Разумеется, хочу, — огрызнулась я, — я хочу этого больше всего на свете.

— Тогда почему ты… колеблешься?

— Потому что, — быстро ответила я, едва давая ей возможность закончить предложение, — потому что я не супершпион, супер-полицейский, суперсолдат, принцесса мафии, или какая-то убийца. Я - это я, Нирвана Ньюман, двадцатиоднолетняя девушка, до чёртиков напуганная тем, что происходит вокруг. Я ношу ребёнка босса мафии, ношу на пальце его обручальное кольцо и не видела отца с тех пор, как попала сюда. Так что да, извини меня за некоторую нерешительность.

Анна поджала губы, давая моим словам повиснуть в воздухе.

— Я поняла, — сказала она тихим, полным сочувствия голосом, — но всё будет хорошо.

— Ты думаешь? — спросила я с ухмылкой, вскидывая руки вверх от бессилия, — Анна, ты специальный агент, ты проходила специальное обучение. Ты подготовлена, ты можешь защитить себя. Я не могу. Анна… — я изо всех сил старалась заставить себя продолжить, — я не думаю, что смогу… Не думаю, что смогу позволить тебе убить Сальваторе или его людей.

Она ничего не сказала в ответ. Я ждала, пока она скажет хоть слово, засмеется или хотя бы закатит глаза. Но она оставалась совершенно равнодушной.

— Я знаю… знаю, что они ужасные люди. Но я не могу этого сделать. Я не могу вести их на смерть. Не могу.

Сальваторе, вероятно, смог бы так сделать, но я не смогу отправить их на верную смерть. Возможно, Анна могла бы придумать другой план. Неожиданное вторжение в дом или что-то в этом роде. Что угодно, кроме того, где мне придётся взять на себя ведущую роль.

Она скрестила руки на груди и посмотрела на меня.

— Нирвана, — она сделала паузу, облизывая нижнюю губу, — Сальваторе сказал тебе, где твой отец? — спросила она, и у меня перехватило дыхание. Мои руки безжизненно упали по обе стороны от моего тела, пока я просто тупо смотрела на нее.

— Что? — в шоке спросила я.

— Мне кажется… — она сделала паузу, указывая на стул, — возможно, ты захочешь присесть.

Желудок словно стянуло в тугой узел, а уголки глаз защипало от подступающих слёз. Моё сердце начало бешено колотиться, и я в испуге посмотрела на Анну размытым от слёз взглядом.

— Ч-что ты имеешь в виду? — спросила я заикающимся от подступающей паники голосом.

Она разорвала наш зрительный контакт, и вместо этого опустила глаза на мою грудную клетку.

— Присядь, Нирвана.

Из меня вырвался тихий выкрик.

— Что он с ним сделал? Что случилось? — спросила я её, медленно приближаясь к стулу.

Я сжала руками спинку стула, и мои колени подогнулись, когда я безуспешно попыталась присесть. Это не вело ни к чему хорошему, я это знала. Что это чудовище сделало с моим отцом?

— Нирвана… твой отец жив, — произнесла она голосом, который в тот момент показался мне совершенно чужим. Она говорила так же испуганно, словно это пугало её так же сильно, как и меня, — Но… едва ли. Это больше похоже на… — она изо всех сил пыталась подобрать слова, как будто она всеми силами пыталась донести до меня эту информацию как можно мягче, — его мумифицировали.

Я не смогла проронить ни слова.

Я не могла ответить, позволяя её словам повиснуть в воздухе. Я слишком туго соображала в тот момент, чтобы сразу понять о чём она говорит.

Её слова не имели никакого смысла.

— Я не знаю, помнишь ли ты, как Сальваторе отправился в Египет, чтобы приобрести изготовленный на заказ саркофаг, который сейчас находится в вашей спальне?

Я даже не могла кивнуть ей в ответ. Я буквально слышала, как кровь стучит у меня в висках.

— Ну, этот саркофаг был сделан для твоего отца. Сальваторе завернул твоего отца в эти… странные тряпки, а потом нам пришлось покрыть его повязками, как мумию… — её голос начал дрожать, а ужас в глазах был почти осязаемым, — он приказал положить в него твоего отца и поставить лицом к кровати… чтобы твой отец большую часть дня проводил без еды и воды, а единственное, что он мог видеть - была кровать Сальваторе.

Я в ужасе ахнула, вспомнив первую ночь после возвращения из Египта и всё, что Сальваторе тогда сделал со мной. Той ночью он лишил меня девственности и, большую часть ночи он трахал меня так, будто солнце никогда не взойдёт. Как я могла забыть эту ночь? Как я могла забыть, как я нервничала, когда увидела, что Сальваторе поставил саркофаг в спальню? Кто бы мог поставить гроб в спальню? Теперь я знала ответ. Я знала, почему Сальваторе это сделал. Это была пытка для моего отца. Ещё одна пытка, как тогда в подвале, как когда заставил меня кончить прямо перед его лицом, лаская меня пальцами и зарываясь лицом в мои бёдра.

Я искала в глазах Анны хотя бы малейший намёк на то, что она говорит неправду. Что-нибудь, указывающее на то, что она это выдумала.

— Я хотела сказать тебе… но знала, что ты не сможешь этого вынести. Никто из слуг ничего не мог сделать. Сальваторе приказывает, и мы это делаем. Если ты колеблешься, то твоя семья и все, кого ты знаешь, умирают.

Я резко оттолкнула её и, спотыкаясь, вскочила со стула и рванула к двери. Анна не пыталась меня остановить, она просто осталась стоять на месте. Я побежала в спальню и, зайдя в нее, ринулась к саркофагу. Я заглянула ему в глаза, в глаза египтянина, изображение которого было на глиняном гробу, пытаясь разглядеть своего отца.

— Папа… — прерывисто прошептала я, а затем отшатнулась назад.

Мои слабые крики превратились в дикий животный рёв, когда я упала перед ним на колени. Я потянулась кончиками пальцев к глиняному гробу, словно пыталась дотянуться до призрака, который когда-то был человеком. Призрака, который когда-то был моим отцом.

Глаза 24

— Мама… — наконец смогла произнести я.

Я стояла перед мамой, которая только что открыла входную дверь и теперь смотрела на меня широко распахнутыми от удивления глазами. Мы молча стояли, не в силах поверить в происходящее.

Она была босиком, и на ней был один из моих оверсайз свитеров, который сидел немного короче, чем на мне, учитывая её более высокий рост.

— Тыковка, — сказала она, и её голос звучал так, словно она не могла поверить, что я сейчас действительно перед ней стою.

Я улыбнулась, услышав прозвище, которым мама и папа окрестили меня с самого детства. В то время я ещё не была тем человеком, которым являюсь сейчас. Было горько, но в тоже время сладко, слышать, как она меня так называет. Это напомнило мне ту маленькую, невинную девочку, которой я была всего четыре месяца назад. Девушка, у которой не было проблем - которую мало заботило всё, что не приносило ей пользы. Дни, когда я выбегала из дома с большой сумкой наперевес, едва удерживая в руках большую стопку учебников, и мчалась в кампус колледжа. По пути я обычно встречалась с Рэйчел, мы заходили в местное кафе, где всегда покупали кофе и кекс - с этого начинался каждый наш учебный день.

Было чудом, что Сальваторе вообще выпустил меня из дома. Но я очень сильно умоляла, и он всё же уступил. Я был удивлена, потому что не думала, что он согласится. Возможно, он просто видел, в каком стрессовом состоянии я находилась, и решил, что визит к матери поднимет мне настроение.

Я оглядела себя. Чёрные леггинсы для йоги, и чёрный топ с длинными рукавами и вырезом, открывающим верхнюю часть моей груди. Сверху я накинула длинный серый кардиган. Я даже не удосужилась причесать волосы и просто нацепила кепку. На мне были тапочки, меня в целом мало заботил мой внешний вид в последнее время.

Я слабо улыбнулась матери, но, думаю, моё лицо всё равно больше было похоже на гримасу.

— Так ты собираешься меня впустить? — спросила я её.

Она бросила взгляд через моё плечо, где с десяток чёрных машин окружили улицу и целая орава охранников патрулировала двор.

— Ах, да, — она быстро отошла в сторону и впустила меня в дом.

Я повернулась к охраннику, который уже собирался последовать сразу за мной.

— В этом доме только две двери, и вы охраняете каждую из них. Со мной всё будет в порядке. Пожалуйста, дайте мне возможность побыть с моей матерью. Мне нужно поговорить с ней наедине.

Охранник окинул меня взглядом, лишённым каких-либо эмоций. Его губы сжались в тонкую линию и он, наконец, кивнул. Как только я зашла, а мама закрыла за мной дверь, меня окутал аромат благовоний.

Я вспомнила день, когда в последний раз приходила к ним на ужин. Я была весёлой и оживлённой, и изо всех сил пыталась не показывать свои настоящие чувства. В тот вечер мы все пытались сделать вид, что это обычная тихая семейная посиделка, а не ужин в компании человека, который разрушил наши жизни.

Но в данный момент я не хотела притворяться.

Я не чувствовала желания скрыть свои тревоги за улыбкой, не хотела притворяться сильной ради её спокойствия. Я не боялась, что она сломается, увидев, насколько растерянной и напуганной я была. Мне было необходимо разделить своё бремя с каждым живым существом, попадающимся мне на пути. Ведь этот груз был непомерно тяжёлым для моих маленьких плеч. В данный момент я была слаба, напугана и не знала, что делать дальше.

— Мам… — произнесла я напряжённым голосом, когда она бросилась ко мне и обняла так крепко, как будто она точно знала, что я собираюсь ей сказать.

Я могла бы провести вечность в её объятиях. Мой рай был прямо здесь, в её руках. Я чувствовала её дыхание на своей шее, чувствовала, что её сердце бьётся в такт моему собственному, а её волосы щекотали мне глаза и щёки. Я глубоко вздохнула, вдыхая её запах, который слишком напомнил мне о том, как же много времени прошло с тех пор, когда мы оставались только вдвоём.

Наконец она отпустила меня, и наши глаза встретились. В них не было слёз, в отличие от прошлого раза, но страдание, отпечатавшееся на наших лицах, состарило нас на несколько десятков лет. Я не думаю, что у кого-то из нас были силы плакать или слёз просто на просто уже не осталось.

— Я беременна, — вырвалось у меня. Мне нужно было так много сказать ей, так много, но вместо этого я решила рассказать ей самое важное. Сорвать пластырь одним резким движением.

Ей нужно было знать, что я ношу ребёнка Сальваторе.

Она понимающе кивнула.

— Бабушка сказала мне. Она сказала, что увидела в твоих глазах… — она сделала паузу, что бы сжать моё лицо в ладонях, — присутствие ещё одной души в твоём теле.

Конечно, она знала. Не было ничего, чего бы бабушка не знала.

— Я молилась, чтобы она ошибалась, но… мы все знаем, что она всегда права, — продолжила мама.

Я попыталась ободряюще улыбнуться, но мои губы сжались, и я посмотрела прямо на неё.

— Я даже больше не думаю, что сломлена. Просто уже не знаю, кто я, — сказала я, пытаясь найти утешение в тёплой материнской душе. — Я просто знаю, что… мне больно… — я не узнавала собственный голос.

Я не слышала себя, когда произносила эти слова. Я не узнала саму себя. Было такое ощущение, словно я слушаю речь незнакомца. Тон моего голоса стал грубее, доброта исчезла, мой голос был полон одиночества. Боже, мой голос звучал так… грустно.

— Сальваторе сломал меня уже давно – в первый же день. Теперь… — я попыталась найти подходящие слова, — теперь я принадлежу ему. Он разбил меня на осколки, а затем собрал обратно так, как хотел. Некоторые не смогли встать обратно, другие он забрал себе, и теперь… Я… — я обвела руками своё тело, останавливаясь в районе живота.

Мама прижалась лбом к моему, продолжая смотреть на меня, будто не знала что мне сказать. Но я была рада, что она молчала, ведь мне не нужен был собеседник. Мне был просто необходим человек, который бы выслушал меня. Мне необходимо было почувствовать чью-то сердечность и сострадание.

— Папа ещё жив, но… он… мумия, — сказала я, решив, что мама заслуживала об этом узнать. Я не могла скрывать от неё что-то подобное. Ей нужно было знать, что случилось с её мужем. — Сальваторе держит его в саркофаге в нашей спальне, лицом к кровати, так что у папы нет другого выбора, кроме как… кроме как смотреть…

Я замолчала, решив не продолжать, но она точно знала, что я хотела сказать.

— …Всё будет… Всё будет хорошо, — прохрипела мама, и её глаза, казалось, тускнели с каждым произнесённым мной словом.

Я знала, что она сказала это, чтобы лишь приободрить меня, и я кивнула, соглашаясь с ней.

— Всё будет хорошо, — сказала я.

Я сделала свой выбор. Приняла решение и отказалась просто сидеть сложа руки и позволять этому продолжаться. Я решила рискнуть.

