Без названия

Истина

Авторское право © 2021 А.Л. Вудс

Все права защищены.

Фотография: Роман Самборский

Дизайн обложки и оформление интерьера: Ана Беатрис Кабус Ранхель, instagram.com/_yumenohana_

Редактор: Мэгги Керн, мисс К. Редактирует

Автор корректуры: Ниша Ладли, Nisha's Books and Coffee

Все права защищены. Эта книга или любая ее часть не может быть воспроизведена или использована каким-либо образом без явно выраженного письменного разрешения автора, за исключением использования кратких цитат в рецензии на книгу.

Это художественное произведение. Имена, персонажи, предприятия, места, события, локализации и инциденты являются либо продуктом воображения автора, либо используются вымышленным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, или реальными событиями является чисто случайным.

ISBN— 13: 979— 8454471972

Без названия

PLAYLIST

PLAYLIST

“Silence” by Delerium, feat. Sarah McLachlan

“Bitter” by FLETCHER, Kito feat. Trevor Daniel

“Friend” by Gracie Abrams

“happy for you” by Alex Porat

“Dirty Girl” Siena Liggins, Yung Baby Tate

“Hide Your Secrets” by Silverstein

“Starring Role” by MARINA

“Southern Constellations” by Pierce The Veil

“Bitch” by Meredith Brooks

“Do I Wanna Know?” by Arctic Monkey

“Red Red Wine” by UB40

“Black Coffee” by AVIV

“Just Friends” by G-Eazy, Phem

“Daddy Issues” by The Neighbourhood

“E.T” by Katy Perry, Kanye West

“Astronaut In The Ocean” by Masked Wolf

“Esperando na janela” by Gilberto Gil

“Jealous” by Labrinth

“Venom” by Little Simz

“Return The Favor” by All Time Low

“Head over Feet” by Alanis Morissette

“By Night” by Sophie Hutchings

“Maneater” by Nelly Furtado

“Best of You” by Foo Fighters

“Beggin’” by Måneskin

“Say You Love Me” by Jessie Ware

“Bésame Mucho” by Andrea Bocelli— Silence группы Delerium, feat. Сара Маклахлан

Отсканируйте этот код, чтобы получить доступ к списку воспроизведения на Spotify

Пролог

Пролог

Четыре года назад...

Никто не трахался так, как Дуглас Паттерсон. Никто.

Когда я закинула ноги ему на плечи, его толчки участились — такие, которые ты ощущал под своим пупком, как безжалостную эйфорию, сводящую пальцы ног, которую ты не хотел бы прекращать. Он послал мне дерьмовую ухмылку, дерзкую, как всегда, движение его бедер замедлилось, чтобы прижаться ко мне.

— Ты собираешься кончить со мной, Мария?

Я прикусила губу, наслаждаясь каждым движением его сильных бедер, и кивнула. Его рука скользнула между нами, указательный палец прошелся по чувствительному пучку нервов, из которых состоял мой клитор. Моя киска сжалась вокруг его члена, стон сорвался с моих губ, когда под моими веками выступили белые пятна, а мое тело содрогнулось в блаженстве под ним.

Дуги опустил мои ноги, его твердое тело накрыло мое собственное, в то время как его рот приник к моим губам, заглушая мой стон. Его язык скользнул по моему в гипнотическом танце, который я запомнила за последние шесть месяцев. Это был поцелуй, к которому я привыкла, но с чувствами, на которые я никогда не ответила бы взаимностью. Дуги жил подростковой фантазией, а я просто наслаждалась постоянным сексом.

Он прижался ко мне, моя хватка на его члене вызвала у него оргазм, когда я сжалась. Он вздрогнул надо мной, между моих ног разлилось тепло, когда он снял свой груз в презервативе. Еще через мгновение Дуги медленно отвел бедра, его благоговейный взгляд цвета лесной зелени был устремлен на меня сверху вниз.

— Привет, — прошептал он, и его голос окутал меня теплом.

— И тебе привет.

Я одарила его довольной улыбкой, ерзая под его весом.

Дуги скатился с меня, притягивая меня ближе к себе, когда мы оба вышли из нашего посторгазмового кайфа. Я все еще чувствовала это пальцами ног, как будто у меня не было костей. Он крепко поцеловал мое обнаженное плечо, его пальцы скользнули по моему упругому животу.

— Я тут подумал, — начал он своим глубоким, медным баритоном мне на ухо, его нотки были приглушены усталостью.

— Насчет того, что поесть? — спросила я в ответ, закрыв глаза всего на минуту.

Я всегда была голодна после секса, особенно так близко к обеду. Солнце село всего за несколько минут до того, как мы оказались в моей спальне, срывая друг с друга одежду в страстном неистовстве. У меня был дерьмовый день на работе, а он устал от того, что весь день жарился под солнцем на стройке.

— Я действительно хочу индийской кухни. Пряный бириани сейчас звучал потрясающе.

При этой мысли в моем животе негромко заурчало. Я ждала, что его смешок отразится у меня за спиной, но его так и не последовало. Это было первое, что насторожило меня.

— Дуги?

Перевернувшись, тревога резким жестяным звуком зазвучала в моих ушах, почти оглушив меня, когда я встретилась с его напряженным выражением лица.

Черт, что угодно, только не этот взгляд.

Легкомыслие. Нам нужно было легкомыслие.

— Ты хотел заказать что-нибудь еще? Пицца, возможно, тоже не так уж плоха.

На этой неделе мне пришлось бы тренироваться вдвое усерднее, чтобы избавиться от этого, но нет ничего такого, чего бы не исправили занятия пилатесом или спиннингом.

— Не о том, что поесть, — нараспев произнес он. — О нас, Мария.

Нас? Ладно, Таварес, не паникуй. Должно же быть логическое объяснение, почему он упомянул это уродливое слово из трех букв сейчас, спустя шесть месяцев. Отвратительный привкус наполнил мой рот, на языке появились кислые нотки, от которых у меня скрутило желудок.

Я была осторожна, чтобы не среагировать, несмотря на карательный поток, затопивший мои внутренности, крича о прекращении миссии, потому что где-то по пути, казалось, границы наших намерений пересеклись.

Сев, я натянула белую шелковую простыню на грудь, придерживая ее рукой. Дуги приподнялся на локте. Он изучал меня так, как я этого не хотела — с надеждой и преданностью.

— Мы занимались этим шесть месяцев, — начал он, почесывая пятнистые тени, покрывавшие его щеки. — Я больше не хочу скрываться. Я знаю, будет неловко, если это будет исходить от тебя, поэтому я расскажу Шону.

Мой брат Шон, который был всего на год младше меня, был лучшим другом Дуги — и боссом. Нет, нет, нет, ни в коем случае. Нам было нечего рассказывать, потому что мы просто трахались.

— Я думаю, в худшем случае он разозлится, может быть, попытается ударить меня, но мы обнимемся после, — небрежно сказал Дуги.

В его тоне слышались уверенность и юмор, но глаза были чертовски серьезны.

Я уставилась на него, мой рот непроизвольно открылся.

— Что?

Вопрос прозвучал как утверждение.

Как ты думаешь, что произойдет, когда ты расскажешь моему брату?

Какую реакцию, ты думал, получишь от меня?

А ты думал, что мы здесь делаем?

У меня перехватило горло, ощущение было такое, словно я проглотила пригоршню песка, мой взгляд метнулся к гладкому потолку моей спальни. Шон и Дуги соскребли с него весь рассыпчатый материал от попкорна, когда я впервые вступила во владение квартирой в октябре прошлого года. Мне не нравились зазубренные края. Я предпочитала гладкие, чистые линии, без сюрпризов. Белая краска. Темные полы. Простота. Эти вещи имели для меня смысл. Мне не нравилось ничего извилистого, яркого или сложного — и нет, мы больше не говорили просто о моих предпочтениях в дизайне.

У нас с Дуги был уговор. Понимание. Договоренность. Это были вещи, которые я могла понять, которые мне нравились… не это.

— Ты собираешься что-нибудь сказать?

Мускул на его челюсти напрягся, в зеленых глазах сверкнуло беспокойство — несоответствие, которое контрастировало с тем, что я чувствовала — раздражением.

— Почему?

Мой рот мрачно скривился, в позвоночнике поселилась неестественная скованность, каждая прядь волос на голове встревоженно зашевелилась.

— Что значит — почему? — невозмутимо спросил он.

Было достаточно тихо, и я могла бы поклясться, что слышала, как рыба плавала в Бостонской гавани, из окна которой открывался вид на мою квартиру.

— Мария?

— Я думала, что нас ясна наша договоренность, — наконец ответила я, приподнимая ухоженную бровь. — Мы согласились на эти условия.

Я создавала их с особой тщательностью, следя за тем, чтобы они были взаимовыгодными. Он посмеялся надо мной, когда я представила их ему в своем домашнем офисе, но он подписал их.

Затем он брызнул в меня чернилами другого вида.

Так почему же он смотрел на меня так, словно я нарушила наши условия? Дуги овладел искусством выглядеть как ребенок, который только что стал свидетелем сокрушительной потери своей любимой игрушки от рук школьного хулигана.

Он прочистил горло, выпрямляясь.

— Да, но… Я просто подумал...

Он замолчал. Мои простыни сбились у него на талии, когда он сел, давая мне возможность мельком увидеть отпечаток его пресса, образовавшийся в результате тяжелого труда.

— Мы занимались этим долгое время, Мария.

Шесть месяцев, одна неделя и четыре дня, если быть точной. Я всегда была в курсе условий контрактов, которые хранились в моем картотечном шкафу. У меня не было намерения быть стервой. Любой хороший юрист сказал бы вам, что это было просто разумно.

— Именно так, — согласилась я, наблюдая, как работали мышцы его тела, когда он снимал напряжение со своих плеч. — Зачем портить хорошую вещь?

Секс был хорош. То, чего Дуги не хватало в плане похвал и резюме, он компенсировал своей способностью относиться к моим потребностям с благоговением, более подходящим для долгосрочного любовника.

И мы не были парой. Мы трахались. Я снова и снова говорила ему, что именно этим мы и занимаемся. Друзья с привилегиями. Друзья с пособиями в особенно плохой день на работе. Он помог мне пережить эмоциональный период несколько месяцев назад, когда застал меня орущей у надгробия моего отца. Жуан Таварес был единственным мужчиной, которому я когда-либо позволяла причинять мне боль, и в день его смерти я поклялась, что больше никому не дам такой возможности.

Дуги не был исключением — ни тогда, ни сейчас.

Он на мгновение замолчал, затем шумно откашлялся от песка, застрявшего у него в горле. Его лесисто-зеленые глаза встретились с моими, когда он повернулся, лунный свет заиграл на изгибе его носа, который я сломала, когда он оскорбил меня, предложив отвести меня на свидание в Макдональдс, когда ему было пятнадцать, а мне шестнадцать.

Как будто.

Тем не менее, то, как он задал свой следующий вопрос, усилило чувство, которое кирпичом засело у меня в животе.

— Ты меня стесняешься?

Стеснялась ли я его? Ну, нет. Не совсем.

Ладно, не нужно меня судить по этому поводу — я не была маленькой. Он был не совсем в моем вкусе. Мы стояли плечом к плечу, когда я не носила каблуки. За неделю я зарабатывала больше денег, чем он за месяц. Он не учился в колледже. У него не было недвижимости, и после того, как несколько недель назад, когда мы заказывали суши, его кредитная карта была отклонена, я была уверена, что у него была значительная сумма долга.

Мы выросли вместе. Он всегда бездельничал в доме моего детства, ел за нашим обеденным столом, дурачился с моим братом. Он помогал моим родителям с домашними делами и водил моих младших сестер в школу, когда кто-то из нас не мог.

Он был хорошим парнем, но я бы не стала с ним встречаться.

Мы были слишком разными. Не было сценария, по которому мы оказались бы вместе.

— Мария?

У него хватило наглости произнести это с презрением.

— Ты меня не стесняешь, но я сказала тебе, что это не то, чего я хотела, — я вздернула подбородок. — Ты неправильно понял.

— Я неправильно понял? — он повторил, как попугай, прежде чем растопырил пальцы, чтобы срифмовать факты. — Я здесь три вечера в неделю. Я звоню тебе каждый день. Мы хорошо проводим время. В чем проблема?

Моя рука отбросила неуместную улику.

— Проблема в том, что мы несовместимы.

И мы были такими, не так ли? Мы происходили из совершенно разных социально-экономических слоев, и, конечно, я не родилась с деньгами, но, черт возьми, мне нравилось их иметь. Деньги и власть заставляли этот мир вращаться, и мне нравилось иметь и то, и другое. Отношения были как мертвый груз; они бы утопили тебя, если бы ты им позволил.

Лицо Дуги сморщилось, с его губ сорвался свист, когда мои слова обрушились на него шквалом. Черт, это вышло намного хуже, чем я имела в виду.

— Я не это имел в виду, я просто...

— Для меня это звучит ужасно похоже на уклонение.

Я предполагала, что так и есть. Скручивая простыни в кулаке, я сопротивлялась желанию прикоснуться к нему.

— Дуги, ну же. Мы согласились на эти условия. Мы оба признали, что это было. Давай не будем усложнять. Никто не должен быть посвящен в то, что происходит между тобой и мной.

Он отдернул от меня голову, прикрывая глаза.

— Кто это так говорит? — спросил он, его тон становился все более резким. — Я знаю, ты считаешь меня немного тупицей, но я не хочу огорчать тебя, Мария, я человек. У меня есть чувства.

Именно. Именно в этом и была гребаная проблема.

— Мы договаривались «никаких чувств», — напомнила я ему, игнорируя предыдущую половину его предложения.

Я не считала его глупым даже без ученой степени, и я была более чем осведомлена о неудобстве того органа, который он романтизировал, бьющегося за твердыми рамками его мускулистой груди.

— Я знаю, о чем мы говорили. Я подписал твой дурацкий контракт, — выплюнул он.

Я вздрогнула.

— Я не пытаюсь быть жестокой, Дуги.

— Ты тоже не пытаешься быть вежливой, Мария.

Успокоить и разрядить обстановку, Мария.

— Ты отличный парень, но...

Дуги прервал меня смехом, в котором не было ни капли теплоты.

— Пощади меня, пожалуйста. Я не нуждаюсь в твоей жалости, — он отбросил от себя простыни, подвинулся к краю кровати, ища на полу свою одежду. — Я не в таком отчаянии.

— Куда ты идешь? — спросила я.

— Домой.

Он стянул футболку через голову.

— Почему? Ты всегда спишь здесь. В твоей квартире нет кондиционера, и сейчас самый разгар жары.

Ему не нужно было напрасно страдать или превращать это в целое испытание только для того, чтобы что-то мне доказать.

— Я выживу.

Он фыркнул, бросив на меня взгляд, который поразил меня в грудь. Я рассеянно помассировала ее, морщась, когда изучала его. Раненый взгляд исчез, в его глазах жила агония.

— Я переживал и похуже.

Поворот. Мне нужно было развернуться и заняться контролем ущерба.

— Я думаю, ты слишком остро реагируешь на то, что не так уж плохо.

Честно говоря, я не то чтобы говорила, что мы больше не можем заниматься сексом. Я просто не хотела с ним встречаться. Не такое уж это большое дело.

Но, очевидно, это было сродни тому, как если бы его сердце проехалось по нему десятитонным грузовиком. Его гнев вырвался наружу, обрушившись на меня со всей силой.

— Пятнадцать лет, Мария, — кипел он. — Пятнадцать гребаных лет. Именно столько я люблю тебя.

Моя кожа покрылась мурашками, сердце бешено заколотилось в груди. Я знала. Конечно, я знала, что он чувствовал, когда предложила ему наше соглашение. Как минимум, для нас это казалось беспроигрышной ситуацией. Дуги почувствовал, что в конце концов заполучил девушку, а у меня появился надежный партнер в постели, и я не чувствовала, что мне пришлось бы угрожать судебным процессом, чтобы заставить его молчать, если он нарушил бы соглашение о неразглашении.

Я пыталась стать партнером в своей фирме и не могла позволить, чтобы кто-нибудь узнал о моей личной жизни — как я уже сказала, ровные, четкие линии и никаких сюрпризов. Найти партнера по постели, который понимал бы трудности работы женщины-юриста в сфере, где доминировали мужчины, было сложнее, чем вы могли бы подумать. NDA было чрезмерным «прикройте свою задницу».

— Я знаю, — ответила я, стараясь, чтобы в моем голосе не было резкости, и одновременно подняла руку, успокаивая. — Но мы же сказали, никаких чувств.

— К черту то, что я сказал, или то, что я подписал! — заорал он, заставив меня поморщиться.

Мои соседи определенно слышали его.

— Меня не волнует, что я сказал. Я забочусь о тебе.

Я сглотнула, отводя взгляд.

— Может, тебе лучше уйти.

Ему нужно было остыть, даже если в его квартире было душно, а мне нужно было подумать, пока он не надулся в моей постели. Он слишком много двигался, когда был расстроен, постоянно пыхтел, переминался с боку на бок или взбивал подушку.

— Если я уйду, то не вернусь, Мария, — его заявление прозвучало как завуалированная угроза.

Боже, он был таким же драматичным, как моя средняя сестра Оливия.

Закатив глаза, я наклонила голову в его сторону. Я не очень хорошо реагировала на пустые угрозы. Я бы раскрыла его блеф, если бы пришлось.

— Не говори глупостей.

— Что смешно, так это то, что я думал, что ты способна на... — слова замерли у него на губах.

— Способна на что? — я возмущенно фыркнула. — На любовь?

Любовь была глупой. Любовь делала людей глупыми. Жалко, на самом деле. Любовь причиняла боль — нет, спасибо.

Он направился к двери, рывком распахнув ее.

— Забудь об этом, ты права. Мы договорились — никаких чувств. Я изменил условия. Я нарушил наш дурацкий контракт, так что дело сделано.

Подождите минутку, неужели он всерьез собирался уйти от меня, из всех людей? Я попыталась подстеречь его.

— Ты не можешь просто...

Дуги развернулся на пятках, оскалив на меня зубы.

— Разорвать необязывающий контракт, который не будет иметь силы в настоящем суде? — он сделал резкий, прерывистый вдох, который, как я почувствовала, отдался хрипом в моих костях. — Да, я могу. И не волнуйся, я сохраню наш секрет.

Ничего. Впервые в жизни я потеряла дар речи. Дуги нашел мое молчание забавным.

— Что случилось? Шокирована, что я все-таки не идиот?

У меня подскочило кровяное давление. Он вкладывал слова в мои уста — дело было не в этом.

— Я никогда не считала тебя идиотом.

— Но ты тоже никогда не думала, что я достаточно хорош для тебя, Мария. Не в том смысле, в каком это имело значение. Я достаточно хорош, чтобы трахнуть тебя, потому что на меня можно положиться, и когда ты сказала мне прыгнуть, все, что я когда-либо делал, это спрашивал тебя, как высоко, — он провел рукой по лицу, мозоли остались на бороде. — Ну, с меня хватит прыжков.

— Все это потому, что я не буду... — я вытянула руку перед собой, изо всех сил пытаясь использовать этот термин. — Встречаться тобой?

— Дело, блядь, не только в том, чтобы встречаться со мной. Дело во всем, — он поспешил ко мне, его руки сжались в крепкие кулаки по бокам. — Я люблю тебя, и я думаю, что ты не имеешь права оставаться равнодушной и замкнутой, ты тоже любишь меня.

Я усмехнулась, запрокинув голову. Я не имела права. Тщеславна, да. Имела право? Нет. Я работала до изнеможения, чтобы получить то, что хотела. Титулованные люди рождались богатыми и могущественными. Не я. Он не собирался запихивать меня в какое-то отмеченное галочкой окно, чтобы самому почувствовать себя лучше.

— Ты проецируешь.

— Тогда скажи, что ты меня не любишь.

Афазия приветствовала меня, на мгновение лишив слов моего языка. Я не любила этого мужчину, который думал, что смог бы добиться моего расположения с помощью дурацкого купона mcdonalds, когда мы были подростками. Который все еще носил джинсы поверх джинсов, несмотря на мои протесты, и снимал свою поношенную бейсболку "Бостон Брюинз" только для того, чтобы надеть каску. Который был ужасен без денег, но хорош со мной. Он был добр ко мне. Я знала, что это так, но мы не подходили друг другу. Мы желали разных вещей. Дуги хотел иметь дом у себя на родине в Фолл-Ривер и крошечную копию самого себя, бегающую по двору с щербатыми улыбками и визгами, от которых захотелось бы доставать аспирин от головной боли. Он устраивал воскресные обеды со своей мамой, вечеринки в честь Суперкубка, родительские собрания и тренировал Младшую лигу для своих отпрысков.

И я хотела этого — моей жизни именно такой, какой она была, как я понимала, потому что преодолела каждую ступеньку лестницы, чтобы получить это — квартиру на берегу моря, за которую была назначена солидная цена, шкаф, полный дизайнерской обуви и красивых сумочек, о которых я когда-то мечтала в детстве, чтобы заглушить насмешки моих сверстниц в начальной школе за то, что я тупая португальская девочка. Я не была тупой тогда, и уж точно не была тупой сейчас. Нарушение условий нашего соглашения, аннулирование нашего контракта изменило бы все. И я не была готова к этому. Ни с Дуги, ни с кем-либо еще.

Так что произносить слова было легко, даже если на мгновение это вызывало дискомфорт. Мой ломкий голос прозвучал, скрывая все остальные мои чувства.

— Я не люблю тебя.

Меня охватила тошнота, сердце колотилось так сильно, что в ушах звучала бесполезная фраза. В этих четырех словах не было вспышки, просто окончательность. Я хотела продолжить извинениями, но «Я сожалею» разъедало мне желудок, а затравленный взгляд в его глазах указывал на то, что я причинила достаточно вреда. С таким же успехом я могла бы вонзить каблук моей любимой пары Jimmy Choo в его сердце, судя по тому, как свет мерк с его лица по мере того, как это заявление просачивалось внутрь.

Я прожила свою жизнь под девизом — veritas — истина. Это была печать одобрения моей гарвардской степени — я поклялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, так что вот она.

Я не любила Дугласа Паттерсона. Дуглас Паттерсон был легким, надежным, хорошим трахальщиком моего роста, отчаянно нуждавшимся в бритье, почти неплатежеспособным и лучшим другом моего брата. Он был добрым, добрее меня. Он обожал мою долбанутую семью, был экспертом по обращению с молотком и всегда был рядом, когда я в нем нуждалась, но я не была в него влюблена.

Он знал это так же хорошо, как и я. Возможно, так было всегда. Дуги надул щеки, изгоняя все гадости, которые он должен был сказать мне, которые я по праву заслужила. Затем, двумя вялыми кивками головы, как бы укрепляя себя, он расправил плечи и вышел, хлопнув входной дверью, отчего, я знала, накренились обрамленные ступени в моем кабинете, примыкающем к входу.

Я мучилась, следя за тем, чтобы они были равномерно развешаны. Откинувшись на спинку матраса, пена поглотила мое раздражение, пока я снова смотрела на этот гладкий потолок. Я постулировала, что плавные, чистые линии мне легко понять, потому что это было основой того, кем я была. Никаких туманных поворотов или развилок на дороге, которые могли бы застать меня врасплох, ничего, кроме холодных, неопровержимых фактов и реальности.

Я не любила Дугласа Паттерсона.

Я сказала правду.

Так почему же мне все это казалось ложью?

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сегодняш ний день

Если вам нужен краткий список всех вещей, которые я предпочла бы делать, а не сидеть скованно в шоколадно-коричневом кресле с мягкой спинкой, я была бы вам очень признательна.

Навещая свою мать.

Получение бразильского воска без предварительной обрезки.

Слушала, как моя средняя сестра Оливия болтала о теориях заговора Мэрилин Монро.

Я упоминала, что навещала свою мать?

Если вам все это тоже показалось ужасным — в этом-то и суть. Я платила сто пятьдесят долларов в час не потому, что хотела глубже осознать себя или воспитать в себе сострадание к детским травмам. Нет, необходимость довела меня до этого момента. Я была здесь, потому что шесть месяцев назад Бернадетт из отдела кадров вызвала меня к себе в офис и выполнила мужскую работу. Она одарила меня сдержанной улыбкой, невзаимными любезностями, а затем протянула хрустальную вазу, до краев наполненную фирменными конфетами Вертера; я нахмурилась и отказалась.

Наконец-то она перешла прямо к делу.

— После ознакомления с вашим карьерным планом и тщательного рассмотрения Чарльз и Алан не готовы продвигаться вперед с вашей просьбой о партнерстве.

Естественно, она попыталась мягко оттолкнуть меня, оставаясь при этом приветливой. Затем она подвинула коробку с салфетками ко мне, готовясь к появлению слез, которых не было. Я даже не взглянула на салфетки. С одной стороны, я могла вспомнить, сколько раз плакала за последние десять лет, и могла заверить вас с уверенностью ежеквартальной распродажи Sephora VIB, что это тоже не было одним из таких случаев.

Однако я была унижена — это был второй раз, когда у нас был подобный разговор. Я ничего не поняла. У меня была запись о выставлении счетов, которая вывела бы бухгалтера из строя. Я могла удерживать клиентов лучше, чем Чарльз и Алан вместе взятые, и это были их гребаные фамилии на огромной бронзовой вывеске в вестибюле — свидетельство моих навыков и других физических достоинств. Потому что, давайте посмотрим правде в глаза, корпоративным воротилам нравилось фантазировать, что у них был шанс трахнуть вас, пока они платили вам двести пятьдесят долларов в час за то, чтобы вы проверяли законность их деловых отношений, заглядывая вам под рубашку. Что привело меня к моему последнему, безупречному набору навыков — я была честна. Жестоко честна. Я не верила в позерство или щадящие чувства людей. Veritas, помнишь?

Но, очевидно, проблема не имела никакого отношения к моей приверженности фирме, выставлению счетов или списку клиентов. О, нет. Чарльзу и Алану, которые проводили больше времени в обществе, дроча друг другу и болтая на поле для гольфа, чем в офисе, не нравилась моя репутация — неприступной, и я цитирую здесь Бернадетт.

Что на самом деле было просто завуалированным способом назвать меня сукой. Я была сукой, потому что не задерживалась у кулера с водой. Я не спрашивала Энн, одну из юридических клерков, как поживали ее дети, потому что мне было все равно. Мне не было интересно слушать о выходных моих коллег или подробно обсуждать последнее телешоу в прайм-тайм.

Я заботилась о работе, только о работе, и, очевидно, мое упорство и трудовая этика сделали меня неприступной.

Решение? Развивайте в себе надуманный дружелюбный характер. Проблема? Это было не то, что можно было легко исправить с помощью черного Amex. Нет, это было то, что мне было нужно, чтобы — собраться с духом и заняться работой. По крайней мере, так сказал мой брат, поскольку это было его предложение и его жены из Южного Бостона — попробовать терапию, как будто это было панацеей от всех болезней. Для них это было так. Шон и Ракель любили терапию почти так же сильно, как любили друг друга, и это было почти рвотное средство, от которого мне постоянно хотелось сунуть голову в свежевыбеленный унитаз. Учитывая, что Бернадетт не смогла предоставить мне ничего дополнительного, чтобы продемонстрировать, почему я не была очевидным выбором в качестве партнера и не трахалась с Бреттом Брэдли с его широко расставленными глазами и скрытно-шовинистическим отношением, я воспользовалась отзывом моего брата. Особенно когда упомянутый шовинист становился партнером, потому что этот мир был создан для того, чтобы мужчины добивались успеха, а женщины были стартовой площадкой для их гребаной карьеры.

Неприступная.

В течение шести месяцев я терпел этот совершенно бессмысленный процесс и была ничуть не ближе к новой личности, чем когда впервые позвонила по телефону. Во всяком случае, мне казалось, что каблуки моих лабутенов немного глубже увязли в грязи. Я не могла вспомнить, почему последовала благородной попытке Шона дать мудрый совет попробовать терапию, как будто это был какой— то гребаный рецепт с pinterest.

Терапия была глупой — хорошо отрепетированный фарс, который воспитывал ложное чувство личностного развития, когда на самом деле ты просто повторял одно и то же дерьмо снова и снова, как собака с костью. Я презирала это. От искусственной африканской фиалки на подоконнике упомянутого терапевта, выходящем на бостонский Бэк-Бэй, до показных карманных часов, которые он проверял каждые пять минут — честно говоря, кто теперь носил карманные часы, — ничто в этом процессе не доставляло мне удовольствия.

Вот почему, когда слова «Я думаю, нам следует на некоторое время расстаться» слетели со слишком маленького рта Генри на его продолговатом лице, я не могла не осознать двойственность этого чувства.

Я не хотела быть здесь, но это всегда был мой выбор — быть здесь, а теперь нет. Со мной никогда раньше не расставались, и уж точно не мужчина заурядной внешности пятидесяти с чем-то лет, с залысинами в форме подковы и рубашкой с пуговицами, изо всех сил пытающимися вместить его целиком.

Что привело меня к выводу, что я ослышалась Генри, потому что у него был слишком маленький рот и оратор из него получился бы ужасный.

Вместо того, чтобы потереть ухо, чтобы очистить его от воска, который наверняка там застрял, я перефразировала вопрос, чтобы внести ясность.

— Вы...

С каждым моим морганием сообщение все глубже проникало в кору моего головного мозга. Одно моргание, два моргания, три моргания.

— Расстаетесь со мной?

Генри с раскаянием прищелкнул языком.

— Не думай об этом в таком ключе, Мария, — сказал он мне с неподобающей мягкостью, в которой чувствовалась приторность.

Он положил свой блокнот и ручку Montblanc, за которую я, вероятно, заплатила, на столик рядом с собой, прежде чем поправил свои роскошные очки на переносице.

— Мы просто пока не достигли того прогресса, какого должны были бы достичь.

Итак, он собирался порвать со мной. Моя кожа горела, внутри нарастало возбуждение, в то время как моя вялость изо всех сил пыталась остаться нетронутой. Я имела в виду, что я расставалась с парнем, с которым потеряла девственность в пятнадцать лет, когда все еще вытирала внутреннюю сторону бедер от порванной девственной плевы — он оплакивал неразделенную любовь, и я смотрела на него так, как Генри наблюдал за мной в этот момент.

Дело не во мне, а в тебе.

— Ты мой психотерапевт, — сказала я, коротко фыркнув. — Ты подписал контракт.

Я кое-что знала о контрактах. Я понимала, что они ни хрена не значили если какая-либо из сторон недовольна. Ты могла свести их на нет хлопком двери или разочарованно поджатыми губами, которые Генри подавал мне на уродливом фарфоровом блюде.

— Я так и сделал, — согласился Генри, ни на что не годный терапевт, которому я платила сто пятьдесят долларов в час. — Вы также подписали его и обязались выполнить домашнее задание.

Я усмехнулась. Он был тупым или просто не обращал внимания?

— Я делаю домашнее задание. Занимаюсь йогой три раза в неделю, каждое утро веду дневник рядом с моим постоянно растущим списком дел, медитирую над любимым бокалом каберне Совиньон и периодически звоню маме, хотя она неизбежно найдет, в чем обвинить меня, включая ужасные прогнозы погоды.

Чего еще он хотел от меня? Почему мужчины всегда хотят большего?

Генри вздохнул, откидываясь на спинку своего кресла и перебирая кончики пальцев, перечисляя мои неудачи.

— Вашим домашним заданием было смириться с собственной уязвимостью, Мария. Мы не можем обсуждать вашего отца. Мы не можем говорить о том, как его смерть повлияла на вашу неспособность общаться с противоположным полом. Вы становитесь неисправимой, когда я пытаюсь затронуть динамику ваших отношений с семьей. Вам не обязательно приходить сюда, чтобы обсуждать работу, — он задумчиво постучал себя по подбородку. — Вам нужно общение, а не терапия. Может быть, стоит завести кошку.

Он кивнул головой, как будто это было уже решено.

— Они неприхотливы в уходе, и уход за животным может позволить вам провести некоторую исследовательскую работу без посторонней помощи.

Кот? Я чертовски ненавидела кошек.

Они были злыми, лицемерными, независимым существами, которые не нужны никому...

...Вроде как я. Ладно, возможно, кошки были высшим видом.

Однако я не ненавидела себя. Меня неправильно поняли. И, конечно, может быть, Алан и Чарльз были правы, отказавшись от меня в первый раз, но во второй… Я ощутил что-то болезненное в груди, что заставило меня подумать, что, возможно, я была слишком отчужденной, слишком бесчувственной, чтобы соответствовать основным ценностям фирмы.

Именно поэтому Генри не мог положить этому конец. Я нуждалась в нем, как в месячных после того, как была на волосок от смерти, на первом курсе юридической школы. Моя гордость не выдержала бы, если бы мне отказали в третий раз.

— Ты лучший в городе, — сказала я, повторяя его позу в кресле.

Я одарила его безмятежной улыбкой, контрастирующей с моими бурлящими внутренностями. Такой улыбкой я одаривала клиентов. Она вселяла уверенность и снискала мое молчаливое согласие.

— Конечно, это то, над чем мы можем поработать.

Я махнула рукой, как будто разговор был почти закончен. Я была юристом; я бы вела переговоры с Мрачным Жнецом на смертном одре. Мой психотерапевт не стал бы исключением.

Он откашлялся.

— Боюсь, что нет, Мария, — Генри потянулся за своей богато украшенной чайной чашкой, чопорно стоявшей на блюдце, и вспышка жалости вернулась в его дерьмово-карие глаза. — Как бы то ни было, я считаю, что тебе было бы полезно подумать о том, чтобы завести друзей, если тебя не интересует кошка.

Мой позвоночник напрягся.

— У меня есть друзья.

— Да? — его глоток был ближе к влажному прихлебыванию, и у меня по коже побежали мурашки. — Это кто-то новенький?

— Нет.

Наконец-то я хоть что-то имела над ним.

— Саша — мой друг.

Генри поиграл с оберткой чайного пакетика, его суровый взгляд встретился с моим.

— Саша вам не друг, Мария. Она ваша ассистентка.

В чем, черт возьми, разница? Стиснув зубы, я выплюнула в ответ:

— Это одно и то же.

— Ей платят за то, чтобы вы ей нравились.

Господи, Генри мог быть колючим, но в его наблюдении были свои достоинства. Цена того, что я понравилась, составляла сорок шесть тысяч долларов в год, щедрую программу подбора взносов 401 (k) и отличный план льгот.

— Если вы все еще интересуетесь терапией, у меня есть коллега, которая, возможно, лучше подошла бы вам со своими методами.

Возможно, Генри следовало засунуть свои предложения и картотеку в задницу. Меня не интересовало, что мной швырялись, как какой-то психотерапевтической шлюхой.

— Я пас.

— Она действительно довольно хороша, — продолжил Генри, поднимаясь на ноги, затем направляясь к своему столу в углу. — Ее зовут Маргарет Хассельхофф. Она практикует гештальт-терапию. Вы знакомы с модальностью?

Это прозвучало как полная чушь. На мое отсутствие ответа Генри продолжил:

— Это метод, который помогает клиентам понять, как их внутренние конфликты мешают им раскрыть свой истинный потенциал.

Мой истинный потенциал заключался в том, чтобы стать партнером — большое тебе спасибо — а этот мудак только что взял меня в путешествие всей моей жизни, которое ничего не сделало для меня, но подтвердило мою веру в то, что я не нуждалась в терапии.

Я не совсем осознала, когда мои ноги заставили меня выпрямиться, а пятки протопали к двери его кабинета. Этого унижения было достаточно для одного дня. Мне не нужна была терапия или устранение блоков внутреннего конфликта. Что мне было нужно, так это сигарета, чертовски большой бокал вина и мой вибратор.

К черту это, гедонизм все исправил бы.

— Мария, подожди минутку.

Распахнув дверь, я лишилась всего воздуха, когда на меня уставилась пара испуганных, знакомых атлантическо-голубых глаз.

В стране дебютанток Коннектикута, старых денег и wasps генетический состав Пенелопы Каллимор и богатство родителей практически сделали ее американской королевской особой — и она уставилась на меня мертвым взглядом, ее тонкие губы в форме сердечка сжались в болезненную линию, прежде чем расцвели вежливой улыбкой, для чего ее готовили, как породистую олимпийскую кобылу.

— Мария, — начала она. — Рада тебя видеть.

Медовые нотки в ее голосе наводили на мысль, что она совсем не рада меня видеть, и это чувство было чертовски взаимным.

Четыре года назад, еще до того, как они встретились, я шесть месяцев трахалась с ее женихом. Я была уверена, что она прекрасно осознавала этот факт — я также была единственной причиной, по которой они вообще встретились, но об этом мы тоже поговорим чуть позже. Я еще не совсем закончила со своей внутренней клеветой на ее характер, и, как и в случае с хорошим сексом, я не одобряла стремительного приближения к кульминации.

Золотистые локоны Пенелопы до плеч, уложенные зачесанными волнами, взбесили меня почти так же сильно, как то, как она сидела на том диванчике в комнате ожидания. Не с ее руками, сжатыми в напряженный комок, как у меня, с выпяченной челюстью и глазами, постоянно перебегающими с Генри на его карманные часы. Нет, маленькая мисс Совершенство сидела, скрестив свои стройные ножки, обтянутые колготками, в лодыжках, как это делали настоящие леди, арки ее черных замшевых туфель от Джимми Чу — у меня была такая же пара в красном — приподняты. Ее подбородок расправлен, плечи расслаблены, белоснежная джинсовая рубашка с короткими рукавами застегнута до самой шеи, а нежно-розовый кардиган аккуратно перекинут через колени. С такой фигурой вы бы никогда не подумали, что она родила ребенка два года назад, и, возможно, меня немного разозлило то, что материнство не превратило ее в изможденное, похожее на тролля существо, живущее под мостом.

Честно говоря, Пенелопа могла бы сойти со страниц журнала Vogue и обладать личностью Марии Магдалины, и я бы все равно ненавидела ее без всякой веской причины, кроме того факта, что ее существование означало, что я не могла отказаться от своего решения разбить сердце ее жениха четыре года назад.

Как бы то ни было, ее приглашение на свадьбу оставалось похороненным на дне ящика моего стола, и, как в период перед долгожданным отпуском, она была абсолютно последним человеком, которого я хотела видеть прямо сейчас.

— Мария, хорошо. Рад, что застал вас. — звенящий голос Генри был единственным, что вырвало меня из кратковременного кошмара. — Вот визитка Маргарет. Я уверен, что она была бы счастлива принять вас в качестве клиентки. О, Пенелопа, вы рано!

Выражение его лица прояснилось, словно он стал свидетелем второго пришествия Христа. Я услышала, как Пенелопа поменяла идеальную позу на диванчике, и мне захотелось закричать, черт возьми, что это за кровавое убийство. В какой альтернативной вселенной — больше похожей на кошмар — у нас с Пенелопой Каллимор был один и тот же терапевт? Ну, общий. Генри порвал со мной.

Что более важно, был ли этот засранец действительно рад ее видеть? Его октав никогда не заходил со мной на серебристую территорию. Что случилось с беспристрастностью? Возможно, это применимо только в зале суда.

— Проходите и устраивайтесь поудобнее. Я только пойду включу чайник после того, как провожу Марию, и мы сможем начать.

Он указал на свой кабинет, тот самый, в котором я всегда испытывала легкую клаустрофобию, тот, который больше не был бы обычным явлением в моей жизни. Мое место в кресле со спинкой, даже не холодное.

— Чай со сливками, верно? — спросил он ее, когда она пролетела мимо меня, одарив натянутой улыбкой, пахнущей имбирем, ванилью и персиками.

— Пока, Мария, — сказала она, ныряя в кабинет со своей фирменной грацией, от которой мне захотелось свернуть ей коленные чашечки, потому что она даже обхватила Генри своими ухоженными пальцами.

За последние шесть месяцев я договорилась о давней встрече с Генри, посетила его примерно сорок восемь раз, заплатила ему почти столько же, сколько стоил черный клатч Hermes, в который я сейчас вонзала свои длинные ногти в форме гроба, и ни разу он не предложил мне чашку чая. Даже чертовой салфетки не было, не то чтобы я когда-либо в ней нуждалась, но это к делу не относилось.

Нет, Генри, этот невзрачный, склонный к суждениям ублюдок только что порвал со мной из-за эмоциональной неумелости, отсутствия друзей, отца и партнера — параллель, которая не ускользнула от моего внимания, поскольку отражала как мои романтические отношения, так и карьеру.

Я не совсем осознавала, что мои ноги спешили к двери, дорогой ковер на полу поглощал удар моих каблуков, преодолевающих расстояние. Все, что я знала, это то, что оставила Генри, карточку Маргарет и Пенелопу позади себя.

К черту Генри, к черту терапию, к черту чай Пенелопы со сливками и все ее существование.

Она все испортила.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

Работа партнером в одной из крупнейших юридических фирм штата вызывала определенное уважение и влияние. И под этим я подразумевал, что это все, что на самом деле было нужно. Власть, деньги и престиж. Доля в прибыли фирмы обеспечила мне мой образ жизни — дом в Кембридже, Porsche, солидные пенсионные накопления, шкаф, полный сшитых на заказ костюмов Brioni, которые подходили к моей длинноногой фигуре и мускулистому телосложению.

И, конечно, ни одна история великого успеха не была бы полной без моего неизбежного уродливого развода, который, разделенный на двенадцать, стоил мне ежемесячных алиментов столько же, сколько ежегодное обучение нашей дочери в какой-то претенциозной детской школе, посещать которую Лане настоял моя Бывшая.

Моя бывшая жена, Кэтрин, или Китти, как ей больше нравилось — не то чтобы меня застукали врасплох, когда я когда-либо называл ее так, — повторила мне брошюру без малейших колебаний в интонации. Честно говоря, не стоило спорить о том, что мы оба учились в государственной школе и у нас все было хорошо.

Послушайте, дело не в том, что я не взял бы каждую планету из галактики и не положил бы их к ногам нашего шестилетнего ребенка. Дело было в том, что я не верил, что жизненный успех Ланы зависел от рекламной кампании какой-то экстравагантной школы, которая наживалась на страхе родителей-вертолетчиков, что отказ отправить драгоценный груз лишит их детей реального жизненного опыта и успеха.

Ни Кэтрин, ни я не родились в таком богатстве. Я надрывал задницу, а она удачно вышла замуж. Я не был придурком; я констатировал факты. Она бросила колледж через три недели, и я не обратил внимания на тот тревожный сигнал, что моя школьная возлюбленная планировала в будущем обескровить меня при любой возможности, потому что я верил, что любил ее. Эта любовь дорого мне обошлась, и я имел в виду не деньги.

Но если мы хотели обсудить финансовые последствия любви к кому-то, кто никогда не был моим, несмотря на наш брак, вот подробный счет. Я купил своей бывшей дом, две машины, новые сиськи и виниры. Я пообещал никогда не отзываться плохо о матери моей дочери, несмотря на ее роман — подробнее об этом позже, — но вы могли бы использовать догадки, чтобы составить мое мнение о Кэтрин. Я не испытывал к ней ненависти; я помогал ей заниматься самолечением, как сделал бы любой мало-мальски порядочный бывший муж.

Что меня по-настоящему разозлило в ее святом монологе о неполноценности государственных школ и о том, что я лишал нашу дочь того, чего она заслуживала. Я бы скорее кастрировал себя, чем отпустила Лану без присмотра, но заключительные аргументы Кэтрин по поводу учебной программы частной школы для нашей шестилетней девочки, которую, несмотря на плату в пятьдесят тысяч долларов за год обучения, я застукал в туалете на прошлой неделе с волосами цвета карамели, которая была опасно близка к тому, чтобы стать жертвой ножниц для карандаша, были ужасающими и слабыми.

В конце концов, это не стоило ни бесконечных споров со мной, ни телефонного звонка судьи с допросом о том, почему я вед себя как упрямый мудак. Итак, я сдался, потому что, честно говоря, пронзительный голос Кэтрин имел тенденцию становиться неприятным и болезненно раздражающим, когда она не добивалась своего. Я бы знал, я встречался с ней десять лет, прежде чем задал ей этот вопрос в двадцать семь. Мы развелись вскоре после моего тридцать второго дня рождения.

Смысл этого многословного монолога заключался в том, что, будучи влиятельным и богатым, я мог бы просто заплатить кому-нибудь другому за чашку кофе, но мне нравилась прогулка. Это напомнило мне жизнь в Балтиморе, когда я не мог позволить себе проезд на автобусе, и у меня не было ничего, кроме собственных амбиций, которые подпитывали меня желанием убраться к чертовой матери из dodge. Те, кто помнил, откуда они родом, продвинулись в жизни дальше.

Кроме того, я слишком много времени проводил, сгорбившись за чертовски вычурным столом, читая с монитора компьютера, который, я клялся, был причиной того, что у меня ухудшилось зрение почти в тридцать восемь лет, или с телефоном, зажатым между плечом и ухом, и миорелаксантом на языке, который я неизбежно проглатывал всухую. Побег из офиса позволил мне перевести дыхание, прояснить мысли и завязать разговор с другим человеком, который не пытался раскритиковать меня, заставив поверить, что я плохой отец — это спорно — или нанять меня и, как следствие, обязать целовать мне задницу, пытаясь оставаться уравновешенным, несмотря на мое самоосознание того, что я склонен быть высокомерным сукиным сыном.

В кофейне я был очередным неуместным мудаком в дорогом костюме, с хорошей стрижкой, который просто хотел, чтобы его спросили, нужны ли мне сливки в моем кофе. В реальном мире существовала нормальность, которой я жаждал. Это напомнило мне, что когда-то давным-давно у меня не было того влияния, которое я имел сейчас — я был просто еще одним ребенком, чьи новоиспеченные родители хотели для него лучшего, и я добился этого.

За эти годы я встречал нескольких людей, похожих на меня, но не у всех из них была задница, которой место в музыкальном клипе, рот отмеченной наградами порнозвезды, мозг выпускницы Гарварда и проблемы с целеустремленностью из-за размера Pru, рост которой, к сведению, составлял девятьсот семь футов.

Мария Таварес была во всех отношениях половой мечтой препубертатного возраста, которую тощие мальчики-подростки наперебой пытались запереть пораньше и выставлять напоказ, как трофейную жену. Она была слишком привлекательна своей классической красотой — высокие скулы, четко очерченная линия подбородка, идеально пропорциональные губы, покрытые красной помадой цвета бычьей крови, которая играла с меланином на ее золотистом лице. А еще были ее глаза, того же каштаново-коричневого оттенка, что и завеса гладких распущенных волос, которые заканчивались прямо перед выпуклостями ее великолепной груди. И они были хорошенькими, поверьте мне.

Помимо удручающе красивой внешности Марии, она была тем, кого местные назвали бы — чертовски умной, и прекрасно осознавала это. Она использовала это в качестве оружия и делала все возможное, как будто мир был ей чем-то обязан.

Она была умницей и красавицей и имела наглость трахаться по-мужски, не считаясь с чувствами. Мария обладала парализующим ядом черной вдовы. Она повторяла мантру: — сделай это и прекрати.

Включая вашего покорного слугу. Я бы сказал вам, что меня это все еще не бесило, но это было бы ложью.

Я был уверен, что я был непрочитанным текстовым сообщением в телефоне, которое она просматривала, в то время как кончик ее красной туфли в нервном ожидании постукивал по краю прилавка в хипстерском кафе. В магазине были широкие полы темно-коричневого цвета, крошечные столики из тикового дерева, приглушенное освещение и бормотание посетителей, сгорбившихся над навороченными компьютерами с кофе по завышенной цене и слишком маленькими датскими батончиками.

Несмотря на то, что кофейня была шикарной и экстравагантной, полностью соответствующей стандартам Бэк-Бэй, Марии все равно удавалось оставаться самым красивым созданием в зале.

Как по команде, она подняла голову, нетерпение исказило ее черты, негодование вспыхнуло вопросом в ее глазах — как они смеют заставлять ее ждать?

Мария была очень похожа на бостонскую гавань — ее невозможно было сдержать, она всегда искала, на что бы выплеснуться, чем отвлечься, и почти стопроцентно естественная. В какой-то момент она подправила свой нос; я притворился, что не заметил поблекших шрамов под крыльями ее ноздрей, когда целовал ее прошлой осенью. Поцелуй состоялся после того, как я убедил ее выпить со мной по окончании нетворкингового приема на конференции. Я сидел в консультативном комитете и воспользовался этим, чтобы просто поговорить с ней.

Один бокал каберне превратился в три. Поцелуй превратился в мою руку под ее юбкой в темном коридоре бара, в который мы случайно попали. Дело дошло до того, что я снял комнату в отеле "Уитни" на Чарльз-стрит, просто чтобы я мог познакомиться с ней поближе.

И если слова Марии были горькими и язвительными, то это горячее местечко у нее между ног было таким же сочным и декадентским, как мороженое, и таким же сладким.

Ее плечи почти касались ушей, когда она поймала мой взгляд. Я уже занимался любовью с первого взгляда. Я узнал то, что кипело в моем мозгу, таким, каким оно было, — похоть — чистое, плотское, неподдельное вожделение. Видите ли, когда Мария сообщила мне, что у нее не было отношений, пока я возился с ее кружевным лифчиком La Perla, я воспринял эту информацию с безразличием. Все так говорили, а потом вы занялись сексом, и физическая связь переросла в чувства, которые все усложняли. Когда я был по самые яйца в ней и понял, что она чувствовалась как в раю на земле, я предположил, что мы, по крайней мере, пару недель будем заниматься случайным сексом. Я привык к такого рода договоренностям. После развода я был их королем.

Мы проглотили три упаковки ультратонких "Троянов" до восхода солнца, а потом я предложил позавтракать. Это было безобидно. Бекон, яйца, кофе — апельсиновый сок, если она так любила. Она одарила меня скупой улыбкой, а затем воспользовалась возможностью сделать перерыв, как только я пошел в душ. Побег Марии удался, но она не ожидала одной крошечной, неудобной детали — мы работали в одном здании.

Это озарение пришло несколько дней спустя, когда мы чуть не столкнулись друг с другом, когда она выходила из лифта, словно дьявол укусил ее за лабутены. Нет, мы не работали в одной фирме. Это было бы гребаным кадровым кошмаром и ожидающим судебного процесса. Она работала четырьмя этажами ниже меня, в душной фирме по продаже белой обуви, которая, несмотря на то, что занимала тридцать процентов Pru — не шла ни в какое сравнение ни с моей фирмой, ни с нашим списком клиентов. Но после столкновения с лифтом я уловил лишь мимолетные следы ее присутствия — запах ее духов, напомнивший мне о тропиках, или мельком увидел ее величественный силуэт, исчезающий за дверями пожарной лестницы.

Я не преследовал ее, но с моей стороны было бы неэтично предполагать, что я не хотел ее видеть. Я не лгал.

Мария вздернула подбородок, опустила плечи, почти сердито задавая вопрос баристе, как раз в тот момент, когда я подошел к кассе.

— Как обычно, Джордан? Американо, очень горячий, с небольшим количеством горчицы.

— Пожалуйста. Спасибо, Моника, — ответил я, еще раз украдкой взглянув на Марию, пока доставал двадцатку из бумажника. — И окажи мне услугу?

Моника поднесла свои нежно-голубые глаза к моим, любопытство поселилось в ее радужках, когда ее пальцы медленно потянулись за хрустящей двадцаткой, которую я протянул ей.

— Отложи кофе для брюнетки.

Моника поджала губы, отмахиваясь от меня.

— Она такая каждый день, мы к этому привыкли. Она такая: "что каждый день?" Эгоцентричный сноб с потрясающим телом?

Ладно, мне было немного горько из-за того, что Мария бросила меня, но я не пытался быть героем — я не был героем. Я был ближе к антигерою. Я просто пытался взъерошить некоторые перья, начать понедельник правильно и задать тон на неделю. Пописать в Лабутены Марии было идеальным способом сделать это.

Я одарил Монику дружелюбной улыбкой.

— Это для меня. Просто дай мне пять минут.

Моника поколебалась, прежде чем коротко кинула и ткнула пальцем в полученное блюдо, затем протянула мне сдачу. Я покачал головой, ткнувшись подбородком в миску с чаевыми.

— Это за причиненные неудобства.

Она одарила меня улыбкой. С обновленным чувством целеустремленности бросилась к Терезе, зеленоволосой девушке двадцати с чем-то лет, которая возилась с кофеваркой эспрессо, сражаясь с пароваркой. Она пробормотала ей что-то неразборчивое из-за шипения парохода, но все равно вызвала резкий металлический смех Терезы и вызвала гнев Марии.

— Извините, сколько еще? — потребовала ответа Мария, крепче сжимая телефон. Как я уже сказал, великолепно, но чертовски неуместно.

— Извините, мэм, — сказала Тереза, звуча настолько дерьмово, насколько это было возможно, переводя взгляд на меня в молчаливом обмене инсайдерскими знаниями. — Мы немного задержаны.

Мария не осмеливалась поднять на меня глаза. Нет, несмотря на мою попытку телепатически умолять ее посмотреть на меня, она отвела взгляд к потертости на столешнице рядом с кофейным пятном, держа подбородок поднятым под идеальными девяноста градусами.

К черту все. Я на это и рассчитывал.

— Ты не собираешься поздороваться?

Ее длинные, четко очерченные черные ресницы сжались, когда она сомкнула веки. Даже несмотря на мощные ароматы свежемолотых кофейных зерен и подогретой выпечки, ее запах все равно был самым отчетливым. Это заставляло мое тело гудеть от осознания, которое могло физически покалечить.

Ничего. Она не произнесла ни слова, но услышала меня. Я мог заметить, как она была раздражена, когда ее правая, ухоженная бровь приподнялась почти на дюйм, а горло дернулось. Она отчаянно пыталась казаться равнодушной, и любой другой парень, который не тратил каждую возможность на запоминание ее причуд, купился бы на это.

Но я не был обычным парнем.

— У меня все хорошо, спасибо, что спросила, — продолжил я, скрестив руки на груди и наблюдая, как Тереза обошла чашку с нацарапанным на ней именем Марии, чтобы налить кому-то еще.

Я опустил взгляд на облегающую ее черную юбку-карандаш с высокой талией.

— Это та же юбка, что была на конференции — верно?

Если так, то она гораздо лучше смотрелась лужицей на полу у ее ног, чем обнимал ее упругую задницу.

— Это твоя попытка завязать светскую беседу?

Попала в точку. Наконец-то эта плавная интонация, соперничавшая с ее раскатистой интонацией, наполнила мои уши.

— Ты вспомнил о хороших манерах. И забыл, что ты для меня ничего не значишь, и это домогательство.

Она шагнула к стойке, хлопнув по ней раскрытой ладонью, ее длинные кроваво-красные когти в форме гроба забарабанили по дереву.

— Прости, Тесса? Я уже видела, как ты готовила несколько напитков, — она указала пальцем на свою нетронутую чашку. — Моя чашка вон там. Латте с медом и корицей.

Тереза даже не вздрогнула при виде своего дисплея.

— Ее зовут Тереза, — предложил я, покровительственный смех клокотал в моей груди.

Мария обнажила свои фарфоровые ровные белые зубы, ее гипнотические темные глаза горели яростью.

— Мне все равно, как ее зовут. Я просто хочу свой кофе.

Я прищелкнул языком по небу, мои брови сошлись на переносице.

— Тяжелое утро, Марс?

Она сморщила свой хорошенький носик.

— Мария, и не твое собачье дело.

Она забыла, как пользоваться своим впечатляющим словарным запасом, когда стала надменной. Мне это даже понравилось.

Я шагнул ближе к ней, вторгаясь в ее пространство, радуясь, что она не двигалась.

— Что случилось, карма наконец-то добралась до тебя? — я подышал ей в щеку. — Ты сегодня утром сходила в душ и, вернувшись, обнаружила, что твоя кровать пуста?

Я снова установил дистанцию между нами, одарив ее профиль кривой усмешкой.

Затаив дыхание, я ждал ее презрительного замечания. Какое-нибудь язвительное опровержение, которое заставило бы меня напрячься, но я получил нечто совершенно иное. Ее пухлая нижняя губа задрожала.

Даже Мария, казалось, была удивлена этим жестом, как будто реакция была непроизвольной реакцией организма, чем-то, что она не могла контролировать, хотя всегда держала себя в руках. Она неожиданно оторвалась от стойки, ее каблуки застучали по полу, когда она направилась к двери, не сказав больше ни слова, отставив свой кофе.

— Куда она делась? — спросила Тереза, ставя чашку с именем Марии на стойку и упирая руку в бедро.

Я наблюдал за Марией из окна, ее голова была наклонена, темные волосы развевались за спиной.

Я предположил, что она собиралась на работу.

Но ее мысли были где-то в другом месте.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Если я и искала козла отпущения, то им был Джордан Ковач.

Если бы вы хотели определить его тремя словами, они были бы наглыми, вкрадчивыми и высокомерными. Джордан не улыбался своим верхним рядом квадратных, отполированных зубов — он ухмылялся. Его опущенные книзу губы всегда самодовольно растягивались вправо, как будто он знал что-то, чего не знали вы. Несмотря на то, что он хорошо разбирался в законодательстве как партнер Kovacs and Adams LLP, он мало заботился о личном пространстве. Он вторгся в мою жизнь без малейших угрызений совести, и мои ноги приросли к месту — но не от страха. Нет, наоборот, я хотела, чтобы он был в моем пространстве, потому что, несмотря на то, что я была наглой, вкрадчивой, высокомерной задницей, его присутствие снова напомнило мне о единственной ночи, которую я провела с ним, и сделало меня шипучей, как бокал шампанского Дом Периньон.

Тем не менее, он все еще был образованным и властным мудаком, который носил сшитые на заказ костюмы, облегающие его мускулистое, высокое тело, и начищенные оксфорды, переливающиеся при освещении. Обычно его квадратная челюсть была чисто выбрита, но сегодня он щеголял едва заметной черно-серой щетиной, которая создавала впечатление, что его либо это не беспокоило, либо он помнил, что являлся партнером в своей фирме и если он не хотел бриться, то ему и не нужно. Эта щетина почти плавно переходила в его темно-седеющие волосы с едва заметным оттенком соли. Стрижка и прическа в его фирменном стиле "помпадур", который всегда выглядел так, словно он перебирал его толстыми длинными пальцами, размышляя о том, чей день он собирался испортить.

Мне были знакомы эти пальцы. Я попробовала себя на двух из них. Один этот жест разжег ад, который вспыхнул на его лице перед тем, как он изнасиловал меня в октябре прошлого года. Я бы солгала, если бы утверждала, что не возвращалась к этому воспоминанию почти еженедельно.

Вы точно не можете меня винить. Даже если я фантазировала о том, как вырывала его зелено-голубые глаза Чарльза Ривера каждый раз, когда он открывал свой дурацкий рот, я тратила столько же времени на то, чтобы выдвинуть гипотезу о том, что я такая же смелая и тщеславная, как он, и предложить сначала заняться чем-нибудь развратным.

Что? Черные вдовы всегда трахали своих партнеров, прежде чем сожрать их. Это была биология.

После Дуги у меня не вошло в привычку трахаться с одним и тем же мужчиной дважды. Сделай это и брось, и тебе никогда не придется сталкиваться с неудобствами, связанными с чьей-то привязанностью. Но то, что сказал Джордан, задело. Неужели карма наконец добралась до меня? Я не думала, что верила в карму, точно так же, как не верила в удачу. Мы сами создали свою удачу; я была ярким примером этого. Все, что у меня было, я заработала. Все, чего я хотела достичь, произошло благодаря тому, что я пошла на жертвы. Возможно, все, что происходило со мной сейчас, было побочным продуктом прошлых проступков. Генри разорвал со мной отношения, потому что я не хотела меняться. Дуги женился на ком-то другом, потому что я его не любила. Я была одинока, потому что сама выбрала быть такой путь — и будь проклят напыщенный вопрос Джордана за напоминание мне об этом. Возможно, еще более ужасающим было то, что это заявление заставило мою нижнюю губу непроизвольно задрожать. Смущение заставило меня выбежать из кофейни без латте, потому что, если бы моя губа могла дрожать сама по себе, был шанс, что я тоже могла бы сделать что-то ужасное, например, пустить слезу — а я не плакала и не буду плакать.

Сейчас я боролась с головной болью, вызванной недостатком кофеина, и кофе я не стала бы пить из принципа, потому что, если бы мне пришлось переступить порог кухни, где меня встретили бы осуждающие взгляды, я бы напустила на себя отсутствующее выражение лица и еще раз подтвердила наблюдение Бернадетт о том, что я неприступна, и теорию Генри о том, что на самом деле что-то мне мешало. Саша, моя ассистентка, была лучом позитива, даже когда мне это казалось приторным. Но моя гордость или мои скрытые мазохистские наклонности привели к тому, что я не попросила ее принести кофе. Я ни о чем ее не просила, когда оцепенело вплыла в офис чуть позже десяти утра, кроме своих сообщений и последних файлов по слиянию бизнеса — того, которое я курировала с долбоебом. Я имею в виду, Бретта.

У меня были сообщения. На самом деле, несколько.

Моя химчистка была готова к отправке.

Моя мама хотела знать, почему я не отвечала на ее звонки, а затем напомнила мне, что никто из детей ее подруг не поступал так с ними — ладно, я только частично выполняла домашнее задание Генри. Я звонила ей. Иногда.

И Ракель, жена Шона, хотела знать, приду ли я на свадьбу в эти выходные. Да, та свадьба. Источник всех моих кошмаров и еще одна болезненная резь прямо между бровями, которая угрожала раскроить мне голову посередине. Я изо всех сил старалась не отвечать на звонки, отсюда и отвращение к телефонным звонкам моей матери и общее избегание моей семьи с тех пор, как в моем почтовом ящике появилась глупая, претенциозная открытка — не считая свадьбы Ракель и Шона.

Видите ли, помимо того, что я была причиной знакомства Дугласа Паттерсона с Пенелопой Каллимор, я также играла роль свахи для моего брата и его любимой невесты из Бостона. Ничего из этого не было преднамеренным. Шон зарабатывал на жизнь тем, что менял дома, но когда несколько лет назад разразился экономический спад, недвижимость не переезжала. Саша случайно услышала, как кто-то в офисе рассказывал о работе Пенелопы дизайнером интерьеров, когда они ремонтировали свою квартиру. Я подумала, что Пенелопа могла бы помочь с недвижимостью Шона и, в свою очередь, оказать положительное влияние на нашу младшую сестру Трину, которая на тот момент находилась в жизненном тупике, работая с Шоном. Дуги работал на Шона. Дуги встретил Пенелопу. Пенелопа познакомила Ракель с Шоном, и начался кошмар, которым теперь стала моя жизнь.

Называйте это судьбой, если верите в подобную чушь.

Не поймите меня неправильно, с Ракель все было в порядке, хотя она и была лучшей подругой Пенелопы. Ракель не была моим первоначальным выбором для моего брата, но за эти годы она подействовала на меня, как виски — острая на язык, с горьковатым привкусом, но ты всегда возвращаешься за добавкой. Она была дерзкой во всех смыслах этого слова, и, честно говоря, у нас было много общего, возможно, поэтому мы поначалу не ладили. Однако она делала Шона счастливым. Отвратительно. Их свадьба пять месяцев назад, если это вообще можно так назвать, учитывая их возраст, была необычным мероприятием — мои сестры, ма, ма Дуги, Дуги, принцесса Пенелопа, а также отпрыски Дуги и Пенелопы были их гостями в здании суда. Я чуть не сломала коренной зуб во время всего этого и избежала необходимости преломлять с ними хлеб, заставив Сашу позвонить мне с тщательно продуманной историей о том, что на работе что-то случилось. Меня никто не расспрашивал. Вот что они получили за то, что устроили мне спонтанную свадьбу в пятницу.

В любом случае, Шон и Ракель были счастливы, и хотя это была не сложная, пышная и традиционная португальская свадьба, которую мама хотела для своего рико фильо-королевского сына, — она выдала замуж одного из своих четверых детей и получала самый желанный приз из всех — внуков.

В то время как Шон и Ракель ранее наслаждались длительной помолвкой, внезапная спешка с бракосочетанием была вызвана тем, что Ракель неожиданно забеременела, и УЗИ показало не одно сердцебиение, а два, плюс мой брат был немного консервативен и боялся позора из-за рождения внебрачных детей. И под этим я подразумевала, что он не хотел давать маме повода для нытья и жалоб, иначе его самого понизили бы в должности с желанного места любимого ребенка. Тридцать три ему было или нет, но Шон был скрытным маменькиным сынком. Он был первым, кому она позвонила, когда ей что-то понадобилось, и, как хороший маленький мальчик, несмотря на то, что его рост значительно превышал шесть футов и двести с чем-то фунтов мускулов, мой брат души не чаял в каждой ее прихоти и нужде, оправдываясь тем, что — она одинока.

Ну, черт, очевидно, я тоже, но вы не видели, чтобы я превращала себя в жертву при каждой возможности.

Пронзительный звонок телефона на моем столе вырвал меня из задумчивости. Поднеся трубку к уху, я услышала хриплый голос Саши.

— Прости, что беспокою тебя, Мария. Снова звонит Ракель. Она подчеркнула, что это срочно.

Выдохнув, я прочистила горло.

— Конечно, ты можешь связать ее.

С таким же успехом можно сорвать повязку.

На линии щелкнуло. Послышалось тяжелое дыхание моей невестки. Когда она не сразу заговорила, беспокойство сменилось подозрительностью.

— Ракель?

Ракель раздраженно вздохнула, в трубке послышались ее тяжелые шаги.

— Знаешь, они не предупредили меня, что мне нужно будет мочиться почти ежечасно, — запыхавшись, объявила она. — Или что у этих крошечных человечков разовьется склонность сидеть на моем гребаном мочевом пузыре.

У нее это прозвучало как "бла-бла-бла" из-за ее южно-бостонского акцента.

— Я предполагаю, что вы звоните не для того, чтобы получить юридическую консультацию о том, как направить вашим детям уведомление о выселении.

Легкомыслие сейчас было отчасти приятным.

— Чем я могу быть вам полезна?

Я притворялась невежественной; я знал почему.

— Что? — спросила она после паузы, как будто на мгновение забыв, зачем звонила. — Ах да. Чертовы детские мозги.

У нее вырвался еще один сдавленный вздох, создавая впечатление, что она опустилась на диван.

— Ты еще не получила приглашение на свадьбу.

Я сглотнула, откидываясь на спинку стула и стискивая телефонную трубку пальцами.

Это было сделано намеренно.

Я позволила своему взгляду опуститься в нижний ящик моего стола, где я хранила все свои контракты, папки и то приглашение, вынесшее мне смертный приговор, спрятанное на самом дне.

— Мария?

— Да, — я прочистила горло, глядя через окно от пола до потолка моего офиса на горизонт Бостона. — Я была занята.

— Все в порядке.

Я почти мог представить, как она отмахивается от меня.

— Я просто просматриваю таблицу рассадки, и Пенелопе нужен ответ.

Произнесение этого имени сделало меня угрюмой.

Мы снова замолчали. Осмелюсь ли я рассказать ей о моей стычке с ее лучшей подругой или, что более важно, о том, почему она не смогла умолчать о том, что ее лучшая подруга проделала весь путь до Бостона, чтобы встретиться с моим психотерапевтом, несмотря на то, что жила в часе езды отсюда, в пригороде? Ну, бывшему психотерапевту.

— И что? — Ракель замолчала. — Я запишу тебя как... присутствующий?

Я не думала, что она хотела, чтобы это прозвучало как вопрос, но утверждение повисло в воздухе, как таковое, и я пофантазировал о гравитации, уносящей вопрос и свадьбу далеко-далеко.

Могла ли я отказаться? Я обдумала последствия. Во-первых, это разозлило бы Шона. Что касалось моего младшего брата, то мы с Дуги терпели существование друг друга последние двадцать пять лет, но мы все еще были друзьями семьи, и наши младшие сестры посещали нас. С исторической точки зрения, Шон знал, что Дуги был влюблен в меня в старших классах, и он знал, что какое-то время у меня тоже был к нему мимолетный интерес. Однако у Шона также сложилось впечатление, что между нами никогда ничего не было.

А потом была проблема с моей мамой, если я отказалась бы присутствовать. Эйлин, мама мамы и Дуги, были похожи как две горошины в одном стручке. Конечно, Эйлин приходилось много работать, чтобы понимать маму, но по субботам они вместе выполняли поручения, а по воскресеньям ходили в церковь, хотя месса была полностью на португальском, а Эйлин понимала только английский и гэльский.

Отказ повлек бы за собой последствия, с которыми я не была готова иметь дело прямо сейчас. У меня и так было достаточно забот. Проглотив комок в неожиданно пересохшем горле, я нашла в себе силы заговорить.

— Ага.

— Плюс один?

— Что?

Я почти могла представить, как черты Ракель сморщились, и ощутить навязчивый взгляд ее темно-коричневого взгляда, оценивающий меня, как будто я страдала приступом амнезии.

— Я имею в виду, ты приведешь с собой пару?

Я не придавала этому особого значения. Я была так сосредоточена на том, чтобы притворяться, что этого не происходило, погружаясь в работу, пытаясь найти партнера, посещая занятия йогой и просто существуя, что не позволяла себе думать об их свадьбе.

Дуги собирался жениться, и не на мне.

Конечно, я всегда знала, что существовала реальная вероятность того, что когда-нибудь он это сделает. Он всегда говорил о своем желании остепениться с каким-то изумлением в широко раскрытых глазах — его пальцы переплетались с моими, его профиль становился все более оживленным по мере того, как он говорил.

Но потом он спросил меня, что я думала о браке и детях, и я изобразила рвотный звук.

Это облегчило расставание с ним — если это вообще можно было так назвать. Официально мы никогда не были вместе; у нас был контракт.

Он был постоянным трахом без обязательств. Все это было в пунктах, на которых он поставил подпись.

— Я найду кого-нибудь.

Я ни за что на свете не собиралась идти на ту свадьбу одна или давать маме на кого-то пялиться всю ночь, пока я изводила свою печень красным вином. Мне нужно было отвлечься. Подстраховка. Услуга.

Ракель усмехнулась, хотя я не понимала, что смешного было в моих словах.

— Я уверена, что это не составит труда.

Я была благодарна, что ее здесь не было. Ей не пришлось быть свидетелем пробуждения к жизни паники и осознания того, что я была совершенно одна. Пару лет назад, в редкий момент уязвимости, когда я захотела присоединиться к своему брату, когда он проходил через какое-то дерьмо с Ракель, я призналась, что с этой стороны мне было одиноко — и, несмотря на попытки бороться с этим и похоронить это, чувство осталось прежним.

— Я уже забронировала для тебя номер в отеле, в котором мы все остановились, так что не беспокойся о жилье, — сказала Ракель.

— Ты очень организованный человек.

Ракель фыркнула от смеха.

— Шон оставляет мне в каждой комнате стикеры с напоминаниями. Это помогает.

Я улыбнулась, хотя это никак не уменьшило охвативший меня ужас.

— Мне нужно бежать.

— Конечно, не беспокойся. Я рада, что мы наконец поговорили.

— Я тоже.

— Увидимся в эти выходные!