— Мне нужно, чтобы ты увезла бабушку и Рэйчел как можно дальше отсюда. Вам нужно разделиться и уехать очень-очень далеко. Точно не в Европу, куда-нибудь за пределы их радаров, где вы сможете прожить свою жизнь, не оглядываясь в страхе от каждого шороха. Туда, где никто не знает фамилии Эспозито. Вы можете сделать это для меня? — спросила я её.

Она смотрела на меня - на невинную душу, которая была вынуждена приспособиться к жизни, которая сделала её той, кем она не является. Кем же я была, раз замышляла такие интриги?

— Скажи, что можешь, мам. Скажи, что можешь. Уезжай подальше отсюда, сделай так, чтобы они никогда не нашли тебя, бабушку и Рэйчел. Скажи, что можешь это сделать, мам, — умоляла я с отчаянием в голосе.

— Я могу, я могу, — сказала она, соглашаясь на мою просьбу, — но, что ты замышляешь?

Я не собиралась ей ничего раскрывать.

— Я собираюсь что-то с этим сделать. Что-то, рядом с чем вам не стоит находиться. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь увидеть тебя или кого-то из вас снова, но я точно знаю, что будет лучше, если мы не будем поддерживать связь. Мы должны исчезнуть с лица Земли, потому что, если они нас найдут… — я замолчала, позволяя ей прочитать в моих глазах то, что они с нами сделают.

Она сглотнула, но кивнула, нежно поглаживая моё лицо большими пальцами. Её дыхание смешивалось с моим собственным, и безопасность её присутствия ощущалась так, словно я умерла и встретила смерть с распростёртыми объятиями.

— Я люблю тебя, Нирвана, — серьёзно сказала она, и её слова прозвучали как прощание. Закрыв глаза, я впитала их и позволила окутать меня словно тёплым одеялом.

— Я люблю тебя, мама, — сказала я ей через мгновение, открывая глаза и позволяя прочитать в глазах подтверждение моих слов.

— С кем ты разговариваешь? — услышала я доносящийся откуда-то из спальни голос бабушки, прежде чем открылась дверь, и я увидела её, — Нирвана! —радостно воскликнула она и бросилась ко мне.

Я обняла её со всей любовью, на которую только была способна в данный момент.

Мы с мамой прервали разговор и, взглянув на бабушку, засмеялись и направились на кухню. Каждая из нас взяла различные продукты, и мы начали готовить обед. Мы танцевали и смеялись, давали друг другу «пять» и отпускали ужасные шутки. Через час в дверь вошла Рэйчел, и настроение стало ещё лучше. Рэйчел забралась на кухонный остров и распевала песню Mariah Carey, а я пыталась тверкать под эту песню. Мама сожгла курицу, и мы все в ужасе закричали «Нет!», когда бабушка сказала, что собирается приготовить лазанью. Всё это время я использовала любую возможность, чтобы сказать им, как сильно я люблю каждую из них. Я сжимала руку Рэйчел, говоря ей, что она самый лучший друг, о котором только можно было мечтать. Я говорила бабушке, какая она замечательная. Это была наша последняя совместная ночь, до тех пор, пока мы, сами того не желая, начнём жизнь в бегах.

Глава 25

Я с восхищением смотрела на первую сонограмму нашего ребёнка. Джованни приехал к нам домой, и мне сделали первое УЗИ. Он с улыбкой говорил нам о том, как здоров наш малыш, но я не могла отвести взгляд от экрана. Меня переполняли эмоции, когда я увидела малыша. Я вцепилась в руку Сальваторе, в моём животе запорхали бабочки, а сердце наполнилось любовью. Джованни сказал, что пока ещё рано определить пол, и нам придётся подождать до 18-21 недели.

Проведя пальцами по изображению, любуясь своим малышом, я заплакала от радости.

Я повернулась к Сальваторе, который продолжал держать меня за руку.

Мой живот уже не был таким плоским, как раньше. Он немного округлился, и Сальваторе нравилось, как я выгляжу. Я не могла оторвать руки от живота и постоянно его гладила. Сальваторе не позволял мне даже пальцем пошевелить и всячески опекал меня. С тех пор как мы узнали о беременности, я даже не поднимала руку, чтобы взять стакан воды, и мало ходила пешком, когда была рядом с ним, потому что ему нравилось носить меня на руках.

Не хотелось это признавать, но, эти жесты внимания подкупали моё сердце. Я не могла объяснить внезапную привязанность к нему, мне хотелось всегда быть рядом с Сальваторе. Осознание того, что это наш ребёнок, было достаточно, чтобы я каждую ночь нежилась в его объятиях. Поцелуи, которыми он осыпал мой живот, когда я была топлес, что случалось часто, заставляли моё сердце трепетать. Сальваторе был так нежен, что за это время я чувствовала себя так, словно он был мужчиной моей мечты. Он был нежным и внимательным мужчиной, который спешил домой после работы, каждый день покупал мне цветы, и покрывал поцелуями всё моё тело. Сальваторе даже танцевал со мной на кухне после того, как я начала плакать, потому что чувствовала, что ему со мной не весело.

Признаюсь, я видела возможность, попытаться забыть о боли, которую он мне причинил, об Анне и нашем плане, когда вёл себя как нормальный человек. Он заставил меня почувствовать себя любимой и особенной. Сальваторе был одержим мной. Он относился ко мне так, будто я была его музой, поклонялся мне, словно Богу, и это было самым странным и в то же время самым сильным чувством на свете.

†††

Сальваторе держал руку на руле, не отрывая глаз от дороги, а другой рукой держал меня за руку. Впервые мы были в машине наедине. Это было странно и немного интимно.

— Если это будет мальчик, как бы ты хотел его назвать? — вглядываясь в его красивые черты лица, которые никак не соответствовали тому чудовищу, что скрывалось под кожей, я продолжила, — Ты бы хотел, чтобы это было итальянское имя?

— Мне кажется, Раффаэлло. Раффаэлло Эспозито, — сказал он, как будто всё уже решил, и это было окончательное решение. Я не стала с ним спорить, потому что мне тоже нравилось это имя.

Я положила наши переплетённые руки себе на живот.

— А если девочка?

— Мариэтта, — ответил он, вернув взгляд на пустую дорогу, — чтобы я мог называть её своей маленькой Мэри.

— Мариэтта, папина маленькая Мэри, — улыбаясь повторила я про себя, чувствуя, как его большой палец прижимается к моему животу.

Не могу поверить, что мне действительно удалось уговорить его поехать со мной лишь с четырьмя машинами охраны. Обычно их было бы гораздо больше. Мне удалось выманить его на улицу под предлогом, что я просто «хочу выбраться из дома, подышать свежим воздухом и покататься по окрестностям».

Он согласился, возможно, из-за того, что после УЗИ у него было хорошее настроение.

Я молилась, чтобы мама послушалась меня и убежала как можно дальше. Анна сказала, что за ними следили, и что первой уехала Рэйчел, за ней - мама, а последней Хэдли покинула бабуля. Она сказала, что за ними проследили, чтобы убедиться, что они покинули страну, и больше никто их не видел. По её словам, Рэйчел отправилась в Бразилию, мама в Турцию, а бабуля отправилась в Сенегал, но они не были в этом точно уверены. Я обрадовалась, что они потеряли след, ведь это означало, что они хорошо спрятались. И это было всё, что мне нужно было услышать.

— Что случилось с моим отцом, Сальваторе? — спросила я, надеясь на честный ответ.

— Он жив, — это всё, что он сказал.

— Где он? — продолжила я, убрав свою руку от его, но его рука так и осталась на моём животе. Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел на меня, не обращая внимания на дорогу, продолжая ехать по прямой.

— Разве ты уже не знаешь? — возразил он, усмехнувшись, с таким видом, будто ему известны все мои секреты, и я молилась, чтобы это было не так.

— Меня от тебя тошнит, — внезапно выплюнула я, чувствуя, как меня охватывает непреодолимая ненависть к нему, но его абсолютно не задела моя вспышка агрессии.

Я хочу стереть это самодовольное выражение его лица, причинить ему боль и заставить его почувствовать хотя бы унцию того, что он заставил чувствовать меня.

— Как ты мог так поступить с ним? Загнать его в этот грёбаный гроб, как будто он ничего не значит? — огрызнулась я, чувствуя, как повышается мой голос.

— Какой мужчина может так поступить? Как ты мог заставить моего отца смотреть, как ты трахаешь меня каждую ночь? Как ты мог так опозорить меня? Сальваторе, неужели твоя жестокость не знает границ? — я почти кричала, ударив рукой по приборной панели.

— Сдерживай свои эмоции, я не хочу, чтобы ты причинила вред ребёнку, — сказал он холодно, словно мы не обсуждали моего отца и то, как он его замуровал. Он не отрывал глаз от дороги, и вёл себя невозмутимо спокойно.

— Пошёл ты! — услышала я свой вопль, набросившись на него, — Пошёл ты! Пошёл ты! — повторяла я как мантру, хватая его за волосы, за рубашку, за галстук, за всё, до чего могла дотянуться. Я толкала его, царапала, делала всё, что могла, чтобы причинить ему боль, но ему удавалось сдерживать меня одной рукой, блокируя все мои попытки приблизиться к нему.

В тот момент, я не заметила машину, ехавшую со стороны Сальваторе. Неожиданно чёрный Ford «VelociRaptor», начал таранить нашу машину, пытаясь столкнуть нас с дороги, и мы тут же потеряли управление. В глазах потемнело, зрение стало расплывчатым, и я почувствовала удар от сталкновения. Сальваторе вовремя оттолкнул меня назад, иначе я бы вылетела через лобовое стекло. Он помог смягчить удар, но я всё равно задела головой стекло и на какое-то время потеряла сознание. Затем послышались выстрелы, и я схватилась за живот, испугавшись, что стреляют в меня.

Я застонала, посмотрев на Сальваторе, его голова была прислонена к спинке сиденья. Он пытался прийти в себя, и его глаза были полуоткрыты. По его лицу тянулся след густой крови.

— Нирвана... — он поднял руку, чтобы прикоснуться ко мне. Он провёл рукой по моей щеке, словно радуясь тому, что я цела и невредима. Он смотрел на меня так, как будто я - это всё, что имеет значение, даже в условиях полного хаоса. Моё сердце сжалось, он был таким беспомощным. Я не могла поверить, что он ранен и истекает кровью, ведь я всегда считала его непобедимым монстром.

Потом я вспомнила всё, что он сделал со мной, и с моими близкими. Я хотела ненавидеть его в тот момент, но не могла. Я любила его. Это было больное влечение, которое я хранила глубоко в своём сердце.

Звук внезапно открывающейся двери вернул меня в реальность.

— Прости, Сальваторе, — проговорила я, глядя ему в глаза. Я видела, что он был дезориентирован, но знала, что он меня слышит.

— Ты заставил меня сделать это, — чувствуя, как кто-то перерезает ремень безопасности, я продолжала смотреть на Сальваторе, — ты плохой человек, — его взгляд обратился к мужчине в маске, который стоял там, пытаясь помочь мне выбраться из машины, — миру такие не нужны, — мужчина положил руки мне под колени, а другую - на спину, после чего начал вытаскивать меня.

— Прощай, Сальваторе.

— Нирвана… — его голос звучал как шёпот, но он был ещё в сознании.

Я вжалась в грудь мужчины, который вытащил меня, и увидела Анну, приближающуюся к машине.

— Сальваторе Эспозито, по распоряжению правительства Соединенных Штатов Америки, ваш приговор за непредумышленное убийство, мошенничество, коррупцию, похищение людей, — продолжая перечислять все его преступления, направила на него пистолет. Я закрыла глаза, начав напевать про себя, боясь услышать, что будет дальше, — ...будет казнён. Увидимся в аду.

Из её пистолета раздалось несколько выстрелов, и я закричала.

†††

Мужчина отнёс меня к одной из машин и надёжно пристегнул. Он накинул на меня тонкое одеяло и осмотрел меня, сняв маску с лица.

— Всё в порядке, мэм. Теперь вы в безопасности, — произнёс он успокаивающе, оглядываясь на разбитые машины и мёртвые тела вокруг. Это была кровавая сцена, как из фильма ужасов. Люди Сальваторе лежали в лужах крови, повсюду валялись пистолеты и пули.

Я рыдала, не сводя глаз с машины напротив, с неподвижного тела Сальваторе за рулём. Его кровь стекала по лобовому стеклу, и моё сердце разрывалось от боли. Я смотрела на его мёртвое тело до тех пор, пока Анна не села в машину, и крепко обняла меня за плечи.

Я сжимала в руках фотографию ребёнка, который никогда не узнает об ужасах этого дня.