Боже, я не привыкла к этой ее стороне — бесконечному источнику радости, как будто ничто не могло встать у нее на пути. Это было далеко от того, кем она была. Честно? Она это заслужила. У Ракель была тяжелая жизнь.

— До встречи.

Я уже клала трубку, когда раздался нерешительный стук в дверь. Саша чуть приоткрыла дверь. Когда она поняла, что я не говорила по телефону, она вошла в комнату, держа в руках бумажный стаканчик с логотипом кофейни, в которой я была, и небольшим конвертом.

Мое сердце бешено заколотилось в груди, ладони стали липкими, когда я оценила чашку, которую она сжимала в руках.

— Это прозвучит странно, но Лиза сказала, что мужчина оставил это для вас на стойке регистрации.

— Выбрось это.

Моя голова протестующе пульсировала, но таков был принцип. Я ничего не принимала от него.

Саша прикусила нижнюю губу, переводя взгляд с меня на чашку в своей руке.

— Тебе нужна записка?

Моя честность кричала ‘нет’, но любопытство заставило меня протянуть открытую ладонь. Саша поспешила ко мне, ее вьющиеся рыжие волосы подпрыгивали при движении.

— Ты уверена? — спросила она меня в последний раз, слегка помахивая чашкой с кофе.

— Я уверена.

Я откинулась на спинку стула, ожидая, пока она снова вышла бы из комнаты, чтобы вскрыть конверт и вынуть небольшой набор карточек.

Почерк Джордана был деловым — чистые, плавные штрихи, нацарапанное одно слово.

Извини.

Если бы я была другой женщиной, возможно, я бы потеплела от этого жеста, но я не потеплела. Я прочитала фальшивую записку такой, какой она была — чушью собачьей. И точно так же, как мой инцидент с Генри и предложение кофе в знак примирения, открытки и конверт постигла та же участь.

Выброшен.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ладно, на самом деле я не верил, что такой безвкусный жест тронул бы Марию. Это знание не помешало мне обновлять свою электронную почту каждые пять минут в течение следующих двух дней, навязчиво проверять свои текстовые сообщения или спрашивать моего советника Дорин — единственную женщину в штате, которая не боялась поставить меня на место, — нет ли у меня новых звонков.

— Что бы ты ни сделал, это, должно быть, было очень плохо, да? — заметила Дорин, убирая свой стол на день, глядя на меня поверх оправы своих очков "Тиффани— голубой кот".

Она не знала и половины. Я был уверен, что чуть не довел Марию Таварес до слез, и от этого мне почти стало плохо. Почти.

Поскольку большая часть офиса была расчищена на день, а вечерние капли дождя, разразившегося в середине марта, барабанили симфонией по окнам моего офиса, я решил, что на сегодня хватит. Выключив компьютер, я запер ящик стола, снял пиджак со спинки стула Herman Miller embody и направился к выходу, короткий ворс серого ковра поглощал звук моих шагов. Свет на кухне был выключен, принтеры работали тихо, и, если не считать отдаленного постукивания клавиш по клавиатуре нескольких засидевшихся полуночников, для семи вечера среды офис был практически мертв.

Приемная в офисе была аккуратной и современной, с четырьмя черными кожаными креслами для отдыха, расположенными вокруг журнального столика орехового дерева на черных железных ножках. Стойка регистрации из орехового дерева обрамляла акцентную стену из сотового дерева с акриловой вывеской с выгравированной на ней надписью Kovacs and Adams LLP, выделенной гладкой черной подсветкой.

Я всегда знал, что никогда не хотел работать ни на кого другого, и это чувство было взаимным для Арчера Адамса, моего партнера на протяжении десяти лет. Несмотря на то, что он был старшим студентом Гарварда, он надрывал задницу, не получая подачек от родителей. Он был рассудительным, умным и метким стрелком.

Мы начинали с малого и определенно не снимали жилье в Prudential Tower, но с годами, по мере того как мы увеличивали наши счета и стали именем, от которого люди отказывались, когда им требовались услуги по корпоративным судебным разбирательствам, мы стали ими. Я не предполагал, что mcintyre и Nesbitt LLP смогли бы постоять за себя, находясь несколькими этажами ниже, они могли бы, но это сродни тому, чтобы спросить кого-то, есть ли у них такая возможность. Они предпочли бы ездить на Lexus или Ferrari? Они всегда выбирали бы Lexus, если бы не модернизировались и не попали в двадцать первый век. Фирма Марии могла бы начать с того, что освободила место для свежей крови в своем списке управляющих партнеров, что породило вопрос — почему они остановились с Марией? Она проработала там много лет, и не было ни малейшего шанса, что она была довольна тем, где была. Мне не нужно было поддерживать с ней сердечные отношения, чтобы знать это. Для некоторых людей власть была чем-то, что вы могли ощутить на их языке. Она просачивалась в вашу кровь, когда они целовали вас.

Двери офиса с шелестом закрылись за мной, автоматический замок со щелчком вернулся на место. Направляясь к лифту, я ткнул указательным пальцем в кнопку "Вниз" и подождал, пока раздался звонок и двери кабины лифта открылись. Нажав кнопку P, я выудил Blackberry из открытого кармана своего коричневого кожаного портфеля. У меня перехватило дыхание, когда я проверил свои сообщения, вверху была цепочка сообщений от Кэтрин.

Привет! Мы можем поменяться выходными? На следующих выходных я еду в Кабо с другом.

"С другом" — это код для нового бойфренда. Это был мой предстоящий уик-энд, но если мать Ланы хотела поменяться ради своего секс-шоу, это было прекрасно — у всех нас были потребности. Это просто означало, что у меня были свободные предстоящие выходные.

Затем я прочитал следующее сообщение, и во мне закипело раздражение.

В следующий четверг у Ланы начинаются уроки верховой езды.

Когда это было решено? Она могла проводить с Ланой большую часть времени, но разве я не получал роли во внеклассных мероприятиях нашей дочери? У нее уже была полная нагрузка — фортепиано, балет, теннис, теперь верховая езда? Лана ни разу не упоминала о своем интересе к лошадям. Это был ребенок, который пытался подстричься цветными ножницами и хотел построить крошечные домики для насекомых, которых она ловила весной во дворе.

В понедельник у меня звонок в ассоциацию заводчиков по поводу арабской породы. Хотели бы вы поучаствовать?

Подождите. Как уроки верховой езды превратились в разговор с коневодом? Но Кэтрин ответила на мой вопрос.

Ваше отсутствие реакции очень красноречиво. Джордан, она не может конкурировать с лошадьми в конюшне — полная стоимость аренды равна стоимости прямой покупки лошади.

Как насчет посадки для указанной лошади? Питание, добавки, базовый уход? Она, блядь, всегда это делала, а я был идиотом, позволявшим ей по причинам, о которых она была хорошо осведомлена.

Я был бы признательна, если бы вы ответили своевременно.

У некоторых из нас была гребаная работа, Китти. Прислонившись к зеркальным дверям кабины лифта, я набрал не менее горячий ответ.

Не всем из нас позволена роскошь получать деньги за то, чтобы просто существовать и раздвигать ноги. У некоторых из нас есть такая мелочь, которая называется "работой".

Я уставился на сообщение. В тексте было что-то медитативное, что помогло мне успокоиться. Затем я выделил все это и нажал удалить. Я не боялся задеть чувства Кэтрин. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем заставлять ее обращаться к адвокату и протаскивать каждое решение через посредничество, но я не был таким парнем. Я был не из тех, кто вымещал свое презрение на матери своего ребенка, которой все еще больно много лет спустя, независимо от того, как сильно она обидела меня. Разве не поэтому я разыграл все карты так, как разыгрывал? Лане нужно было, чтобы ее мать была стабильной. У всех нас были роли в игре жизни.

Расправив плечи, я резко выдохнул и подыскал более подходящий ответ. Отлично проведу выходные. Мы обсудим лошадь, когда у меня будет возможность позвонить тебе — я был занят.

Закрыв телефон, я бросил его обратно в сумку и мысленно напомнил себе попросить Дорин достать мне список всех заводчиков лошадей и конюшен в Новой Англии. Мы бы посмотрели, говорила ли Кэтрин из своей задницы.

Лифт остановился. Мой взгляд метнулся к указателю этажа, и меня пронзила волна возбужденного предвкушения. Моя удача не могла быть настолько велика, не так ли? Выпрямившись, я затаил дыхание и смотрел, как открывались двери кабины.

Знаете, что самое приятное было в дождливом дне? Когда серые, как сахарная вата, облака расступались, и сквозь них проникал первый робкий луч солнечного света, отбрасывая великолепные призмы, образовавшие радугу. В конце этой радуги был горшочек с золотом в виде длинноногой брюнетки на высоких шпильках и вишнево-красном платье-футляре с высоким воротом, которое облегало ее стройную фигуру.

Гребаный джек-пот.

Однако это чувство не было взаимным. Гладкий хвост, в который Мария собрала свои темные волосы, только подчеркивал ее и без того угловатые и классические черты, отчего она выглядела еще более раздраженной, чем обычно. Костяшки ее пальцев напряглись на ремешке сумочки, а затем, не произнеся ни слова, она отвернулась от лифта как раз в тот момент, когда двери кабины начали закрываться.

Погодите, она серьезно? Я придержал рукой дверцу, несмотря на протестующий гудок, наблюдая за завораживающим покачиванием ее бедер.

Боже, ее задница была невероятной. Невозможно было скрыть эту идеальную выпуклость мышц. Все, что на ней было надето, юбка, брюки или платье, казалось, прилипало, как Шелковая обертка, умоляя, чтобы ее сняли... Только Гудини — я имею в виду Марию — направлялась к дверям пожарной лестницы. Типично.

Мое насмешливое фырканье привлекло ее внимание, ее рука зависла над аварийной решеткой выхода. Она не хотела смотреть на меня. Я знал, что она этого не хотела, судя по тому, как пылали ее глаза прошлой осенью, но ее хорошенькое личико исказилось от глубоко запрятанного презрения.

Все еще удерживая рукой закрывающуюся дверцу лифта, я наклонил голову в ее сторону.

— Побег — это твой modus operandi?

— Это не побег, — горячо сказала она, вытягивая свою изящную шею. — Это значит не делиться кислородом с людьми, которые мне не нравятся.

Я расхохотался, поглаживая мягкую щетину на подбородке, изучая глазами ее тело.

— Кажется, в прошлом октябре я тебе очень понравился.

И за пару часов мы обменялись гораздо большим, чем просто кислородом и жидкостями организма — по крайней мере, я так думал.

С притворством было покончено. Ее плечи напряглись.

— Возьми себя в руки, Джордан.

Она развернулась и хлопнула ладонью по перекладине с такой силой, что можно было подумать, что это какимто образом причинило ей боль.

— Давай, Мария, — позвал я, как только она переступила порог. — Не вымещай это на Лабутенах.

Я ткнул большим пальцем через плечо.

— Иди сюда.

Уверенный стук ее каблуков прекратился, звук эхом отдавался у пожарного выхода, разносясь по холлу. Голова Марии повернулась через плечо, ее внимание переключилось с меня на свои по меньшей мере четырехдюймовые туфли из лакированной кожи с фирменной надписью "красная подошва". Усталость и недоверие отразились в ее тлеющих карих глазах, вопрос отразился в янтарных искорках радужки, прикрытых накрашенными темными ресницами. Откуда ты это знаешь?

Ухмылка появилась на моем лице.

— У моей бывшей жены полный шкаф таких вещей. Я свободно говорю с французскими дизайнерами. Лабутен, Маноло и Гермес.

Невольная информация о моей личной жизни, казалось, сделала свое дело. Она отступила в коридор, высоко и благородно вздернув подбородок, медленно продвигаясь к такси.

— Маноло — испанец, а не француз, — пробормотала она, проносясь мимо меня, когда ее духи проникли в мои носовые пазухи, разжигая томное жжение в животе.

Я считал это маленькой победой.

— Pardonnez moi, madam.(Пер. Простите меня,мадам)

Она усмехнулась мне, нажимая одним из своих искусно наманикюренных пальцев на уже подсвеченную кнопку "Р".

— Прекрати болтать.

Двери кабины со звоном закрылись и мы начали снижаться.

Мария пыталась изобразить безразличие. Чем усерднее она пыталась подчинить свои выразительные черты, тем сильнее они сопротивлялись. Я не мог не смотреть.

— Невежливо пялиться, — отрезала она, уставившись на мигающий указатель этажа, менявшийся с каждым пройденным нами уровнем.

— Значит, ты все-таки заботишься о хороших манерах, — размышлял я вслух, наблюдая, как ее лицо снова вытянулось.

Я не должен был провоцировать ее, но ничего не мог с собой поделать. Она была сексуальна, когда злилась, и это заводило меня. Я изучал ее профиль на зеркальных стенах, оценивая напряжение сухожилий на ее шее, вспоминая с почти идеальной ясностью то мягкое местечко у нее за ухом, которое заставляло ее трепетать для меня.

Мария сверкнула глазами.

— Перестань смотреть на меня.

Мой взгляд переместился с ее отражения на ее лицо.

— Не разговаривать с тобой, не смотреть на тебя. Что-нибудь еще?

Меня встретила тишина. Ее нежные мышцы спины под облегающей тканью платья напряглись. Мне захотелось провести пальцами по изгибу ее позвоночника, просто чтобы посмотреть, спадет ли напряжение снова, как прошлой осенью.

— У тебя был тяжелый день?

— Заткнись. Заткнись, — подчеркнула она.

Кабина лифта вздрогнула и резко остановилась, издав скрежещущий звук, от которого у меня опустились яйца. Это звучало не очень хорошо. Как и беспомощное, неподобающее мяуканье, вырвавшееся у Марии, когда она изо всех сил вцепилась в поручень. Страх промелькнул на ее лице, ее округлившиеся глаза перевели взгляд с блуждающего указателя этажа, который темпераментно мигал с четвертого этажа на пятидесятом, несмотря на то, что оставался таким же неподвижным, как и ее фигура.

Когда лифт не двинулся с места и издал кратковременный резкий рев, прежде чем остановиться, я прочистил горло.

— Я думаю, мы застряли.

— Я думаю, что это совершенно очевидно, черт возьми! — пропела она, прерывисто вздохнув.

Она ткнула в кнопку вызова на панели, нервный комок в ее горле усилился, когда она сглотнула.

Искаженный голос из диспетчерского центра прорезал тишину.

— Алло?

— Я застряла в лифте в Pru.

Я, не мы. Это беспокоило меня.

— Вы одна, мэм?

Губы Марии сжались, ее глаза невольно нашли мои, удерживая мой взгляд.

— Нет, — выпалила она, отводя взгляд. — Как долго?

В трубке послышались звуки набора текста, и снова послышался голос оператора.

— Мы отправили специалиста. Надеюсь, через сорок пять минут.

Мария открыла рот, чтобы заговорить, но вызов прервался, когда в каюте потемнело, и откуда-то поблизости донеслось низкое искаженное хныканье. Включились рыжеватые аварийные огни, ее резкое прерывистое дыхание ударило мне в уши.

В тусклом освещении я видел, как она прислонилась к зеркальным стенам, наклонив голову вперед, прижав ладонь к упругому животу.

— Испугалась? — спросил я.

Вопрос разозлил ее.

— Конечно, нет. Дрожь в ее ответе подорвала ее, как несогласие. Она знала это так же хорошо, как и я. Глаза Марии прикрылись, затем она сделала медленный вдох через свой изящный носик, выдохнув его от своих сочных красных губ. С обновленной решимостью или, по крайней мере, решимостью вернуть контроль, она достала свой iphone из сумки. Со своего места я мог сказать, что на экране не было никаких новых уведомлений. Она разблокировала телефон.

— Сорок пять минут — это ненадолго, — добавил я, наблюдая, как она все равно нажала на значок сообщений.

У нее была куча нераспечатанных и непрочитанных сообщений, но она не прослушивала ни одно из них. Она закрыла телефон и сунула его обратно в сумочку, грубее, чем, я думаю, намеревалась.

— Тебя кто-нибудь ждет?

И ради любви к Богу, сатане и Будде, пожалуйста, скажи "нет".

Мария сердито посмотрела на меня, в ее суровом взгляде сверкнул гнев.

— Я просила тебя не разговаривать со мной.

— Значит, ты хочешь постоять здесь в полной тишине?

— Предпочтительно, — выпалила она в ответ, ее поза напряглась.

Я кивнул, не в силах сдержать улыбку, тронувшую мои губы.

— Как хочешь.

В кабине становилось немного тепло. Поставив портфель на пол, я снял пиджак и повесил его на поручень. Мария внимательно разглядывала меня в зеркале, поджав губы, когда мои пальцы потянулись к галстуку на шее и я ослабил узел.

— Что ты делаешь? — в ее вопросе сквозило нежелание.

Расстегнув пуговицы на запястьях, я закатал рукава.

— Я думал, ты сказала не разговаривать с тобой? — я поддразнил.

Как и мой галстук, ей нужно было ослабить его, иначе нам предстояли очень долгие сорок пять минут.

Ужас вырвался из нее ошеломляющей волной. Мария снова нажала кнопку вызова.

— Могу я получить обновленное расчетное время прибытия, пожалуйста?

Я скривил губы, чтобы удержаться от смеха; не прошло и пяти минут. Ловушка сбивала с толку ее логику или искажала ее представление о времени.

— Техник уже в пути, мэм. Держитесь крепче.

— Это не ты застрял в лифте! — возразила Мария, в каждом слове звучала новая паника.

Звонок прервался.

Мария оперлась на поручень, ее плечи ссутулились. Я мог различить быстрое биение ее бешено колотящегося сердца, адреналин, без сомнения, бушевал в ее венах.

— У тебя проблемы с ограниченным пространством? — спросил я.

— У тебя проблемы с выполнением основных инструкций? — она резко ответила.

А, вот и она. Моя темпераментная богиня войны и источник материала для полуночного дроча, потому что у мужчины были потребности, и найти партнера, который мог бы справиться с моим ненормированным рабочим временем, было сложнее, чем вы могли себе представить.

— Нет, только тот, который мне не нравится, — ответил я, одарив ее улыбкой, на которую она не ответила взаимностью.

Вместо этого Мария нахмурилась.

— Итак, тогда все инструкции.

Она посмотрела на свои отполированные и ухоженные ногти, проведя подушечкой большого пальца по кончику среднего.

— Мне следовало спуститься по лестнице.

То, что Мария чуть не исчезла, напомнило мне, что она не выразила благодарности за мое предложение мира два дня назад. Благороднее всего было бы не ожидать благодарности за случайные проявления доброты, но это не было случайным, и противодействие ей прямо сейчас занимало одно из первых мест в моем списке дел, поскольку она хотела иметь к себе отношение.

— Ты так и не сказала — спасибо.

Ее голова откинулась назад.

— За что?

— Кофе.

Мария усмехнулась.

— За тот, которого ты лишил меня удовольствия с самого начала?

— Ты была груба с Терезой и Моникой, — я скрестил руки на груди.

Она вопросительно подняла бровь.

— С кем?

— Бариста в кофейне.

От этого заявления черты ее лица исказились, как будто я сказал что-то кощунственное, и она сжала губы.

— Ты знаешь их имена?

— Они, конечно, варят мне кофе каждый день.

Мария закатила глаза.

— Полагаю, имена людей, которые делают у вас химчистку, вы тоже знаете?

— Фрэнк и Элоиза. Они живут на Гарвард-сквер уже тридцать лет, — я кивнул в ее сторону. — Ты же не на самом деле ко всем так относишься, не так ли?

— Как?

— Как будто они тебе что-то должны.

Она решила не баловать меня своим ответом. Мария провела рукой, чтобы разгладить невидимые складки на своем платье, затем обмахнула лицо веером, маленькие хрустальные бусинки пота заблестели у линии роста волос.

— Однажды я застрял в лифте, — начал я, — В Хаузер-холле.

Я знал, что она выпускница Гарварда, почти на четыре года моложе меня — мне не нужно было объяснять ей планировку кампуса.

— Мне все равно, — прохрипела она, проводя рукой по своей шее, перебирая изящную цепочку, которая вряд ли подходила кому-то с ее трансцендентной красотой и величием, даже если она была титулованной девчонкой, которую нужно было перегнуть через мое колено.

Ладно, я немного забегал вперед.

— Я был один, — продолжил я. — И мне действительно нужно было отлить. Тогда это было совершенно новое здание, ему не исполнилось и года.

Бусинка, застрявшая на ее вдовьем козырьке, покатилась. Она быстро смахнула ее, изогнув линию подбородка.

— Им потребовалось два часа, чтобы вытащить меня.

— Я сказала, мне все равно! Просто заткнись! — крикнула она.

Мой член зашевелился. Господи, если бы она знала, как сильно заводила меня, когда так взрывалась, она бы ушла в монастырь или стала послушной, слащавой маленькой мышкой. Я переступил с ноги на ногу, пытаясь приспособиться, не прикасаясь физически к своему барахлу. Последнее, в чем я нуждался, так это в штрафе за непристойное обнажение. Я сомневался, что это было бы одобрено Бостонской ассоциацией адвокатов или Арчером. Хотите верьте, хотите нет, но плохая пресса не являлась хорошей прессой, когда вы руководили уважаемой и зарекомендовавшей себя фирмой.

Мария вцепилась в поручень так, что костяшки пальцев побелели. Она сделала еще один прерывистый вдох, в нем звучала боль. Страх украшал ее лицо, как грим, ее глаза быстро моргали, когда она пыталась использовать внутреннюю логику, чтобы успокоиться.

— Я знаю, тебе кажется, что ты не можешь дышать прямо сейчас, — тихо сказал я. — Но когда у тебя гипервентиляция, это потому, что вы получаете слишком много кислорода.

— Спасибо за ваш медицинский прогноз, советник. Если бы я хотела знать ваше мнение, я бы вызвала тебя для дачи показаний.

Продолжай в том же духе, Таварес. Не останавливайся сейчас.

Я предположил, что начал с того, что подзадорил ее, теперь она просто подкалывала меня в ответ, и мне это не было противно. Если они вытащили бы нас отсюда в ближайшие тридцать минут, я смог бы справиться с худшим случаем синих яиц, которые у меня был с тех пор, как я играл в "Семь минут на небесах" в девятом классе. Исходя из моей географической близости и опережающей стопы, я мог бы добраться домой за тринадцать минут, если бы поехал по шоссе I-90W со скоростью на десять превышающей установленное ограничение, и тогда я смог бы справиться с возбуждением своего члена.

Выдохнув весь воздух из легких, я прислонился к стене, так что поручень коснулся задней части моих бедер. Она потянула за аккуратный вырез своего платья.

— У моей сестры были частые приступы паники. У моей матери тоже.

— У меня нет приступа паники.

— Хорошо, — ответил я, наблюдая, как ее руки уперлись в талию, а голова наклонилась вперед, выдавая ее напряженный профиль.

Мария крепко зажмурила глаза, и до меня донесся ее необычно кроткий голос.

— Может, и так.

Ее веки распахнулись, рука потянулась к кнопке вызова, но я уже оттолкнулся от стены, сжимая ее изящную руку в своей.

Жар вырвался из моих пальцев там, где мы были соединены, распространился по всей длине моей руки, разливаясь по всему телу. Это. Это было то, что я почувствовал в октябре прошлого года. Эта неописуемая материализация атомов, сливающихся воедино, окутывающая меня опьяняющей, заряжающей энергией. И как бы она ни насмехалась надо мной и не делала ничего, чтобы скрыть свое презрение и необъяснимую неприязнь ко мне, Мария тоже это чувствовала. Я знал, что это так. Она уставилась туда, где я держал ее. Мистификация рассеяла панику и породила на ее месте неразрешимый вопрос. Почему? Почему прикосновение к ней вызвало такой мощный отклик, с которым даже она не могла бороться логикой? Мария сдвинула ноги вместе. Внутренний оптимист, который жил во мне, чертовски надеялся, что она пыталась сжать бедра в поисках трения.

Ее дыхание сбилось, затем она высвободила свою руку из моей, и жар померк. Я сдержал свое разочарование, вместо этого успокоив ее.

— Все в порядке, Мария.

— Мы в ловушке, — прошептала она, заложив руки за спину и прислонившись к стене. — Нет, это не так.

— Мы не в ловушке, — рассуждал я. — Мы на мгновение испытываем неудобства, но мы не в ловушке.

У нее перехватило горло, ее глаза встретились с моими.

— Измени свое восприятие.

Я больше не имел в виду лифт или близость, которую мы разделили. Я говорил о ней и о себе. О нас. Мы.

’Потому что мы могли бы быть мы, если бы она просто дала нам шанс исследовать это, как только снова зажегся свет. Она возбудила мое любопытство, когда прошлой осенью порхала по приемной конференции, знакомясь со всеми. В ее стремительных движениях не было ни инерции, ни сдержанности. Она не была членом комитета, но каким-то образом завладела вниманием зала, когда говорила. Интонация Марии была бархатной для ушей. Окраины были явно из Новой Англии, но в ее модулированном произношении были явные намеки, которые были очевидны только другим детям иммигрантов, что английский не был ее родным языком. Я использовал ее как ледокол, и тогда, вместо того чтобы отшить меня, она предложила мне то, что с тех пор я никак не мог заработать, — свою улыбку. Потом сказала мне: Хорошие уши.

Я думал, что тогда во мне была вся гамма Марии — сообразительная, интеллигентная и привлекательная. Квинтэссенция американской мечты с эффектом ореола. Она легко согласилась выпить со мной вдали от любопытных ушей и бдительных глаз, и, как и прикосновение к ней, эта близость произвела нечто необъяснимое на нас обоих. Алкоголь был всего лишь средством ускорить процесс.

Я не сразу осознал это, когда поцеловал ее, и она открыла рот для меня, когда я прикусил ее нижнюю губу. Я даже не заметил этого, когда раздевал ее и наслаждался видом ее невероятного тела. Только когда я скользнул в ее шелковистые складки, и она прижала меня к себе, и наши сердца отчаянно забились в унисон, я понял, что эта женщина могла быть мне равной, и я был заинтригован — потому что я хотел заставить ее изогнуться так, как, я был уверен, она никогда раньше не изгибалась. Она была загадкой. Загадкой, которую мне было нелегко разгадать, но я, как кубик Рубика, хотел разгадать. С таким вызовом, как у Марии, нужно было справляться твердой рукой.

Как минимум, я думал, что она предоставила бы мне такую возможность, прежде чем сбежала. Тогда все это не имело смысла. Это был всего лишь завтрак. Шанс узнать ее поближе в одежде и исследовать возможности, выходящие за рамки того, что я о ней знал, но она безжалостно раздавила его своими высокими каблуками.

Мария неохотно вывела меня из задумчивости.

— Мы юристы, — произнесла она с таким заявлением, которое прозвучало, как удар молотка по деревянной поверхности. — Мы имеем дело с фактами, а не с восприятием.

Затем были приведены некоторые факты, одни очевидные, другие постулированные. Очевидный факт, мне всегда нравилась Мария Таварес. У нее был ум, который хотелось исследовать и лизать, потому что это было самое близкое, что я когда-либо получал. Она была слишком умна и слишком хороша для той юридической фирмы, которая не видела в ней того, чем она была — чертовски талантливой. Мария была снобом, но постулат предполагал, что это был фасад, за которым она пряталась, потому что она не хотела, чтобы люди видели, что скрывалось под капюшоном ее поверхностности. Она носила дорогую одежду, потому что не признавалась, что выросла на обносках, которые ненавидела, — я использовал свой опыт, чтобы продолжить. Мария была замкнутой, потому что боялась сблизиться с кем-то слишком сильно. Я мог определить это по инерции и предсказуемости ее реакций — их шокирующая сила была направлена на то, чтобы отпугивать людей, как присутствие раздраженного шершня.

Кто-то причинил ей боль. Я не знал, кто, но кто-то подорвал ее доверие, и когда она восстановила себя, то использовала усиленную сталь, чтобы не пускать незваных гостей вроде меня. Но мне не нужна была кавалерия, чтобы прорваться в ее крепость, я бы сам проложил себе путь.

Но сначала мне нужно было, чтобы она, черт возьми, успокоилась. Адреналин в крови Марии зашкалил, ее дыхание снова участилось, каждый вдох через приоткрытые губы был более неистовым и поверхностным, чем предыдущий.

— Прекрати это делать.

— Перестать делать что?

— Дышать ртом. Таким образом ты не сможешь регулировать свое дыхание.

— У тебя JD, а не MD, — сообщила она мне, задыхаясь, ее лицо исказилось от боли.

— Я всего лишь пытаюсь помочь.

— Мне не нужна помощь мужчины! — крикнула она мне, ее голос эхом разнесся в замкнутом пространстве, обнажив при этом красивые белые зубы. — Со мной все в…

Лифт издал резкое жужжание, вызвав у нее еще один сдавленный крик, который она не смогла приглушить. Я больше не знал, жалел ли я ее в этот момент, или ее мизандристские наклонности выводили меня из себя.

— А изменилось бы что-нибудь, если бы я был женщиной, дающей тебе советы?

— Нет.

— Тогда зачем делать из этого проблему с мужчинами? — она не отреагировала на это заявление, ее темно-красные губы надулись.

Я почесал щеку, затем провел большим пальцем по складке губ, с любопытством разглядывая ее.

— Мне всегда было интересно, ненавидишь ли ты мужчин.

— Я не испытываю ненависти к мужчинам.

Она произнесла это небрежно, словно зачитывала закон — в словах не хватало чувства и теплоты. И мое предположение показало, что это была ложь.

Я развлекал ее еще несколько минут, прежде чем вмешался. В конце концов, это была моя любимая часть тренировок. Создавать кого-то только для того, чтобы сразить его, когда его глупость сделала бы его уязвимым.

— Значит, проблема касается исключительно меня?

— Проблема касается исключительно тех, кто не может следовать основным инструкциям, с которыми ты, очевидно, сталкиваешься снова и снова.

Моя кровь закипела.

— Почему, потому что я пригласил тебя на свидание? Это был гребаный завтрак. Завтрак. Не размахивание красивой синей коробочкой и кольцом в один карат.

Завтрак. Яйца, бекон, может быть, ломтик тоста, если позволяют ее четкие, строгие упражнения и режим питания.

Она резко вдохнула через нос, позволив воздуху проскользнуть через небольшое отверстие между губами. Хорошо, по крайней мере, она выровняла дыхание. Ее молчание разожгло пламя внутри меня, пробудив зерно, которое говорило о том, что я только что открыл Ящик Пандоры. Это было причиной ее бегства.

— Это все, не так ли? — я бросил вызов. — Это потому, что я пригласил тебя на свидание после того, как трахнул.

Ее лицо вспыхнуло от грубого выбора слова, похоть зажглась в ее глазах, когда она изучала меня взглядом. Мария была классной, я бы отдал ей должное. Она оделась для этой роли. Она хорошо говорила и умна.

Но она трахалась как шлюха, и меня это не бесило. Она трахалась как равная мне, с кем-то, кого я хотел подчинить и сделать своим, когда ледоколы закончились бы и я смог понять, как далеко я мог на нее надавить. Было несколько представлений об адвокатах. Мы были не самым надежным выводком, и нам не хватало эмоционального контроля. Нас почитали или презирали, мы были льстецами или доминантами.

Я был доминантом, и я имел в виду это во всех смыслах этого слова. Мне понравилась идея о Марии с завязанными глазами, добровольно не обращающей внимания на то, что было дальше. Ее изящные, тонкие запястья напрашивались на наручники в ящике моей тумбочки и стальные кольца в изголовье кровати, замаскированные горой подушек. Она была соплячкой, которая нажимала на все мои кнопки, с дерзкой задницей, которая так и манила к наказанию — я просто не знал, справилась бы она с этим.

Затем ее губы снова непроизвольно приоткрылись, что не имело никакого отношения к регулированию подачи кислорода.

— Это все, не так ли? — спросил я.

Ее дыхание сбилось, мои яйца напряглись.

— Я трахнул тебя, и это было все, чего ты от меня хотела.

Я окинул ее жарким взглядом, мой рот растянулся в волчьей ухмылке.

— Ты необыкновенная.

— Ты все усложнил, — произнесла она, проводя ладонями по переду платья. — Мужчины всегда все усложняют.

Позволь мне показать тебе, насколько чертовски сложным я могу быть, советник. Мне потребовались все силы, чтобы остаться на месте, мои руки нашарили в карманах брюк.

— Не хочешь пояснить? — хрипло спросил я.

На мгновение я подумал о возможности ее отказа, но выражение ее лица выразило уступку раньше, чем это сделали ее губы.

— Я идеальная женщина. Я не хочу встречаться ни с тобой, ни с кем-либо еще. Я хочу трахаться.

Я наклонился вперед. Изменение распределения веса, когда картинка крутилась у меня в голове, помогло мне попытаться подавить растущий стояк.

— Мужчины согласны, пока не поймут, что я серьезно не хочу с ними встречаться. Тогда это превращается в болезненную навязчивую идею или личное тяжелое положение, чтобы убедить меня.

Я мог быть чертовски убедительным. Мои руки вытянулись в карманах, фантомная боль пульсировала в ладонях, как будто я уже ударил ее по заднице.

— Ты их призрак.

Мария покачала головой.

— Я не привидение.

— Как бы ты назвала отказ отвечать на мои звонки? Ни одного звонка. Ни одного электронного письма. Ни одного приглашения — как профессионального, так и личного, никогда не принималось.

Она избегала меня, как будто это было ее работой на полный рабочий день.

— Последствия нарушения условий.

— Мария, романтические договоренности — это не то, что ты можешь нарушить вприпрыжку.

Она погрозила мне пальцем.

— Возражаю, у нас не было романтических отношений.

— Отклоняется. Секс — это романтика, нравится тебе это или нет.

Черты ее лица затуманились.

— Не по определению.

Я закатил глаза.

— Тогда как бы ты это определила?

— Выброс окситоцина. Взаимовыгодное удовлетворение потребностей.

Все, что я мог делать, это изучать то, как она запрокинула голову, обводить взглядом каждую черточку лица, каждый изгиб ее тела, фантазируя о том, как я сжимал ее волосы и удовлетворял все эти потребности, пока окситоцин нашего освобождения не начал бы вытекать из нее мощными струями.

— Перестань за мной наблюдать.

Я фыркнул, качая головой.

— Я просто пытаюсь понять, почему ты все усложняешь настолько, насколько это необходимо.

— Прошу прощения? — Мария выпрямилась.

Ровное ее дыхание было самым сладкозвучным звуком, который я слышал за последние часы. Она больше не была моим ограниченным, испуганным животным. Она была моей своевольной королевой, отчаянно пытающейся увековечить эту иллюзию, что она эмоционально недоступна, кроме как хорошо провела время. Но, несмотря на мое желание заставить ее извиваться подо мной, я хотел от нее кое-чего другого — источника этого постоянного биения за клеткой ее груди.

Эта мысль была необузданной, как быстро летящая пуля, которая ускользала от захвата в поисках своей цели. Я хотел Марию Таварес — завтракать, обедать и ужинать, и любым другим способом заполучить ее. Я хотел, чтобы ее умные губы нашептали мне на ухо все ее секреты. Я хотел, чтобы она оказалась у меня на коленях, чтобы моя ладонь обхватила ее бедро, придвигаясь все ближе и ближе к вызывающему экстаз местечку между ее ног. Я хотел быть источником ее счастья и ее презрения.

И, несмотря ни на что, я собирался заполучить ее.

— Я понимаю, ты не хочешь смешивать физическую близость с романтикой, — начал я, фыркнув. — Но жизнь была бы проще, если бы ты осознала, что проблема в тебе, а не в мужчинах.

Она усмехнулась, откинув голову назад с презрительным хихиканьем.

— Пожалуйста. Избавь меня от самоуверенности. Мужчины — не жертвы.

— Ты мне искренне нравишься.

Это признание меня не смутило. Я знал, что мне нравилось. Мне нравились красивые вещи. Мне нравилась эта терновая королева, которая щелкала челюстями всякий раз, когда я подходил слишком близко. Она была дихотомией дикой и испуганной. Я не мечтал приручить ее или погасить хищную энергию. Я хотел обеспечить ей дом, безопасное пространство, чтобы она расцвела и стала чем-то прекрасным.

Нежная и грозная, как роза.

Это заявление заставило ее побледнеть, а глаза вспыхнуть.

— Было бы мило или, как минимум, вежливо с твоей стороны сообщить мне, что не заинтересована в продолжении этого вечера… как бы ты хотела, чтобы я называл нас?

— Не было никаких ‘нас’. Мы трахались! — злобно выплюнула она.

— Прекрасно, — согласился я. — С твоей стороны было бы великодушно сообщить, что тебе больше неинтересно трахаться со мной.

— Я запомню это, когда в следующий раз твоя помощница позвонит моей, чтобы договориться о встрече, — кипела она. — И пусть запись покажет, что я бы продолжила трахать тебя, если бы ты отредактировала свой запрос.

Я прислонился спиной к стене, наблюдая за ней поверх своего носа. Я держал себя в руках, не обращая внимания на молнию под пупком и на сужение и раскрытие кровеносных сосудов по мере того, как мой гнев накалялся.

— Отредактировал какой запрос?

— Я предоставила тебе двадцатичетырехчасовой льготный период для изменения твоего запроса на завтрак, а ты этого не сделал.

— Изменить мою просьбу? Это был завтрак, Мария. А не гребаное обручальное кольцо.

— Зачем нам вообще нужно было куда-то идти? — требовательно спросила она. — Зачем вам понадобилось усложнять то, что могло бы быть простым взаимовыгодным соглашением?

— Что, черт возьми, с тобой не так? — я резко выпрямился, мои руки выскользнули из карманов. — Кто причинил тебе такую сильную боль, что ты не можешь смириться с мыслью о том, чтобы пообедать со мной?

Она вздернула подбородок, но глаза выдавали ее. Боль сверкала в них, как редкий драгоценный камень. Горло Марии дрогнуло, затем она отвернулась от меня, подставив мне свой великолепный зад, ее вытянутый палец нажал кнопку вызова.

— Сколько еще? — спросила она.

— Мэм, мы работаем так быстро, как только можем.

— Вы знаете, сколько стоит аренда в этом здании?

Диспетчерский центр отключил звонок, что было хорошо, потому что с меня было достаточно этой двойственности и танцев вокруг ее скрытых чувств.

Мои шаги были длинными и короткими, когда я проник в ее пространство, убирая ее руку с кнопки вызова. Она двинулась, чтобы вырвать свою руку из моей хватки, но я удержался, потому что что-то недвусмысленно подсказывало мне, что ей нужен кто-то, кто поддержал бы ее и не отпустил, когда стало бы тяжело.

Я мог бы быть таким человеком.

Глаза Марии округлились, она оторвала взгляд от того места, где я обхватил своими сильными пальцами ее тонкие пальцы.

— Я задал тебе вопрос.

Во второй раз за сорок восемь часов ее нижняя губа задрожала, прежде чем ярость отразилась на ее лице.

— Мне не так легко, как тебе! — закричала она на меня, пытаясь высвободиться из моих объятий, но я не сдавался. — Ты можешь выставлять себя напоказ, потому что у тебя есть член, и общество проглатывает это дерьмо. Но когда женщины подражают этому, нас демонизируют. Мы шлюхи.

Мои брови сошлись на долю секунды, когда я изучал ее румяное лицо, румянец проложил дорожку от декольте и залил щеки.

— Ты не шлюха. Ты можешь трахаться как шлюха, но ты не шлюха, — пробормотал я, притягивая ее ближе к себе.

Ее ноги на шпильках двигались охотно, даже когда выражение ее лица требовало от нее иного.

— Расскажи мне, что легкого есть в моей жизни в твоих семисотдолларовых туфлях, пока ты смотришь на меня сверху вниз из-за своей пластики носа, Таварес.

Моя рука выскользнула из ее руки, вместо этого скользнув к ее талии, чтобы крепче прижать ее к себе. Так близко от нее пахло чертовски опьяняюще, как от дорогой поездки в тропики по системе "все включено" — сливочно-кокосовая сладость, смешанная с чем-то слегка легким и терпким.

Следующий вдох Марии был резким, но в нем отсутствовал страх. На его месте было возбуждение, потому что Мария Таварес была чертовски бесстрашной по своей сути. Ничто не стояло у нее на пути, кроме нее самой. Я прижал ее спиной к зеркальной стене, ее пухлая задница ударилась о поручень. Она не сопротивлялась, когда я прижался своим лбом к ее, кончик моего носа лениво коснулся ее носа.

— Я жду, советник.

— Пошел ты, Джордан.

Она извивалась подо мной, но от этого жеста только больше крови прилило к моему наливающемуся члену. Я прижался к ее животу, едва сдерживая смех, когда ее глаза рефлекторно полуприкрылись в ответ. Ее рот приоткрылся, издав тихий вздох, когда слова вырвались из нее, пока не донесся ее бесстрастный голос.

— Мне не нужно это дерьмо.

Мои пальцы собственнически впились в ее талию, ее бедра прижались ко мне в ответ. Ее рот говорил одно, ее тело кричало что-то другое. Я наклонился вперед, встречая следующий изгиб ее бедер, наслаждаясь тихим вздохом, который вырвался у нее и пробудил первобытную часть моего разума. Мой рот нашел раковину ее уха.

— Скажи мне, почему ты ненавидишь мужчин.

Ее руки уперлись мне в грудь, но я не пошевелился.

— Я не ненавижу мужчин, — слабо возразила Мария, ее голова откинулась назад, прислонившись к зеркальной стене, обнажая свою золотистую шею с приглашением, которое я с готовностью принял.

Мои губы коснулись вибрирующего сухожилия там, от этого жеста ее кровь забурлила сильно и быстро.

— Кто причинил тебе боль, милая?

Ее тело изогнулось, ее вздымающиеся груди коснулись моей груди. Моя правая рука скользнула с ее талии, нащупывая подол ее платья.

— Он был таким же придурком, как я?

Она вздрогнула. Кожа Марии была как шелк под моими блуждающими, властными пальцами, когда я исследовал свой путь вверх по ее бедру, пока не сжал в ладони ее пышную задницу.

— Расскажи мне все о нем, — сорвалось с моих губ в гортанной мольбе, мои зубы прошлись по мягкому месту под ее ухом, ее пульс бешено колотился.

Я хотел знать, что случилось с этой женщиной. Кто причинил ей такую непоправимую боль, что она отказалась позволить себе увлечься кем-либо? Руки Марии вцепились в мою рубашку, притягивая меня ближе. Она обхватила ножкой ягодицу, которую я поглаживал, вокруг своей талии, ее сердцевина прижалась к узкому выступу моих брюк. Ее губы приоткрылись, когда она смаковала трение, двигая бедрами более настойчиво. Ладно, она не хотела говорить прямо сейчас. Я задрал ее платье, закручивая облегающий материал вокруг талии.

Хищный голод клокотал в моей груди. Панель ее красных кружевных стрингов промокла, воздух был наполнен ароматом ее возбуждения, в то время как мой член прижимался к прикрытым одеждой складкам ее киски. Я хотел быть в ней. Мне хотелось наклонить ее, упершись руками в поручень, и дать ей все, за что я цепко держался последние шесть месяцев.

Но я этого не сделал и не стал бы, потому что Мария, возможно, и трахалась как шлюха — но она таковой не была, и я бы не стал трахать ее в лифте. Однако она покинула бы это такси как оксюморон — временно насытившись, но изголодавшись по тому, что только я мог ей дать. Мои пальцы зацепились за кружево, проводя им по выпуклости ее пухлой попки, вниз по бедрам, пока они с мягким стуком не опустились к лодыжкам на каблуках. Наклонившись, я снял их с ее туфель на шпильках, засовывая промокшую ткань в карман, затем уставился на гладкий холмик передо мной.

Мария наблюдала за мной поверх плавного изгиба своего носа, ее свинцовые глаза пытались сфокусироваться, а тяжелая грудь поднималась и опускалась.

— Ты не можешь оставить их себе.

— Считай это сувениром за мои неприятности, — пробормотал я, похлопывая по карману, где находились ее трусики, прежде чем поднялся на ноги. — Ты собираешься дать мне то, что я хочу сейчас?

— У тебя есть презерватив? — спросила она.

Я покачал головой, чтобы избавиться от непристойного заявления. Я не смог бы отреагировать на это, даже если бы захотела.

— Я не собираюсь трахать тебя здесь, Мария.

На ее лице промелькнуло разочарование. Я бы не стал. Даже если бы она умоляла, потому что секс был тактикой уклонения, а я хотел ответа.

— Ты же знаешь, что я не это имел в виду.

Мария уставилась на разметку на полу, без сомнения, выигрывая время, и ее челюсть напряглась. Я знал этот взгляд. Нечто среднее между тем, чего требовала гордость, контрастирующее с покорностью тел. Постукивая внутренней стороной своих каблуков по моей ступне, она вздрогнула, и ее подтянутые ноги раздвинулись, чтобы вместить ширину моего тела, когда я подошел ближе. Она с трудом сглотнула, чтобы прочистить горло, ее темные глаза пристально смотрели на меня.

Она что-то скрывала. Я не мог определить, что именно, но это присутствие было практически материальным, оно существовало в хищной энергии, циркулирующей в замкнутом пространстве. Она расправила плечи, ее голова откинулась назад, когда поражение омрачило ее черты. Я хотел вырвать у нее признание. Я хотел знать, какой ублюдок лишил ее доверия, кто подарил ей чип на плечо. Корона ее комплекса превосходства наклонилась вокруг своей оси, каждый ее своевременный вдох теперь был попыткой взять себя в руки.

Я понял, что Мария всегда боролась только за это — за контроль.

Мне тоже нравился контроль. Я предпочитал превосходство всему остальному. Без этого я не достиг бы того, чем был в жизни, но она права. Мы жили в обществе, где мне по сути было легче, потому что я был мужчиной, а люди уважали такого рода поступки со стороны мужчин, а она женщина, попавшая в ловушку социальных конструкций, к которым ей не принадлежало место, потому что гендерные нормы были чушью собачьей.

Независимая, способная, своевольная и непокорная.

— Никто не причинял мне вреда.

Признание повисло между нами; черты ее лица застыли. И вот так я понял, что потерял ее на целый день. Я не злился из-за этого, я ожидал этого.

Опустив голову ей на плечо, я снова нашел губами ее ухо, моя нижняя губа коснулась бриллиантовой серьги в мочке ее уха.

— Ты полна этого.

Я отодвинулся от нее, наблюдая за расширением ее зрачков, за сбившимся дыханием. Мария повозилась со своим платьем, натягивая его обратно на место, ее губы скривились, когда ткань коснулась того места, где когда-то были ее стринги. Я изучал ее, как будто она была произведением искусства из Лувра. У нее был облик и загадочность Моны Лизы, но сила Красавицы Ферроньер — неизвестной женщины. Она была загадкой, такой навязчиво красивой, ее личность отчаянно нуждалась в раскрытии. Я удержался от желания соблазнить ее рот, размазать этот плотоядный оттенок красного, нарисованный на ее слишком пухлых губках.

Лифт снова ожил, нарушив притягательную напряженность момента, когда наше путешествие к автостоянке началось заново. Я улыбнулся, рассмеявшись в нос, и отступил назад. Проклятое космическое вмешательство.

Мария двигалась с проворством снаряда, когда двери лифта открылись, ее каблуки врезались в цементный пол, эхо от них отдавалось в гараже. Она была в добрых двадцати футах от меня, когда ее шаги внезапно прекратились, а плечи расправились.

— Джордан? — позвала она, поворачиваясь на каблуках.

Она прикусила нижнюю губу, наблюдая за мной.

— Что ты делаешь в субботу?

Я сунул руку в карман, проводя подушечками пальцев по кружевной ткани ее трусиков. Ты, я надеялся.

— То, что любой хороший юрист делает по субботам.

Сработало.

— А что?

Она кивнула.

— Не бери в голову.

Мария повертела ключи в длинных пальцах, поворачиваясь в противоположном направлении, ее длинные ноги целеустремленно шагали к белому BMW 328i.

— Таварес, — сказал я, акустика стоянки отразила мой голос, сбив ее с толку. Она посмотрела на меня через плечо. — Почему ты спросила?

Мария громко выдохнула, ее позвоночник выпрямился, как шомпол.

— Я хотела узнать, не присоединишься ли ты ко мне на свадьбе в Кейптауне.

Что ж, это было приятной неожиданностью. Наклонив голову в ее сторону, я ухмыльнулся.

— Ты приглашаешь меня на свидание, советник?

Ее брови коснулись линии роста волос.

— Н-нет! — пробормотала она. — Я приглашаю тебя на свадьбу в качестве...

Она порылась в своем обширном лексиконе в поисках термина.

— Услуги.

Услуга? Она побледнела, запинаясь в поисках другого слова.

— Как коллегу, — Мария кивнула головой, остановившись на этом выражении. — Еду готовит какой-нибудь пятизвездочный шеф-повар Мишлен, а само заведение обходится родителям невесты в двести пятьдесят. Да или нет?

Она хотела отрицать, что это было свидание, и это нормально. Она могла называть это как ей заблагорассудится, потому что это было начало, и она сделала это на своих собственных условиях — контроль, помнишь? Я демонстративно почесал легкую щетину на подбородке, задумчиво покачивая губами из стороны в сторону.

— Это немного увлекательно.

Я был на Мысе только один раз, на самой высокой точке, в отчаянной попытке спасти свой брак с Кэтрин. Это, конечно, было до того, как я понял, что была вероятность, что Лана могла это сделать… в любом случае.

— У меня уже забронирован номер. — Она сморщила нос, как будто попробовала что-то неприятное. — Если ты хочешь составить мне компанию, я позабочусь о твоем размещении.

Я продолжил свое выступление — кто-то должен был присудить мне "Оскар" — скрестив руки на груди, как будто обдумывая это, но это была чистая фанфара. Мы оба знали, что я соглашусь.

— Я приду в качестве твоей пары.

— Это не свидание.

Вытащив ее трусики из кармана, я покрутил их на пальце, прежде чем отвернуться от нее. Я услышал, как возмущенный звук все-таки вырвался из нее.

— Я заеду за тобой в девять утра в субботу.

— Ты можешь это убрать? — крикнула она шепотом. — И я уезжаю в пятницу утром. Я сообщу тебе подробности о месте проведения.

— Тогда я заеду за тобой в пятницу утром, — ответил я, засовывая ее трусики обратно в карман.

Я не собирался упускать возможность снова оказаться с ней в ловушке.

— Прекрасно.

Мария кивнула.

— Я пришлю тебе свой адрес эсэмэской.

— Спокойной ночи, Таварес.

Мы собирались позавтракать, несмотря ни на что.

И на этот раз это произошло бы не после одной ночи.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

По-видимому, приобретение второй комнаты в Чатеме, Массачусетс, когда это была мизансцена самых роскошных свадеб тысячелетия, было попыткой сродни попытке отрастить девственную плеву обратно — невозможно без хирургического вмешательства.

В данном случае операция проходила в виде раскладушки. Раскладушка, на которой я не могла представить, как удобно разместился бы Джордан при его шестифутовом росте. Это зрелище напомнило мне о том времени, когда ма ни свет ни заря ворвалась в комнату Шона в пятнадцать лет, а за ней по пятам следовал мой покойный отец, чтобы указать на то, как глупо он выглядел, зацепившись лодыжками за изножье кровати. В тот же день они купили ему новый матрас и каркас кровати.

С точки зрения меня, тогда шестнадцатилетней, мой младший брат, получив что-то, привел в действие моего зеленоглазого монстра, даже если он выглядел глупо в той постели. Это разозлило меня, потому что он получил то, чего не получила я. Я спала на той же кровати, которую унаследовала от младшего двоюродного брата, когда мы иммигрировали в Штаты, с пружинами, впивающимися в бок, и дырой размером с мой кулак внизу, которую мама несколько раз пыталась заделать. Моих родителей не особенно тронула моя страстная речь, когда я перечислила свой репертуар талантов, которые должны были заслужить такое же отношение, как к маминому золотому мальчику. Итак, я потратила все деньги, которые заработала тем летом, работая в почтовом отделе адвокатской конторы в Фолл-Ривер, чтобы купить себе новый матрас. Для меня это был эпохальный момент, определяющий характер.

Мама была недовольна, что я потратила все свои заработки на поролоновый матрас. Папа, с другой стороны, изо всех сил старался сдержать гордость за то, что я работала ради того, чего хотела. В тот год он заключил со мной печально известную сделку. Сколько бы я ни откладывала на колледж, он соответствовал этому, куда бы я ни хотела поступить.

Я нацелилась на Гарвард. Единственное заведение, в которое я когда-либо мечтала попасть, место, которое, я знала, стало бы сутью того, кем я была, и гарантировало, что я смогла бы найти выход из всего и во что угодно, включая новый матрас, если бы захотела.

Я проводила каждый свободный час, совмещая учебу и работу везде, где только могла, и папа выполнил свою часть сделки, когда пришло время. Или, по крайней мере, я думала, что это так, пока он не умер после непродолжительной борьбы с раком. Вот тогда правда вышла наружу, и все изменилось. Моя мечта финансировалась за счет второй ипотеки на дом моего детства, и эта ипотека финансировалась за счет разрушающегося строительного бизнеса моего отца, дефицит которого был настолько велик, что вы могли бы увидеть алый цвет его банковских выписок с высоты птичьего полета.

Мы так и не узнали. Папа до самого последнего вздоха не подавал нам ни малейшего намека на то, что что-то не так. Только в тот день, когда мы отправились выбирать гроб и заказали организацию похорон, все выяснилось. В счетах ничего не было — и что хуже всего? Чтобы сохранить лицо, нам все равно пришлось показать португальскому сообществу, что с финансовой точки зрения все в порядке, насколько это возможно. Папе все равно достались дорогие похороны, сотни людей входили и выходили из похоронного бюро, невнятно бормоча соболезнования. Ма была убитой горем, истеричной женой, цеплявшейся за Шона в поисках поддержки. Наши сестры сидели в конце ряда соответственно, двенадцати и десяти лет, убитые горем и совершенно не подозревающие о новообретенной нужде нашей семьи и о том положении, в котором оставил нас бледный человек в гробу. Я почти не помнила похорон, но вспомнила, как смотрела на его пропитанное формальдегидом тело и восковой цвет лица, когда вопрос пульсировал в моих венах и оцепенение окутывало мой разум.

Почему он обманул нас? И что я за начинающий юрист, если даже не могла разоблачить ложь своего отца? Мужчина, которого я любила всю свою жизнь, который вырастил меня, который был частью меня. Если мой отец мог так легко солгать нашей семье, то кто еще мог солгать и мне?

На мгновение я подумала о возможности того, что мне пришлось бы бросить Гарвард, даже если я проучилась в нем три года, и это убило меня. Я не хотела отказываться от того, за что боролась, и в двадцать один год у меня был экзистенциальный кризис. Я доверяла своему отцу, а он разрушил это доверие, когда сделал свой последний вздох. Я не видела никакого немедленного выхода из создавшегося затруднительного положения.

Возможно, это было сочетание того, что Шон был Шоном, или его семейной преданности и чувства ответственности как нового мужчины — "главы" семьи, но благодаря ему мне никогда не приходилось бросать работу, чтобы содержать семью.

Шон нес ответственность за то, чтобы вывести нашу семью из кризиса. Мой младший брат отказался от своей мечты, чтобы я смогла осуществить свою — и более десяти лет спустя я так и не смогла до конца простить себя за это, даже если бы я отплатила ему тем же, а потом еще кое-чем. Даже если я пыталась загладить вину перед своей семьей, компенсируя это таким образом, что это делало меня властной и невыносимой на тот период, когда я пыталась формировать их жизнь.

Я пыталась помочь — и им, и себе, потому что меня очень беспокоило, что я когда-либо полагалась на своего младшего брата. Но я не хотела, чтобы меня спасал другой мужчина, когда это был мужчина, который подвел меня в первый раз, дав обещание, которое он никогда не смог бы сдержать, семья это или нет.

Называйте это как хотите — недоверием, скрытыми проблемами с папочкой или травмой, о которой, возможно, Генри, субъективный ублюдок, в конце концов, был прав. Мой отец подвел меня, и эта иллюзия безопасности чуть не погубила моего брата под тяжестью всего этого. Оглядываясь назад, я понимала, что Шону не следовало этого делать, а мне не следовало ни от кого зависеть в воплощении своих мечтаний в реальность. Я пообещала никогда больше не ставить себя в такое положение. Я верила, что такого рода самосознание и проницательность были именно тем, что Генри, субъективный ублюдок, искал. Он бы не выбросил меня, если бы я просто открылась. Может быть, я бы не убегала от Джордана при каждой возможности, если бы там не существовало возможности пострадать так, как я причиняла боль другим. Была вероятность, что я просто перестала бы бежать, если бы поняла, что земля подо мной твердая, а не на краю пропасти.

Может быть, тогда я стала бы счастлива.

— Мэм, с раскладушкой все в порядке? — голос гостиничного оператора донесся до меня, вытаскивая из глубин воспоминаний.

Раскладушка была в порядке? Если бы Джордан не поехал на такси обратно в другой прибрежный город, он нигде не снял бы номер. Даже мотели были забронированы полностью. Действительно ли в этот момент я беспокоилась о том, что его нога коснулась бы моей, когда я трахнула его в лифте менее двадцати четырех часов назад?

Он взял с собой на память мою любимую пару нижнего белья La Perla.

— Нет, все в порядке.

— Нужно ли мне скорректировать ваше размещение для размещения двух человек на две ночи?

Я сглотнула.

— Да, все в порядке.

Мы пробежались по остальным процедурным деталям, которые показались более сложными, чем того стоили, прежде чем звонок завершился.

Опустив трубку обратно в приемник, я помассировала виски, напоминая себе, что смогла бы справиться с тем, что случилось в выходные. По крайней мере, я собиралась на свадьбу не одна.

Я вздрогнула, когда мой настольный телефон ожил до того, как раздался звонок. Было уже больше шести вечера. Что теперь? Наклонившись вперед, я смягчилась при виде имени Саши. Опершись локтем о край стола, я прикусила внутреннюю сторону щеки, прежде чем сказала:

— Привет.

— Я как раз собираюсь уходить, но Лиза говорит, что какой-то джентльмен настаивает на разговоре с тобой лично, — объявила Саша, звуча так же удивленно, как и я.

У меня не было на это веской причины. Хотите, чтобы случайный секс был легким без NDA? Никогда не совершайте ошибку, рассказывая партнеру по постели, где вы работали. Следите за тем, чтобы названия должностей были на высоком уровне. Если вы совершите роковую ошибку, разгласив, на чьей зарплате состоите, вы рискуете получить доставку цветов с записками следующего содержания: «Скучаю по тебе!», или импровизированное: «Я был по соседству, давай пообедаем!», или, что еще хуже, страстные, театральные выходки, когда приходит неизбежное: «Может быть, нам стоит повидаться с другими людьми». Бле.

Никто не знал, что я здесь работала, кроме Шона, Джордана и...

— Дуглас Паттерсон.

Саша только что сказала Дугласа Паттерсона? Мой желудок скрутило, кислота, как желчь, поползла по моему тракту. Я была готова поспорить, что, когда я посмотрела на свое отражение в пудренице, кровь отхлынула от моего лица. Я не видела его с тех пор, как Шон и Ракель поженились.

И даже тогда мы не обменялись друг с другом и двумя словами. Я только что прожгла взглядом дыру размером со свой сжатый кулак у него на затылке при каждом удобном случае.

— О-о-о-кей.

Я возмутилась предательской дрожи в моем голосе. Черт.

И, как чуткая ассистентка, которой она и должна была быть, Саша не сбилась с ритма.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Да, — отрезала я, выпрямляясь на стуле. — У меня просто кружится голова.

Я могла представить себе фигуру Саши, переминающуюся с ноги на ногу за своим столом, недоверие, без сомнения, исказило ее черты.

— Я попрошу Лайзу привести его сюда. Мы с ней идем вместе в кино.

Как мило с ее стороны поделиться большим количеством информации, чем мне было нужно. Она подружилась со своими коллегами. Вероятно, я могла бы позволить себе учиться у нее.

— Хочешь, я принесу тебе салат, прежде чем мы уйдем? Кино начнется только через час.

— Нет, спасибо.

Если я что-нибудь и съела, не было гарантии, что я не проглотила бы это. Снова повесив трубку, я выдвинула нижний ящик стола и положила клатч себе на колени. В нем было достаточно места для пяти вещей — моего кошелька, телефона, ключей от машины, пудреницы и моей любимой матовой помады MAC, удачно названной — Antique Velvet.

Мои дрожащие запястья двигались с проворством маракасов, что затрудняло открытие пудреницы. Единственное, что немного сняло тревогу, это когда я, наконец, открыла ее и поняла, что все по-прежнему совершенно нетронуто. Моя помада не потекла кровью из-за обильных чашек кофе, которые я выпила сегодня. На моем носу отсутствовал какой-либо блеск, ни одна непослушная ресничка не торчала на своем месте.

Я была само совершенство.

Безупречно красивая.

Прекрасно образованная.

Совершенно скрытый гребаный беспорядок. Я с чувством поражения сунула пудреницу обратно в клатч и закрыла нижний ящик как раз в тот момент, когда раздался тихий стук в дверь.

Выпрямившись на стуле и пытаясь сохранить равновесие, я сцепила руки перед собой на столе, затем использовала каждую каплю уверенности, которая у меня была, чтобы напомнить себе, кто я, черт возьми, такая.

— Входите.

По команде Саша открыла дверь, отступив в сторону, чтобы протянуть руку. И так же быстро, как пришли это самообладание, все это разлетелось вдребезги у моих ног. Мне сразу показалось, что комната давила на меня, когда Дуги проник в мое внутреннее святилище, единственное место, где я всегда оставалась неприкосновенной.

Саша не двигалась, ее взгляд метался между мной и Дуги, пытаясь понять нас обоих, и я не могла сказать, что винила ее. У меня здесь раньше были мужчины, но никто не был похож на него. Мое поверхностное дыхание вырвалось из меня быстрее, чем мне бы хотелось, а затем голос Джордана проник в мою голову.

Расскажи мне о нем.

Дуги едва дотягивал до очень внушительных пяти футов десяти дюймов, с плечами квотербека, глазами того же оттенка сосны, темными волосами, коротко подстриженными по бокам и немного длиннее на макушке. Он примерно неделю не брился, темные волосы были густыми и жесткими на линии подбородка и верхней губе. Это смягчило изгиб его носа, оставшийся от того места, куда я ударила его почти двадцать лет назад. Даже с заметным искривлением носовой перегородки, Дуги все еще красив в своем роде "мальчик по соседству". Теперь, когда я больше подумала бы о том, что он мог бы быть двойником того футболиста из колледжа, о котором Шон продолжал молиться, чтобы его задрафтовали в НФЛ, Джимми Гаро-что-то в этом роде.

В поведении Дуги не было высокомерия. Никакой бравады. Никаких титулов или почестей. Он просто Дуги. Лучший друг моего брата. Приемный сын моей мамы. И тот, кто сбежал.

Голос Саши был долгожданной отсрочкой.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, мистер Паттерсон?

Дуги вздрогнул от формального употребления своей фамилии, натянутая улыбка исказила черты его лица.

— О, эм, — он взглянул на меня, его горло дрогнуло, — не-а, все в порядке. Я здесь ненадолго. На парковочный счетчик внесено немного.

У Дуги всегда был ярко выраженный новоанглийский акцент, отчетливо напоминающий наш родной город с его пропущенным "Р" и слиянием гласных. Я отказалась от этого акцента в пользу чего-то неуловимого, чего угодно, что отличало бы меня от корней моей семьи.

Джордан был единственным, кто слышал все до конца. Если мне не изменяет память, это был его ледокол.

Ты не местная.

Все, что я сказала в ответ, было:

Хороший слух.

Только после второго бокала вина я призналась, что не только не бостонец. Я была девочкой из Фолл-Ривер, которая провела первые девять лет своей жизни в северной части португальского архипелага Сан-Мигель, играя в Атлантическом океане, мои волосы благоухали морской солью, а солнце вытягивало меланин из моей кожи, не заботясь ни о чем в мире.

Я задавалась вопросом, когда я стала так сильно заботиться о том, как люди воспринимали меня, и когда я перестала так мало заботиться о том, как я воспринимала их. Дуги был жертвой этого менталитета, не так ли? Он выглядел совершенно неуместно в моем девственно чистом и белом офисе скромных размеров, обставленном современной мебелью с четкими линиями. Опилки прилипли к ворсинкам его поношенных джинсов, которые сужались на коленях. Джинсовая куртка натянулась на его широких плечах, облегая изгибы бицепсов. Он определенно сменил ботинки со стальными носками на чистые, неброские кроссовки Nike, украшающие его ноги.

Там, где Шон был неуклюжим и высоким в старших классах, Дуги был на пути к очень многообещающей карьере футболиста в колледже, если бы он не порвал ACL во время драки на последнем курсе. Его стипендия взлетела на воздух, но он никогда не злился. Он никогда не горевал по этому поводу. Дуги вращался, как колесо, которое продолжало вращаться. Он отказывался оставаться в застое.

— Спасибо, Саша, — сказала я, изобразив самое близкое к улыбке, на какое был способна. — Увидимся завтра. Приятного просмотра.

Она побледнела. Я редко вспоминал какие-либо несущественные детали, которыми она делилась, но я твердо намеревалась запечатлеть этот день в своей памяти.

Саша неловко улыбнулась в ответ и молча кивнула Дуги, прежде чем закрыла за собой дверь. Я подождала, пока не услышала, как ее голос и голос Лизы стихли вдали, без сомнения, пытаясь понять, во что они только что были посвящены.

Дуги потер затылок, его глаза обшаривали комнату, впервые исследуя ее, пока не остановились на мне. Ему было неловко передо мной, и это чувство было взаимным. Каков был поведенческий этикет, когда ты трахался с кем-то, встречи с кем не мог избежать до конца своей жизни?

— Привет, — сказала я, гордясь тем, что сохранила хоть каплю своего мужества. — Это сюрприз.

Пальцы Дуги сжались вокруг конверта из плотной бумаги, который он держал в свободной руке.

— Да, — согласился он, прочищая горло. — Извини, что ворвался к тебе вот так, без предупреждения.

Тишина повисла в комнате. Я перевела взгляд на конверт, а затем снова на него. Я не стала спрашивать, как он. Я знала ответ — через несколько дней обручен, гордый отец и блаженно счастливый, — даже если сейчас он выглядел встревоженным.

— Я, э-э, я хотел спросить, не могла бы ты взглянуть кое на что для меня, — он поднял конверт, ерзая на месте.

— Конечно, — я расцепила ладони, протягивая руку в его направлении. — Что это? — спросила я.

Дуги медленно придвинулся ко мне, его непроницаемые черты лица углубились. Я чувствовала запах грубого дерева на его коже поверх землистого мускуса его острого одеколона, который напомнил мне толченый перец, смешанный с березой, все это время непрошеные мысли пытались прорваться через мой барьер, но я не позволила им. Не было смысла переживать это снова.

Дуги вложил конверт в мою руку, прежде чем провел открытой ладонью по своему лицу.

— Это брачный контракт.

Мои пальцы непроизвольно сжали конверт, мой взгляд встретился с его взглядом. Эти невероятно зеленые глаза изучали меня с настороженностью, которая больше подходила ребенку.

— Ты же знаешь, я не занимаюсь семейным правом, — посоветовала я ему, но конверт не выпустила из рук.

— Я знаю, но... — начал он, колебание отразилось на его лице, пока он подыскивал слова. — У родителей Пен в заднем кармане все юристы Новой Англии, и ты единственный человек, который остался бы беспристрастным.

Беспристрастной? Скажите это кому-нибудь, кто не знал, что его хорошо накачанный член слегка выступал вправо так же, как и его нос. Но, конечно, я могла бы быть справедливой.

— К тому же, ты кое-что знаешь о контрактах.

Мои губы плотно сжались от этого двусмысленного комментария. Ладно, уговорить его подписать соглашение о неразглашении, в котором оговаривалось, что он никогда и никому не смог бы рассказать, что мы с ним когда-либо были "он и я".

Клей на запечатываемом конверте ослабел, как будто он открывал и закрывал его десятки раз. Мои пальцы перебирали содержимое, цепляясь за стопку переплетенных распечаток, украшенных яркими флажками, что действовало как уловка для обмана. Я знала эту тактику, потому что сама ее использовала. Используйте яркие цвета, чтобы обезоружить и укрепить иллюзию того, что вы в безопасности и можете доверять содержанию документа, охотно подписывать и ни в чем не сомневаться.

Мой взгляд упал на фирменный бланк. Семейное право Гольдштейнов. Они были определением дорогих и безжалостных. Если бы они защищали кого-то, ты мог бы с таким же успехом развернуться и уйти из-под удара. Я откинулась на спинку стула, глядя на него поверх стопки бумаг, направляя на него свой пристальный взгляд.

— С таким же успехом ты можешь сесть.

Стул напротив моего стола прогнулся под весом Дуги. Ушедшая тишина поверх мощного стука моего сердца вернулась, когда мои глаза пробежались по страницам.

— Пен сказала, что видела тебя на этой неделе.

Я не подняла на него глаз, благодарная за то, что смогла скрыть комок в горле при упоминании прозвища его невесты.

— Я не знал, что ты ходишь к психотерапевту.

— Я ходила, — уклончиво ответила я, не особенно настроенная заново переживать свое увольнение или состояние моего предполагаемого психического здоровья. — Тебя устраивает, что она оставляет за собой собственность в Бикон-Хилл?

Дуги скорчил гримасу, его левая непослушная бровь приподнялась.

— Это ее дом. В нем живет арендатор.

— А недвижимость в Итоне? — спросила я.

— Что? — Дуги наклонился вперед; его обтянутые джинсовой тканью предплечья покоились на потертых коленях. — Это наше.

Мой рот опустился вниз. Я была уверена, что он думал, что это общее достояние, но жаргон в этом брачном соглашении предполагал иное.

— А там сказано, что это не так?

Юрист предположил, что, если они разведутся, Пенелопа сохранит его полностью, так что…

— Ты можешь попросить внести поправку, — посоветовала я. — Если это твое...

Боже, я даже не хотел этого говорить. Сказав это, я сделала это реальным.

— Твоя семейная собственность.

— Это общее достояние. У меня есть на это деньги.

Был сделан акцент на — активе, как бы напоминая мне, что, хотя четыре года назад ему было нечем похвастаться, теперь у него было что-то осязаемое, что-то, что имело для меня вес и значимость.

Я примирительно кивнула ему головой.

— Я уверена, что это была оплошность, Дуги.

Аккуратно положив стопку на стол, я достала шариковую ручку из небольшого подстаканника и придвинула к себе блокнот, лежавший на углу моего стола. Сняв колпачок с ручки, я перевела взгляд с брачного контракта на юридический блокнот, пока писала предлагаемые поправки.

— Честно говоря, меня все это не волнует, — признался Дуги. — Деньги или недвижимость — это никогда не имело для меня большого значения.

Его нога подпрыгивала на полу, вибрация пробегала по моему столу, вода в моем стакане танцевала синхронно.

— Я просто... — он замолчал.

— Ты хочешь убедиться, что не подписываешь что-то, что может негативно повлиять на вашего сына.