Глава 26

Прохладный утренний ветер обдувал кожу, я плотнее натянула кардиган и шла по дороге. Я остановилась на углу улицы, чтобы дождаться автобуса. Я не могла сдержать улыбку, глядя на свои простые бежевые туфли, чувствуя, как распухли мои ноги. Глубоко вдыхая свежий воздух, я словила себя на мысли, что наконец-то, могу дышать свободно. При отце я жила в одиночестве, изоляции и чрезмерной опеке, и это только усугубилось, когда Сальваторе положил на меня глаз.

— San’bonani⁶ — приветствовала я на своём бедном зулусском, используя лишь те немногие слова, которые успела выучить за то время, что была здесь. Я встретила нескольких человек, которые, как и я, спешили на работу. Все мы были одеты по-разному: один из мужчин был в форме охранника, другой - в школьной форме, ещё одна женщина - в форме медсестры. Я была одета в свою униформу - чёрные брюки, которые доходили до щиколоток, и чёрную футболку с названием магазина, в котором я работала. «Mr. Price» - магазин одежды по доступным ценам, в торговом центре неподалёку отсюда.

— Yebo⁷ — сказали они в унисон, поприветствовав меня в ответ. Как по команде, серебристый автобус направился в нашу сторону, и все мы подняли руки, жестикулируя в разные стороны. Автобус остановился, и несколько человек из ожидающих людей забрались в него. Я села в середине салона у окна, крепко держа на коленях свою дешёвую сумку.

В салоне автобуса пахло дешёвыми духами и спреем для волос. Мои глаза встретились с затылком дамы с дредами, идеально уложенными на макушке, она громко разговаривала по телефону и кричала на своего ребёнка, который, как я поняла, не выключил чайник перед уходом в школу. Я слегка улыбнулась, положив руку на свой живот, поглаживая его. Закрыв глаза, я почувствовала лёгкие толчки моей малышки.

Да, у меня будет девочка. Я обратилась в местную государственную больницу и часто посещала её, чтобы следить за своей беременностью. Я расплакалась, когда узнала, что это девочка, и помнила, как он хотел её назвать.

— О, моя маленькая Мэри, — сказала я, почувствовав, как она пинается в животе, хотя временами ощущения были довольно болезненными, но моё сердце прыгало от радости, зная, что с ней всё хорошо.

Прошло семь месяцев. Семь месяцев вдали от этого ужасного места. Семь месяцев с тех пор, как Анна инсценировала мою смерть. Она рассказала мне, что они подстроили всё так, будто сожгли моё тело, оставив на месте преступления моё кольцо, чтобы все поверили, что я умерла. Сальваторе был мёртв. Его похороны состоялись через две недели после нашего побега, на семейном кладбище в Венеции. Анна позвонила мне с незнакомого номера и рассказала, как все радовались его кончине, и что его семья вышла из укрытия, включая Массимилиано, чтобы присутствовать на похоронах.

После её звонка я долго рыдала, как сломленная женщина, оплакивая возлюбленного, чью жизнь мне пришлось отнять.

Сбежав от Сальваторе, я села на самолёт и улетела в Албанию, после чего был долгий путь в Африку, и остановилась в поселении, так называемом лагере сквоттеров. Они были проблемой в Южной Африке, потому что это была группа людей, которые строили нелегальные хижины на земле, которая им не принадлежала. Жизнь в лагере была идеальным местом для меня. Большинство людей здесь не имели документов, все они были бедняками, и пока ты находил себе место и обустраивал свою лачугу, не наступая никому на пятки, всё было хорошо.

Я нашла работу в местном торговом центре, и 2 500 рандов, которые мне платили, мне вполне хватало. Жизнь была спокойной, у меня была своя собственная ржавая лачуга, в которую в дни гроз просачивался дождь, и две лампочки, подсоединенные к потолку, которые постоянно барахлили. У меня не было нормального туалета и ванной, теперь я мылась в ведре. Вместо шикарной кухни, была лишь маленькая электрическая плита, которую я приобрела за 200 рандов в сомалийском магазине, которая стояла на двух деревянных ящиках.

Моя жизнь была совсем не такой, как раньше, но я была счастлива. Рядом со мной жила замужняя соседка-малавийка, с четырьмя детьми, которая всегда за мной приглядывала. Она помогала мне ориентироваться в общественном транспорте, учила меня зулусскому языку, и всегда ездила со мной в больницу. Её звали Аасия, но все, включая меня, называли её Аасией Малави.

Я жила спокойной жизнью.

— Сюрприз! — от неожиданности я подпрыгнула, прижав руки к груди, и посмотрела на всех своих коллег, стоявших в пустом магазине, который ещё не открылся. В руках у них были розовые воздушные шары, а Йен, мой начальник, осыпал меня розовым конфетти, и все они начали свистеть, танцевать, хлопая в ладоши.

Я не могла сдержать улыбки, которая расплылась по моему лицу, когда я посмотрела на торт, с которым ко мне подошла Прешес, девятнадцатилетняя девушка, работающая здесь уже 6 месяцев. На торте была надпись «ЭТО ДЕВОЧКА!», и я не смогла сдержать слёз.

— Ребята… О, Боже! — воскликнула я, не в силах сдержать эмоции, когда все они подходили и обнимали меня по очереди.

Сегодня был мой последний день на работе, перед уходом в декрет, и мне сказали, что прежде чем, я уйду, они хотят устроить для меня небольшой праздник в честь будущего ребёнка. Они подарили красивые подарки для моей малышки, а мой начальник подарил подарочный сертификат в магазин для новорождённых, где я могла бы купить всё, что мне нужно, например, ванночку для ребёнка, коляску и прочее.

Все вокруг улыбались и танцевали вместе со мной под песню «Ngeke» группы Big Nuz, которая, была одной из самых популярных песен, сводивших с ума всех моих коллег, а также покупателей, которые пускались в пляс посреди магазина, услышав её из колонок. Я осознала, насколько я была счастлива, начиная новую жизнь. У меня появилась новая семья. Мои коллеги были так добры и заботливы, и поддерживали меня на протяжении всего моего пути. У них не было причин быть такими отзывчивыми, они делали это по доброте душевной. Я не могла не праздновать вместе с ними, позволяя им рисовать глупые вещи на моём лице губной помадой и засыпать всё лицо детской присыпкой, когда я не могла угадать, кто и что мне подарил.

— Синтия, — пролепетала я адрес, сидя на заднем сиденье старой Toyota.

Я обрадовалась, когда мой коллега предложил подвезти меня и некоторых моих коллег домой, потому что я не смогла бы ехать в такси со всеми этими подарками.

— oSharp?⁸ — спросил он, приподняв бровь, глядя на меня через зеркало заднего вида. Йену было 32 года, он жил со своей мамой, у него было двое детей от двух разных женщин. У него был ужасный ирокез, он слишком громко смеялся над своими ужасными шутками, и всегда держал в руке бутылку пива, как будто не мог работать без алкоголя.

Из его колонок доносилась музыка, и к нему присоединился один из наших сослуживцев, Джон, которого все называли Baas⁹ из-за его крупного телосложения. Он был очень большим, не из-за мышц, а из-за жира, ростом 1.80 м., у него был громкий голос, и он любил использовать громкоговоритель в магазине, чтобы болтать обо всём на свете. Так же он был дамским угодником, потому что встречался с несколькими женщинами одновременно, но всегда утверждал, что его сердце принадлежит девушке по имени Промис, на которой он поклялся жениться в конце года.

— Я в порядке, — посмотрев на воздушные шары, которыми мы были окружены с Прешес и Хленгиве, на заднем сиденье, — просто думаю о том, как я счастлива, — ответила я, глядя на них с благодарностью.

Хленгиве подпевала песне, которая играла в машине, покачивала головой, и поднимала руки в такт. Оно была танцовщицей, и прекрасно двигалась под любую музыку. У неё была кожа цвета карамели и раскосые глаза, и её дреды были туго заплетены в два пучка по обе стороны головы. У неё были длинные ногти, которые она всегда красила в эксцентричные цвета, и губы, накрашенные чёрной помадой.

— Боже, я хочу, чтобы она увезла меня в Америку, поэтому я с ней и дружу. Мы не должны создавать ей здесь слишком комфортные условия, — крикнул Баас Джон, и я рассмеялась, закатив глаза. Джон всегда шутил, что он мил со мной только потому, что хочет, чтобы я увезла его в Америку. Он не знал, что я не вернусь туда больше никогда.

Девчонки обняли меня за плечи.

— Мы тоже тебя любим, Мелика, — сказала Прешес, используя прозвище, которое дала мне. На языке зулусов, это означало «Америка».

Когда машина подъехала к моей хижине, все вышли из машины, чтобы помочь мне с подарками. Я открыла старую потрёпанную дверь, которая заедала гораздо чаще, чем следовало, и, толкнув её боком, шагнула в крошечное пространство, пропуская друзей внутрь.

Йен отпускал ужасные шутки по поводу дешёвого винилового пола в хижине, и я смеялась, закатывая глаза. Баас Джон открыв холодильник, начал молиться за меня, когда увидел пачки майонеза, которыми я просто не могла насытиться. Мне очень хотелось майонеза с хлопьями, особенно «Weet-Bix», и я знаю, что это отвратительное сочетание. Прешес и Хленгиве аккуратно сложили мои вещи, и пожелав мне удачи, попросили позвонить им сразу, как начнутся схватки.

— Пока, ребята! — я крикнула им в след, помахав на прощание.

Забаррикадировав дверь, я убедилась, что проникнуть внутрь будет непросто для любого вора, и повернулась, чтобы осмотреть хижину. Я подошла к своей дешёвой кровати, матрас на которой прогибался и скрипел, при малейшем движении. Взяв в руки один из подарков, я достала милую детскую пелёнку для новорождённых и не смогла сдержать улыбку.

Боже, как бы я хотела, чтобы мне не пришлось делать это в одиночку.

От одной мысли о родах у меня по коже бежали мурашки. Когда я в последний раз была на приёме у врача, я слышала мучительные стоны рожениц, и меня это ужасало.

Как бы я хотела, чтобы здесь была моя мама, бабушка, или Рэйчел.

Сжимая в руках симпатичную вещицу, я начала плакать, страх сжимал моё сердце, и я чувствовала себя одинокой. За чью руку я буду держаться, когда придётся тужиться? Что произойдёт, если воды отойдут посреди ночи? Накануне, Аасией Малави, договорилась с нашим соседом - пожилым мужчиной. Когда придёт время, он отвезёт меня в больницу на своём фургоне, который, казалось, в любой момент развалится на части.

В такие моменты слабости, я думала о Сальваторе. Он бы позаботился о том, чтобы роды прошли для меня как можно легче, и мне бы сделали самую лучшую эпидуральную анестезию. Держал бы он меня за руку? Разумеется.

Рождение нашего ребёнка было бы особенным моментом, но его больше нет. Чувство сожаления нахлынули на меня, когда я задумалась о том, что произошло и как я одинока.

Я плакала, пока не стемнело. Я включила две лампочки и прошлась по квартире, решив наконец собрать свою сумку для беременных. Я положила новую ночную рубашку, нижнее бельё и всё необходимое для малышки. Окунувшись в свои мысли, я вдруг услышала громкий и настойчивый стук в дверь. Подпрыгнув от страха, я схватилась за грудь, и подошла к двери.

— Ubani?¹⁰ — спросила я, испуганным голосом.

— Это я!

Английский? Здесь никто не говорил по-английски, и от этих слов у меня по спине пробежал холодок. — Нирвана… — шептал женский голос через дверь, — это агент Джиа… Анна! Пожалуйста! — кричала она, её голос был полон ужаса и отчаяния.

Бросившись к двери, я, плохо соображая, убрала все вещи, которыми баррикадировалась, и она, спотыкаясь, вломилась внутрь, рухнув на пол.

На полу лежала окровавленная, сильно израненная фигура. Она была голая, с открытыми ранами по всему телу, и вся в песке.

— Нирвана, — простонала она, душераздирающим голосом. Она была похожа на ходячего мертвеца, и я непроизвольно прикрыла рот рукой.

Как она узнала, что я здесь? Ведь я никогда не сообщала ей, где нахожусь. Я постоянно переезжала, и в последний раз она слышала обо мне, когда я была в Намибии.

Они знали, что я жива.

Знали ли они, что из-за меня убили их босса?

О Боже.

— Он жив! — закричала она, — Сальваторе. Он жив!

Глава 27

Чувство всепоглощающего ужаса сдавило моё горло. Эмоция, которую мог вызвать во мне только один человек в этом мире. Мои руки задрожали, и малышка в моём животе проснулась от внезапного всплеска адреналина внутри меня, потому что я почувствовала лёгкие толчки в животе, словно она спрашивала у меня: Мама, с тобой всё в порядке? Моё зрение внезапно стало размытым, комната начала вращаться, и я схватилась за металлическую спинку кровати.

Сальваторе был жив, и очевидно, у него не было амнезии, поэтому он знал, что я предала его.

Стены хижины были тонкими, и Анна, которая была тяжело ранена, кричала и неустанно плакала. Так что неудивительно, что местные собрались у моей двери, чтобы посмотреть из-за чего весь этот шум. Я заметила группу людей, которые были из местной банды, их ещё называли сообществом правосудия¹¹.

— Bathong, bonang!¹²

— Ushaywe wumphathi?¹³

— Yoh! Bafazi¹⁴, уберите отсюда детей! Уходите отсюда, разве вам завтра не надо в школу?!

— Может быть, сообщество избило её за то, что она воровка! Чёртовы воры, как они достали! Если она воровка, то так ей и надо!

Я отдалённо слышала, как люди шептались на улице, но мне тяжело было их расслышать, потому что Анна снова и снова, как заезженная пластинка, повторяла мне набор каких-то цифр. Она лежала на полу вся в крови и грязи. Всё её тело было до ужаса изранено, из её ран сочился гной. Я не знаю, как ей удалось оставаться в живых при таких увечьях. Мне было страшно представить, что ей пришлось пережить.

— Что ты говоришь? — спросила я её дрожащим голосом, замечая, что невольно отхожу от неё подальше, как будто она была больна чумой, словно её раны были заразными.

— Позвони ему! Позвони! — закричала она на меня, вставая на ноги, и посмотрела на собравшихся людей.

Она повторила цифры, и дрожащими руками вытащила дешёвый телефон «Nokia», купленный у какого-то индийца в торговом центре, в котором я работала. Она повернулась к людям, рыдая и глядя в глаза по очереди каждому из них.

— Помогите! Мне больно! — кричала она, но вместо этого люди испуганно смотрели на неё, словно она заразна.

— Yoh umlungu!¹⁵

— Baworse futhi labo ngobu gebengu!¹⁶

— Fonelang maphodisa toe, laitsi gore makgowa baimportant mo Southy.¹⁷

Всё ещё дрожа и прижимаясь к стене всем телом, я набрала номер, периодически бросая взгляд на Анну, которая всё это время не переставала плакать.

— Он забрал их всех! Всю мою семью!

Со стороны это выглядело, как будто она кричала на людей в приступе полнейшего безумия.

— Он мучал их каждый день, и будет продолжать это делать, пока ты ему не позвонишь. Мне пришлось ползти через пустыню, чтобы добраться до тебя.

Я посмотрела на свой телефон, наблюдая, как загорается экран и раздаются гудки. Я не могла сдержать слёзы и успокоить стук своего колотящегося сердца, потому что понимала, кому я звоню, и то, что произойдёт дальше, будет наказанием за все мои поступки.

Я нерешительно поднесла телефон к уху, встречая тишину.

— Привет, — пошептала я тихим и жалким голосом своему мёртвому, как я думала, жениху.

Мои руки замерли, а кровь застыла в жилах, когда я, наконец, услышала голос мертвеца по другую сторону.

— Ах… — он протяжно вздохнул, — мой мышонок, — сказал он, полным блаженства голосом, словно он очень ждал этого момента, — как поживает моя малышка? Она рада услышать голос папы?

Волосы на моей шее встали дыбом, когда я почувствовала, как ребёнок пошевелился у меня в животе, как будто она услышала, что её отец обращается к ней. Она дважды толкнулась, и я, почувствовав дискомфорт, положила руку под живот.

— Это девочка, не так ли? — продолжал он, усмехаясь, и его слова прозвучали больше как утверждение, а не вопрос, — конечно, девочка. Я молился, чтобы это была девочка, что-то вроде, предсмертного желания умирающего…

Слёзы затуманили моё зрение, и в тот момент я даже забыла, как дышать.

— С-Сальваторе… прости, — пробормотала я, тихим и испуганным голосом.

Он молчал в ответ, и когда на линии стало неестественно тихо, я на мгновение подумала, что он прервал звонок.

— Алло? — спросила я обеспокоенным голосом, надеясь, что он нарушит это гробовое молчание.

— Я находился в состоянии овоща четыре недели, а потом мне потребовалось четыре месяца, чтобы исцелиться от ранений после двенадцати пуль, которые дорогая Анна выпустила в меня. За эти четыре месяца полной тишины в больничной палате я думал о тебе, мой мышонок, о том дне, когда я найду тебя. О том, каково будет снова услышать твой голос. Я думал о том, как твой голос будет звучать, когда я воскресну из мёртвых, как ты будешь дрожать… как ты будешь умолять. Я думал обо всём, мой мышонок, включая то, что я собираюсь сделать с тобой, твоей матерью, твоей бабушкой, и остальными твоими родственниками. Я думал, что я сделаю с твоей лучшей подругой и с твоими коллегами. Йен, Прешес, Хленгиве и… Баас Джон, — слышала я его хриплый голос через динамик телефона.

— Нирвана… — снова протянул он, и по голосу я слышала, какое же удовольствие ему доставляют сказанные им слова, — я причиню тебе много боли, как только ты отдашь мне мою маленькую девочку. Планы, которые у меня есть на тебя… ах, это целое искусство.

Я стояла с телефоном в руках, рыдая, и качая головой, но вдруг заметила, как Анна выбежала из хижины. Она умоляюще кричала о помощи, но люди просто поворачивались к ней спиной, смотря на неё, будто она инопланетянка. Затем я увидела плавно въезжающий во двор ряд машин Cadillac «Escalade» и катафалк, и они резко остановились возле моего дома. Заставив толпу отступить, незнакомый мужчина в костюме вышел из катафалка, а затем распахнул заднюю дверь, открыв моему взору лежащий там гроб с уже снятой верхней крышкой.

— Джиа Конти, — крикнул он хриплым голосом.

Анна не сопротивлялась, не пыталась сбежать или кричать, она просто молча подошла к нему и, рыдая села в машину.

Я так и сидела в шоке на полу, абсолютно не замечая внешнего мира.

— Иди домой, мой мышонок. Давай снова будем семьёй, — раздались из трубки холодные слова.

Я услышала щелчок, означающий, что звонок завершён, и я швырнула телефон о стену, плача и закрывая лицо руками, прежде чем заметила перед собой пару блестящих чёрных кожаных туфель. Мой взгляд остановился на ногах, прежде чем я медленно подняла голову и увидела человека, который стоял передо мной.

— М... Массимилиано? — заикаясь, пробормотала я, не веря своим глазам.

Передо мной, в моей хижине, одетый в белоснежный костюм стоял дон преступного клана Эспозито с сигаретой в зубах

Он присел на корточки напротив меня, смотря на меня беспрестанным взглядом. Он положил руку мне на плечо и, казалось, будто она весила целую тонну.

— Давай прокатимся.

Глава 28

Если энергетика Сальваторе была удушающей, то присутствие Массимилиано было похоже на пребывание в аду, словно пламя, мучительно обжигающее мою кожу. Я практически мгновенно почувствовала жар, а моя одежда стала насквозь мокрой от пота и прилипла к телу. Мы с Массимилиано сидели друг напротив друга в его частном самолёте, который был вдвое больше самолёта Сальваторе.

Он сидел напротив меня, прислонившись к спинке сидения с широко расставленными ногами. В левой руке он держал монету, с которой постоянно проделывал трюки - то подбрасывал её, то плавно перемещал между пальцами, заставляя её исчезать и появляться. Черты его лица были похожи на Сальваторе, и сходство действительно было поразительное. Форма губ, римский профиль, и глаза… о, Боги, его глаза казались цвета расплавленного серебра, и пустота в них заставляла меня буквально съёживаться каждый раз, когда я в них смотрела. Его руки украшали татуировки, рисунок которых продолжался по всему его телу, но у меня не было возможности рассмотреть детальнее, так как на нём была рубашка. На нём был белоснежный костюм от Burberry, пиджак он снял и бросил на колени, оставаясь в белой плотно сидящей рубашке, а на шее висели две золотые массивные цепочки.

Он выглядел немного старше Сальваторе, более зрелыми, но вместо щетины у него была густая ухоженная борода и такие же тёмные волосы длиной до плеч. У него была красивая внешность, такая же привлекательная, как у Люцифера, словно его красота была всего лишь фасадом, созданным самим Дьяволом.

Наступила неловкая тишина, и я сидела, дрожа под тяжестью его взгляда, как испуганная чихуахуа, а он ещё и слова не сказал. Опустив взгляд себе на колени, я внезапно почувствовала стекающую по моим ногам влагу, и меня охватил стыд. Я задрожала ещё больше, слёзы потекли по моему лицу, и я сильнее завернулась в свой кардиган.

— Прости… — сказала я тончайшим голосом, пытаясь остановить опустошение своего мочевого пузыря, но страх, который я чувствовала в присутствии Массимилиано, был настолько непреодолимым, что заставил меня обмочиться.

Он по-прежнему молчал, а я продолжала плакать и пыталась сидеть тихо, испытывая дискомфорт из-за мочи, которая уже испачкала сиденье и капала на пол, впитываясь туфли и дорогой ковёр в самолёте.

Я находилась в присутствии, пожалуй, одного из самых влиятельных людей в мире - Массимилиано Эспозито - дона, обладавшего такой же властью, как и Сальваторе, но двукратно преумноженной. Я удивлена, что не обосралась в штаны, но мне всё равно было дико неловко, вдобавок, из-за беременности мне было трудно сдерживать себя.

— О чём, чёрт возьми, ты думала? — наконец, заговорил он своим хриплым и глубоким голосом, и в его тоне не было никаких эмоций, как и у Сальваторе.

— Я всё уберу, — стыдливо пробормотала я, глядя на жёлтую лужу под ногами.

— Я, блядь, не про это. Ты сбежала, пытаясь убить Сальваторе, — уточнил он.

Я громко всхлипнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Я не думала, я не знаю… — я сделал паузу, не зная, как мне объяснить свой поступок.

Возможно, это мои последние слова...

Стоило ли мне что-то скрывать от него?

Убьёт ли он меня если я скажу ему правду?

Или убьёт, если я солгу?

Если я расскажу, что его брат сделал со мной, с моей семьёй и почему я решила сбежать?

Я прерывисто вздохнула, глядя на свои колени, и даже не пыталась пошевелиться из-за растущего дискомфорта от исходящего от меня запаха мочи.

— Меня не устраивала такая жизнь, — всхлипнула я, вытирая слёзы со щёк, потому что знала, что рыдания не принесут мне никакой пользы, — мне решили помочь, и я была в отчаянии. Мне хотелось вернуться к той жизни, которая была раньше… до Сальваторе, — я нервно сглотнула, услышав, как стюардесса спешит налить воды в стакан Массимилиано.

Он молчал, и мне было интересно, о чём он думает, услышав мои слова.

— И ты думала, что тебе сойдёт это с рук? — спросил он, его голос не поднялся ни на октаву.

Мои плечи опустились, когда я медленно подняла голову и взглянула в его сторону, не осмеливаясь посмотреть в его глаза, цвет которых напоминал мне сверкающую молнию.

— Да, — я слабо кивнула, — неужели так ужасно было думать и мечтать, что когда-нибудь я буду свободна? Что когда-нибудь я перестану быть объектом мужской одержимости?

Я знала, что выгляжу и пахну ужасно. Я хотела попроситься в ванную, но не могла набраться смелости сказать это. Мне не хотелось больше говорить, но я понимала, что не осмелюсь сменить тему, если только Массимилиано не направит разговор в другое русло.

— Что он собирается со мной сделать? — спросила я, глядя на облака и наблюдая, как высоко мы летим над землёй. Всё, что я могла видеть, это голубое небо и пушистые облака, и мне хотелось улыбнуться этому прекрасному виду, но жизнь в тот момент была далеко не прекрасной.

— То, что должен.

— Ты меня ненавидишь? А его семья? Вы все меня ненавидите? — спросила я его, закусив нижнюю губу при мысли о том, что меня презирает самая могущественная семья в мире. Я должна была признать, что ситуация была, мягко говоря, дерьмовой. Я нажила себе врагов в лице людей, владеющих половиной мира.

— Тебя слишком сильно волнует мнение людей, — прохрипел он, ставя свой пустой стакан на соседнее с собой сидение.

— Мне страшно, — дрожащим голосом призналась я.

— Так и должно быть, — от его слов волосы на моей шее встали дыбом, — иди прими чёртов душ, твоя моча портит мебель.

†††

Я предполагала, что мы летим обратно в Хэдли, но вместо этого Массимилиано привёз меня в Венецию. Место, где я обручилась с Сальваторе, и то самое место, где они с Сальваторе выросли.

— Почему Венеция? — спросила я.

И Массимилиано ответил что-то про то, что ни один Эспозито не родится на заброшенной земле Америки, после чего я замолчала.

Мы прилетели в назначенное место. Дверь самолёта открылась, и охранник протянул руку, чтобы помочь мне выйти. Я оглянулась вокруг, и увидела принадлежащий Сальваторе красивый дом на берегу реки.