Я знала это. Я никогда и словом не обмолвилась с их малышом, который воплощал в себе черты обоих своих родителей, но предположила, что это было главной заботой Дуги.

— Вот именно, — пробормотал он, поворачиваясь на стуле так, чтобы закинуть руку на спинку кресла. — Брачный контракт — это безвкусица.

— Как и брак.

— Иисус, Мария, — сказал он запыхавшимся голосом.

Я подняла глаза на его лицо. Он был напряжен, как натянутая веревка. Его взгляд сосредоточился на окне позади меня.

— Оговорка по Фрейду, — поправила я. — Я полагаю, тебя не волнует супружеская поддержка в случае расторжения вашего брака?

Хотя я знала, что развод никогда не рассматривался им, потому что Дуги в них не верил. Его отец бросил его маму, когда ему было десять. Он серьезно относился к семье. Он не стал бы растить своего сына в неполной семье.

Дуги подтвердил мои чувства.

— Я не собираюсь разводиться.

— Значит, нет, тебя не волнуют алименты.

Он уставился на меня, вена на его лбу запульсировала от раздражения.

— Я сказал, никакого развода.

Ладно, для меня это не имело значения, даже если мысль о том, что он женился в эту субботу на той золотоволосой, богатой пони-трик, была невыносимой занозой в моем гребаном боку. Двигаемся дальше.

— У тебя есть 401 (k)?

— Отчасти.

Я покрутила ручку между пальцами, пытаясь понять смысл его новой двусмысленности.

— Что значит — отчасти?

Его поза на сиденье напряглась, жилы на шее пульсировали.

— Вроде того, — произнес он нараспев.

Я отложила ручку, бросив на него серьезный взгляд.

— Дуги, я не смогу тебе помочь, если ты не будешь откровенен со мной.

— В нем пять граммов, — его глаза сузились. — Как я и сказал. Вроде того.

Я провела языком по внутренней стороне щеки, прежде чем поджала губы.

— Пять тысяч долларов останутся твоими.

— Ну и дела, это здорово, — саркастически сказал он.

— Мне показалось, ты сказал, что деньги тебя не волнуют?

Стул, на котором он сидел, неожиданно отлетел назад, его ладони хлопнули по моему столу, когда его талия наклонила его вперед, выражение его лица исказилось в рычании.

— Мне наплевать на деньги. Меня волнует, что ее родители вывалили на меня это дерьмо за несколько дней до нашей свадьбы, и я сижу в офисе своей бывшей девушки, чтобы она могла пересмотреть брачный контракт, потому что я не могу пойти куда-либо еще.

Ах, вот в чем была суть его сомнений. Я моргнула, глядя на него, мою грудь сдавило, пока я старалась сохранять бесстрастное выражение лица.

Из-за отсутствия моей реакции Дуги выпрямился, потер глаза тыльной стороной мозолистых ладоней и шумно выдохнул.

— Извини, — его голос дрогнул.

— Все в порядке, — заверила я его, оставаясь неразговорчивой.

Я привыкла к этому — взрыву эмоций. Контракты любого рода делали людей замкнутыми и раздражительными. Однако была проблема с его выбором слов, которую я сочла проблематичной и которая требовала внесения поправок. Я снова обратила свое внимание на брачный контракт.

— Но я не была твоей девушкой.

Насмешка Дуги ударила меня в живот, когда он с самодовольным видом откинулся на спинку стула.

— Ты права. Ты никогда ею не была.

Я, в свою очередь, промолчала. Мое звонкое сердце сказало все, чего никогда не сказали бы мои уста. Я никогда не была его девушкой, но он заставил меня почувствовать себя особенной. Я никогда не была его девушкой, но он любил меня по-прежнему. Я никогда не была его девушкой, так почему же мысль о том, что он женится на ком-то другом, грозила разорвать меня по швам?

Тихое поскрипывание моей ручки по блокноту было единственным звуком, который я слышала еще пятнадцать минут, пока печатала остальные рекомендованные мной поправки. Закончив, я аккуратно оторвала листы от клейкой ленты, затем засунула их вместе с брачным соглашением обратно в бумажную бумагу, прежде чем предложила ему.

— Внеси в это поправку, — сказала я.

Дуги выпрямился, осторожно принимая конверт.

— Спасибо.

Он кивнул. Его тяжелые шаги настойчиво несли его к двери моего кабинета, как будто он не мог убежать от меня достаточно быстро, но когда он потянулся к дверной ручке, он остановился, взглянув на меня через плечо.

— Увидимся в субботу.

Это был вопрос, который прозвучал скорее как утверждение.

Желчь вернулась, обжигая мое горло, когда я удерживала его взгляд, атмосфера завершенности почти душила меня.

— Увидимся в субботу, Дуги.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Мария жила в облагороженной части Южного Бостона, в районе Морского порта. Ее кондоминиум представлял собой современное высотное здание из красного кирпича, выходящее окнами на канал Форт-Пойнт, который отделял Южный Бостон от центра города и впадал в устье реки, образующей Бостонскую гавань.

Это был необычно теплый день для марта, и прогноз на выходные выглядел многообещающим. Лучи слепящего солнца высоко в безоблачном небе падали на приборную панель моего Porsche Cayenne. Перед отъездом я снял с заднего сиденья бустер Ланы. Не то чтобы я скрывал тот факт, что у меня была дочь, я просто выжидал удобного момента.

Не нужно отказывать Марии или преждевременно пугать ее — снова.

Как по команде, стеклянные двери ее дома открылись. Было бы неуместно кусать свой сжатый кулак, но мне хотелось. Моей темноволосой красавице самое место было на трибунах Уимблдонского турнира с классическим стилем Wayfarer, который Ray-Ban убирал ее пышные волосы назад, как головную повязку, в одной руке — Louis Vuitton Keepall 50, в другой — черный клатч, подаренный на днях. На руке у нее была виниловая сумка для одежды и тонкая темная куртка. Легкие джинсы-скинни облегали ее стройные ноги, белая рубашка в рубчик длиной три четверти с четырьмя хорошо расположенными пуговицами, спускающимися спереди по ее пышной груди — две из которых были расстегнуты, демонстрируя щедрый туннель ее грудей, — заправлена в джинсы. Затем были потрясающие туфли на шпильках из блестящей рубиново-красной замши, потому что кем была бы Мария Таварес без своих туфель?

Я взглянул вниз на легкое шевеление моего члена в брюках.

— Веди себя прилично, — пробормотал я себе под нос, прежде чем взялся за ручку дверцы и вышел. Обогнув "Порше" спереди, Мария казалась удивленной, ее подведенные темные глаза вспыхнули.

— Тебе не обязательно было выходить, просто это…

Она перевела свой накрашенный взгляд на дорожную сумку и пакет для одежды.

— Я знаю.

Ни один из нас не пошевелился, на мгновение оказавшись в тупике, пока мы впитывали друг друга. Я пожалел, что не поцеловал ее в лифте. Это было бы отправной точкой, в которой я нуждался сейчас, чтобы сделать именно это. Я был не против подвергнуться перекрестному допросу Марии, ее взгляд переместился с моего на светло-голубую блузку на пуговицах, которую я носил в паре с брюками-чиносами верблюжьего цвета и белыми фургонами. Она приподняла бровь, оценив мой выбор обуви.

— Что? — спросил я с ухмылкой.

— Я никогда раньше не видел, чтобы ты носил кроссовки.

— И я никогда раньше не видел тебя в джинсах.

Румянец залил ее щеки, ее гипнотические красновато-коричневые глаза поднялись на меня.

Мария сняла очки, ее волосы упали вперед, и водрузила их на прямую переносицу. Проносясь мимо меня, она сунула клатч подмышку и потянулась к задней дверце машины. Мои ноги преодолели короткое расстояние, моя рука легла поверх ее руки на ручке, моя грудь прижалась к ее спине.

Ее дыхание сбилось. Осознавала ли она это, но ее вдох дал понять, что жидкость застряла у нее в легких, она подняла глаза и посмотрела на меня. У нее перехватило горло, прежде чем она сказала:

— Я могу открыть дверь машины, Джордан.

Я прикусил нижнюю губу, мои глаза прикрылись, когда я уставился на ее шикарный рот, накрашенный бычьей кровью.

— И я могу быть джентльменом, Мария.

Она еще долю секунды смотрела на мою прикушенную нижнюю губу, зажатую между зубами, прежде чем злобное фырканье покинуло ее, и она высвободила свою тонкую руку из моей, протягивая Луи Виттон и сумку для одежды. На ее надутых губах расцвела вкрадчивая улыбка.

— Как вам будет угодно, советник.

Будь она проклята.

Я взял ее вещи, открывая дверцу машины, когда она скользнула на пассажирское сиденье. Затем обогнул капот машины и скользнул на водительское сиденье. Я сдвинул золотисто-голубые авиаторы Ray-Ban с того места, где они сидели у меня на голове, и водрузил их на нос. Я настроил GPS на адрес, который Мария прислала мне накануне вечером. Пристегнув ремень безопасности, я завел машину.

— Я не знала, что ты водишь порше, — сказала она, когда я съехал с обочины на первом же перекрестке, направляясь к I-93. Судя по показаниям GPS, мы будем там в течение следующих двух часов.

— Езжу. — Она испустила невпечатленный вздох, ее профиль повернулся в сторону окна. — У тебя какие-то проблемы с Porsche?

Не колеблясь, она ответила:

— Их водители обладают предрасположенностью быть такими же придурками, как водители Audi.

Смех клокотал в моей груди, голова тряслась.

— Тогда, я полагаю, ты правильно меня определила, Марс.

— Мария, — строго поправила она. — И я всегда так делала.

Ой. Я стряхнула колкость, отскочив.

— Значит, тебе не нравятся прозвища, но ты их даешь.

Она взглянула на меня; ее глаза были скрыты очками.

— Советник — это не прозвище, это тот, кто ты есть.

Мои пальцы барабанили по рулю; мой взгляд был прикован к дороге.

— И Марс — это не твое настоящее имя, но это то, что ты есть, — сказал я со смешком. — Богиня войны.

Ее руки были сложены под грудью, голова откинута на подголовник.

— Я считала себя скорее Афиной.

Я ухмыльнулся.

— Мудрость, сила и справедливость, — провозгласил я. — Это работает.

— Не начинай называть меня Афиной.

— Я не буду, Марс.

Мария сдвинула очки на макушку, волосы убрались с лица, обнажив резкие черты.

— И так будет всю дорогу туда?

— Это зависит от твоего поведения, — ответил я, проводя большим пальцем по кожаному шву руля, моя голова склонилась через плечо, когда я выехал на шоссе с пандуса, меняя полосу движения налево, на дорогу в сторону I-93 S, чтобы добраться до съезда 7 на MA-3 S, который привел бы нас к Кейп-Коду.

Мое заявление было пограничным тестом. Она просто не знала, что ее проверяли.

— От моего поведения? — она перешла на мостик, в ее тоне нарастало презрение. — Хорошо, папочка.

Мой взгляд метнулся в ее сторону лишь на долю секунды, мои ноздри раздулись, прежде чем я перевел взгляд на дорогу, громко выдохнув.

Мария была саркастична. Я знал, что она саркастична, но прозвище все равно заставило меня заерзать на сиденье. Она была ничего не подозревающей девчонкой, игравшей со мной в опасную игру, но она сдала свой экзамен с честью.

— Что с тобой? — спросила она, заметив, как напряглись мои плечи и побелели костяшки пальцев.

— Ничего, — ответил я, затаив дыхание. Мне нужно было вернуться к игре.

Она неожиданно сморщила носик, когда я коснулся циферблата радио, и из звуковой системы полилась музыка.

— Что, черт возьми, мы слушаем?

— Андреа Бочелли.

Мария нахмурилась. Уголком глаза я заметил презрение, тронувшее ее губы.

— Не фанатка?

— Нет.

— А что ты слушаешь?

Она на минуту задумалась.

— Ничего. Я не слушаю музыку. Это отвлекает.

Что за хуйня?

— Как ты не слушаешь музыку?

— Я просто не знаю, — сказала она как ни в чем не бывало.

— Меня беспокоит твоя музыкальная ангедония.

Мария разглядывала свои искусно сделанные ногти.

— Полагаю, это сродни твоему правилу — ангедония.

Блять.

— Так откуда ты знаешь суженых? — спросил я, меняя тему, нажимая кнопку круиз-контроля на руле, когда мы въехали на MA-3 S.

Нам предстояло проехать почти двадцать семь миль по прямой. Город, его исторические здания и небоскребы остались далеко позади, дороги, окаймленные деревьями и мягкими травянистыми холмами, сливались в размытое зеленое и коричневое пятно, когда мы проезжали мимо.

Тишина, воцарившаяся в салоне, была оглушительной, настолько гнетущей, что заглушала напев Андреа.

— Мария? — спросил я, предполагая, что она меня не услышала.

— Друзья семьи.

Она выглянула в окно, ее волосы перекинулись через плечо, обнажив изящную шею, которая двигалась, как будто она работала над узлом.

— Ах, да? — я почесал щеку. — Ты знаешь невесту или жениха?

— И того, и другого.

В ее ответах было что-то уклончивое.

— Ну, с кем ты познакомилась первым?

Она поиграла золотыми звеньями своих огромных часов, которые нелепо смотрелись на ее изящном запястье.

— Жених.

— Как вы двое познакомились?

Мария застыла на своем месте, тикающая челюсть стала более заметной, когда она заправила выбившиеся волосы за уши. Беспокойная. Почему она была такой чертовски беспокойной?

— Мы выросли вместе.

— А... — отрешенно начал я, не желая сбивать ее с толку. — Друзья детства.

Она не ответила, вместо этого сложив руки на коленях, впившись подушечками пальцев в джинсовую ткань ровно настолько, чтобы этого не заметил никто другой, кроме меня. Это была больная тема для нее, и я намеревался выяснить почему.

— Как они познакомились?

Едва заметная перемена в ее дыхании и сведенные лодыжки подсказали мне убрать ногу с педали газа, но я не мог удержаться от того, чтобы не подколоть ее, требуя ответов, к которым она, возможно, была не готова.

— Через меня, — ответила она.

Интересно, поняла ли она, что эти два слова прозвучали как жалоба.

— Ты знаешь, большинству людей доставляет удовольствие быть частью чьей-то истории любви.

Она резко повернула голову в мою сторону, ее волосы выбились из того места, где она их заправила за ухо. Ее верхняя губа приподнялась, тепло распространилось под моим пупком, пока я готовился к следующему огненному взрыву ее неистовства. Я ждал, казалось, целую вечность, пока она не дала бы мне то, чего я хотел.

Но ничего не последовало. Эти красивые ноготки с красным лаком легли на регулятор громкости моего радиоприемника, поворачивая его. Голос Андреа Бочелли наполнял салон всю оставшуюся часть невыносимой поездки.

Джордан сделал круг по подъездной аллее к отелю. Я открыла окно, когда включила музыку погромче. Свежий воздух, спасительная благодать, которая уберегла меня от очередной панической атаки, вызванной замкнутым пространством, когда мне пришло в голову, что мы едем на свадьбу Дуги.

Свадьба Дуги с неподражаемой Пенелопой Каллимор, у которой было достаточно нулей на банковском счете и семейная репутация, которая предшествовала ей. Она выходила замуж за Дугласа Паттерсона, и ее не волновало, что он возник из ничего.

Не такая, как я. Почему меня это вообще волновало? Я действительно была такой поверхностной? Как я могла вырасти такой, если я тоже выросла такой, как он? Ни с чем.

Звук открывающейся дверцы моей машины потряс мой организм, как всплеск холодной воды. Джордан облокотился на дверцу машины, наклонив голову в мою сторону, когда его напряженный язык провел по нижней губе.

— Мы на месте, Марс.

У меня не хватило духу поправить его снова. Отстегивая ремень безопасности, я сжала губы в жесткую линию, когда он не убрался с моего пути.

— Двигайся.

— Я сделаю это через минуту, — пробормотал он, его глаза были скрыты солнцезащитными очками. — Сначала я хочу установить некоторые основные правила.

Моя голова откинулась назад, лопатки сжались.

— Что, простите?

У меня было намерение убрать его со своего пути, но я потакала ему по какой-то долбаной причине.

— Мы собираемся провести много времени вместе в течение следующих сорока восьми часов, и я был бы признателен, если бы ты не выводила меня из себя, когда я спрашиваю тебя о чем-то, на что тебе не хочется отвечать. Это несправедливо.

Справедливо? Я открыла рот, чтобы возразить, от раздражения у меня запылали кончики ушей, но он остановил меня толстым поднятым пальцем.

— Это номер один. Во-вторых, ты даешь мне справедливый шанс в течение следующих двух дней.

Снова было это слово. Какое отношение имеет равенство к чему-либо?

— Справедливый шанс для чего?

Я не знала, почему мое сердце билось так быстро, но оно было звонким и громким, перекрывая все остальное. От адреналина у меня гудела голова, язык отяжелел во рту.

Джордан посмотрел на меня сверху вниз с удивлением, вместо этого протягивая мне сильную руку. Ничего. Он ничего мне не предложил, и я не знала, почему от его ленивой улыбки и молчания у меня внутри все перевернулось, но я не была женщиной типа бабочек.

Итак, единственным объяснением мог быть стресс.

Я двинулась, чтобы оттолкнуть его руку, но под тяжестью его взгляда замедлилась. Его инструкции вытеснили мои естественные инстинкты. Закатив глаза, я осторожно взяла его за руку. Я позволила ему помочь мне выйти из машины, даже если это казалось совершенно ненужным. Мои ноги болели от долгой поездки, мои глаза изучали территорию отеля, которая на самом деле представляла собой не что иное, как несколько разбросанных серых двухэтажных зданий в стиле Кейп-Код, обшитых вагонкой, прижимающихся к береговой линии и хвастающихся красивыми садами, которые пробуждались к сезону, окружавшему каждое здание. Витающий в воздухе аромат морской воды и отчетливый плеск волн о береговую линию на мгновение перенесли меня к темным пескам и прохладным водам Прайя-ду-Ареал-де— Санта-Барбара-последнему пляжу, который я посетила перед нашим отъездом в Штаты. Я хотела попасть в прилив, чтобы нам не пришлось уезжать, но до этого так и не дошло, чтобы взять меня на буксир.

— Готов? — спросила Джордан, улыбаясь водителю-парковщику, который без суеты принял ключи от "Порше".

Я кивнула. Мои шаги звучали в такт с его шагами, когда он нес мои вещи в главное здание, где заметно отсутствовал сладкий аромат моря, замененный искусственным цитрусовым и тонким табачным запахом, который мне не особенно нравился, несмотря на мою тайную маленькую грязную привычку. Лак на полу заиграл в лучах солнечного света, падавших на консьержку, когда мы подошли к стойке регистрации.

Я как раз принимала ключ от номера, когда острая боль пронзила мою правую ягодицу, вызвав мой резкий вскрик. Резко обернувшись, я встретилась взглядом с Джордан, чей взгляд был устремлен вниз, на женщину с каштановыми волосами цвета сахара, которая идеально сочетала в себе черты моих матери и отца.

— Оливия, — процедила я сквозь зубы.

Оливия, или Ливи, как мы ее называли, была среднего роста, ниже меня, но, конечно, не самой низкорослой из моих братьев и сестер. Ее глаза были цвета коньяка, почти птичьего, окаймленные завесой темных густых ресниц, обрамленных такими же темными и тщательно ухоженными бровями на ее лице в форме сердца. У нее был мамин нос — мой настоящий — сильный и длинный, с ярко выраженным кончиком, который подходил к длине ее лица, но на моем он отвлекал. Ее платье с геометрическим рисунком шокирующего оранжевого оттенка не шло к ее медовому цвету лица.

Моя средняя сестра одарила меня ухмылкой. Демонстрируя щель между двумя передними зубами, которую она отчаянно пыталась искоренить, как только стала голливудской королевой — это ее слова, а не мои — Ливи потерла ладони друг о друга.

— Черт возьми, эти занятия йогой приносят свои плоды.

Джордан подавил волчью ухмылку, готовую расползтись по всему его лицу, прикусив губу и переключив внимание на окно. Ему это нравилось.

— Нападение — это уголовное преступление, которое влечет за собой до пяти лет тюрьмы штата, ты же знаешь, — проворчала я.

Моя сестра отмахнулась от меня, как будто это не имело значения. Я подняла глаза на Джордана, который засунул свои авиаторы в карман брюк. Ливи проследила за моим взглядом, поворачиваясь на подошве своих плоских туфель с открытым носком.

— О, привет! — прощебетала она, звуча так кокетливо, как и намеревалась, вызывая раздражение, клокочущее в моей груди. — Я Ливи, младшая и более симпатичная сестренка Марии…ой!

Мой палец без угрызений совести коснулся кончика ее уха. Я не могла этого вынести.

— Господи!

— Не будь грубой, Оливия. Это невежливо, — саркастически отчитала я.

— Вы двое уже начали?

Издалека донесся грубый голос Шона из округа бристоль. Сначала я увидела его ноги на лестнице.

— Это она начала! — крикнула в ответ Ливи, едва сумев подавить возмущение в своем голосе, пока теребила ухо.

Я тяжело вздохнула, бросив на Джордана извиняющийся взгляд. Я надеялась, что мы сначала войдем в нашу комнату, прежде чем началось бы представление, но, как оказалось, этого не произошло бы.

— Притормози, гонщик на скорости, — сказал Шон, стараясь быть нежным, вытянув руку перед собой, на его усталом лице отразилось беспокойство. — Я не хочу, чтобы ты упала.

— Нам нужно успеть в буфет, пока его не закрыли, — хриплый напев моей невестки из Южного Бостона наполнил воздух. — Я умираю с голоду!

Ливи нахмурилась, в ее глазах вспыхнул комплекс превосходства.

— Ты что, только что не поела?

Шон свирепо посмотрел на Оливию, его пальцы сжались вокруг пальцев Ракель, показывая, что он присоединяется к войне против нашей сестры.

— Она ест за троих. Не будь такой задницей, Ливи.

Мой брат был ростом чуть больше шести футов двух дюймов, с кожей того же золотистого оттенка, что и у меня, с темными волосами, коротко подстриженными по бокам и немного длиннее на макушке, с лицом таким же угловатым и заостренным, как у меня. По всеобщему мнению, из нас четверых мы с Шоном были больше всего похожи, даже после моей пластики носа. Мне было тридцать четыре, а ему тридцать три. Оливии было двадцать пять, и она была невыносима, а тут еще малышка, Катрина, которой было двадцать три, а сейчас она в МИА. Слава Богу. Сейчас я не могла справляться с обеими сестрами одновременно.

Живот Ракель выпирал до самых ступней, когда она попала в поле нашего зрения, ее нога тщательно обыскивала каждую ступеньку, прежде чем она решилась спуститься, ее живот был обтянут синим джинсовым комбинезоном для беременных в паре с полосатой рубашкой с высоким воротом. Ее темные волосы были заплетены в две толстые косы, которые ниспадали на плечи, отчего она казалась намного моложе своих почти тридцати одного года, ее глаза цвета корицы были такими же усталыми, как и красновато-карие глаза моего брата. Я бы забеспокоилась, если бы не улыбка на ее раскрасневшемся лице, зеркально отражающая улыбку Шона, когда она улыбнулась ему. Это сказало мне все, что мне нужно было знать — они были счастливы.

Ракель преодолела последнюю ступеньку, испустив победоносный вздох, прежде чем встала рядом с моим братом, который обнял ее, защищая, так, словно пол мог поглотить ее целиком. Ракель была не из тех, кто когда-либо нуждался в герое, но с моим братом она прониклась к нему симпатией и научилась находить всех этих милых альфа-самцов милыми и менее надоедливыми. Ее рука обвилась вокруг его талии, измученное дыхание сорвалось с ее губ, когда она прислонилась к нему в поисках поддержки.

— Все в порядке. Лив права, — сказала Ракель, затем сделала паузу.

Я мельком увидела мамино обручальное кольцо на ее распухшем пальце. Это было тонкое золотое колечко с жемчужиной посередине, обрамленной двумя маленькими бриллиантами. Оно уперлось в кольцо ее простого обручального кольца, когда она провела пальцами по бретельке комбинезона. Надежда расцвела на ее лице, прежде чем она спросила:

— Но ты думаешь, у них все еще есть те маленькие бутерброды с огурцом, сливочным сыром и срезанной корочкой?

Ее рука соскользнула с ремешка, ладонь легла спереди на вздутый живот, описывая успокаивающие круги. Когда я видела ее в последний раз, ее выпуклость была едва заметной. Теперь она, казалось, вот-вот лопнула бы. Это заставило меня почувствовать себя виноватой за то, что я избегала своей семьи, и все из-за того, что не хотела отвечать на это.

— Я не могу перестать есть или писать — Ракель оборвала себя, ее глаза моргнули, когда она сосредоточилась на Джордане. Она отпустила талию Шона, чтобы помахать ему рукой. — Привет, я Ракель.

Как по команде, Джордан вышел из нашего круга, протянув руку Ракель первой. Я наблюдала за Шоном, который едва мог сдержать свое одобрение тому, что он не подошел к нему первым, как какой-нибудь женоненавистнический придурок.

— Джордан.

Его рукопожатие с моей невесткой было нежным, как будто она была сделана из фарфора. Затем он протянул руку моему брату, который, казалось, чертовски порозовел от щекотки, приняв гораздо более крепкое пожатие.

Шон с жадностью принял его.

— Шон, приятно познакомиться.

Оливия взглянула на мою руку, ее брови взлетели до линии волос.

— Только один ключ от номера?

Я уставилась на нее, пока Шон откашливался, засовывая руку, сжимавшую руку Джордан, в карман своих оливково-зеленых брюк цвета хаки.

— Почему бы тебе не пойти и не найти кого-нибудь другого, чтобы приставать, Лив?

Оливия закатила глаза, как будто это предположение было смехотворным. Большую часть своего существования она заработала репутацию человека, который чертовски раздражал людей.

— Трина исследует окрестности или что-то в этом роде, а Мазинья дремлет.

Конечно, она была там. Мама всегда спала, когда не хотела заниматься чем-то еще.

— Тогда приходи пообедать с нами, — предложила Ракель.

— Мы только что поели, — раздраженно напомнила Оливия.

— Я думаю, тебе следует пойти с нами.

Шон повторил слова Ракель. Моя невестка взяла Оливию за руку и потянула ее за собой.

— Приятно было познакомиться, Джордан! — Ракель бросила через плечо.

— Боже, ты очень сильна для беременной, — заметила Оливия, когда их фигуры исчезли в зале с надписью dining на бронзовой табличке над дверями. — Что они добавляют в эти витамины для беременных?

— Я беременна, а не глупа, — процедила Ракель сквозь зубы, вызвав смех Шона.

— Извини за это, — сказала я, смущенно взглянув на Джордана, когда они, наконец, оказались вне пределов слышимости. — Они могут быть… их может быть очень много.

Он пожал плечами.

— Нет, с ними все в порядке.

Он улыбнулся мне, кивнув подбородком в сторону лестницы. Несмотря на отличное состояние и современную отделку, само здание отеля было старым, а поскольку в нем был всего один этаж, ни в одном из прилегающих зданий не было лифтов.

— Мы находимся в этом здании. Готова подняться наверх?

— О, да.

Мой желудок затрепетал, когда мы поднимались по лестнице, плюшевый ковер на втором этаже скрадывал наши шаги, пока мы шли по коридору к комнате в самом конце. Приложив карточку-ключ к сканеру, замок открылся со слышимым щелчком, моя рука повернула ручку.

Наш номер был залит солнцем благодаря окнам во всю стену, украшенным откинутыми тяжелыми драпировками, и садовым дверям, которые выходили на балкон с видом на залив. Два плетеных стула стояли рядом со столом из ротанга напротив массивной деревянной кровати с балдахином и мягким изголовьем. Обитая тканью спинка кровати была того же желтого оттенка, что и обои в полоску, и служила акцентной стеной, к которой примыкало изголовье. Ковер был песочного цвета с высоким ворсом, прежде чем он перешел в величественную ванную комнату с прямоугольным кафельным полом, более декоративными обоями, которые напомнили мне кукурузные стебли с зелеными и золотыми штрихами, переходящими в плитку, просторной ванной и застекленным душем. Столешницы были отделаны мрамором золотистого, белого и голубого цветов, с двумя круглыми раковинами для него и для нее и бронзовыми кранами.

— Когда должна родить твоя невестка? — спросил Джордан, ставя наш багаж на богато украшенную мягкую скамейку в коридоре нашего номера.

Я откинула волосы на одно плечо, скрестив руки.

— Месяца два или три, я думаю.

Хотя у меня было смутное воспоминание, она упомянула, что акушер сказал ей быть готовой лечь пораньше.

Джордан издал какой-то звук, как будто размышлял.

— Ты знаешь, кто у нее?

— Разнояйцевые близнецы.

Маме нравилось рассказывать всем, что это подарок от папы из загробной жизни. — Два, потому что он знает, что это все, что я собираюсь получить.

Мы больше не обсуждали аборт, который сделала Катрина, когда ей было двадцать, но это была не моя история, чтобы ее рассказывать.

Джордан присвистнул, на его лице промелькнуло что-то задумчивое.

— Это сразу бросается в глаза.

— Так и есть. Дети все усложняют.

Я двинулась за своим багажом, возясь с застежкой-молнией. Я не слишком беспокоилась о том, как Шон не справился бы с этим, но Ракель… она отдалилась от своей собственной матери. Она пыталась держать свое беспокойство под замком, но когда я все-таки увидела ее, оно было там, тлело в ее карих глазах.

— Тебе не нравятся дети? — поинтересовался Джордан.

Я приподняла бровь, прежде чем решила отнестись к этому как к вопросу на пробу. Это биология. Каждый мужчина хотел знать, есть ли возможность спариться с тобой. Это было примитивно, вот и все, так что я бы отнеслась бы к этому как к таковому.

— Они не для меня, нет.

Я достала платье с запахом, в которое собиралась переодеться.

— У меня нет материнского инстинкта.

У меня его не было. Я изо всех сил старалась сохранить комнатное растение живым. Когда мы были моложе, мои родители даже не оставляли Оливию и Катрину со мной, если Шона не было дома. Он всегда был заинтересован в семье. Я всегда была заинтересована в себе.

Ничего не изменилось.

Выражение лица Джордана омрачилось, его зелено-голубые глаза впились в меня. Что с ним? Только что наступила реальность? Прежде чем я успела спросить, звонок его телефона пронзил тишину комнаты, заставив меня встрепенуться. Выуживая его из кармана, он тяжело вздохнул. Тот, с которым я была знаком. Работа, без сомнения.

— Извини, мне нужно принять звонок.

Джордан открыл двери в сад и вышел на балкон, двери с грохотом захлопнулись за ним, он стоял спиной ко мне, облокотившись на перила.

Потащившись в ванную, я закрыла дверь носком ботинка, прежде чем сняла одежду, в которой путешествовала, и натянула платье средней длины на бретельках цвета корицы с завязками на талии. Я бы сочетала его с джинсовой курткой. Сегодня было достаточно тепло для этого. Сложив одежду в аккуратный узел, я пригладила взъерошенные волосы и сделала глубокий, укрепляющий вдох.

Я не знала, как, черт возьми, мы теперь должны были скоротать время, особенно если казалось, что он хотел... Действительно провести время вместе. Я не могла бросить его здесь и уйти.

Я действительно не учла этого. Несколько мгновений спустя я открыла дверь ванной и тут же замерла в коридоре. В свои тридцать четыре я видела много полуобнаженных мужчин, но ни у одного из них не было такого аппетитного вида, как у Джордана. Мускулы на его подтянутой спине задвигались, когда он просунул руки в рукава вересково-серой рубашки для гольфа и стянул ее через голову поверх черных брюк.

Его глаза метнулись к моим через плечо, озорство сверкало в бесконечных озерах зелено-голубого, в которых мне хотелось утонуть, пока его пристальный взгляд скользил по моему телу, согревая кожу.

— Рад, что нам пришла в голову одна и та же идея, — он повернулся ко мне лицом, засунув руки в карманы. — От всех этих разговоров об обеде я проголодался, поэтому позвонил консьержу за рекомендацией и заказал для нас столик в «Громком лобстере», — он прикусил нижнюю губу. — Надеюсь, ты любишь морепродукты.

Я с трудом сглотнула, мои бедра сошлись вместе от прикосновения его зубов к губе.

— Какой бы я была португальской девушкой в противном случае?

Это был всего лишь обед, и это было всего лишь свадебное путешествие.

Ни больше, ни меньше.

По крайней мере, так я говорила своему бешено колотящемуся сердцу в темпе, который соответствовал бесконечной боли между ног.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Чатам был буколическим прибрежным городком, расположенным на юго-восточной оконечности Кейп-Кода. Сезон был еще в самом начале, но уже в мае он стал бы центром туризма. "Громкий лобстер" был высококлассным рестораном внутри перестроенной церкви из красного кирпича, напоминающим пуританскую Новую Англию, и мог похвастаться самым невероятным фрамужным окном, которое я когда-либо видела над закрытой тентом дверью.

Мы с Джорданом сидели у дверей, с видом из окна на улицу. Снаружи было не на что смотреть, за исключением густой завесы деревьев, но интерьер компенсировал это. В сводчатом потолке над нашим столиком было мансардное окно с деревянными балками в деревенском стиле. Свет не горел, за исключением подвесных светильников со стеклянным абажуром в баре. Естественный солнечный свет проникал внутрь, освещая уютное заведение. Рядом с баром было еще одно витражное окно, выполненное в желтых, зеленых и красных тонах, выделяющее соседний столик. Мне здесь понравилось. Здесь были классические впечатления от Новой Англии, которые туристы привыкли ожидать, посещая Мыс.

— Ты намерена воздерживаться от зрительного контакта со мной до конца этого опыта? — спросил Джордан, опустив взгляд и водя кончиком толстого пальца по меню напитков.

Я не специально избегала зрительного контакта. Просто так получилось.

— Не обязательно.

— Мария, — он произнес мое имя как предупреждение. Он отложил меню, прежде чем его пальцы сомкнулись в замок. — Каково было правило номер два?

Я потянулась за стаканом воды со льдом, сделала глоток и обвела взглядом комнату, чтобы выиграть себе больше времени. Когда я почти осушила стакан, я поставила его обратно и решила побаловать его.

— Ты так и не уточнил, что подразумевало предоставление тебе справедливого шанса.

Хотя я могла бы использовать дедуктивные рассуждения для определения довольно хорошей теории, я все равно надеялась на обратное.

— С человеком твоего уровня я не думал, что это требовало бы дополнительных объяснений.

Он откинулся на спинку стула, выражение его лица было напряженным, когда пальцы забарабанили по деревянной столешнице, и от этого гулкого звука у меня пробежал холодок по телу.

— Но я рад предоставить тебе удобоваримую информацию, чтобы ты могла обдумать ее в своей хорошенькой головке, если хочешь.

Я стиснула зубы, кровь шумела в ушах.

— Не будь придурком.

Джордан на мгновение потрогал внутреннюю сторону своей щеки, прежде чем кривая улыбка тронула уголки его рта.

— Тогда не прикидывайся тупицей, тебе это не идет.

Бодрый парень лет двадцати с небольшим почти вприпрыжку подбежал к нам, улыбаясь во весь рот.

— Привет, добро пожаловать в "Громкий лобстер". С чего я могу предложить вам начать, ребята?

Немного хороших манер для этого придурка и достаточно снотворного, чтобы вырубить меня на следующие два дня. Официант выжидающе посмотрел на меня, его улыбка дрогнула с каждой продолжительной минутой молчания. Я закрыла меню напитков, держа его в направлении официанта.