Я почувствовала, как моя малышка зашевелилась внутри меня, и я положила руки на живот, чтобы успокоить её активность. В самолёте, я переоделась в красивое белое платье длиной чуть ниже колен, оно было свободным и держалось на толстых бретелях.

Пройдя ближе к дому, я оглянулась назад на машину, смущённо нахмурив брови, и ожидая, пока Массимилиано подойдёт ко мне, но он этого не сделал. Окно его машины опустилось, как будто он знал, что я его ищу.

— Я думаю родителям нужно побыть наедине, — сказал он, глядя мне в глаза.

Он пугал меня до глубины души, ведь что-то в его глазах подсказывало мне, что он намного хуже своего младшего брата.

— Хорошо, — нервно сглотнув, сказала я и посмотрела на дом, прежде чем снова обратиться к нему.

— Ребёнок должен родиться со дня на день… ты ещё будешь здесь?

Я поймала себя на мысли, что оттягиваю момент, чтобы войти в дом, за дверьми которого, как я понимала, меня ждал Сальваторе.

Массимилиано кивнул и, не проронив ни слова, поднял тонированное стекло, а затем машина неторопливо скрылась из виду. Я оглянулась на дом и медленно начала приближаться к главному входу. На дрожащих ногах я подходила к дому, и с каждым шагом мне становилось всё трудней дышать. Я остановилась прямо у входной двери. Мои опухшие ноги болели, но это было меньшей из проблем. Больше меня волновало то, что будет ждать меня за этими дверьми.

Положив руку на дверную ручку, я шёпотом произнесла молитву, а затем медленно повернула её и открыла дверь. Зрелище, открывшееся мне, когда я шла по прихожей, заставило меня застыть на месте.

В конце коридора я увидела стоящего на коленях спиной ко мне Сальваторе, со сложенными вместе руками перед собой. Перед ним был алтарь, целиком обклеенный моими фотографиями. На одних я улыбалась, на других хмурилась или просто смотрела вдаль, а посреди этих фотографий стоял вырезанный из камня идол, изображающий меня, словно я какая-то Богиня или небесный ангел.

Этот человек поклонялся мне.

Я стояла в шоке, мои взгляд был прикован к глазам статуи, которые были точной копией моих собственных. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь при виде такого открытого проявления одержимости или психического заболевания. Что, чёрт возьми, это было?

Я не заметила, как Сальваторе, который стоял на коленях и молился перед моим идолом, заговорил:

— Моя дорогая Нирвана, — прохрипел он, — только ты могла поставить меня на колени, — открыто признался он.

Я изо всех сил пыталась дышать ровно. Я отвыкла от его голоса, и мне было страшно вновь слышать его холодный тон, после того, как я так долго убегала от него. Конечно, мне снились кошмары, в которых я слышала его голос, обвиняющий меня в его смерти, но это ничто по сравнению с реальностью.

Внезапно в моей голове возникли воспоминания о тех моментах, когда он разговаривал со мной, рассказывал мне что-то о себе, или обо мне. Когда говорил, какой хорошей девочкой я была, принимая его член. Я закрыла глаза, отводя взгляд от святыни, но Сальваторе отошёл от своего места поклонения и направился ко мне, уверенными шагами сокращая расстояние между нами. Я почувствовала его прикосновение, когда он взял мои руки в свои, поднося их к своим губам и оставляя тысячу маленьких поцелуев на тыльной стороне моих ладоней.

— Все те месяцы, которые я провёл в больнице, мне нужно было оставаться сильным, продолжать бороться за свою жизнь. И именно ты помогла мне пройти через это, — он взял мои ладони в одну руку, а другую поднёс к моему лицу, заставляя меня посмотреть ему в глаза, — именно благодаря тебе я обрёл спасение, моя Нирвана.

Тяжело сглотнув, я, наконец, встретилась с его необыкновенными глазами, которые, впервые увидела во время поздней игры в покер в нашем доме. Я помню, как прислонилась к стене, пытаясь заглянуть в комнату, и мои глаза столкнулись с парой серых глаз, в которых хранилась чарующая тьма, от которой, как я поняла немного позже, я никогда не смогу избавиться. Эти проклятые серые глаза были моей смертью.

Я думала, что, может быть, его лицо будет выглядеть иначе из-за того, что с ним произошло, но нет, он выглядел так же, как и в последний раз, когда я его видела. Его лицо было таким же прекрасным, как и тогда. Его глаза пленяли, и его черты остались такими же холодными и каменными. Он первым разорвал наш зрительный контакт, посмотрев на мой раздутый живот, а затем положил на него руки, и Мариетта, казалось, почувствовала его прикосновения, как будто она ждала этого дня.

— О, моя маленькая девочка, — прохрипел Сальваторе, упав передо мной на колени, и положил голову и руки мне на живот, как будто пытался приблизиться к ней как можно ближе, — я здесь, моя маленькая Мэри, — заговорил он по-итальянски, — твоя мать пыталась разлучить нас, но я заставлю её заплатить за это.

Неожиданно, Сальваторе встал на ноги и, взяв меня за руку, потянул дальше по коридору.

— Нет, н-нет, нет… пожалуйста… подожди… куда ты ведёшь меня? — умоляющим голосом спросила я, — Сальваторе, пожалуйста, — кричала я, когда мы остановились возле комнаты с широко открытой дверью, через которую я могла видеть находящихся в помещении людей.

Первым человеком, был Джованни, врач, которого я видела в последний раз в тот день, когда предала Сальваторе. На нём был больничный халат, на шее висела маска и, в общем, он выглядел так, словно собирался делать операцию. Рядом с ним стояла двоюродная сестра Сальваторе, Донателла, которая тоже была одета в халат. Её волосы были собраны в специальную сетку, а маска уже была на её лице. Перед ними лежали хирургические принадлежности, и стоял операционный стол. Я оглядела помещение, и внезапно меня охватил настоящий ужас, когда я увидела свою мать, Рэйчел и своих коллег, свисающих за руки с потолка.

В комнате воняло человеческими фекалиями, рвотой и смертью.

Сальваторе потянул меня за руку, пытаясь затащить внутрь комнаты, и я упала на пол, пытаясь вырваться из его жёсткой хватки.

— Нет-нет! Сальваторе! П-пожалуйста, прости!

Однако его хватка была настолько крепкой, что у меня было ощущение, будто моё запястье сломалось, пока он продолжал тащить меня.

— Пожалуйста! Сальваторе! — вопила я, даже не пытаясь контролировать громкость своего голоса.

Я слышала, как кричала моя мать. Она рыдала и звала меня.

— Помоги! Пожалуйста! — услышала я рыдания борющейся в цепях Рэйчел, которые лязгали при каждом её движении.

Я продолжала умолять и кричать, обхватив руками ногу Сальваторе.

— Сальваторе, пожалуйста… — я отчаянно брыкалась, и мои вопли напоминали крики раненого животного, — Пожалуйста, — я не осмеливалась поднять на него глаза из-за страха увидеть в них пустоту и жажду крови. Он привёл меня сюда пытать, и никакие мольбы мне не помогли бы.

Джованни присел на корточки рядом со мной, нежно положив руку мне на плечо, в то время как я рыдала, уткнувшись в материал дорогих брюк Сальваторе, позволяя слезам пропитывать тёмную ткань.

— Пожалуйста, ложись на стол, чтобы мы могли начать, — обратился он ко мне спокойным и сдержанным голосом.

— Что ты собираешься со мной сделать? — прохрипела я, глядя на него полными страха глазами.

— Кесарево сечение, конечно же, — не раздумывая ответил он, прежде чем взглянуть на Сальваторе, который уже поднял меня на ноги.

— Сальваторе, пожалуйста, не делай этого со мной.

Но ему было всё равно, он с лёгкостью поднял меня и положил на кровать.

— Нет! — завизжала я, извиваясь на хирургической койке, пытаясь сопротивляться изо всех сил. Сквозь мои рыдания я услышала, как кто-то из заключённых закричал моё имя. Я знаю, что они все задавались вопросом, какое же наказание мне грозит.

Наклонившись ближе ко мне, Сальваторе положил руку мне на лоб и нежно провёл пальцами по моему лицу. На мгновение я подумала, что он смилуется надо мной и позволит мне уйти. А затем он наклонился ко мне и прикоснулся губами к моему уху.

— Не двигайся, — прошептал он и, отступив назад, оставил меня одну.

— Вы готовы? — спросил у Донателлы Джованни, и она кивнула ему в ответ.

— Ч-что ты делаешь? — спросила я, заикаясь от страха, когда Джованни подошёл к другой стороне кровати, а Донателла встала напротив него, с ножницами в руках. Она разрезала моё платье посередине, открывая моё тело на всеобщее обозрение. Донателла силой удерживала меня, и только тогда я заметила толстые металлические ограничители вокруг своих лодыжек.

— Н-нет! Са-Сальваторе! — умоляюще кричала я, когда Донателла с силой схватила мою руку и положила её рядом с бедром, зафиксировав металлические оковы вокруг моего запястья, а затем проделала то же самое со второй рукой.

Джованни осторожно нанёс какой-то гель на нижнюю часть моего живота, и моё сердце было готово выпрыгнуть из груди от страха.

Затем я увидела, как Донателла подняла острый предмет, похожий на хирургический скальпель.

— Теперь убедись, что твоя рука находится в устойчивом положении, и размер надреза не должен быть большим, — Джованни говорил с ней по-итальянски, во время того, как Донателла медленно приближалась к моему животу.

Я издала наполненный адской болью и ужасом крик, совсем непохожий на человеческий, когда почувствовала, как Донателла придавила нож к моему животу и начала делать надрез.

Мои душераздирающие крики смешались с отчаянными криками других заключенных, раздаваясь эхом по всему дому. Боль была настолько всепоглощающей, что я почувствовала, словно рассудок покидает меня. Я взвыла, когда Джованни проник руками вглубь моего живота, еще больше раскрывая края надреза и, дотянувшись до моего ребёнка, вытащил её. Я кричала так громко, что почувствовала вкус крови в горле, и острую боль в ушах. Всё что я могла сделать в тот момент, это кричать в пустоту от непреодолимой адской боли, и мне казалось, что мои крики слышал весь Версаль.

Глава 29

Я знала, что не умерла. Потеря сознания не избавила меня от боли, она лишь создала тьму, которая немного притупила её - словно кто-то ударил меня по голове, а потом мне дали обезболивающее.

Даже во сне я не могла не задаться вопросом: чем я заслужила это? Что я сделала в своей жизни не так, чтобы заслужить одержимость Сальваторе мной? Его… благочестивую одержимость, граничащую со слепой верой. Расплачиваюсь ли я за грехи своего отца? Но почему, если я была невинной душой? Неужели всё было настолько плохо, что я хотела уйти из этой жизни - хотела уйти, убив Сальваторе? Он был злым человеком, злым демоном. Но я больше не верила, что он человек, потому что у людей есть сердце, а у него не было даже намёка на него.

Сальваторе был ходячим трупом, пустым сосудом и я презирала его, ненавидела каждую частицу его существа. Но страх, который он воспитал во мне, затмил все остальные чувства, которые я испытывала к нему. Я боялась его, вот и всё.

Я лежала в этой темноте, охваченная болью, и молилась о том, что бы это, наконец, прекратилось.

Господи, пожалуйста… забери меня.

Пусть этот вздох будет последним, не дай мне выбраться из этой тьмы, позволь ей поглотить меня полностью.

Господи, пожалуйста…

Я вздрогнула и проснулась, когда почувствовала, что меня окатили ледяной водой. Я всё ещё лежала на операционном столе, чувствуя, как волны боли накрывают меня одна за другой. Я закричала больше не пытаясь сдерживаться, а холод от вылитой на меня воды только усугублял ситуацию. Я начала плакать, изо всех сил прижимая руки к груди, потому что боялась прикоснуться к животу, да и в принципе пошевелиться из-за боли. Всё, о чём я могла думать прямо сейчас, всё, что я ощущала прямо сейчас - боль, всепоглощающая боль, которая ослепляла во всех смыслах этого слова. Я кричала и кричала, и мои крики, казалось, только ухудшали ситуацию, но их было невозможно остановить.

— Шшш… — услышала я мягкий шёпот Сальваторе.

Он начал гладить мои волосы, мокрые то ли от воды, то ли от крови - я не знала от чего именно. Его пальцы нежно ласкали моё лицо, когда он наклонился и поцеловал меня в губы.

— Каково это? Больно, не так ли? — сказал он, но я не могла точно расслышать ни слова из того, что он говорил, ведь в ушах звенело от боли, — Так я себя чувствовал 7 месяцев назад, когда ты меня предала. Когда ты пыталась меня убить. Мне было больно, — продолжал он говорить, сохраняя мягкость в своём тоне, в то время как другие пленники кричали о помощи.

Я не могла разобрать его слов, ощущая, что мои глаза закатываются от боли, будто ещё чуть-чуть и я снова потеряю сознание.