— Бокал русского речного шардоне.

— Пожалуйста, — пробормотал Джордан себе под нос, рассеянно загибая пальцы правой руки.

Мой свободный кулак сжался, аппетит пропал, когда гнев поглотил меня.

— Пожалуйста, — повторила я, свирепо глядя на него, пока кипела на своем месте.

— Конечно, — кивнул официант. — А для вас, сэр?—

— Я выберу что-нибудь менее претенциозное.

Самодовольная улыбка, приколотая к его лицу, вызвала у меня желание выплеснуть в него остатки из моего бокала, растопив лед и все такое.

— Можно мне, пожалуйста, зеленуюю Монсту?

Что это, блядь, было? Как зеленая стена в Фенуэй-парке? Я не потянулась за меню, чтобы проверить.

— Конечно, вернусь через минуту.

Я уставилась на Джордана в упор. Официант едва успел отойти за пределы слышимости, как я прошипела Джордану:

— Ты намереваешься прилюдно сделать меня инфантильной?

Он потянулся за меню ланча.

— Только если ты собираешься вести себя как соплячка.

Мои ноздри раздулись, от гнева каждый волосок на моем теле встал дыбом.

— Ты можешь уйти, если собираешься так со мной обращаться.

На данный момент я бы предпочла иметь дело со своей мамой.

— Ты можешь позволить себе научиться хорошим манерам, Мария. Никогда не поздно, — он побарабанил пальцами свободной руки по столешнице. — Тебе всего сколько? Тридцать четыре?

Джордан окинул меня оценивающим взглядом.

— Ты еще не вышла из своего расцвета. У тебя еще есть в запасе несколько хороших лет.

Мое кровяное давление взлетело, кожу покалывало, когда начался ожог, а кровь шумела в ушах. Я отодвинула сиденье и поднялась на ноги. Я не собиралась оставаться здесь, чтобы он так со мной разговаривал. Моя мама прекрасно справлялась сама, без его помощи.

— Куда ты идешь? — спросил он без малейшего раскаяния. Я ненавидела его, и пригласить его сюда было гребаной ошибкой. — Я знаю, что это неприятно — хотеть трахаться с тем, кого ненавидишь. Я понимаю, но самоконтроль закаляет характер.

Он бросил свой зелено-голубой взгляд на мой стул.

— Сядь.

— Я никогда больше не буду тебя трахать, — прошипел я громче, чем намеревался.

Женщина за соседним столиком нахмурилась. Жар унижения разлился по моему позвоночнику, изгибаясь к затылку и оседая на резных щеках.

Я развернулась на каблуках, следуя указателям в ванную. Что со мной не так? Это был всего лишь Джордан. Я могла с ним справиться. Я справлялась и с худшим, намного худшим. Кого волновало, что он точно знал, на какие кнопки нажать, чтобы вызвать у меня худшую реакцию? Он нарочно пытался залезть мне под кожу.

Сочный голос ударил мне в уши, заставив кровь застыть в жилах.

— Тебе следовало выбрать шифон, а не органзу. Органза ужасна, Пенелопа.

Боже Милостивый, нет. Пожалуйста, пусть это будет случайностью. Не может быть, чтобы Пенелопа...

Но это было так. Идеально ровная аристократическая интонация Пенелопы из школы-интерната прорвалась сквозь шум ресторана, вызвав пульсацию в моей височной доле, которая прошла через меня и убила то, что осталось от моего уменьшающегося аппетита.

— Я предпочла блеск органзы, мама.

Бархатный голос заговорил снова:

— Хорошо...

Я стиснула зубы, мои глаза искали выхода.

— Ты прибавила в весе? Может быть, тебе следовало вместо этого заказать салат.

— Мама.

Это была она. Он трахал ее.

У меня сжался желудок. Я потеряла контроль над своими двигательными функциями, мышцы ног непроизвольно дернули меня назад, направляя прямо в поток трафика сервера, который не ожидал моего перехвата. Мы столкнулись. Стаканы на его подносе с резким звуком упали на пол, жидкость просочилась в мои мюли Manolo Blahnik из змеиной кожи с открытым носком за девятьсот двадцать пять долларов.

Шум в ресторане прекратился, мои губы приоткрылись, когда из меня вырвался судорожный вздох.

— Мне очень, очень жаль, — лепетал официант, поднимаясь на ноги.

Он сожалел, но не так сильно, как я, о том, что согласилась подвергнуть себя кошмару, ставшему реальностью.

Две пары идеально отраженных атлантическо-голубых глаз нашли мои. Лицо матери Пенелопы, казалось, застыло в постоянном состоянии осуждения — ее синхронно сдвинутые брови приподнялись, но на свежевымытом лбу не было ни морщинки, такой же чистой, как выглаженная простыня. Ее рука играла с ниткой жемчуга на такой же тугой шее, кремово-светлые волосы были убраны с лица в шиньон у основания шеи. Все, что я могла делать, это смотреть на них, беспомощность захлестнула меня, как потоп, который угрожал утопить меня.

— Что не так с этой женщиной? — спросила она, пронзив меня недоверием.

Отличный, мать его, вопрос, миссис Каллимор.

— Мария? — спросила Пенелопа, выбираясь из кабинки, в которую она втиснулась, и, не обращая внимания на предостережение матери, выпрямилась.

Ее ярко-синее макси-платье без бретелек закружилось у ее ног, когда она приблизилась, на ее лице появилось неуместное беспокойство.

— Ты в порядке?…

Ты в порядке?

— Я в порядке, — выплюнула я, глядя на свои испорченные туфли. Красное вино, конечно. Я ненавидела карму.

Я присела на корточки, насколько позволяло мое платье, выхватывая тряпку у нервничающего официанта, чтобы промокнуть свои мулы. Имбирно-персиковый шампунь Пенелопы и духи Chanel № 5 ударили мне в нос, когда она наклонилась, потянулась за осколками битого стекла и сочувственно улыбнулась обезумевшему официанту.

Официант отмахнулся от нее.

— Все в порядке, я могу...

— Позволь мне помочь тебе, — сказала она ему, каждое слово было пронизано любезностью, которой мне явно не хватало. — Все в порядке.

Боже, почему она должна быть такой доброжелательной прямо сейчас? Это чертовски расстраивало.

— Пенелопа Луиза, встань с пола, — прошипела ее мать. — Люди смотрят на тебя.

— Не так сильно, как они смотрят на тебя и эту неудачную инъекцию ботокса, мама, — пробормотала она себе под нос. — Прожуешь это.

Я не думала, что у нее хватило бы духу быть язвительной, но так оно и было — луч прожектора осветил ее с другой стороны, чего я никогда не видела.

Может быть, адреналин лишил меня здравого смысла, но я рассмеялась. Я не хотела, но смех сорвался с моих губ. Пенелопа взглянула на меня, в ее глазах промелькнуло любопытство. Я никогда раньше не позволяла себе смеяться в ее присутствии. Как я могла, когда я всегда была настороже рядом с женщиной, которая все испортила?

И как раз тогда, когда я уже не думала, что все могло стать еще хуже, это произошло.

— Что происходит, дорогая? — покровительственный голос Джордана заставил мои плечи втянуться до ушей, а голову вытянуть через плечо, чтобы посмотреть вверх.

В то время как я на мгновение поймала себя на том, что очарована его пристальным взглядом; все было кончено при первом намеке на эту напыщенную ухмылку. Чем дольше он стоял там, глядя на меня сверху вниз поверх своего греческого носа, тем больше я приходила в ярость. Само присутствие Джордана заставило меня пофантазировать о том, как я перерезала ему лодыжку до кости осколком стекла, несмотря на то, что это уголовное преступление, карающееся десятью годами тюрьмы — но шок, отразившийся на лице Пенелопы, застал меня врасплох.

Подождите секунду. Как он меня назвал?

— Я не думаю, что мы встречались, — начала она, ее рот приоткрылся от благоговения, ее взгляд скользнул по его фигуре. — Я Пенелопа.

— Джордан, — предложил он ровным, как виски, голосом, когда присел на корточки.

Выражение его лица смягчилось, рот задумчиво дернулся вправо, прежде чем он положил руку мне на плечо, нежно сжимая, отчего у меня внутри все сжалось.

— Ты устроила здесь беспорядок, Марс.

Беспорядок. Я устраивала беспорядки и, похоже, никогда не могла их убрать, поэтому я исправила все остальные. Однажды у Шона был беспорядок, и мы с Пенелопой все уладили. Потом Пенелопа исправила беспорядок, который я устроила с Дуги, и теперь все было аккуратно убрано в красивую голубую коробочку от Тиффани с огромным белым бантом. Проблему, которую я однажды создала, решила Пенелопа. Только ее альтруизм ничего для меня не исправил, не так ли? Внутри воцарился хаос, и, если не считать лоботомии, я не знала, как все это исправить.

— Марс — милое ласкательное прозвище, — Пенелопа усмехнулась, потянувшись за другим осколком стекла, когда ярость осквернила мои внутренности, моя кровь согрела заледеневшие вены.

К черту ласкательные имена. Я не хотела, чтобы меня воспринимали как милую, я хотела быть непроницаемой, независимой, сильной, но в этот момент я не была ни тем, ни другим, и мне казалось, что тщательно поддерживаемый фасад соскальзывал в их присутствии, оставляя меня слишком уязвимой. Я стряхнула руку Джордана и поднялась на ноги.

Переступив через груду стекла, я поспешила в ванную, чувствуя, как тяжело вздымалась моя грудь, а комната кружилась вокруг меня.

Я оттянула вырез платья, пытаясь снова дышать. Воспоминания о лифте нахлынули на меня, пот выступил на коже. Черт, почему это происходило снова? Я была в открытом пространстве, нигде не было обнаружено принудительного заключения. Это делало это аномалией, а я ненавидела аномалии. Распахнув дверь ванной, я ударилась о нее. Я бросилась к кабинке побольше и захлопнула за собой дверь. Мой распухший язык угрожал задушить меня, а сердце бешено колотилось, вызывая громкий гул в ушах. Каждый вдох давался с трудом, моя голова наклонялась вперед, и я желала, чтобы это просто прекратилось.

У моей сестры случаются приступы паники.

— У меня не бывает приступов паники, — прошипела я про себя, отрицая это, скрипя зубами.

Это были не приступы паники. Это был выброс адреналина, но это определенно не была паническая атака. У Шона были панические атаки вскоре после смерти нашего отца, и все стало известно о финансовом положении нашей семьи. Когда он еще жил дома, я вспомнила, что он просыпался в таком состоянии, что шатался в ванную, как дрожащее, раскрасневшееся существо, в поисках воды и зеркала, чтобы привести в порядок свое отражение.

Шон тоже ходил к кому-то на прием. Терапия помогла ему так, как не помогла мне, потому что он хотел, чтобы это сработало, и был готов. Была техника заземления, которой он пытался научить нас однажды вечером за ужином. Я изо всех сил пыталась вспомнить ее, борясь за каждый прием.

Что он сказал... Найди пять вещей, которые ты можешь видеть? Четыре вещи, которые я можешь потрогать… о, это было чертовски глупо. Забудьте об этом.

Дверь ванной со скрипом отворилась, звук защелкивающегося замка нарушил тишину в комнате, каждый позвонок в моей спине напрягся. Твердое шарканье подошв по мраморной плитке ванной комнаты заставило мое дыхание участиться. Затем раздался твердый командирский стук костяшек пальцев, потому что был только один человек, достаточно высокомерный, чтобы войти в эту ванную и запереть дверь.

— Тебя здесь быть не должно, — выдохнула я.

Джордан на мгновение замолчал.

— Открой дверь, Мария.

Я уставилась на его начищенные оксфорды, вторгшиеся в пространство между полом и дверью кабинки.

— Оставь меня в покое.

Когда он не сделал немедленного движения, чтобы уйти, я добавила:

— Или я закричу и устрою еще одну сцену.

Что я вообще говорила прямо сейчас? Как будто это могло помочь. Что случилось с моей решимостью? С моей уверенностью? Почему он так нервировал за меня и низвел до какой-то хнычущей девчонки-подростка?

Во всем виновата Пенелопа.

Он прижался к двери, его сердитый взгляд практически проникал сквозь барьер.

— Тебе тридцать четыре, — кипел он. — Веди себя соответственно.

— Отвали! — я заорала. — Подсказка, старина. Найди ее, черт возьми.

Если бы он хотел поиздеваться над моим возрастом, я бы тоже могла поиздеваться над ним.

Созерцание, густое, как туман, заполнило ванную, затем его хриплый голос просочился сквозь нее, словно вакуум, который все высосал.

— Я не буду просить тебя снова. Открой. Эту. Дверь.

Я толкнула дверь кабинки, и мои пальцы щелкнули замком. Джордан хотел конфронтации? Ладно, я бы устроила ему конфронтацию.

Щелкнув замком, он толкнул дверь с такой силой, что другие кабинки задребезжали. Не могла сказать, что когда-либо видела его в такой ярости. Обычного высокомерия в его глазах не было, вместо этого оно было расплавлено чем-то опасным. Дрожь пробежала по моему позвоночнику, мое тело стало горячим от его оценки.

Грудь Джордана быстро поднималась и опускалась с каждым вдохом, его плечи напряглись, а руки сжались в кулаки по бокам. Его верхняя губа была приподнята, пристальный взгляд поймал мой в ловушку.

— Никогда больше не закрывайся от меня вот так.

— Пошел ты, я не…

Рука Джордана сомкнулась вокруг моего запястья, притягивая меня к себе. Аромат его аппетитного одеколона заполнил мой нос — древесный и слегка пряный. Остальная часть моего заявления замерла у меня на языке, когда его открытый рот врезался в мой с голодным отчаянием, которое лишило меня всех осознанных мыслей. Прилив хмеля от его пива, смешанного с чем-то цитрусовым, заиграл у меня на языке, когда он лизнул уголок моего рта, требуя доступа. Я охотно подчинилась его просьбе, потому что, даже если я ненавидела его, мое тело этого не делало. Нет, я расцвела под его прикосновениями, как будто он был каким-то некромантом, вдыхающим в меня взрывную жизненную силу, и все, что я могла сделать, это неистово умолять о большем.

— Ты не что, а? — спросил он низким, гортанным голосом...

Почти диким. Почему это меня завело? Он прижал меня спиной к двери кабинки, захлопнул ее и вернул замок на место.

— Ты не обязана меня слушать?

У меня перехватило дыхание, я слишком нуждалась в его властных губах, чтобы тратить силы на то, чтобы вспоминать, что я намеревалась сказать, или даже почему я оказалась запертой с ним в ванной. Я потянулась к лацканам его рубашки для гольфа, мои пальцы впились в смесь хлопка и полиэстера, чтобы притянуть его ближе, мои груди коснулись твердой панели его груди.

Я ненавидела его, и все же я хотела его так же сильно. Каждое нервное окончание в моем теле горело, моя кожа жаждала его беспрепятственных прикосновений.

— Я думал, ты собираешься закричать, Марс, — сказал он с резким рычанием напротив моего рта.

Я ослабила хватку на его рубашке, чтобы неловкими руками обернуть платье вокруг талии. Джордан обвил своей ловкой рукой обнаженную вершинку моего возбуждения, его пальцы смаковали влажную полоску моих стрингов.

— Я думал, ты сказала, что не хочешь трахать меня.

Я повела бедрами, от трения у меня закатились глаза на затылке. Сильная волна жара поднялась в моем животе и послала через меня еще большее желание.

— Устраивай сцены, продолжай.

Восприятие, которое я пыталась создать, заключалось в том, что я не хотела трахаться с ним. Факт оставался фактом: я хотела. Я хотела, чтобы Джордан трахнул меня так, как будто это был наш последний день на земле, как будто если бы он этого не сделал, мы могли бы сойти с ума.

— Мы имеем дело с фактами, а не с восприятием, ты ведь всегда это говоришь, не так ли? — спросил он шепотом, который отозвался жужжащей болью у меня внутри. — Итак, факт в том, что ты хочешь трахнуть меня, и тебе это не нравится.

Джордан коснулся своими губами моих, прижимаясь к моему пупку. Боже, он был твердым. Так невероятно чертовски сильно, что я не могла мыслить здраво. Мои бедра сжались вместе.

— Но ты предпочитаешь постоянно думать, что я тебе совсем не нужен, я прав?

У меня перехватило горло, как будто я проглотила ножи, глаза прикрылись лишь на мгновение.

— Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь, Джордан.

— Чего я хочу, Мария? — хрипло спросил он, его пальцы прорвались сквозь тонкую крепость, прикрывавшую мою гладкую киску, проводя по пульсирующему шву.

Моя спина выгнулась, из меня непроизвольно вырвался стон.

— Выложи мне факты.

Заряженный воздух был вязким, таким густым, что я чувствовала его вкус, когда он заполнял мои легкие, как сироп.

— Ты хочешь узнать меня получше.

— Ммм, — промычал он, наклоняясь вперед, чтобы прикусить мой подбородок. — И что потом? Что самое худшее, что может случиться?

— И тогда ты, возможно, увидишь.

Я вздрогнула, когда он лениво массировал мой клитор, слова становились неразборчивыми по мере нарастания напряжения. Я откинула голову назад, моя кожа покрылась чувствительной дрожью ужаса.

— Что увижу? — спросил Джордан.

— Меня.

Вот и все, что от меня требовалось. Я не могла позволить, чтобы кто-нибудь увидел меня такой, какая я есть на самом деле — хорошо составленной шарадой. Красивая гребаная ложь.

— Я уже вижу тебя, Марс.

Толстый палец, работающий со мной, скользнул назад, мучительно дразня вход в меня.

— Ты создала фантастическую иллюзию уравновешенности и собранности, но это фарс, не так ли? Маскарад твоих настоящих чувств.

Я стиснула зубы, это утверждение крутилось в моей голове, когда его ловкий палец двинулся вперед, мое тело опустилось, чтобы впитать в себя его восхитительную тяжесть.

— Я спрошу тебя снова, Мария, — сказал он. — Кто причинил тебе боль?

Я покачала головой, потянувшись к пуговице на его брюках. Он не сопротивлялся, когда я лихорадочно расстегнула его, а затем рывком расстегнула молнию на его штанах. Моя рука скользнула между резинкой черных боксерских трусов Calvin Klein, моя ладонь собственнически сомкнулась вокруг его толстого, покрытого венами органа, мой большой палец прошелся по головке его члена, обхватывая капельку преякулята и массируя ее. Джордан издал хищный звук, черты его лица нахмурились, как будто неспособность проявить силу воли разочаровала его.

Я тоже была разочарована. Разочарована тем, что хотела его так отчаянно, как раньше.

Я не могла рассказать ему о Дуги, потому что тогда ему пришлось бы услышать, что никто вообще не причинял мне вреда. Я сделала выбор, и этот выбор дорого мне обошелся. Ему пришлось бы узнать, как Пенелопа стала моим козлом отпущения, как я винила ее за то, что она потребовала то, что принадлежало мне —что принадлежало мне до того, как я небрежно выбросила это, когда все стало слишком сложным.

Когда-то давным-давно Дуги хотел меня. Он хотел отношений и любви, а я отвергла его. Я отвергла его, потому что мое высокомерие убедило меня, что его недостаточно, а потом он встретил кого-то выше меня. Кого-то, у кого было все, что я ценила. Кого-то, кто видел его ценность. У Пенелопы были деньги, но она вела себя не так, как будто они у нее были. Ей не хватало показной энергии, она легко улыбалась, была достаточно компетентной и самосознательной, чтобы понимать, когда у нее что-то хорошее, любила его таким, какой он есть, и родила ему ребенка.

Она выйдет за него замуж завтра и подарит ему "Долго и счастливо", которого он заслуживал. Мое хрупкое сердце заныло от тяжести осознания этого. Пенелопа ни в чем не виновата. Я виновна.

Я никогда не смогла бы признаться в этом Джордану. Это означало бы признать, что я заботилась о Дуги, и я боялась, что если признаюсь в этих словах, узы, которые держали меня вместе, распадутся быстрее, чем я могла бы их остановить.

Бесконечные сине-зеленые глаза Джордана изучали мои, эта откровенная волчья улыбка расплылась на его лице, когда он стянул боксерские трусы вниз по изгибу своей мускулистой задницы, и его сильный член высвободился, предоставляя мне более легкий доступ, розовое отверстие блестело на головке.

Неужели я действительно собиралась заняться сексом в общественном туалете? Слюна скопилась у меня во рту от ощущения этой жаждущей массы в моей руке, моя бессмысленная самоотдача взяла верх.

Да, да, так и было.

— Ты не хочешь мне говорить, да? — спросил он.

Я покачала головой. Это было самое простое, что можно было сделать прямо сейчас. Лгать, лгать и еще раз лгать.

— Прекрасно, — сказал он, мягко убирая мою руку со своего члена и прижимая меня спиной к стене.

Он обхватил одну из моих ног вокруг своей тонкой талии, прижимаясь ко мне, в то время как его пальцы погрузились в мою кожу.

— Вот что сейчас произойдет, — начал он, пробуя мой вход кончиком своего члена. — Ты будешь хорошей девочкой в течение следующих сорока восьми часов. Ты будешь улыбаться, ты будешь смеяться, и ты будешь чертовски вежлива. Ты меня понимаешь?

Мои бедра выгибались от нетерпения, отчаянно требуя проникновения. Он прижался лбом к изгибу моей шеи, его язык скользил по пульсирующей вене, я почти подпрыгивала от его внимания.

— Тебе нужно будет использовать свой восхитительный ротик, чтобы общаться.

Когда я не ответила сразу, грубые ровные зубы прикусили мою кожу, взрыв мурашек пробежал по поверхности и превратил мои соски в твердые, болезненные точки.

— Я не собираюсь спрашивать тебя дважды, Мария.

Угроза вызвала еще одну жаждущую пульсацию у меня между ног, которую мог разрешить только он.

— Прекрасно, — воскликнула я. — Просто дай мне то, что я хочу.

Я больше не хотела ни думать, ни чувствовать. Я хотела того оцепенелого экстаза, который всегда приносил секс.

— Я скоро это сделаю, но я еще не закончил излагать правила.

Он просунул руку между нами, проводя своими умелыми пальцами по чувствительному пучку нервов, из которых состоял мой клитор. Я задрожала под ним, кивнув головой. Что бы он ни сказал, чего бы ни захотел, я бы это сделала, я бы...

— А потом, когда мы вернемся в город, ты дашь мне шесть месяцев, чтобы я заставил тебя влюбиться в меня.

Заставил меня что?

Холодный сквозняк проник через комнату, ударив в меня и выбив из моих легких и без того скудное дыхание. Мои глаза распахнулись, без сомнения, оказавшись ближе к тарелкам, когда они округлились.

— Что?

Он не блефовал. Он был предельно серьезен, его взгляд метался между моими губами.

— Шесть месяцев. Ты и я.

Я оттолкнула его.

— Какого черта я вообще должна это делать?

— Потому что тебе это нужно, — он обвил рукой мою талию. — И тебе это может понравиться.

Черта с два я бы так поступила.

— Мое процветание не зависит от того, что какой-то мудак любит меня. Мне так жаль разочаровывать тебя и твое огромное гребаное эго.

Джордан выдержал мой пристальный взгляд, затем наклонился вперед, обводя кончиком носа линию моей челюсти, его рот нашел раковину моего уха.

— Тогда мне очень жаль, что я тот, кто сообщает тебе, что бессердечная стерва умерла вместе с твоими ботинками. Итак, спасибо за игру, советник.

Он бросил мне в ответ мое прозвище для него, мое тело напряглось под его теплым дыханием.

— Тебе придется придумать тактику уклонения получше, чем эта.

— Что, черт возьми, ты получаешь от этого? — спросила я, мои пальцы снова обвились вокруг складок его шеи.

Я не знала, хотела ли я задушить его рубашкой или использовать ее как поводья, чтобы притянуть его ближе.

— Единственное, чего я когда-либо хотел, — он нежно поцеловал меня в местечко за ухом, и мое тело смягчилось. — Тебя.

Местоимение закружилось в электрическом токе, циркулирующем между нами. Поцелуй был практически целомудренным по сравнению с его пульсирующим членом на фоне пульсации в моей киске.

— Что это будет, Марс?

— Шесть месяцев — это слишком долго.

Похоть на мгновение затуманила мой разум, ответив за меня.

Он приспособился, кончик выдвинулся вперед, мой вход растянулся. Черт, да. Пожалуйста, пожалуйста...

— Тогда используй эту гарвардскую степень для ведения переговоров, или у тебя от отчаяния завелся язык, когда тебя трахнули?

Чтобы укрепить свою точку зрения, он продвинулся еще немного вперед, моя киска прильнула к кончику, который отказывался проникать дальше. Моя голова откинулась на стену, мое разочарование вырвалось наружу в виде стона.

Это было смешно. Я бы не стала вести переговоры с этим коварным манипулятором — о Боже. Он погружался все глубже, дюйм за восхитительным дюймом, растягивая меня с намеренными паузами, пока мое тело сжималось вокруг его члена.

— Что это будет? — простонал он, его рот дразнил мочку моего уха.

Его бедра двигались невероятно медленно, под моим пупком возникло трепещущее чувство.

— Боишься, что я могу заставить это случиться?

— Я ни хрена не боюсь, — заявила я, как фальшивое заявление.

— Ты боишься блондинку, и я не могу понять почему, — горячо пробормотал он мне в шею, пробуя меня на вкус своими губами.

— К черту Пенелопу.

От его хриплого смеха у меня между ног разлилось еще больше тепла.

— Я не хочу трахать Пенелопу. Я хочу трахать тебя следующие шесть месяцев, а то и больше.

Я ненавидела звук ее имени на его языке. Это раздражало меня до такой степени, что хотелось кричать.

— Ты можешь трахнуть меня без отношений, — парировала я.

— Я не хочу трахать тебя без отношений. Вот в чем разница, — он повернул голову, массируя своими губами мои. — Я хочу от тебя кое-чего большего.

— Ты меня не знаешь.

И в этом была суть проблемы. Шесть месяцев — это долгий срок, чтобы инвестировать в кого-то, о ком ты не знал всего. Шести месяцев было достаточно, чтобы совершить что-то ошибочное, например, влюбиться в него, просто чтобы получить травму. Это было не то, что я могла себе позволить, потому что я не мог доверять Джордану.

Я никому не могла доверять. Я не доверяла даже себе.

— В том-то и дело, — пробормотал он. — Я не знаю тебя, а ты не знаешь меня. Так что давай посмотрим, что может произойти через шесть месяцев.

Он протолкнулся глубже, достигая дна, пока я не почувствовала его у себя под пупком, эйфория захлестнула меня от ощущения, которое заставило меня почувствовать себя такой наполненной. Я вращала бедрами, призывая его покачаться, но он не двигался.

Нет, Джордан Ковач, блядь, был прав, и у него были все намерения использовать свой член, чтобы довести это до конца.

Дверь ванной затрещала, и у меня по спине пробежали мурашки.

— Люди становятся нетерпеливыми, Мария. Они выстроились в очередь и ждут, как будет ждать твоя киска, если ты не дашь мне ответ, который я хочу услышать.

Он изогнул бедра, его сильный палец массировал мой клитор с такой ловкостью, что мой рот приоткрылся, с моих губ сорвался поток криков, которые я не узнала как свои собственные. Я снова не могла дышать, но на этот раз это было не от переполнения, а от экстаза, вызванного бредом.

Веди переговоры, Таварес. Делай свою гребаную работу.

— О Боже. Три месяца, — выдохнула я, прекрасно понимая, что это невыполнимая, граничащая со смехом задача. — Три месяца — это все, что ты получаешь.

— Четыре, — возразил он, его пальцы скользнули под мои бедра, чтобы зацепиться за его мощные предплечья. — Четыре месяца.

Я обвила руками его шею, мои пальцы погрузились в его небрежно уложенные волосы. Локоны были мягкими, чего не было у него. Он был твердым и требовательным, и я хотела держать его рядом, вот так.

— Три, — повторила я у его рта, прикусывая его нижнюю губу.

Он застонал, от этого звука у меня закружилась голова, когда его бедра врезались в серию глубоких, размашистых рытвин, которые раскачивали кабинки и обещали оставить синяки у меня на пояснице. Мне было все равно. Я приветствовала эту.

Его тело уступило раньше, чем рот, его темп ускорился.

— Значит, три. И я ожидаю, что ты вложишь в это все свои силы.

Словно рукопожатием скрепляя сделку, Джордан закинул мою вторую ногу себе за талию и начал серию карательных, собственнических толчков, которые позволили ему контролировать мое тело и владеть им так, как он считал нужным. Его рот приник к моему, поглощая каждый подавленный стон, его таз терся о мой клитор, почти улавливая взрыв моего оргазма. Россыпь ярких белых точек загорелась на тыльной стороне моих век, как взрыв миллиона маленьких звездочек, как раз в тот момент, когда горячая разрядка Джордана встретилась с моей, его ненасытный рот жадно впился в мой собственный.

Я позволила ему. Я поцеловала его в ответ, так же яростно. Я вложила в это все свои соматические способности, как он и просил, потому что, пока мое тело было в этом, мое сердце никогда не было бы в этом.

Оно принадлежало кому-то другому.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Я и не ожидал, что Мария Таварес была бы сговорчивой ни при каких обстоятельствах, никогда. Она мне нравилась не за это. Мне нравилась ее пылкость, светящийся вызов, горящий в ее слишком темных глазах, и то, как она произносила свои слова, как будто они были чертовски бесценны. Но мне нравилось, какой покорной она становилась, когда была возбуждена, когда я мог исследовать каждый извилистый изгиб ее тела и смаковать ее рот. Я мог вдыхать ее, когда она была податливой, сгибать ее так, как считал нужным, и прижимать ее тело к своему, чтобы научить ее кое-чему о послушании.

Трахать ее в общественном туалете не входило в меню, но некоторые уроки нужно было прочувствовать, чтобы усвоить. Забудьте о том, что я сказал в лифте.

Бестелесный голос последовал за настойчивым стуком в дверь туалета, не сумев скрыть раздражения и дискомфорта.

— Мне придется попросить вас двоих уйти.

Я сдержал улыбку на губах, пока промывал тонкое бумажное полотенце, зажатое в кулаке. Я не мог бы сказать, что такое когда-либо случалось со мной раньше.

С другой стороны, у меня не было привычки часто терять контроль. Мария нажимала на мои кнопки. Именно это делало ее такой чертовски привлекательной для меня. Если я уступал ей дюйм, она преодолевала милю, но все, что я хотел сделать, это обхватить ее за талию и прижать к себе, чтобы она не смогла ускользнуть.

Когда раздался следующий стук, Мария, казалось, ничуть не обеспокоилась, что на этот раз было приятной переменой. Отжав горсть бумажных полотенец, я поднес их к тому месту, где она вытирала внутреннюю поверхность бедер. Проведя влажным бумажным полотенцем по ее коже, я стер остатки липкости. Я не мог вспомнить, когда в последний раз занимался с кем-то незащищенным сексом, и это заставляло меня чувствовать себя самым большим мудаком. Она подняла на меня глаза, жест был каким-то странным, потому что она никогда раньше не пыталась поддерживать зрительный контакт со мной.

Я предположил, что она разозлилась.

— Этого больше не повторится, — заверил я.

Но я ошибался, потому что вот так чары рассеялись, и она отвернулась.

— У меня ВМС, все в порядке, — она равнодушно пожала плечами. — Но раз уж мы затронули эту тему, со сколькими людьми ты был?

— Ты спрашиваешь меня о количестве партнеров? — спросил я, изо всех сил пытаясь сдержать веселье. Ее золотистый цвет лица порозовел, плюшевые губы сжались в тонкую линию. — Джентльмен никогда не трахается и не рассказывает.

Мария закатила глаза.

— Я хотела бы знать, позволила ли я только что эякулировать внутри себя ходячему ЗППП.

Она откашлялась, ее взгляд сузился, устремившись на меня.

— Могу я узнать приблизительное количество ваших сексуальных партнеров?

Нанеся последний удар по внутренней стороне ее бедер, пока продолжался непрекращающийся стук, я отступил от нее.

— Неужели это действительно имеет значение?

— Да.

Я коротко кивнул ей.

— Хорошо, включая тебя, ответ — двенадцать.

— Двенадцать? — как попугай повторила она, ее изогнутые брови почти касались линии роста волос, плечи касались ушей.

Господи, я не думал, что это такая уж плохая цифра.

— Это число довольно консервативно для тридцативосьмилетнего мужчины, который женился на своей школьной возлюбленной.

Но проблема была не в этом. Я мог видеть это по ее затуманенному выражению лица. Мария одернула платье, ее великолепная талия исчезла из моих восхищенных глаз, когда она провела руками по ряду невидимых морщинок.

— А у тебя?

Она покачала головой.

— Неважно, извини, что спросила.

— Ты действительно королева лицемерия, не так ли? — спросил я ее в зеркале ванной, когда она яростно ударила ладонью по дозатору мыла, намылившись до самых локтей, как будто ей предстояла операция.

На самом деле мне было все равно, какая у нее цифра, но если она собиралась начать официальный запрос о моем, что ж, мне показалось справедливым спросить.

Подойдя к ней сзади, я встал в широкую стойку, мои ноги обвили ее, а моя грудь прижалась к изгибу ее спины. Ее сердце бешено колотилось, отдаваясь в позвоночнике. Что с ней было не так?

Мои руки уперлись по обе стороны раковины. Я уткнулся носом в ее волосы, кокосовый орех из ее шампуня просочился в мои носовые пазухи, прежде чем мой рот нашел ее ухо.

— Число, Таварес. Справедливость есть справедливость.

Она нахмурилась перед зеркалом, яростно оттирая руки, пена от мыла была густой, как крем для бритья. Она пробормотала что-то неразборчивое.

Я вспомнил, как выглядели ее губы, когда она называла свой номер.

— Четырнадцать? — я повторил.

На два больше, чем у меня. Что в этом такого? Мария была незамужней, высокоинтеллектуальной, никогда не бывавшей замужем женщиной. И с внешностью, способной убивать, она могла получить все, что хотела.

Она громко фыркнула, покачав головой, прежде чем сполоснула руки от слоя мыла, когда ее поправка прозвучала вполголоса.

Ее настроение омрачилось, когда я понял, что она вообще не говорила о четырнадцати.

— Ты сказала, сорок?

Мария выключила воду, отряхивая руки, капли воды падали на раковину, заставляя меня отступить. Она оторвала бумажное полотенце от дозатора и вытерла руки.

— Не надо меня стыдить как шлюху, — прошипела она, свирепо глядя на меня. — Я вижу это по твоим глазам.

Прочистив горло, я серьезно посмотрел на нее.

— Это не имеет большого значения, Мария.

Это было не так.

Но она меня не услышала. У нее был холм, на котором можно было умереть.

— Тогда продолжай, — потребовала она, бросая бумажное полотенце в корзину. — Выбрось меня из своей системы.

— Что выбросить из моей системы?

Я был невозмутим.

— Называй меня шлюхой. Ты сказал, что я трахалась как шлюха, верно?

Это существительное в единственном числе высосало весь воздух из комнаты, наполнив ее вместо этого керосином. Я сказал, что она трахалась как шлюха, но это не означало, что я думал, что она была шлюхой.

Мария продолжала сердито лепетать.

— Ты об этом думаешь, не так ли?

Ярость взорвалась во мне, подталкивая меня к ней двумя длинными шагами, чтобы сократить расстояние между нами. Мои руки скользнули в ее шелковистые волосы, притягивая ее ближе к себе за основание шеи, пока ее грудь не прижалась к твердой стене моей.

— Да, ты трахаешься как шлюха. Но это не делает тебя ею. Так что никогда, никогда, никогда больше не называй себя так при мне, — произнес я.

Она уставилась на меня с сомнением, выискивая на моем лице ложь, что-нибудь, чем можно было бы оправдать свой гнев. Что бы ни искала Мария, она решила, что не смогла бы этого найти, потому что ее голова дернулась, кивнув настолько, насколько позволяла моя хватка на ее шее, презрение растаяло.

— Я серьезно, Мария. Никогда.

Я прижался губами к ее губам, демонстрируя самообладание, которое покинуло меня в кабинке туалета, когда она ответила на мой поцелуй. Мария была намного слаще, чем ее личность, — и это всего лишь ее губы. Мои воспоминания о других частях ее тела напомнили мне засахаренный цитрусовый сироп и мороженое в жаркий летний день, но скоро мне нужно будет освежить этот факт.

Дверь распахнулась как раз в тот момент, когда я отстранился от нее. Суровая женщина, таращившаяся на нас, изо всех сил старалась скрыть замешательство на своем лице, ее пальцы все еще были прикованы к ключам в двери. Она явно ожидала увидеть парней двадцати с чем-то лет, приняв нас за кого-то другого, а не за обычных распространителей сексуальных извращений в общественных местах.

Если бы только она знала.

— Мы уходим, — заверил я ее, беря Марию за руку. — Приношу извинения за доставленные неудобства.

— Ваш официант испортил мне туфли, — предупредила Мария, ее ноги неохотно последовали за мной, дверь за нами закрылась.

Конечно, ей нужно было добавить это.

Естественно, люди глазели. Они всегда так делали, когда происходило что-то подобное, и кто мог их винить? Я бы в любой день засмотрелся на великолепную брюнетку с пухлой попкой, и ей тоже захотелось поменяться со мной местами, когда мы исполняли печально известную прогулку позора, хотя у меня его не было. Я бы пожертвовал гораздо большим, чем просто своим достоинством, чтобы сделать ее своей.

По общему признанию, когда я последовал за Марией в ванную, у меня не было намерения сделать предложение. Нет, это было самое далекое, что приходило мне в голову. Меня бесило, что она превратила побеги в привычку, что ее права позволили ей чувствовать себя слишком комфортно, оставляя людей убирать за ней. Но когда я, наконец, зашел в ту кабинку и увидел что-то пугающе откровенное в ее глазах, когда ее тело легко поддалось моему, я понял, что не высокомерие сделало ее такой, какая она есть, — это был страх.

Страх быть осужденной, нежеланной, опозоренной.

Стыд. Стыд, которого не должно было быть, потому что Мария заслуживала этот гребаный мир, даже если она этого не видела. Я справился с вызовом. Ты не продвинулся бы так далеко в жизни без определенной степени уверенности, и я бы охотно выложил все свои карты на стол рубашкой вверх и рискнул с ней.

Она была далека от шлюхи. Она роза со слишком большим количеством шипов, и не те люди пытались ухаживать за ней. Я был готов к тому, что меня уколют. Немного крови еще никому не повредило. Иногда небольшое кровопролитие делало вещи интересными.

Необычно теплый мартовский воздух встретил нас, когда я распахнул двери "Громкого лобстера", бетон эхом отдавался от шагов Марии, хлюпая при каждом движении.

Мы были почти у машины, когда нас остановил голос.

— Мария!

Отточенный тон, звучащий нехарактерно неуместно, поразил мои уши. Мария остановилась, и я повернул голову через плечо, чтобы понаблюдать.

Это снова была подозрительно ясноглазая блондинка, ее искренняя улыбка осветила черты лица. Мария издала звук, который звучал чертовски похоже на ужас. Она расправила плечи и вздернула подбородок.

— Пенелопа.

Для Марии она была криптонитом, и я не был уверен почему.

— Я рада, что застала тебя, — сказала Пенелопа, чопорно сложив руки перед собой.

По какой-то причине манерность казалась почти наигранной, как будто она заставляла себя выступать. Она была хорошенькой — как и большинство аристократичных бывших дебютанток — с гибким телом, которое не шло мне ни в какое сравнение с изгибами Марии. Несмотря на язык ее тела, атлантически-голубые глаза Пенелопы заверили меня, что у нее нет секретов, только правда. Мне не нравились открытые книги, мне нравились те, в которых были сложные фрагменты текста и цветистая проза, те, которые заставляли меня работать над этим.

— Я хотел сказать спасибо.

Челюсть Марии дрогнула, в ее глазах вспыхнуло раздражение, когда она убрала свою руку из моей.

— За чего?

— За помощь Дуги с брачным контрактом.

Несмотря на то, что она была на виду, и у нее было достаточно кислорода, произнесение этого имени заставило Марию сдуться, как будто это заявление чуть не укололо ее иглой.

— Мои родители могут быть... — Пенелопа замолчала. — Невероятно властными.

Нет, это было совсем не то впечатление, которое произвела ее подтянутая мать, употреблявшая слишком много ботокса. Я тоже не думал, что Пенелопа на самом деле хотела использовать это прилагательное. И кто, черт возьми, такой Дуги?

— Они чрезвычайно затруднили для нас рассмотрение брачного контракта кем-то, кто мог бы быть беспристрастным.

Мария ничего не сказала, а затем, спустя еще долю секунды, коротко кивнула Пенелопе.

— Все в порядке.

Пенелопа смотрела на Марию дольше, чем это было бы социально приемлемо для человека ее очевидного социально-экономического класса и воспитания. Глаза Пенелопы скользнули по ее фигуре, как будто запоминая мелкие детали, и когда Мария по инерции ответила на ее пристальный взгляд, хрупкая улыбка исчезла. Прямо сейчас до Марии ничего не доходило. Вся работа, которую я делал в ванной, была давно закончена. Она снова воздвигла вокруг себя высокие стены, и, если не считать разрушительного удара, она была непроницаема.

— Тогда спасибо, — неловко сказала Пенелопа, коротко помахав нам обоим. — Увидимся завтра с вами обоими.

Мария брела прямо мимо меня, ее промокшие мулы жалобно повизгивали при каждом шаге, когда она бросилась к "Порше", распахнув пассажирскую дверь, как только я нажал кнопку разблокировки. Я вздрогнул, когда она захлопнула дверь, внедорожник покачнулся. Было приятно знать, что она была податливой и приятной в течение всех десяти минут.

Садясь в машину, я немного поиграл ключами, прежде чем посмотрел на нее в упор.

— Кто такой Дуги?

Она соединила ноги в лодыжках, скрестив руки на груди.

— Жених.

Ах, что делало Пенелопу его будущей невестой. Тем не менее, это не объясняло одну вещь, которую мне нужно было понять.

— Нет, нет, — серьезно сказал я. — Кто он для тебя?

Мария изо всех сил старалась выглядеть измученной, но это было почти жалко. В языке ее тела не было ничего скрытого, даже когда она пыталась сохранить нейтральное выражение лица. Я слышал, как сжимаются ее коренные зубы, от этого звука у меня по коже побежали мурашки. Она опустила руки, сцепив их на коленях так крепко, что костяшки пальцев грозили прорвать кожу.

— Друг детства.

Она дала тот же ответ, что и несколько часов назад, сердито глядя на меня, как на какого-то идиота.

— Прекрати нести чушь, Таварес, — она вздрогнула на своем сиденье, когда я наклонился. — Это тот самый?

По моему требованию Мария лишь на минуту растерялась от любви, сильные черты ее лица стали суровыми, пока она пыталась сохранить самообладание. Тогда я понял, что это правда. Святое дерьмо, мы были на свадьбе парня, в которого она была влюблена? Это был момент, который я не обладал достаточной дальновидностью, чтобы предсказать.

— Это он, не так ли? — ее веки сжались, ресницы превратились в толстую линию. — Это тот парень, который разбил твое сердце.

С уверенностью проснувшегося вулкана она взорвалась.

— Он не разбивал мне сердце, Джордан. Я разбила его, — она взглянула на меня, слова отягощали ее черты. — Он влюбился в меня, и я отплатила ему тем, что сказала, что не чувствую того же.

Мария вздернула подбородок, в ее позе появилось самообладание.

— Это было правдой? — спросил я ее, вглядываясь в ее лицо в поисках каких-либо намеков на то, что она притворялась или пыталась скрыть правду.

— Я не знаю, но этого сомнения было достаточно, чтобы я оттолкнула его.

Она потянулась к ремню безопасности, застегивая его, щелчок эхом отозвался в затянувшейся тишине. Мария смотрела прямо перед собой, тяжело дыша через нос.

— Теперь ты знаешь, что я не жертва. Я злодей.

Я покачал головой.

— Разбитое тобой чье-то сердце не делает тебя злодейкой, Мария.

— Так бывает, когда ненавидишь человека, который выходит за него замуж.

Мой желудок скрутило от ее признания. Во что я только что ввязался с ней?

— Ты ненавидишь Пенелопу?

Мария ткнула подбородком в мои ключи.

— Мы можем ехать?

Мне нужны были все факты, требовалось знать, насколько глубоко это дело.

— Нет, пока ты не поговоришь со мной.

Она помассировала виски, прижимая кончики ногтей к коже.

— Ты неисправим.

— И ты упрямая. Это делает все интересным.

— Или опасным, — поправила она себе под нос.

— Я же просил тебя не замораживать меня.

— Ну, я не думала, что это означало, что ты собираешься застать меня в компрометирующей позе в ванной, а затем использовать свой член, чтобы добиться моей капитуляции.

Я потер уголки рта, наслаждаясь быстрым подъемом и опусканием ее тяжелой груди, когда она пыталась взять себя в руки. Я никогда не думал, что сказал бы это раньше, но если последние пару дней и прояснили для меня что-то, так это то, что Мария много позировала. Она была эмоциональным человеком — гораздо более эмоциональным, чем показывала.

— Я бы попросил тебя дать мне шанс, трахая тебя или нет.

— Как бы то ни было, поехали, — настаивала она, ощупывая внутреннюю сторону своей щеки.

— Нет.

Зачем торопиться и давать ей возможность сбежать где-нибудь на территории отеля?

Ее раздражение взорвалось, мое имя вырвалось у нее в искаженной мольбе, граничащей с агонией.

— Джордан! — она согнулась пополам на своем сиденье, ее локоны шелковистых темных волос упали вперед, когда она обхватила руками затылок. — Почему ты давишь на меня, как будто я на суде?

— Почему ты так сопротивляешься?

Она выпрямилась, ее глаза горели яростью, которую она больше не могла сдерживать.

— Потому что я не хочу говорить о Дуги или Пенелопе. Я даже не хочу быть здесь. Я здесь, потому что последствия перевесили мое желание держаться подальше.

Интересный выбор слов.

— И каковы были последствия?

Она всплеснула руками в воздухе.

— Это не сеанс психотерапии.

Я обдумывал эту мысль всего минуту, прежде чем объявил:

— Возможно, тебе следует подумать о терапии.

Что, очевидно, было неправильным, потому что это ускорило ее следующий шаг.

Мария потянулась к ремню безопасности, но моя рука намертво обхватила ее, а тело подалось вперед. Чертовски большой шанс, Гудини.

— Даже не думай выходить из этой машины, — я сжал ее пальцы, игнорируя раздраженное выражение ее лица. — Нет ничего плохого в том, чтобы говорить о своих чувствах со мной или с кем-то, кому ты платишь, но ты не можешь всю жизнь отгораживаться от людей. Представь, что ты пытаешься работать с таким клиентом?

Я изучал ее так же пристально, как и она меня.

— Итак, говори.

Мария обмякла на своем сиденье, но не убрала свою руку с моей. Свободной рукой она заправила волосы за уши, прежде чем они безвольно упали ей на колени.

— Давай начнем с чего-нибудь простого. Почему тебе не нравятся отношения?

Она уклонялась от ответа всего минуту, прежде чем ее необычно мягкий голос донесся до нас.

— Я никогда не хотела чувствовать себя пойманной в ловушку или стесненной.

Это казалось рациональным ответом, но в нем было что-то искусственное. У меня сложилось впечатление, что ответ коренился в чем-то гораздо более глубоком и сложном, чем она показывала.

Но я мог потакать ей. Это было начало.

— И ты считаешь, что отношения помешали бы тебе?

— Отношения мешают людям. Внезапно ты перестаешь принимать решения, руководствуясь собственными интересами, ты принимаешь во внимание и интересы других людей.

Я провел большим пальцем по мягким впадинам ее костяшек, удивленный, когда она задала мне ответный вопрос.

— Почему тебе нравится моногамия?

— Потому что строить жизнь с кем-то, кто учитывает твои интересы так же, как ты считаешься с их интересами, имеет смысл.

— Каким образом? — спросила она. В ее вопросе не было притворства, только искреннее любопытство. — Я просто имею в виду… ты разведен.

Вопрос был справедливым, но она рассказала только часть истории.

— Я развелся, потому что у моей жены был роман, а не потому, что я испытываю угрызения совести по поводу моногамии или брака.

Рот Марии приоткрылся, ее тело съежилось на стуле, пока она пыталась переварить полученную информацию.

— Мы пытались наладить отношения на некоторое время, потому что...

Я поймал себя на том, что не говорю ей правду преждевременно. Такого рода информация вывела бы ее из себя. К счастью, она была слишком погружена в свои мысли, чтобы заметить это.

— Мы знали друг друга так долго, но не замечать такого рода вещей — это большая нагрузка на брак, — закончил я спокойным голосом, хотя мое сердце бушевало из-за того, что я чуть не облажался.

Ее грудь, казалось, сдавило, голос оцепенел.

— Ты пытался спасти свой брак?

Я кивнул.

— Я дал клятву, и, как и все, я серьезно отношусь к своим обязательствам.

Я пытался связаться с Кэтрин, если не ради нас, то ради Ланы — по причинам, о которых моя бывшая жена была хорошо осведомлена.

Наш брак прошел точку невозврата, но у нас все еще был ребенок. Ребенок, которому нужен был отец.

Я должен был ненавидеть Кэтрин. Я знал, что должен, но своим собственным гребаным способом она побудила меня стать тем, кто я есть — безжалостным. Я добился того, чего хотел, из-за нее, и именно поэтому я сейчас был в этой машине с женщиной, которая, я знал, дала бы мне больше трех месяцев, если бы позволила себе упасть. Ей никогда не пришлось бы задаваться вопросом, влюблена ли она в меня — она знала бы это с уверенностью, как свое имя, когда этот день неизбежно наступил бы.

— Ты лучший человек, чем я, — мягко сказала она. — Я бы не смогла.

Она и половины всего не знала.

— Ты боишься, что тебе сделают больно, Мария?

На мгновение ее лоб наморщился от дурного предчувствия, прежде чем она заставила кожу разгладиться.

— Я боюсь снова полагаться на кого-то, кто может меня подвести.

Признание вырвалось из нее плавным потоком, тяжесть ее заявления потрясла ее сознание.

Это было совсем не похоже на Дуги. Это был кто-то совершенно другой. Прежде чем я успел задать ей вопрос, она вытянула спину на стуле, и выражение ее лица смутилось, как будто она сказала слишком много.

— Я голодна. Мы можем ехать? — спросила Мария, вынимая свою наманикюренную руку из моей.

Я хотел спросить ее, кто подвел ее настолько сильно, что она лишила себя возможности заводить отношения, если это не Дуги, но я этого не сделал. Что-то подсказывало мне, что я достаточно надавил на нее для одного дня, и я не хотел рисковать, чтобы она полностью закрылась от меня. Не говоря больше ни слова, я повернул ключ в замке зажигания, и "Порше", мурлыкая, ожил.

— Джордан, — прошептала она, когда я завел внедорожник на тихие приморские улочки.

Случайно взглянув на ее профиль, я отметил задумчивость, залегшую на ее скулах.

— Я знаю, чего ты добиваешься, но я не способна на это. Я неизбежно сделаю с тобой то, что сделала с Дуги.

Это заявление повисло между нами, но предчувствие, которое, как она думала, существовало, не подействовало, как мокрая спичка.

— И я не хочу причинять тебе боль.

Возможно, это были самые искренние слова, которые она когда-либо говорила в своей жизни, но я не боялся риска, которого, как я знал, не существовало. Была только одна вещь, которую она могла сделать, которая все испортила бы.

— Единственный способ причинить мне боль — это уйти от меня, Мария, — я забарабанил пальцами по рулю, направляясь в сторону отеля. — Если этого не произойдет, я сомневаюсь, что ты не способна на отношения. У меня нет ничего, кроме времени, чтобы доказать, что ты неправа.

— Три месяца, — сухо напомнила она мне, глядя в окно, когда к ней вернулась инертность. — Это все, что у тебя есть.

Я улыбнулся про себя, качая головой.

Вызов принят.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Я никак не могла унять дрожь в руках. Из-за этого было невозможно равномерно нанести подводку для глаз. Большую половину утра я провела с маской для глаз, чтобы убрать темные круги, появившиеся за ночь. Сон ускользал от меня, неуловимая вещь вне моей досягаемости, и я провела большую часть ночи, ворочаясь с боку на бок, прежде чем признала поражение и на цыпочках вышла на балкон, чтобы подумать.

Я недолго была одна, прежде чем Джордан молча открыл дверь, одетый только в серые спортивные штаны, в которых он заснул, и наполовину застегнутый свитер с капюшоном без рубашки под ним. Мягкое гнездо темных и седых кудрей рассыпалось по его груди. К моему удивлению и, возможно, ужасу, он не сделал ни одного движения ко мне прошлой ночью, и я тоже не сделала этого к нему. Было странно, как прошел остаток вчерашнего дня. Из городской забегаловки мы вернулись в нашу комнату и разошлись по разным концам нашего общего пространства, тушась в тишине. Он на балконе, колеблющийся между ответом на сообщения в телефоне и чтением потрепанного экземпляра книги Олдоса Хаксли "Дивный новый мир". Я, стараясь не прожечь дыру в ковре из-за того, что расхаживала взад и вперед, чтобы убить время, мои пальцы набирали ответы на рабочие электронные письма, которые не переставали приходить. С понедельника меня ждала беспокойная неделя. Вот почему я никогда не брала отгулов.

Джордан не приставал ко мне с просьбой присоединиться к нему. Я догадалась, что это был его способ попытаться предоставить мне пространство, которое, как я слишком быстро поняла, мне не нужно, но не знала, как это выразить. Обслуживание в номер принесли вскоре после нашего возвращения — стейк средней прожарки для него и салат и кусочек лосося для меня, который я выбрала. Оказалось, я была не так голодна, как думала. Мы ели в напряженном молчании, и когда наступил вечер, я проигнорировала сообщение моей младшей сестры, Катрины, с просьбой присоединиться к моим сестрам и матери за ужином. Я уже прошла один раунд допросов за день. На большее у меня не хватило сил.

Я легла спать раньше Джордана, притворившись спящей и не потрудившись создать между нами какую-то мнимую крепость. Он не подтвердил, спала ли я, когда лег спать вскоре после одиннадцати.

К четырем я была на балконе, завернутая в одеяло, которое стянула с кровати, а к пяти он плюхнулся в ротанговое кресло рядом со мной. За ночь температура упала, но Джордана, казалось, это не беспокоило. Он положил мои босые ноги себе на колени, сосредоточившись на расстоянии до ближайшего океана, на окружающем реве разбивающихся волн, проносящихся мимо, в то время как его рука обхватила мою лодыжку, большой палец двигался взад-вперед, как стеклоочиститель на ветровом стекле. Жест был более интимным, чем секс. Мое сердце бешено колотилось в груди, желудок скручивало, пока голова не закружилась в почти пьяном ступоре, пока он гладил. Я не пошевелилась, чтобы убрать ноги, вместо этого я поймала себя на том, что загипнотизирована равномерным движением его большого пальца взад-вперед, никогда не сбиваясь, никогда не прекращаясь.

— Я не могла уснуть, — наконец выдавила я с нервным вздохом, беспокоясь, что, заговорив, я нарушила бы интимность его прикосновений.

Этого не произошло. Он слегка успокаивающе сжал мою лодыжку, а затем поглаживание большим пальцем возобновилось.

— Я знаю.

Когда взошло солнце, Джордан убрал мои ноги со своих колен, заказал завтрак для меня, затем переоделся и ушел, не сказав ни слова.

Это было два часа назад. С тех пор я ничего о нем не слышала. Если бы не тот факт, что его вещи все еще были здесь, я бы подумала, что он ушел.

— Черт возьми, — прошипела я, уставившись на неровное крылышко, которое я нарисовала в уголке глаза подводкой.

Я потянулась за ватной палочкой, и в тот же момент брелок на двери звякнул, и замок со свистом открылся.

— Где ты был? — горячо спросила я еще до того, как увидела его.

— На пробежке, — задыхаясь, ответил Джордан, когда дверь за ним закрылась.

Капли пота выступили у него на лбу, лицо покраснело, когда он вошел в ванную. С его губ сорвался свист, когда он окинул взглядом мою фигуру.

Он ничего не сказал, но в этом и не было необходимости. Спертый воздух в ванной, сгустившийся между нами, говорил о многом. Просторная комната внезапно показалась слишком маленькой для нас обоих. Телефон зажужжал у него в руке, привлекая его внимание. Джордан нахмурился.

Гребаные юристы. Мы всегда были на связи.

— Мы опаздываем, — предупредила я.

Экран его телефона потемнел от нажатия кнопки.

— Я буду готов через десять, — категорично заверил он, медленно направляясь в душ, мое раздражение не ускользнуло от его внимания.

Я заволновалась, моя кожа загорелась. Изменение его отношения было странным, переменчивым, как погода. Звук льющейся воды ударил мне в уши. Я сосредоточилась на том, чтобы заставить подводку для глаз работать, хотя мои блуждающие глаза не могли не заметить его четкого телосложения, когда он с небольшим изяществом снимал каждый предмет одежды.

— Как давно ты занимаешься бегом? — спросила я.

— Уже пару лет, — ответил он, снимая брюки со своих подтянутых ног, мышцы двигались, когда он расправлял ткань. — Ненадолго остановился из-за раздвоения голени, но теперь я возвращаюсь к этому несколько дней в неделю.

Его руки легли на V-образную талию. С отсутствующим самодовольством, полностью обнаженный, он напомнил мне какого-то греческого бога с хорошей костью и аппетитным телом.

— Мне нужно в душ, — жар появился в его тоне, похоть отразилась во взгляде. — Ты закончил трахать меня глазами, Марс?

— Ч-ч-что? — пробормотала я, отрывая взгляд от его отражения, уставившись на содержимое своей косметички.

Румянец на лице я могла бы подчеркнуть большим количеством румян. Намного больше румян. Я отложила подводку для глаз и потянулась за черной матовой упаковкой с намекающим названием. Оргазм.

— Я не трахаю тебя глазами.

— Если это так, то все в порядке, это хорошо повышает самооценку.

Я взяла кисточку для румян со столика. Высокомерный придурок.

— Приди в себя.

— Честно говоря, я бы предпочел, чтобы ты оказалась подо мной, — сказал он со смешком, поворачиваясь к застекленному душу.

Что привело к появлению мыслей, почему он этого не сделал.

— Ты мог бы сделать это вчера, — парировала я.

— Верно, — согласился он, открывая дверь душа. — Но я решил, что в следующий раз, когда мы будем трахаться, мы сделаем это по-моему, а ты пока не готова к высшей лиге.

Мое сердце болезненно колотилось в груди, мои неразборчивые мысли превратились в запутанный клубок, который я не могла распутать. Что, черт возьми, это значило? Я не осмеливалась спросить — не сейчас. Что-то подсказывало мне, что мы пропустим свадьбу, если я осмелюсь открыть Ящик Пандоры.

Верный своему слову, через десять минут Джордан был готов. Его черно-седые волосы были зачесаны назад со лба, его тело украшал хорошо сшитый черный костюм от Brioni в сочетании с накрахмаленной белой рубашкой и начищенными модельными туфлями. Он протянул мне галстук, в его слишком сине-зеленых глазах сверкнуло озорство.

— Что ты знаешь о галстуках?

Мне показалось, что в этом запросе был скрытый намек.

Я достаточно разбиралась в галстуках, чтобы понять, что он умел завязывать их сам, но я заглотила наживку. Деликатно приняв его от него, я обернула галстук вокруг его торчащего воротничка, затем сложила широкий конец перед более узкой стороной, образовав Крестик под его сильным подбородком. Его зубы прикусили нижнюю губу, этот незначительный жест заставил меня проглотить вновь образовавшийся комок в горле. Я не знала, на чем сосредоточиться — на своих нервах из-за сегодняшнего дня или на своем ненасытном желании рискнуть испортить помаду, чтобы поцеловать его. Он не сводил с меня глаз, пока я завязывала галстук, продевая широкий конец в петлю, которую я сделала, прежде чем провела пальцами по разглаженному материалу, двигающемуся под моими блуждающими пальцами.

Джордан издал звук одобрения, который заставил меня сжать бедра вместе. Я почти хотела рискнуть и спросить, что подразумевала высшая лига, даже если это означало полностью отказаться от свадьбы и вместо этого провести день с ним в постели. Что-то подсказывало мне, что это было бы менее болезненно. Джордан отошел от меня, поворачиваясь лицом к зеркалу в полный рост рядом с дверью.

— Полный виндзорский узел, — он усмехнулся.

— Это единственное, что я умею делать.

Это был один из тех случайных навыков, которые я переняла у менеджера хедж-фонда, которого я видела мельком до Дуги.

Дуги.

— Что ж, я впечатлен.

Джордан подкрался ко мне, что-то расплавленное вспыхнуло в его глазах.

— Красный — твой любимый цвет? — спросил он, проводя пальцами по асимметричному вырезу моего шелкового шифонового платья.

Это была импульсивная покупка Моник Луйе, сделанная два дня назад, когда я решила, что мне нечего надеть на свадьбу из моих кошмаров. В лиф было встроено бюстье, подчеркивающее мою пышную грудь, а небольшой шлейф терялся из-за обнаженных почти пятидюймовых шпилек, которые ставили меня нос к носу с ним.

— Да.

Его пальцы прошлись от моего выреза к ключице, и в ответ моя кожа покрылась мурашками. Тыльная сторона его пальцев коснулась моего обнаженного плеча, прежде чем остановилась на бешено бьющейся жилке на моей шее.

— Тебе идет. Это мощно.

Прямо сейчас я не чувствовала себя мощной. Я чувствовала себя жалкой и обессиленной, в ужасе наблюдая за бракосочетанием между парнем, который мог бы быть моим, и женщиной, которую я толкнула прямо в его объятия. Мое сердце сжалось, под веками поселилось незнакомое покалывание, которому я не позволила перерасти в слезы.

Я бы не стала плакать. Не из-за Дугласа Паттерсона. Мы все сделали выбор. Я позволила ему уйти.

Словно услышав мои мысли, Джордан легонько поцеловал меня в уголок рта, затем взял за руку и повел прямо в черную дыру, которая ждала нас.

Джордан заглушил двигатель "порше". Ни один из нас не сдвинулся с места, уставившись на невероятное свадебное заведение на набережной, которое должно было стать декорацией для сегодняшнего бракосочетания. Новая Англия была приятной в эти выходные — погода стояла идеальная. Очень жаль, что это ничего не сделало, чтобы избавиться от страха, просачивающегося внутрь меня.

Характер впечатляющего здания, в котором проходили бракосочетания с начала века, продемонстрировал гармонизацию очарования старого света в современной обстановке. Широкая каменная лестница вела к широким двойным дверям, декоративным решетчатым панелям, разбросанным по всему зданию из серого кирпича, с огромными окнами, украшенными дорогой и вычурной желтой драпировкой. Белый Duesenberg Model J в стиле 1930-х годов был припаркован на круглой подъездной дорожке, обрамленной ухоженной живой изгородью.

Показной. Чересчур. Откровенно безвкусный. По крайней мере, так я сказала своим дрожащим коленям.

Поблизости ревущее море звучало здесь намного громче, чем в нашем отеле, каждый грохот был оглушительным, вызывая глухой звон в ушах, который уносил прочь все мои мысли. Джордан не выгонял меня. Казалось, на этот раз он наслаждался невыносимой тишиной. Его левый локоть покоился на дверном косяке, пальцы задумчиво потирали уголки рта.

Мне было интересно, о чем он думал, сожалел ли сейчас о своем предложении. Мои мысли были в беспорядке.

Именно вид спины моей мамы в окружении моих сестер по обе стороны от нее, когда они поднимались по лестнице, направляясь внутрь заведения, вернул меня в реальность. Моя грудь содрогнулась, когда я провела потными ладонями по платью.

— Мы должны войти туда, — пробормотала я.

Джордан кивнул, вытаскивая ключи из замка зажигания и надевая кольцо на палец.

— Последнее предупреждение, прежде чем мы войдем, — добавила я, как раз когда он потянулся к ручке своей двери.

Я мотнула головой в сторону своей семьи.

— Моя мать может наказать тебя третьей степенью, или притвориться, что тебя не существует. В любом случае, я заранее приношу извинения.

Было бы несправедливо позволить ему войти туда вслепую.

Он на мгновение сделал вид, что обдумывал предупреждение, затем одарил меня кривой улыбкой, от которой у меня внутри все оттаяло и нервы на долю секунды поутихли.

— Я справлюсь с этим, Марс.

На этот раз я не стала отчитывать его за использование этого прозвища.

— Если она спросит о чем-то, на что ты не хочешь отвечать, ты не обязан отвечать.

Он кивнул.

—И если она будет грубой, ты можешь просто...

— Мария, — перебил он меня. — Все будет хорошо.

О чем я там болтала? Он регулярно имел дело с людьми похуже, чем моя мама. Я действительно беспокоилась, что он не смог бы справиться с ней?

Я прижала руку к своему бурлящему животу, кивая в знак согласия. Я проецировала. С ним все будет в порядке. Открыв дверцу машины, мы оба выскользнули с каждой стороны, пока не встретились в передней части машины. Твердая рука Джордана легла мне на поясницу, направляя меня к дверям моих неизбежных похорон.

Внутреннее убранство зала было роскошным, что соответствовало семейному достатку невесты. Гости гудели от сдерживаемого возбуждения, входя и выходя из комнаты, уставленной стульями и богато украшенной аркой, под которой свадебный распорядитель увлеченно беседовал с энергичной женщиной в строгом костюме с наушником в ухе.

— Мария!

Голос Катрины прорезался сквозь хаос звуков, ее миниатюрная фигурка пробиралась сквозь толпы людей, одетых в костюмы по последней моде, чем заслужила несколько взглядов, приписываемых ее раздражительности и невоспитанности — или ее пастельно-розовым волосам, которые подчеркивали прохладные оттенки ее бледной кожи и облегали лицо в форме сердца, скрывая лоб прямой челкой. Этот цвет подчеркивал простое бирюзовое платье, выполненное в стиле пятидесятых годов, с вырезом сердечком и толстыми бретелями.

Из всех нас Катрина больше всего походила на маму своими крупными чертами лица, которые придавали ей немного мультяшный вид — круглые медовые глаза, подчеркнутые преувеличенной кошачьей подводкой, почти касавшейся густых, пушистых бровей, и маленький носик, который "счастливая сучка" получила бесплатно. Тонкий обруч в носовой перегородке, от которого у мамы учащалось сердцебиение, украшал ее нос. Это был первый открытый акт неповиновения Трины и ее стремление к личной автономии. Когда она была ребенком, ма вонзила в нее свои когти как можно глубже, держась за нее так крепко, как только могла, до того момента, как забеременела вне брака. Все изменилось между ними, когда она решила прервать беременность.

Приподнявшись на носках своих коричневых туфель-седелок на высоком каблуке, Трина обняла меня за плечи, притягивая к себе для крепких объятий.

— Лив была права. Он серебристый лис. Мяуууу, — промурлыкала она шепотом.

Я шлепнула ее по руке, покачав головой, когда она отстранилась.

— Привет, кокетливо прощебетала она, протягивая руку Джордану. — Я Картина.

Слабый приступ ревности скрутил мой желудок. Что это за мои сестры флиртуют с моим... С кем? С моим кавалером? С моим трехмесячным соглашением? Я обмахнулась веером, когда Джордан одарил ее улыбкой. Эта свадьба выпотрошила мою логику.

— Джордан, приятно познакомиться, — сказал он, принимая ее руку, быстро пожимая ее, прежде чем положил обратно на поясницу, как будто она всегда была там.

— Мезинья держит нас в заложниках, — сказала Трина, указывая рукой на комнату, четко обозначенную золотым плакатом с надписью "Свадьба Каллимор-Паттерсон".

Подступила тошнота, к горлу подступила кислота, ревность покинула меня. Этот знак был моей проверкой реальности, когда я вспомнила, зачем мы все собрались здесь с самого начала.

— Тогда нам следует войти туда, — ободряюще предложил Джордан. Я

слабо кивнула ему, что ускользнуло от внимания Трины, и последовала за сестрой сквозь толпу людей, пока не увидела свою маму, сидящую в одиночестве в ряду.

Вы никогда не встретите более осуждающей женщины, чем Мария Консейсан Сильва Таварес — и это исходило от меня, ее побочного продукта. Шон шутил, что наша мама была вспыльчивой, но она была ближе к огнетушителю эгоизма и настроений. Если она не была счастлива в какой-то конкретный день, никто другой тоже не мог быть счастлив.

И сегодня, очевидно, был один из таких дней.

Ступив на скамью, я оказалась под перекрестным огнем ее ранящего взгляда.

— Ma a bênção? (Прим.пер.с португальского: Мама благословляет?)

Я коснулась губами ее вытянутой щеки, кожа там была теплой, хотя в ее взгляде не было ничего, кроме холода, несмотря на мое обычное приветствие.

— Deus te abêncoe. (Прим.пер.с португальского: Благословит тебя Господь)

Она никогда бы не призналась в этом, но то, что она дала мне это благословение, убивало ее так же сильно, как и меня то, что я вообще попросила ее об этом.

Мы с Ма не испытывали ненависти друг к другу. Просто наши личности были слишком похожи друг на друга, чтобы между нами могло быть что-то теплое. Мы становимся бета-рыбами, когда слишком долго были вместе. Я была дочерью-первенцем, которая не реализовала свой потенциал, которая отказалась от роли дочери, чтобы подарить своей матери внуков и спланировать собственную свадьбу. Я была виновата в жизни, которую мои братья и сестры создали для себя сами, и я был апричиной того, что моя семья чуть не обанкротилась, чтобы финансировать мои мечты о Гарварде, независимо от того, что папа делал до этого.

Но так было не всегда. Однажды маме было на меня не насрать.

Если бы я хотела выдвинуть гипотезу о точном моменте, когда наши отношения испортились, это было вскоре после моего пятнадцатилетия. Я потеряла девственность со старшеклассником под трибунами в своей средней школе и сразу же после этого порвала с ним. Он ответил на оскорбление, рассказав всей футбольной команде, что мы натворили. Информация попала не к тем людям.

Здоровая и густонаселенная португальская община Фолл-Ривер провела день поля.

Это был обычный субботний день, когда мама влетела в парадную дверь, вернувшись домой из пекарни в слепой ярости, а папа, побледневший, тащился за ней по пятам. Я стояла у кухонной раковины, борясь с пятном на пластиковом контейнере мыльной губкой. Я слегка приподняла голову, и ее фигура появилась в поле моего зрения. Она бросила пакет со свежими папо-секос на прилавок и бросилась прямо на меня. Смущение охватило меня при их внезапном появлении, но она отбросила его, когда ее рука рассекла воздух, хлестнув меня по щеке со всей злобой, на которую она была способна, вложенной в ее раскрытую ладонь.