— Ты причинила мне боль, моя Нирвана… Ты сделала мне так больно, так сильно… что всё, что я мог сделать, это плакать. Впервые в жизни, за сколько, двадцать лет? Я плакал, потому что женщина - единственный человек, которому я когда-либо отдавал своё сердце, взяла его в свои изящные руки, выжала из него всё, бросила на землю и разбила на мелкие куски.

Его слова предназначались мне - это было признание, он впервые говорил со мной о своих чувствах. Признание, которое я хотела бы услышать - услышать, какую власть я имела над ним, услышать насколько сильную боль я смогла ему причинить. Может быть, это заставило бы меня почувствовать себя лучше, потому что, хотя я и не видела в нём человека, в тот момент он был ни кем иным, как человеком с разбитым сердцем. Человеком, который не хотел ничего, кроме любви.

— Ты наступила на него, — он снова поцеловал мои влажные от слёз губы, — пули не причинили боли, — поцелуй, — авария не причинила боли, — поцелуй, — операции не причинили боли, — поцелуй, — уколы не причиняли боли, — поцелуй, — выздоровление не причиняло боли. Болело… только моё сердце.

Он прижался лбом к моей щеке и внезапно опустился на колени рядом со мной.

— Ты разбила мне сердце, Нирвана, — признался он хриплым шёпотом, закрыв глаза и вдыхая мой запах, — ты сломала что-то, о чём я забыл. И теперь, больше всего на свете я хочу отплатить тебе тем же, мой мышонок, — он открыл глаза, — разбить твоё сердце, как ты разбила моё. Разбить его так сильно, что после этого ты не узнаешь себя в зеркале. Я сломаю тебя так сильно, что ты никому никогда не понадобишься, даже себе - только мне. Я буду хотеть только тебя. Я буду единственным, кто захочет тебя, и тогда я стану нужен тебе больше, чем ты мне. Тогда моё поклонение тебе станет единственным способом, с помощью которого ты сможешь жить, дышать, выживать - всё. Всё будет зависеть от меня, моя Нирвана.

Он вцепился пальцами в мой подбородок, пытаясь повернуть моё лицо в его сторону, но я была в таком отчаянии от боли, что у меня едва хватило бы сил сдвинуться с места хоть на миллметр. Я только кричала и плакала - моё тело билось в конвульсиях от этой невыносимой пытки.

— О, ты даже не слышишь слов, которые я говорю прямо сейчас. Всё, о чём ты можешь думать - боль, которую ты испытываешь. Ты не можешь двигаться, едва можешь дышать, не можешь слушать и не можешь говорить. Всё, что ты чувствуешь сейчас, это боль… — он глубоко вздохнул, — не волнуйся, я позабочусь о том, чтобы ты больше не чувствовала себя так. Мне нужно, чтобы ты осознавала, что я собираюсь сделать с каждым небезразличным тебе человеком, находящимся здесь. Мне нужно, чтобы видела всё это и чётко осознавала, когда я разобью тебе сердце.

Он выпрямился в полный рост, а затем взял мою руку и вытянул её, обнажая вены на сгибе локтя. Он вытащил длинный шприц и ввёл его в кожу. Мне было всё равно - я не могла ни на чём сконцентрироваться. И вдруг моё тело стало неметь. Это было почти так, как я себе представляла. Я чувствовала, как медленно распространялось онемение, мой разум стал немного затуманенным, но не до такой степени, что я не понимала, что происходит, но достаточно для того, что бы я перестала кричать. Слёзы продолжали течь по моему лицу, но мои губы больше не могли издать ни звука и я, наконец, почувствовала умиротворение.

Именно в этот момент я заметила Сальваторе. Он стоял надо мной, наблюдая и удерживая моё лицо в своих ладонях. Моё тело казалось слишком тяжёлым, словно по венам разлился свинец, поэтому я просто смотрела в его холодные глаза, гадая, чувствует ли он что-нибудь в данный момент.

Видимо нет.

Я приоткрыла было рот, но не смогла произнести ни звука. Мне нужна была вода, что угодно, чтобы увлажнить рот и горло.

— Посмотрите, кто у меня здесь, — Сальваторе отступил, открывая моему взору лежащую на полу Анну. Она, словно собака на поводке, была прикована к стене цепью. Она была обнажена, и её тело больше не было облеплено песком, словно её предварительно вымыли. Я увидела, что всё её тело было покрыто открытыми кровоточащими ранами, глубиной практически до самых костей.

Мой ребёнок, - вдруг подумала я. Мои глаза расширились от ужаса. Я хотела кричать, но мои губы отказывались поддаваться.

— Р…ре…р… — я изо всех сил пыталась пошевелить языком, который, казалось, настолько сильно распух, что я не смогла бы закончить предложение, даже если бы очень захотела.

Сальваторе не стал отвечать, просто обошёл кровать, и мои глаза следили за каждым его движением. Он подошёл к месту, где висели все остальные мои друзья.

— Кто хочет пойти первым? — спросил он, проходя между рядами тел, каждый из которых умолял и плакал.

Я уверена, что после того, как они стали свидетелями моего наказания, они задавались вопросом, что ждёт их, если он сделал что-то подобное с тем, о ком он якобы заботился. Помилует ли он их? Точно нет.

— Хочешь выбрать, дорогая? — спросил он меня, обернувшись в мою сторону. Он закатал рукава своей белой рубашки и расстегнул две верхние пуговицы.

Я не могла ответить, но даже если бы и могла - что бы я сказала? В этот момент мне просто хотелось, чтобы всё это закончилось. Я просто хотела, чтобы их, наконец, избавили от страданий. Я знала, что о милосердии не может быть и речи, и он не оставит в живых никого в этой комнате. Он хотел крови и мести. Он хотел преподать мне урок. Урок заключался в том, что как бы я ни старалась, я никогда не смогу уйти от него. Я была, и отныне всегда буду, принадлежать ему. Вот почему я просила Бога, чтобы он даровал им лёгкую и быструю смерть, такую, где им не пришлось бы терпеть слишком большое количество пыток. Пусть они просто умрут от страха или от пулевого ранения. Пусть всё, что им пришлось бы сделать, это продержаться всего несколько мгновений, прежде чем они попадут на небеса. Они все это заслужили, они заслужили попасть в рай.

А вот я, наверное, не заслужила. Из-за меня погибло столько невинных людей. Смилостивится ли Господь над моей душой? Я ведь не сделала это намеренно. Если бы я знала, каким в итоге будет результат, то несколько месяцев назад я бы никогда не приняла то решение. Я бы выгнала Анну из гардеробной и велела ей бежать как можно дальше. Если бы я знала, что до этого дойдёт, я бы, наверное, покончила с собой в тот день, когда убили Сальваторе. Я бы покончила с собой в тот день, когда мы с Сальваторе впервые встретились взглядами. Чёрт возьми, я бы покинула этот чертов Хэдли и покончила бы с собой на каком-нибудь мосту в Чикаго. Я бы позаботилась о том, чтобы на моей могиле не было никаких надписей, и он никогда обо мне не узнал.

Я так многое хотела бы изменить, но в том-то и дело, что я не могла.

Сальваторе сделал несколько шагов и остановился перед Рэйчел.

— Ты здесь уже 4 месяца, думаю, стоит начать с тебя, — заявил он, засунув руки в карманы, а я пробежала расплывчатым взглядом по телу своей лучшей подруги. Теперь, когда я смогла получше её разглядеть, я увидела, насколько она похудела и осунулась. По тому, в каком положении были её связанные под потолком руки, я могла с уверенностью сказать, что её суставы были вывихнуты. Но вряд ли её это беспокоило, казалось, что она уже полностью сдалась и приняла свою участь. Её лицо лишилось всех красок и жизни, словно она уже была мертва.

Моё сердце сжалось, когда я увидела, в каком состоянии она теперь была. Сальваторе поднял руку, обнажая тот самый нож, которым Арабелла ранее вспорола мне живот. Он обошёл Рэйчел, встав у неё за спиной, и обнял её за шею, не сводя с меня глаз, как бы убеждаясь, что я наблюдаю за каждым его движением. Рэйчел застонала, в то время как все остальные в комнате замолчали в ожидании, что же произойдёт дальше.

Наши глаза встретились, и я хотела бы иметь возможность сказать ей, что всё будет хорошо, и скоро она отправится в лучшее место, но я не могла. Слёзы лились из наших глаз, когда Сальваторе взял нож, на котором была моя кровь, и перерезал ей горло. Она издала болезненный сдавленный звук и кровь хлынула из её горла. Я всхлипнула от ужаса увиденного и закрыла глаза.

Всё её тело охватили судороги, вместе с хлынувшим из горла потоком крови, жизнь покидала её, и даже если бы я могла закрыть уши, шум всё равно прорвался бы сквозь мои ладони. Это не было похоже ни на что, что я когда-либо слышала - болезненное удушье, как сотрясалось её тело, сопровождаемое грохотом охватывающих её цепей. Каждая судорога становилась слабее и тише предыдущей, пока не наступила полная тишина.

— Давайте уберём её с дороги, — сказал Сальваторе, когда остальные начали кричать с ещё большим отчаянием, увидев, что он только что сделал, но я знала, что это самая лёгкая смерть, которая могла произойти.

Тем же ножом он начал отрезать части её тела, начиная с правой руки. Он не торопился, превращая её тело в кровавое месиво, пока я смотрела, как Йен выблевал нечто, похожее на чёрную жижу. У моей матери начался ещё больший понос, а Прешес истерически рыдала.

Он постепенно отрубал части её тела, выворачивая руками суставы всякий раз, когда ножом разделать не получалось. До тех пор, пока от Рэйчел не осталось ничего, кроме отрезанных конечностей и туловища. Сальваторе был в крови с головы до ног.

— Вы все, должно быть, очень голодны, — сказал он и схватил её отрубленные конечности, собираясь выйти из комнаты, но вдруг остановился и подошёл ко мне, — присмотришь за этим, мышонок? — спросил он, кладя голову Рэйчел на стоящий рядом со мной хирургический стол.

Я тут же закрыла глаза, захлебываясь собственными слезами, а он бросил её конечности в ведро и ушёл с ним.

Я не знаю, сколько времени прошло до того момента, как он вернулся - несколько часов или несколько лет. Я просто знаю, что истерические крики Бааса стали тише, Хленгиве опустошила всё содержимое своего желудка, а Анна уснула на полу. Я же не спала, а только и делала, что смотрела в пустые испуганные глаза на теперь уже безжизненном лице моей лучшей подруги.

Сальваторе вошёл в комнату, и запах приготовленного человеческого мяса заставил всех одновременно почувствовать подступающую к горлу тошноту. Я всё ещё не могла пошевелить конечностями, поэтому просто лежала и смотрела, как он вошёл в комнату и направился прямиком ко мне.

— Ты голодна? — спросил он и обхватил моё лицо рукой, глядя на меня сверху вниз. Я начала трясти головой, мои слёзы снова вернулись, губы застыли в безмолвном крике, пока я лежала там, глядя на содержимое кастрюли, которую он держал в руках. На человеческие пальцы, плавающие на поверхности бульона, сделанного из конечностей Рэйчел.

Что не так с этим монстром?

— Тебе понравится, — сказал он, зачёрпывая ложкой немного бульона и дуя на него, словно он был слишком горячим, и мне нужно было быть осторожной. Он поднёс ложку ко мне ко рту и сказал:

— Скажи «а», — сказал он, выливая содержимое мне в рот, но я выплюнула его, ещё больше захлебываясь слезами, — сделай так ещё раз, и я заставлю тебя жевать её пальцы. А теперь, — он набрал в ложку ещё немного бульона и снова поднес её к моим губам, — будь хорошей девочкой и открой свой ротик.

Я так и сделала, позволяя ему засунуть ложку человеческого бульона мне в рот. Я проглотила, плача и содрогаясь от отвращения и ужаса, осознавая тот факт, что только что съела свою лучшую подругу. Анна вскочила и начала просить еду, выпрашивая всё, что было в кастрюле у Сальваторе, но он отпихнул её ногой, словно собаку.

— Ты можешь съесть только эту плаценту, — сказал он ей, и когда я посмотрела на то место, где она только что спала, я обнаружила свою сырую и окровавленную плаценту, уже наполовину съеденную.

Я почувствовала, как снова желчь поднимается к моему горлу, возвращая вкус плоти Рэйчел во рту. Меня вырвало, отвратительная субстанция разлилась по всему лицу, так как у меня не было сил подняться, поэтому она попала мне в рот и нос и я начала задыхаться. Большая часть рвоты попала на стол, и я лежала в этой луже, пока Сальваторе ходил по комнате, продолжая свои пытки.

Так продолжалось несколько дней. В каждый из этих дней, стоило моим векам отяжелеть от желания заснуть, он колол мне что-то руку, и тогда я снова полностью просыпалась с онемевшим телом. Я могла сосредоточиться только на боли, которую он причинял другим. В те дни он заживо содрал кожу с Бааса, а затем заставил мою мать надеть эту кожу на себя. Затем выколол Прешес глаза, отрезал ей пальцы на руках и ногах. Он засунул эти пальцы ей в глаза и горло, лишая её возможности дышать, в результате чего, она умерла. На следующий день он отрезал член Йена и засунул его ему в задницу. Затем он сказал Анне, что единственная еда, которую она получит - это Йен. Анна словно озверела и убила Йена, нанося ему удары ножом в живот снова и снова. Сальваторе приготовил для неё Йена, и Анна с удовольствием лакала его из миски. На следующий день он обратил своё внимание на Хленгиве, отпилил ей руки и ноги, сказав, что она сможет уйти и вернуться домой, только в том случае, если она искупается в реке. Затем он выбросил её тело из окна в реку, и она больше не всплыла на поверхность.

Хуже всего было моей матери. Он держал её там всё это время, и её сердце не смогло этого вынести. Она умерла несколько дней назад, её сердце остановилось от шока после увиденного. Наверное, у неё случился сердечный приступ, и я была более чем рада, что всё закончилось для неё именно таким образом, ведь я даже не хотела представлять, что Сальваторе запланировал для моей матери. Как будто он намеренно заставлял её ждать, пока она не потеряет рассудок.

Только тогда Сальваторе остановился, оглядел результаты проделанной им работы, прежде чем удовлетворённо вдохнул витающий в воздухе запах смерти и оставил меня в одиночестве. Отставил меня наедине с образами демонов, которые он сам же и создал.

Глава 30

Я сидела на кровати, вцепившись руками в шёлковые простыни, и неотрывно смотрела на белую стену напротив меня. За все эти дни я не произнесла ни слова. Я даже не могла пробормотать «пожалуйста» или «спасибо» горничной, которая помогала менять повязки на швах и принимать ванну. Моё тело очень медленно восстанавливалось после «операции». В день я получала несколько таблеток обезболивающего, но их было настолько мало, что они едва могли избавить меня от боли. Я думала, что таким образом Сальваторе продолжает пытать меня, но после всего того, что я пережила, моё состояние меня мало волновало.

Вместо этого, я в состоянии полного оцепенения проводила все свои дни и ночи в спальне. Эта спальня была одной из самых красивых комнат в доме, но не из-за дизайна, а из-за потрясающего вида на реку. В комнате стояла только кровать, и это была одна из самых лучших локаций в доме, чтобы осматривать этот потрясающий вид.

Раньше в этом доме мне нравилось всё.

Мне нравилось открывать окна нараспашку, особенно ночью, и наслаждаться шумом воды и видом звёзд, отражающихся на поверхности спокойной водной глади.

Те моменты, когда Сальваторе крепко прижимал меня спиной к себе, и мы вместе смотрели на открывшийся вид - приносило мне небывалое удовольствие. Я уверена, что в те ночи, стоны и крики моего удовольствия доносились до всех стоящих рядом домов. Хотя в то время меня это совсем не волновало.

Теперь же я не могла вынести вида этой воды, ощущения шёлковых простыней на своей коже. Не могла вынести того факта, что я была здесь, а все мои близкие умерли. Когда я смотрела на эту воду, всё, что я видела - Хленгиве. Её тело, медленно опускающееся под воду, как она кричала из-за нехватки воздуха и барахталась, безуспешно пытаясь выбраться. Монотонный звук текущей воды вызвал травмирующие ассоциации, раз за разом заставляя меня переживать всё, что произошло в тот день.

Я услышала, как открылась дверь, но даже не обернулась посмотреть, кто вошёл. Вместо этого я продолжала пялиться в стену, и, казалось, я не моргала уже несколько часов. Я была так глубоко погружена в свои мысли, что ничего вокруг не замечала. Не заметила, как в комнату вошёл мужчина с крошечным свёртком белого одеяла. Не замечала до тех пор, пока он не оказался рядом со мной, а затем кровать прогнулась под весом мужчины, и он повернулся ко мне.

— Моя Нирвана, — позвал он, и мой разум мгновенно отреагировал на его голос. Я должна была сделать всё, что ему заблагорассудится, чтобы вновь не нарваться на наказание. Я несколько раз моргнула, повернув голову, и встретилась с обладателем серых глаз, который причинил самую большую боль в моей жизни.

Я задавалась вопросом, как так получилось, что я всё ещё в сознании?

Как так получилось, что я всё ещё здесь, когда мне пришлось столько всего пережить?

Я бы хотела, чтобы он убил меня.

Я бы хотела покончить с собой. Мне бы хотелось…

Последовательность моих мыслей внезапно обрывалась, когда до моих ушей донеслось нежное кряхтение, а взгляд упал на то, что он держал в руках всё это время.

Ребёнок.

Мой ребёнок…

— Мариетта… — прохрипела я, наконец, вспомнив, что у меня теперь есть ребёнок.

Посреди всех пыток, крови и смерти я забыла, что у меня есть ребёнок. Девочка. Я почувствовала, как моё сердце сжалось. Но на этот раз не от страха, а от чувства всепоглощающей любви, когда увидела выглядывающее из-под одеяла крошечное личико. Такое нежное, такое маленькое и такое совершенное. Это было не похоже ни на что, что я когда-либо видела раньше. Моё горло сжалось, весь мир внезапно сосредоточился на этом маленьком комочке, а мои руки внезапно охватило непреодолимое желание прижать её к себе как можно ближе, обнять её, наполнить лёгкие её запахом.

Сальваторе, казалось, точно знал, чего я хочу, потому что он вытянул руки, протягивая её мне. Я почувствовала, как мои руки потянулись к ней, пока я не ощутила, как хлопковое одеяло коснулось кончиков моих пальцев. У меня перехватило дыхание, когда Сальваторе опустил её в мои объятия. Я прижала её к себе как можно крепче, глядя на неё как на самую поразительную вещь на свете.

Такая маленькая.

Боже, она такая хрупкая, такая крошечная… такая невинная. Такая красивая. Она была самым прекрасным существом на свете - ничто в мире не могло сравниться с её красотой.

Цвет её кожи представлял собой идеальное смешение оттенков кожи Сальваторе и моей - она была темнее его, но светлее меня. Губы у неё были маленькие и сморщенные, словно она хотела есть. Вздёрнутый маленький носик, очень похожий на мой, пухлые щёчки и тонкие тёмные волосики. Я тихо охнула, глядя на неё сверху вниз, и ощущая, как ошеломляющая волна любви охватывает всё моё тело.

— Она идеальна, — прошептала я, прижимаясь губами к её лбу.

— Мы создали совершенство, — сказал Сальваторе, сидя рядом со мной и глядя на меня с такой глубиной, которая меня ошеломила.

Глубина, которую я никогда раньше не видела в этих серых глазах. Глубина, почти граничащая с глубиной взгляда Массимилиано, от которой я потеряла дар речи. Затем я поняла, что это было, когда мои потухшие карие глаза встретились с его - это была любовь. Он смотрел на меня с любовью. Я задалась вопросом, как у такого монстра, могла возникнуть такая эмоция. Осознание этого факта заставило меня замереть на мгновение, заставило мои карие глаза тупо смотреть в его серые. Наконец он проявил эмоции, и я не знала, как к этому относиться. Осознание факта его любви ко мне было похоже на смертный приговор.

Мариетта снова закряхтела, словно точно знала, что именно сейчас ей нужно отвлечь меня от мыслей. Я посмотрела на неё, и теперь её глаза были открыты, и я почувствовала, как холодок прошёлся по всему моему телу, почувствовала, как моя кровь стынет в жилах.

…Я хочу дочь с твоими губами, с твоими щеками, с твоим носом, с твоей улыбкой…

с твоим смехом…

и моими бездушными глазами.

У неё были серые глаза. Как у него.

Её лицо было целиком моим… но глаза были его. Однако, в отличие от него, они были нежными, мягкими и любящими. Они так чутко всматривались в мои собственные, будто пытались установить незримую связь между нами. С момента, как наши глаза встретились, мы будто стали единым целым. Моё дыхание замедлилось, а её дыхание было таким тихим и размеренным, что иногда казалось, будто она вовсе не дышит. Затем уголки её губ поднялись вверх в детской улыбке, и я не смогла сдержать рыдания, прижавшись своим лбом к её лбу.

— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя… — повторяла я, целуя её так, будто у меня никогда не будет возможности сделать это снова.

В тот момент весь страх, беспокойство, тревога, сомнения, ненависть - всё было не важно. Это не имело никакого значения. Всё, что в тот момент имело значение - это она, моё сердце. Она была моим сердцем. То, что у меня в груди, возможно, было разбито, но теперь у меня было другое, то, что я держала в руках прямо сейчас. То, которое кряхтело и смотрело на меня с обожанием - на меня смотрела невинная душа. В тот момент меня не волновало, что её глаза были как у отца - это только делало её ещё более идеальной для меня. В тот момент меня не волновало, что Сальваторе меня погубил, меня не заботило то, что её насильно привели в этот мир раньше времени. Меня не волновало, что когда-нибудь, эти серые глаза могут стать такими же бездушными как у него.

Эпилог

Я глубоко вздохнула, чувствуя тепло солнца на своей коже. Как горячий воздух ударял мне в лицо, и до моих ушей доносилось пение птиц вдалеке.

Дом, вот где я находилась.

Хэдли, небольшой городок, наполненный старинными поездами. Я слышала, как старые колёса стучат по железнодорожным путям, проносясь мимо нас, и Мэри издала частично испуганный, но столь же счастливый визг при виде этого зрелища. Моя улыбка стала шире, когда я повернулась и посмотрела на неё, сидящую в моих объятиях. Я наклонилась и потерлась своим носом о её, а она захихикала и попыталась схватить меня за волосы своими крошечными, но сильными пальчиками.

Я вдохнула её младенческий аромат, наслаждаясь тем, как он меня успокаивал. Моё сердце, казалось, оживало, когда я нежно покачивала нас под звуки итальянской колыбельной, которой научил меня Сальваторе. Мы с ней сейчас находились в нашем маленьком идеальном пузыре. Тень, которую бросали на нас листья абрикосового дерева, принесла ощущение покоя, которого я не ощущала уже очень давно.

†††

В один момент я перестала быть мамой, я не была невестой Сальваторе, который отобрал у меня всю мою жизнь.

Внезапно я превратилась в маленькую девочку, вцепившуюся в верёвки на качелях, а папа осторожно подталкивал меня, раскачивая всё выше и выше. Горячий воздух, развивающий юбку моего зелёного платья с принцессой Тианой. Моя широкая беззубая улыбка, обращённая к маме, когда я хвасталась ей тем, как высоко я взлетаю.

— Я бы хотела летать, — говорила я в ярко-синее небо надо мной, и мои слова прорывались сквозь ветер, который свистел вокруг из-за моего раскачивания. Я вытягивала руки, отпуская верёвки качелей, и запрокидывала голову назад, выпрямляясь всем телом и представляя себя птицей.

В тот момент я не была маленькой девочкой, меня не раскачивал папа, вокруг не стояла толпа охранников, и мама не наказывала меня за небрежность. В тот момент я была птицей - голубем. Лечу, куда хочу, селюсь, где хочу, как бы люди ни пытались на меня охотиться. Я воровала у людей хлеб, гадила им на обувь и портила только что вымытые окна. Казалось, что быть животным гораздо легче, чем человеком.

Кто знал, что в шесть лет я была настолько мудрой?

†††

Из воспоминаний меня вырывает возбуждённая болтовня Валентино.

— Ух ты, видела бы ты себя сейчас, Нирвана, — сказал Валентино, стоя в нескольких футах от нас и сложив руки на груди.

Он говорил по-итальянски, и я его прекрасно понимала. Я повернулась к нему, рассматривая надетый на нём белый льняной костюм. Это были белые льняные шорты и рубашка в тон, нежно развевающиеся на ветру, а его теперь уже светлые волосы, которые он вчера вечером попросил меня помочь ему покрасить, органично вписывались в этот образ. Это было импульсивное решение с его стороны, но я не раздумывая согласилась. В итоге, в два часа ночи мы были в ванной, с пятнами светлой краски по всей одежде, смеялись и напивались вином. И, хотя, изначально я была немного скептически настроена относительно его решения осветлить свои чёрные волосы, не могла не признать, что это ему идёт.

Я почувствовала, как чья-то тяжёлая рука обняла меня за талию, и кто-то поцеловал уголок моей губы. Одеколон Сальваторе затуманил мой разум, и я боролась с двумя реакциями: с одной стороны, мне хотелось тут же отстраниться, а с другой - придвинуться как можно ближе. Я выбрала последнее и обнаружила, что сворачиваюсь калачиком в его руках, так было лучше. Жизнь стала лучше, когда я просто приняла её. Приняла любовь, которую он мне предложил.

Сальваторе пощекотал подбородок Мэри, и она захихикала, обнажая два недавно появившихся крошечных зуба. Она протянула руки, так же сильно, как и я, желая оказаться в объятиях своего отца.

— Вы уверены, что это подходящее место для свадьбы? Здесь чертовски жарко, — прокомментировала Сперанца, сидя на одном из четырёх стульев Тиффани, которые были установлены под деревом для церемонии.

Я посмотрела на неё и обнаружила, что её кошачьи глаза обращены на Валентино, словно это была его вина, хотя инициатором была я. Однако она не осмелилась бы сказать мне такое. Я поняла, что быть женщиной Сальваторе… невестой… а через пять минут женой, означало, что люди не смеют смотреть на меня неподобающе, даже его собственная семья.

На Сперанце было длинное белое атласное платье, мягко струящееся по её телу, обнажая стареющую кожу, и большая белая шляпа, закрывающая лицо от солнечных лучей.

Теперь, когда я немного больше общалась с семьей Эспозито, я узнала о её боязни старения. Особенно она ненавидела кожу на своей шее, потому что ни одна операция в мире не могла скрыть настолько очевидные признаки старения. Она хотела всегда оставаться молодой и что бы добиться этого - делала всевозможные пластические операции. Обычно она носила одежду, которая скрывала те части её тела, которые она была не в силах исправить, и, хотя я говорила ей, что нет необходимости быть такой и принять естественный процесс старения, она потягивала вино и хмуро взглянула на меня, сказав, что я просто ничего не понимаю. Она сказала, что она не я, ей нельзя поклоняться… ей никогда не поклонялись, потому что она не была идеальной.

Я не думала, что идеальна. Но они все, похоже, так думали. Они так же заблуждались, как и Сальваторе.

Донателла сидела на другом стуле, одетая в длинную белую юбку и белую рубашку, которую она завязала под грудью аккуратным бантиком. Длинные рукава доходили до кончиков пальцев, и она сидела, наслаждаясь солнцем, как будто ей нужен был загар. Она смотрела на Сальваторе, Мэри и меня, не скрывая улыбку на лице. На самом деле мне было не по себе в их компании, но особенно с Донателлой. Казалось, они все продолжали вести себя так, как будто ничего не произошло, но я не могла забыть, даже если бы захотела. Однако мне приходилось сидеть с ними за одним столом, делить с ними еду. В итоге, мы проводили вместе так много времени, что они стали всем, что я знала.

Массимилиано ещё не пришёл, поэтому церемония ещё не началась.

— Хорошо, давайте начнём. Он скоро должен быть здесь, — сказала я, встретившись с серыми глазами Сальваторе.

Он кивнул и, держа Мэри на руках, пошёл по маленькому импровизированному проходу, который на самом деле представлял собой всего лишь короткую дорожку с высаженными на ней белыми лилиями. В конце неё стоял Валентино с счастливой улыбкой на лице. Сейчас он, может, и казался безобидным, но всё то время, что я находилась здесь, он был таким же смертоносным, как и остальные. У него было нестабильное и неуправляемое поведение, что в моих глазах делало его ещё более опасным, чем остальные.

Сальваторе подошёл к Валентино, а я стояла на противоположном конце, разглаживая руками надетое на мне платье от Vivienne Westwood. Платье было белым, как и наряды всех присутствующих здесь гостей. Это было красивое белое кружевное платье с короткими рукавами. Вырез был украшен драгоценными камнями, а корсет плотно облегал моё тело, с расклешённой в районе талии юбкой, заканчивающейся чуть выше колен. Я впилась босыми ногами в землю, чувствую влагу, потому что я решила, что не хочу надевать туфли на каблуках в этот день. Я не хотела напрягаться. Я хотела, чтобы день моей свадьбы был максимально простым, и праздновался как можно дальше от Италии.

Я ненавидела Венецию.

Сальваторе очень хотел устроить свадьбу в Венеции. Он бы пригласил туда всех, кого знает. Я бы надела самое лучшее и самое дорогое платье, и мы поженились бы в месте мечты, со всеми атрибутами, которые вы только можете себе представить. Типа голубей, оркестра, обеда из 7 блюд, фотографов, видеооператоров, да даже Папа Римский. Но я не хотела этого, ведь с моей стороны не было гостей. Мамы здесь не было, а бабушка умерла от естественных причин за два месяца до того, как нас всех схватили. Я не хотела этого… не тогда, когда мне пришлось проглотить суп, сваренный из моей лучшей подруги… не тогда, когда я была сломлена. Меньше всего мне хотелось сыграть свадьбу в Венеции, поскольку все эти ужасы произошли именно там. Там Сальваторе попросил меня стать его женой, там меня вернули, там убили мою семью, там вырвали ребёнка из моего живота.

Я ненавидела Венецию.

Поэтому я попросила провести скромную церемонию под абрикосовым деревом, недалеко от места, где в полдень проезжал старинный поезд. Я помню, как мы с Рэйчел ждали его, а затем, когда он появлялся, мы бежали рядом с ним, гадая, сможем ли мы обогнать его сегодня. Разумеется, у нас никогда не получалось, но это ощущение бега рядом с ним, широкие улыбки на наших лицах, когда мы мчались навстречу невозможному - вот ради чего было это всё.

Я бросила взгляд на восемь белых крестов, расположенных вокруг абрикосового дерева. Вот они. Моя дорогая кузина Ланга, ушедшая самой первой. Бабушка, мама, Рэйчел, Йен, Баас Джон, Прешес и Хленгиве.

Интересно, что они думали о сегодняшнем дне? Я стояла здесь в белом платье, с белыми лилиями в волосах и импровизированной короной, над которой мы с Донателлой работали несколько часов. Я собиралась выйти замуж за монстра, который лишил их жизни, чтобы добраться до моего сердца.

Интересно, злились ли они на меня, закатывали ли глаза или всё же улыбались, радуясь? Мне хотелось бы верить, что всё вместе. Злились, потому что я шла к Сальваторе, закатывали глаза, потому что Рэйчел, вероятно, перевернулась в гробу от того факта, что я была босиком и в коротком платье, и улыбались, потому что у меня была дочка, и я выглядела и чувствовала себя самой красивой.

Теперь я стояла напротив Сальваторе, не отрывая от него глаз, а он смотрел на меня, с улыбкой на лице. Он никогда не одаривал меня такими подарками, но когда родилась Мэри, он стал добрее и мягче. Он улыбается чаще, но не путайте с тем, что он стал мягче. Он всё ещё оставался монстром, это было видно по тем моментам, когда я осмеливалась не подчиниться ему, или по моментам, когда я видела, как он пытает других людей. Потом мне напомнили, что каким бы человеком он не казался, он навсегда останется бездушным придурком.

Но моё сердце билось ради него. Я не могла этого объяснить, но точно знала, что у меня нездоровая привязанность. Я не могла быть без него. Он был мне нужен. Мне нужно было, чтобы он был рядом, держал меня, целовал, занимался со мной любовью. Я нуждалась в нём гораздо больше, чем когда-либо могла представить. Может быть, это потому, что он - всё, что я знаю сейчас. Всё, что мне нужно - это он. И он это прекрасно знает. Я вижу это в его тёмных глазах, когда стою перед ним, отчаянно нуждаясь в нём. И я могу точно сказать, что он наслаждается этим.

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать… — начал Валентино, переводя взгляд с Сальваторе на меня.

Несколько мгновений спустя Валентино забрал Мэри у Сальваторе, позволив Сальваторе вытащить красивое кольцо с бриллиантом, которое было гораздо более впечатляющим, чем обручальное. Он надел его мне на палец, а я надела на его палец простое серебряное кольцо. Сальваторе сократил расстояние между нами и поцеловал меня, наклонив назад. Валентино свистнул, и остальные зааплодировали. Я почувствовала нежность лилий, которые Арабелла бросила в нас, исполняя серенаду, и улыбнулась в губы Сальваторе.

Поцелуй был нежным. У меня возникло такое же чувство, словно я была на качелях - будто я парю.

Я обвила руку вокруг его шеи, а другой крепко сжала его рубашку, безумно желая, чтобы этот поцелуй продлился вечно. Но мне нужен был воздух, и, словно зная, что я достигаю предела, Сальваторе поднял меня, и мы, наконец, оторвались друг от друга. Он прижался своим лбом к моему, а я захихикала, как идиотка.

— Мы женаты, — объявила я шёпотом, как будто он не знал, и он усмехнулся, обняв меня за талию и притянув ближе.

— О, слава Богу! А теперь пойдём, насладимся бурбоном, и отпразднуем это танцами, — сказала Сперанца, уже встав на ноги и заставив нас с Сальваторе отстраниться друг от друга.

Когда я обернулась, Массимилиано уже сидел в первом ряду. Как и все остальные, он был одет в белое. На нём был белый льняной костюм, точно такой же, как у Валентино, за исключением того, что он, казалось, более плотно облегал его тело. Он сидел с какой-то стопкой бумаг в руках, а все остальные уже встали со стульев, приближаясь к нам.

Я стояла позади, пока Сальваторе и его брат обнимались, и после этого Массимилиано кивнул в мою сторону. Отношения Сальваторе и Массимилиано были странными, но мне приятно было наблюдать за ними всё время, что я находилась в их присутствии. Сальваторе был тем самым младшим братом, которому нравилось раздражать старшего, однако он никогда не вёл себя так беспечно, если рядом был кто-то ещё. Это было похоже на секрет, известный лишь им двоим. Они ругались и смеялись над шутками, были грубы друг с другом и часто обменивались фразами, которые казались настолько личными, что я выходила из комнаты, ощущая всю серьёзность ситуации.

— Что это такое? — спросил Сальваторе брата, указывая на бумаги в его руках, и я был рада, что он спросил.

Конечно, Сальваторе это заметил, он всё замечал, но я всегда старалась держаться на расстоянии от Массимилиано. Он был слишком суровым для меня, слишком опасным. Он был тем человеком, который заставлял напрягаться даже Сальваторе. И если Сальваторе считал, что ему следует ограничивать себя в его присутствии, я прекрасно понимала, что точно не могу расслабиться радом с ним.

Массимилиано посмотрел на бумаги, а затем снова на брата.

— Какая-то поэтическая чушь, которая мне интересна.

Это было всё, что он сказал, прежде чем мы все снова собрались и болтали, как будто мы были одной большой счастливой семьей. Я держала на руках маленькую Мэри, а Сальваторе обнимал меня. Сперанца обмахивалась веером, Донателла разговаривала с Массимилиано, Валентино жаловался на зуд из-за костюма, а я громко смеялась над Маттео, который постоянно чесал задницу и строил гримасы.

Мы подошли к колонне роскошных Range Rover, и пока все по очереди садились в них, я повернула голову, широко улыбаясь, и посмотрела на восемь крестов, словно ощущая физическое присутствие каждого из людей, покоившихся там. Я бросила взгляд на железнодорожные пути, на старые качели из покрышек, которые мягко покачивались, как будто на них действительно кто-то сидел в тот момент. Я представила себя на этих качелях и отпустила своё прошлое. Я приняла жизнь такой, какая она есть. Я больше не была прежней, и больше не могла быть той Нирваной Ньюман, которой так отчаянно хотела быть. Теперь я была женой младшего босса. Жена Сальваторе Эспозито. Я была Нирваной Эспозито, а это уже совсем другая роль.

Поэтому я глубоко вздохнула, повернувшись спиной ко всему, что я когда-либо знала, и села в машину, оставив всё это позади…

Конец

Перевод от Телеграм-каналов:

BOOKISH HEART

Lana Reads Hub

Над книгой работали:

• Jo F. ♕

• April ❥

• Dshnk ✑

• LinX ⛧

×××

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен в НЕкоммерческих целях. Просим не распространять его по просторам сети интернет.

Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить файл с вашего устройства. Запрещено использовать материал в коммерческих и иного рода целях.

×××

Notes

[

←1

]

Цвет «слоновая кость»

[

←2

]

Длинная рубашка, традиц. китайское платье, которое носят мужчины

[

←3

]

ЛСМ - международная программа развития опыта и лидерства для молодых и чернокожих мужчин

[

←4

]

блюдо из рыбы и морепродуктов

[

←5

]

прим. на англ «gatekeeper» - тот, кто контролирует поток новостей, может изменять, расширять, повторять, изымать информацию. Гейткиперы создают у людей понимание того, что происходит в окружающем их мире.

[

←6

]

Привет

[

←7

]

Да

[

←8

]

Ты в порядке?

[

←9

]

Босс

[

←10

]

Кто там?

[

←11

]

Cообщество правосудия, боролось с ворами в ЮАР, и если они ловили кого-то на краже, то избивали вора.

[

←12

]

Боже мой, иди посмотри!

[

←13

]

Может быть, это сообщество ее так избило?

[

←14

]

Женщины

[

←15

]

О боже, это белый человек!

[

←16

]

Она точно преступница!

[

←17

]

Позвоните в полицию, пожалуйста. Вы, ребята, сами знаете, что белые люди слишком важны в ЮАР.