Это был последний раз, когда мама дала мне пощечину, и первый раз, когда папа обошелся со мной молча. Пощечина причинила боль, оскорбление, которое она бросила в мою сторону, назвав меня шлюхой, мгновенно породив у меня пожизненный комплекс шлюхи. Это было молчаливое обращение со стороны моего отца, которое чуть не убило меня, потому что хорошие португальские девочки не теряли девственность под школьными трибунами. Они выросли послушными дочерьми, выполняли все прихоти своих родителей. Они оставались нетронутыми цветочками, которые выходили замуж за португальцев и рожали американо-португальских детей. Они вели необычную жизнь, где все было предопределено для них. Они получили нормальную работу, но не слишком хорошую, чтобы не затмевать хрупкое гребаное эго своего мужа.

Но не я. Никогда я. Если бы я не вела свою жизнь так, как хотела мама, меня никогда не было бы достаточно, а после того момента я этого и не хотела. Папа в конце концов понял, когда понял, как отчаянно я хотела большего для себя. Какой я была умной, какими грандиозными были мои мечты.… он поддерживал меня.

А потом он, блядь, умер со своими секретами и оставил нас с ней.

Так что, к черту мужа, к черту детей, к черту пригороды. А иногда, в зависимости от дня — к черту и маму.

Я тоже не могла вспомнить, когда в последний раз по-настоящему мыла посуду после того дня.

До моих ушей донеслось знакомое цоканье ее языка, означающее разочарование.

— Это платье слишком откровенное, — пожаловалась она себе под нос по-португальски, оценивая меня.

Как раз вовремя. Я успокоила себя, подумав об альтернативных утверждениях, которые она могла бы привести.

Ты хорошо выглядишь.

Красный тебе чудесно идет.

Я счастлива, что ты здесь.

Я не виновата, что у меня более полная фигура. Я бы не стала скрывать это ни ради нее, ни ради кого-либо еще. Если им это не нравилось, они не обязаны были смотреть. Я одарила ее скупой улыбкой, процедив сквозь зубы:

— Не начинай.

Я махнула Джордану рукой, возвращаясь к английскому.

— Это Джордан. Джордан, это моя мама, Конни.

Жар ударил по моим щекам, когда мама проигнорировала его протянутую руку, повисшую между нами, ее карие глаза прожигали дыру в его черепе. Она собиралась оставить его висеть там? Джордан не сдвинулся с места. Мускул на его челюсти даже не дрогнул, веселье коснулось его губ, как будто у него не было ничего, кроме времени стоять там весь день, занятый этим противостоянием эго с мамой. Я не была уверена, кто выиграл бы войну, но когда Шон появился позади нас и приветственно хлопнул Джордана по плечу, как будто они были лучшими друзьями, Ма уступила, неохотно принимая руку Джордана.

— Приятно познакомиться, — пробормотала она по-английски.

— О, она дарит тебе тепло и пушистиков? — поддразнил Шон, подмигивая в сторону мамы, в то время как она брезгливо сморщила нос.

Если ее Рико Фильо признал нарушителя, то и она должна была признать то же самое. Это было общеизвестно, мама делала все, что делал Шон, даже если ей это не нравилось. Там, где я всегда усложняла ей жизнь, Шон облегчал ее.

Оливия, одетая в шифоновое платье А-силуэта цвета пыльно-розовой розы, облегающее ее стройные икры, с V-образным вырезом, облегающим ее скромную грудь, и оборками на плечах, следовала за моим братом. Она прошаркала к ряду кресел с грацией малыша. Раздраженно опустившись на свое место, она вытянула ноги перед собой. Ливи обвела пальцем одну из своих мягких коричнево-сахарных завитушек и мечтательно вздохнула.

— Не могу дождаться, когда ты увидишь Пенелопу. Я просто помогала Ракель с платьем, а вы все просто умрете.

Оливия была студенткой драматического факультета на последнем курсе колледжа Новой Англии. Все, что она говорила или делала, балансировало на грани театральности.

Но мы могли согласиться в одном — шансы на то, что я умерла бы на месте, были высоки, но я не попала бы на небеса. Я уже была в чистилище.

— Столько шума из-за столь архаичного ритуала, — со смехом передразнила Трина, играя деталями из органзы на стуле перед ней, который в настоящее время занимала женщина с бриллиантами в ушах размером с мои ногтевые ложа.

Женщина бросила на нее презрительный взгляд, шумно откашлявшись. Обе попытки остановить Катрину прошли мимо ее ушей. Мои сестры всегда игнорировали светские подсказки. Ма поймала взгляд женщины и без особого раскаяния шлепнула Трину по руке.

Уязвленная, Трина отдернула руку.

— Ой, за что это было?

— Парар, — пробормотала Ма себе под нос.

— Остановить что? — спросила Трина. — Я просто прикасаюсь к этому.

— Именно так она и сказала, — Ливи хихикнула, не сбившись с ритма, заработав полный ненависти взгляд от Ма.

Она разразилась шквалом смертельных угроз, спровоцировав моих сестер на приступ металлического смеха, совершенно неуместного для шикарного списка гостей.

У меня уже чертовски болела голова.

Ракель вразвалку вошла в открытые двери, ее живот вел ее к моему брату, который что-то неразборчиво шептал маме. Несмотря на разрез, который заканчивался чуть выше бедра, Ракель расправила мягкое сиреневое платье с V-образным вырезом, демонстрируя белые кроссовки Ked, которые, как я думала, не были частью дресс-кода, когда она остановилась возле ряда стульев. Она выглядела необычайно элегантно с волосами, убранными назад и заплетенными в прическу в виде цветочка — особенно для человека, который в другой жизни носил кожаные куртки, трусы на шнуровке и регулярно пахла сигаретами.

Люди могли измениться. Я бы тоже могла измениться, если бы мне дали шанс.

— Шон? — позвала Ракель.

Благоговение отразилось на его лице. Ничего, кроме чистого обожания. Все, что его раздражало, растаяло при звуках этого южнобостонского напева.

— Мы почти готовы начать, и Мойра готова выслать поисково-спасательную команду, если мы не доберемся до приемной.

— Я иду, — заверил он ее, подняв один палец. — Подожди здесь, я провожу тебя обратно.

Ракель тяжело вздохнула, бросив на меня пристальный взгляд.

— Он такой параноик. Со мной ничего не случится.

Это заявление вызвало быстрый смех Джордана.

— Это заложено в биологии мужского пола, — небрежно сказал он. — Все наладится, как только ты доставишь товар.

Ракель уставилась на него, переваривая то, что он сказал.

— О, приятно это знать, — начала она, покусывая уголок губы.

— Поверь мне, — заверил Джордан.

— Он всегда был таким... — она переступила с ноги на ногу, затем скорчила гримасу. Ту, которую она всегда произносила, когда собиралась спросить что-нибудь нелепое. — У тебя есть дети?

Я нахмурилась, услышав этот переход.

Вопрос остался без ответа, когда до моих ушей донесся пронзительный голос, который мог бы превратить в камень каждого человека в этой комнате.

— Ракель, Шон, вы нужны мне сейчас, — нетерпеливо прошипела женщина в коричневом брючном костюме с наушниками, топая к ним, как будто дьявол гнался за ней по пятам. — Мы на три минуты отстаем от графика, и каждая минута — риск для ледяной скульптуры.

Она дважды щелкнула пальцами.

— Пошли.

— Боже мой, Мойра. Мы не собаки, — простонала Ракель, давно забыв о своем вопросе. — Шон, давай, пока у нее не случился полный нервный срыв.

Я могла бы посочувствовать. Не только Мойра была на грани нервного срыва.

— Не смешно, Ракель, — отчитала Мойра, постукивая ногой по полу. — Но сегодня было бы неплохо, Шон.

Мой брат выдохнул, затем закатил глаза, сочувственно похлопал ма по плечу и с презрением посмотрел на Мойру.

— Иду, дорогая.

Это замечание вызвало хриплый смех Ракель и гнев Мойры.

— Не относитесь ко мне снисходительно, мистер Таварес.

— Я думаю, это было легкомыслие, — возразила Ракель, беря руку Шона в свою, ее походка была неровной, когда они направились к Мойре. — Кроме того, когда Пенелопа попросила тебя соблюдать точное время, я не думаю, что она имела в виду капризничать по этому поводу. Ледяная скульптура снаружи, все будет в порядке.

— Теплая погода в эти выходные вызывает большое беспокойство, — организатор свадьбы усмехнулся. — А разве беременные женщины не должны быть приятными? — выпалила Мойра, раздражение сквозило в каждом слове.

— Только не те, что из Саути. — Ракель рассмеялась и направилась к двери, сжимая руку Шона в своей.

— Это кроссовки, Ракель? — спросила Мойра с ужасающим вздохом.

— Если вы хотите обсудить семантику, то это слипоны. Вы видели мои лодыжки? — спросила Ракель, бросив на нее недоверчивый взгляд. — Они сейчас размером со сжатый кулак. Ни за что на свете я не сунула бы ноги в эти туфли с ремешками.

Дверь за ними со щелчком закрылась, но раскатистый смех моего брата проник прямо сквозь нее.

Это почти отвлекло меня от того факта, что я затаила дыхание.

— Просто продолжай дышать, — уверенно прошептал Джордан. — Все закончится раньше, чем ты успеешь оглянуться.

Как бы мне ни хотелось верить этим словам, они не могли быть дальше от истины.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я не имела права отдаваться щемящему чувству, когда мое сердце ударялось о пальцы ног, а желудок опустился, как будто я только что взлетела в воздух. Но когда я увидела, как человек, чье сердце я разрушила четыре года назад, обменивался клятвами с кем-то другим, я почувствовала, как неприличный оттенок гнева разжигал пламя у меня под ложечкой. Ад рос с каждым мгновением, угрожая поглотить меня целиком.

Дуглас Симус Паттерсон только что сказал, что я верю кое-кому другому.

Оливия была права — Пенелопа была сногсшибательна. Ее скулы острые и вылепленные, как будто их вручную обработали пластилином, сверкающие атлантическоголубые глаза, очерченные серыми дымчатыми тенями для век. Ее волосы представляли собой водопад густых волн цвета тканого золота, с двумя толстыми косами, похожими на корону, сходящимися на затылке. Свадебное платье в стиле русалки из кружева цвета шампанского с блестками и завитками из бисера от шестифутового шлейфа до глубокого выреза сердечком подчеркивало ее элегантное декольте и маленький серебряный медальон с голубой отделкой в виде ракушки на шее.

"Породистая" — неподходящее слово для Пенелопы Луизы Паттерсон, урожденной Каллимор.

Она была королевской особью.

И все, что я могла сделать в этот момент, это зациклиться на напоминании о том, что они встретились из-за меня. Это грандиозное, сногсшибательное дело, достойное обложки журнала, произошло из-за меня, из-за моих решений.

— Господи Иисусе, здесь жарко, как в аду.

Мужской акцент Джордана отвлек мое внимание как раз вовремя, когда двое обрученных соприкоснулись губами, и битком набитый зал взорвался одобрительными возгласами и шутками менее утонченной части семьи Дуги. Это была дихотомия по сравнению с контролируемыми хлопками плутократической части зала, которая вытирала свои задницы стодолларовыми купюрами.

Джордан оттянул вырез своей рубашки, капелька пота скатилась с того места, где волосы соприкасались со лбом, исчезая на шее.

— Ты не должен упоминать имя Господа всуе, — пробормотала я, запрокинув подбородок в сторону Пенелопы и Дуги, когда они шли по свадебному проходу, ухмыляясь от уха до уха.

Шон и Ракель следовали за ними, как их шафер и подружка невесты, с такими болезненно искренними улыбками на лицах, в то время как маленький мальчик, который мог бы быть точной копией Дуги с льняными волосами Пенелопы, держал их за руки и взволнованно вел вслед за своими родителями.

У Пенелопы и Дуги родился сын, который был очень похож на своего отца, несмотря на волосы матери, и, без сомнения, скрепил этот союз. Кажется, его звали Кристофер — давным-давно, когда Шон сказал мне за кухонным столом у мамы, что Пенелопа беременна, я сознательно решила, что никогда не буду разговаривать с ребенком.

Я была такой мелочной, и мне это нравилось.

Все, что я знала с уверенностью, это то, что само существование этого мальчика вызывало у меня желание вонзить себе стилет в глаз.

Джордан прервал мои мрачные размышления непристойным замечанием.

— Это не то, что ты сказал мне в Громком лобстере.

Я подняла заостренный каблук своего Лабутена и раздавила носок его ботинка под собой. Он издал обиженный стон, лицо покраснело, губы сжались от соприкосновения.

Самодовольный ублюдок.

Джордан резко вдохнул через нос, прежде чем раздался его хриплый голос, болезненный и медленный.

— Ты собираешься снять каблук с моего большого пальца ноги или как, Марс?

Он впился в меня своими завораживающими глазами — Чарльз Ривер. Восемьдесят ручьев образовывали этот голубой бассейн с едва заметным зеленоватым оттенком, который отливал блеском на поверхности.

Его глаза были слишком красивыми, чтобы принадлежать мужчине, который хотел поиграть со мной. Я не была какой-то гребаной игрой, завоеванием, созданным для его развлечения.

— Ты придурок.

Я сняла пятку с его носка, перенося вес в заоблачных туфлях с красными подошвами.

— У меня есть достоверные сведения, что тебе нравится мой член.

Я услышала улыбку в этом заявлении. Как только я двинулась, чтобы повторить жесткое наказание снова, он собственнически положил руку на внешнюю сторону моего бедра, сжимая его пальцами. От соприкосновения этой теплой ладони с мышцами моего бедра у меня зародился пульс, между ног расцвел необузданный жар.

— Если ты сделаешь это снова, тебе не понравится то, что произойдет дальше.

Я покачивала губами из стороны в сторону, обдумывая варианты, пока он смотрел на меня своим пристальным взглядом, в котором мерцал вызов.

Почему я решила, что пригласить его сюда было хорошей идеей? Что более важно, почему я согласилась на условия его трехмесячного соглашения? Моя челюсть дернулась, в глазах вспыхнула угроза. Я дразнила его, и что-то подсказывало мне, что ему это нравилось.

Джордан по-волчьи улыбнулся, как будто хотел меня съесть. Его рот нашел раковину моего уха, его недавно подстриженные волосы на лице задели нежную кожу там, когда он понизил голос до шепота, предназначенного только для меня.

— Если ты думаешь, что я выше того, чтобы перегнуть тебя через стул и отыграться на твоей заднице, то ты перепутала меня не с тем парнем, Таварес.

Я задержала дыхание, которое не достигло моих легких, угроза заставила меня облизать губы, несмотря на помаду, когда его томные пальцы прошлись по внешней стороне моего бедра.

— Продолжай давить на меня. Я призываю тебя. Сделай мой гребаный день лучше.

Сидя через три места от меня, я чувствовала, как глаза моей мамы сверлят в моем затылке дыру размером с остров, с которого мы иммигрировали двадцать с лишним лет назад. Я не знала, что было хуже — тяжесть ее гнетущего взгляда или то, как предупреждение Джордан заставило меня сжать бедра в поисках трения, чтобы унять пульсирующую тоску. Изменение моей позы вызвало одобрительный гул в глубине его горла.

Устремив взгляд прямо перед собой, я сказала сквозь стиснутые зубы:

— Отпусти меня.

— Никогда.

В его твердом тоне было чувство собственности, которое заставило меня замереть, потому что честно? Несмотря на то, как я относилась к женитьбе Дуги, я тоже не хотела, чтобы Джордан отпускал меня.

Дыхание, которое я втянула внутрь при прозрении, было таким, словно я только что втянула носом семь слоев ада и одновременно разрушила работу скальпеля моего косметического хирурга. Мое равновесие пошатнулось, мое тело качнулось вперед. Я прислонилась к спинке незанятого стула передо мной — того самого, на который он только что пригрозил опрокинуть меня, — мелодичное бренчание свадебного хора под звуки арфы, панихиды по погибшим, бушевало внутри.

Самодовольная улыбка Джордана почти коснулась уголков его глаз. Рука с моего бедра переместилась на поясницу. Он повел меня прочь, следуя за процессией людей, которые выскользнули из рядов сидений перед нами, как стадо животных.

Его дыхание было теплым на моем обнаженном плече, рот был так близко к моему уху, что мне казалось, я чувствовала каждую гласную, слетающую с его губ, проникающую в кору моего головного мозга.

— Ты выжила, Марс. Все кончено.

Если бы это было правдой, я бы не чувствовала себя на грани полного краха.

Воздух. Мне нужен был воздух.

Меня возмущало медленное перемещение толпы, особенно когда я могла видеть полоску света из тяжелых широко распахнутых дверей, толпа направлялась к огромному шатру на открытом воздухе, где должен был проходить прием. Пение птиц манило, небо было таким голубым и так непохожим на мое душевное состояние, что мне захотелось устроить ад с помощью высшей силы.

Снова послышался хриплый голос Джордана.

— Ты в порядке, — его заверения переросли в смешок, пробирающий до костей, по коже побежали мурашки, когда мы пересекли портик зала.

Он ни хрена не знал.

Беспокойство охватило меня, когда мы спускались по ступенькам, и шаги ма звучали в такт моим. Она не смотрела на меня, ее профиль заострился, когда она сосредоточилась на блестящем шатре, украшенном гирляндами и задрапированном мягкой сиреневой органзой. Официанты в черных галстуках-бабочках с подносами, уставленными бокалами для шампанского, передавали бокалы гостям, растянувшимся на зеленой траве. Два фотографа работали на территории вместе с видеооператором, затворы их камер щелкали, сопровождаемые яркими вспышками.

А потом Ма произнесла единственную вещь на португальском, которая, как мы обе знали, была правдой, со всей душераздирающей убежденностью в мире.

— Если бы ты правильно разыграла свои карты, сегодня это могла быть ты.

Боль. Белая, ослепляющая боль. Ма понятия не имела, что между мной и Дуги что-то было, но ей было все равно. В ее глазах это был принцип. Кто-то другой выходил замуж, и это была не я. Прежде чем я успела перевести дыхание от этого замечания, она добавила:

— Я бы хотела, чтобы ты перестала разочаровывать меня хоть раз.

Она пошла дальше, задрав нос кверху, с достоинством и без оглядки на то, как ее едкие слова ранили меня, потому что таково было ее намерение. У меня перехватило горло, ноздри раздулись, когда я увидела, как она взяла под руку мать Дуги, Эйлин. Мама когда-то тоже ее ненавидела, но Эйлин была рядом, когда умер папа.

Я не хотела иметь ничего общего с мамой после его смерти. Я больше не была обязана уважать ее из любви к нему — господь свидетель, она никогда не уважала меня.

— Что она тебе сказала? — тихо спросил Джордан, его рука оставила мою поясницу, чтобы сжать мои пальцы ножницами.

Я не могла припомнить ни одного случая за последние десять лет, когда держалась за руки с мужчиной, не говоря уже о том, что на публике. Я была слишком ошеломлена, чтобы стряхнуть его, и в этот момент этот жест был единственным, что удержало меня от того, чтобы увянуть на месте.

— Это не имеет значения.

Даже если бы это было правдой, мамина склонность причинять мне боль при любой возможности не была чем-то новым. Это было сродни песне, которую проигрывали на повторе. То, что вы слышали раньше, не должно было ранить вас с такой же грубой силой, как в первый раз, когда вы услышали это высказывание, но это было так.

Это убило меня, и она знала это. Как она могла не знать? Она была моей матерью.

— Побалуй меня, — предложил Джордан, беря бокал с подносом у официанта, протягивая его мне, прежде чем взять свой.

Его глаза быстро осмотрели наше окружение, беспечная улыбка появилась на его красивом лице, пока он ждал, когда я заговорила бы.

Слова срывались у меня с языка, голос срывался. Желчь подступила к горлу, и все, что я смогла выдавить, было:

— Я действительно не могу.

Мимолетная благодарность охватила меня, когда Джордан не стал настаивать. Когда мы вошли, все голоса в палатке зазвучали намного громче.

Каждое слово звучало приглушенно в моих ушах; цвета платьев потускнели. Меня охватило недомогание, это желание сбежать заставило мое сердце бешено колотиться в груди. Почему я была так чертовски расстроена? Почему я не могла просто взять себя в руки?

Беги, Мария. Просто беги.

Джордан неожиданно встал у меня на пути, его пристальный взгляд привлек мое испуганное внимание. Без предупреждения он обхватил мое лицо своими большими руками, касаясь губами моих губ, и ему было совершенно наплевать на то, кто это видел.

Я не испытывала к этому ненависти. Он не привлек меня к себе, но ему и не нужно было этого делать, потому что этого поцелуя было достаточно, чтобы заставить мое тело расслабиться так, как не могла ни одна модная техника заземления, и я нуждалась в этом. Мне нужно было чувствовать, что я не совершила огромную гребаную ошибку и не разрушила свою жизнь. В поцелуе не было ничего непристойного, но он унял бушующее отчаяние, клокочущее в моей груди быстрее, чем могло бы успокоительное. К сожалению, как только Джордан отстранился, проведя большими пальцами по изгибам моих щек, как будто смахивая невидимые слезы, слова Ма снова зазвучали в моей голове, приглушенные, как будто я держала их под водой, но всегда присутствующие.

Ее наблюдениям можно было доверять. Я провела всю свою жизнь, разочаровывая ее, и отчасти это был сознательный выбор. Если не считать того, что я вверила ей свою собственную жизнь, чтобы она могла управлять ею на микроуровне, я сделала делом своей жизни открытое неповиновение ей при любом удобном случае. Я пренебрегла всеми ее ожиданиями. Меня никогда не волновало, чего она хочет.

Когда она в пятнадцать лет назвала меня шлюхой, я носила этот титул как знак чести и придавала ему значение. Если я собиралась что-то сделать, я собиралась сделать это правильно — даже если ей это чертовски не нравилось. Школа, моя карьера, богатство и секс.

Я с облегчением обнаружила, что схема рассадки, нацарапанная витиеватым каллиграфическим почерком на зеркале, располагала к столику отдельно от мамы и моих сестер.

Что-то подсказывало мне, что Ракель знала, что мне понадобилась бы дистанция. Моя невестка не упускала из виду факты, доказывавшие, что мама относилась к ней теплее, чем ко мне, несмотря на то, что родила меня. Любой, у кого есть глаза, мог бы увидеть, что мы едва терпели друг друга, и это было сделано из семейных обязательств, а не из обожания. Ранняя потеря мной девственности, возможно, и стала точкой опоры в том, чем закончились наши отношения, но смерть отца стала гарантией того, что эти отношения были непоправимы. Я не ненавидела Маму, но я ненавидела, что она обижалась на меня за то, за что не имела права меня судить. Я намеренно делала что-то, чтобы привлечь ее внимание, напомнить ей, что она не смогла бы стереть меня, как бы сильно ни старалась.

Мы с Джорданом первыми подошли к нашему столику. Выбрав место, повернувшееся спиной к главному столу и танцполу, я села со всей грацией, на какую была способна. Я не хотела весь вечер пялиться на Дуги и его краснеющую невесту. Я бы предпочела смотреть, как сохнет краска.

Мой выбор места не ускользнул от внимания Джордана, когда он уверенно опустился на стул рядом со мной.

— Мы можем уйти, когда ты захочешь, — сказал он мне. — Ты всегда все контролируешь.

Я ответила ему дрожащим кивком головы, а затем сделала нечто нехарактерное для него. Я потянулась к его руке, сжимая ее в своей. У Джордана были сильные руки для человека, который, как я знала, весь день просиживал за убогим столом, с длинными толстыми пальцами и подстриженными ногтями. Слегка вздутые сильные вены на тыльной стороне его рук исчезали под циферблатом "Ролекса" и блейзером, но я знала, что они продолжались через его предплечье. Меня почти поглотило желание провести кончиками ногтей по каждой вене, чтобы посмотреть, куда они вели.

— Никто не знает обо мне и Дуги, —прошептала я.

Джордан наблюдал за мной из-под полуприкрытых век, не сопротивляясь, когда я перевернула его руку у себя на коленях, прослеживая бороздки на его ладони. Я не верила в хиромантию, но не могла не задуматься о том, что тонкие линии на его ладони могли бы рассказать о его прошлом, будущем и настоящем.

— Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал.

Джордан откинулся на спинку стула, его большой палец коснулся моих любопытных пальцев.

— Почему?

— Я не хотела, чтобы на меня оказывали давление...

Я оглядела палатку, кишащую возбужденными людьми, которые направлялись к своим столикам или издавали сдавленный смех маленькими кружками.

— Такое.

— Свадьба?

— Жизнь, о которой я никогда не мечтала.

По крайней мере, я думала, что причина была именно в этом. Почему-то вслух этим словам не хватило смелости. Я потерла губы, матовая помада запачкала их.

— Мой папа в конце концов понял это, но моя мама никогда.

И до сих пор не поняла этого.

— Когда он скончался? — спросил Джордан.

Я никогда не делилась с ним этой деталью, но предположила, что его отсутствие делало это очевидным.

— Четырнадцать лет назад.

Я сглотнула, сдавленные эмоции комом застряли у меня в горле.

— Рак. Это было очень неожиданно.

— Мне очень жаль, — сказал Джордан.

— Мне тоже.

Папа никогда бы не позволил, чтобы между мной и мамой все стало так плохо. Он бы никогда не позволил ей отделаться подобным замечанием. Он был в ярости на нее, когда она в первый раз назвала меня шлюхой, несмотря на его собственное разочарование.

— Я не была дипломатична с Дуги.

Было странно говорить о нем так, как будто эта пышная свадьба была не в его честь.

— Что это значит? — спросил он.

Пальцы Джордана переплелись с моими, вызвав еще один нервный спазм в моем животе.

Заявление Дуги жужжало у меня в голове, такое задумчивое и требовательное, как будто он произнес его только вчера.

— Ты меня стесняешься?

— Я превратила это в нечто достойное внимания. Думаю, я была немного смущена, — призналась я, мои щеки запылали.

Напоминание угрожало расколоть меня пополам, в груди защемило, когда я вспомнила угрюмую и совершенно оправданную реакцию Даги.

— Это самая жестокая вещь, которую я когда-либо кому-либо делала. И единственное, что я искренне желала бы вернуть, даже если бы это было очевидно, — мы плохо подходили друг другу просто с точки зрения жизненных целей.

Мы могли бы закончить по-другому. Может быть, попытались быть.… Я не знаю… Друзьями.

Выражение лица Джордана оставалось пустым, его глаза принадлежали игроку в покер, но моя потребность продолжать говорить была неумолимой, каждая важная деталь срывалась с моих губ потоком шепота, пока мы все еще были одни за нашим столом.

— Я была параноиком из-за того, что он рассказал моему брату или кому-либо еще о нас, поэтому я заставила его подписать соглашение о неразглашении на ранней стадии.

Низкий свист Джордана врезался в меня. Суждение было очевидно по тому, как было оборвано предложение в конце, но я продолжила говорить, пока у меня еще был характер.

— А потом он захотел нарушить это, рассказав Шону о нас, и я сказала, что никаких нас "не было".

— Там были ты и он, — добавил Джордан индивидуально.

Я кивнула.

— Он пытался разоблачить мой блеф, а я разоблачила его.

— И вы оба проиграли.

Я кивнула, уставившись на мерцающее пламя изящных чайных подсвечников, обрамляющих показушную центральную часть стола.

— Да.

— «Безумие — это делать одно и то же снова и снова и ожидать разных результатов», — процитировал он. — Есть ты, есть — «Я», а еще есть «мы», Мария. Я не пытаюсь отнять у тебя твою автономию, отнять все твое пространство и время или запугать тебя, чтобы ты стала той, кем вы не являешься.

На мое затянувшееся молчание он продолжил:

— Есть причина, по которой ты согласилась на мою вчерашнюю просьбу, и я думаю, это потому, что ты хочешь большего, чем просто поверхностного секса с кем-то, кому наплевать на то, что с тобой происходит.

— А ты хочешь? — спросила я, поднимая на него глаза.

Уголок его рта приподнялся в обещании улыбки. От неожиданного осознания этого у меня по коже побежали мурашки, горло перехватил комок.

— Если бы ты осталась позавтракать в октябре, то, возможно, поняла бы это гораздо раньше, Марс.

Я перекинула волосы через плечо, уставившись туда, где наши руки по-прежнему были крепко сжаты вместе, борясь с диссонансом в моем разуме и эмоциях. Я не думала, что способна на то, чего хотел Джордан, но в том, что он говорил, тоже был смысл.

Я была одна, так невероятно одинока, и я заполняла это одиночество дорогими вещами и постоянной сменой людей, прежде чем избавлялась от них ради чего-то нового, когда они оказывались слишком близко. Я сделала это, чтобы они не поняли, что проблема была во мне, а не в них. Я всегда была такой. Я не хотела, чтобы они видели мои раздробленные части тела, чтобы иллюзия стекловидного тела разрушилась и обнажила мои уязвимые места.

В лифте я сказала Джордану, что боюсь, как бы он меня не увидел. Теперь он увидел и все еще сидел там, невозмутимый. Румянец пополз вверх по моей груди, прокладывая себе путь, пока не остановился на щеках. Я наклонила голову вперед, уставившись на свои колени.

— Ты всегда преследуешь таких беспокойных женщин?

Его гортанный смешок согрел меня под пупком.

— Не могу сказать, что я когда-либо об этом задумывался. У меня было много простых договоренностей.

— Мне нравятся простые договоренности.

Он наклонился вперед, коснувшись нижней части моего подбородка с неожиданной нежностью, его глаза изучали меня с такой заботой и удивлением, которых я никогда не испытывала.

— Простые договоренности пусты, и в конце концов наступает оцепенение, — тихо сказал он. — С тобой не сложно, ты напугана, Мария. Вот в чем разница. Возможно, я смешивал эти два чувства как взаимозаменяемые друг с другом.

Он отпустил мой подбородок, откидываясь на спинку сиденья, моя рука все еще была сжата в его руке, его большой палец провел по впадинке между костяшками моих пальцев.

— Итак, что ты хочешь сделать? — спросил Джордан.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, — начал он, отодвигая свое сиденье назад, моя рука все еще была сжата в его руке. — Либо мы можем прятаться за этим столом всю ночь и ужасно провести время.

Он помог мне подняться, удерживая меня твердой, собственнической рукой на моем бедре. Благодарность пронеслась в моем сознании за то, что мои лодыжки не дрожали в туфлях.

— Мы можем вернуться в отель, и ты можешь попытаться убедить меня трахнуть тебя.

Жесткость в его заявлении заставила меня задержать дыхание, мои брови сошлись к линии роста волос, когда он одарил меня тающей от трусиков улыбкой. Джордан заправил мои волосы за ухо, в то время как его легкие, как перышко, пальцы прошлись по линии моего подбородка.

— Или мы можем притвориться, что сегодня вечером никого больше не существует — только ты и я. Что это будет?

Я обдумывала свои варианты всего минуту.

— Последний.

— Хорошая девочка, — легко ответил он.

Меня возмущала моя потребность прихорашиваться от похвалы, но я впитала ее, желая большего.

— Давай возьмем что-нибудь выпить и пообщаемся.

Когда мои шаги зазвучали в такт с его шагами, вопрос сформировался у меня на языке.

— Почему я должна убеждать тебя?

Уверенность в моем возмездии коснулась его губ, в глазах вспыхнула проницательность хищника.

— У меня уже был один сбой в самоконтроле, Марс, — прошептал он, отпуская мою руку, чтобы сильной рукой обнять меня за талию, каким-то образом поддерживая меня на плаву и заземляя одновременно. — Это не то, как я предпочитаю играть.

Заключительное заявление Джордана просочилось в мою кровь, немедленно вызвав пульсацию между ног.

— В следующий раз тебе придется встать на колени и умолять.

Румянец пополз вверх по моей шее от его горячих слов. Я бы никогда ни о чем его не умоляла.

Или, по крайней мере, это то, что я твердила себе остаток ночи.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Спросите любого хорошего юриста, что они делали на факультативах в колледже, и они сказали бы вам, что посещали курсы психологии. Почему? Что ж, нам предстояло многому научиться в базовой психологии, связанной с поведением человека, какие реакции проистекали из ментальных, эмоциональных или физиологических особенностей, чему мы научились в нашем окружении и что было унаследовано благодаря воспитанию. В этих занятиях не было ничего сверхъестественного. Они дали элементарное представление о мыслях Фрейда о вытесненной травме или бессознательной, а также смягченный обзор юнгианских архетипов. Это простые вводные занятия, полезные для понимания клиентов и их мотивации. Лгали ли они вам, несмотря на то, что вы у них на зарплате? Раскрывали ли они все детали добровольно, без подсказки? Использовали ли они полуправду, замаскированную дымом и зеркалами? Или они пытались притвориться, что этого вообще не происходило?

В психологии была одна теория, которая нашла отклик у меня — подавление мыслей. Это было, когда кто-то активно пытался помешать себе думать о чем-то. Старое исследование показало, что чем больше участники пытались заставить себя не вспоминать навязчивую мысль, тем больше вероятность того, что она сохранилась бы. Конечно, они могли пытаться отвлечь себя другими мыслями, вещами и людьми, но дразнящая вера все еще присутствовала, как зуд, который невозможно почесать.

Что привело меня к моему последнему наблюдению. Мария так долго сдерживала себя, что это было видно по тому, как она пыталась контролировать свои эмоции. Как каждое ее движение было активной командой, задействованием всех ее когнитивных функций и конечностей, она изо всех сил пыталась не думать, оставаться занятой своим настоящим, но она не могла не позволить своему блуждающему разуму блуждать, и я хотел приобщиться к ее мыслям.

— О чем ты думаешь? — спросил я, протягивая ей бокал красного вина, который принял от бармена.

Она жадно приоткрыла свои прелестные губки ровно настолько, чтобы пригубить вино из бокала, прежде чем закрыла рот и опустила бокал. Темные глаза Марии поднялись на мои, в них расцвел вопрос, равносильный осознанию того, что ее попытка тайком поразмыслить была не такой личной и скрытной, как она когда-либо думала.

Вопрос вырвался сам собой.

— У вас была такая свадьба?

Я оглядел комнату. Я сомневался, что она искренне думала об этом, но я бы обезоружил ее, если бы согласился с этим сейчас. В этой палатке с регулируемой температурой находилось по меньшей мере четыреста человек. Вы бы никогда не поверили, что свадьба такого масштаба могла уместиться на открытом воздухе, но я случайно услышал, как капризная пожилая женщина за нашим столиком сплетничала об этом с невзрачным мужчиной слева от нее, который представился доктором Вейром. Каллиморы заказали эти палатки, специально разработанные для этого мероприятия и привезенные из Европы. Пенелопа хотела провести свадьбу на открытом воздухе летом, а ее родители хотели, чтобы свадьба прошла в помещении как можно скорее. Это был компромисс.

Богатые не жалели денег. Я бы знал.

— Нет, — ответил я, теперь готовый вызвать ее на дуэль. — Это не может быть тем, о чем ты думаешь.

Ее изящные плечи поднимались и опускались, губы скривились в задумчивости.

— Это одна из многих вещей.

Я проследил за ее жалобным взглядом и обнаружил за нашим столиком Дуги и Пенелопу. Они оба щеголяли теплыми, искусственными улыбками и обменивались любезностями, но усталость читалась в напряженных чертах их лиц и скованности в их прямой, как шомпол, позе.

На поверхностном уровне Дуги — везучий ублюдок. По определению, он не был уродом и определенно выглядел выше среднего, но в его внешности не было ничего особенно запоминающегося, что могло бы создать впечатление, что он мог заполучить либо Марию, либо Пенелопу.

Нет, это все заслуга конфидента. Он двигался с развязностью, от которой веяло твердостью и завидной уверенностью, к которой стремишись бы подростки. Тот самый, который придал ему смелости взглянуть в нашу сторону прямо в глаза без малейших угрызений совести. Ну, совсем не в мою сторону. Я бы не стал смотреть на меня, когда мог бы вместо этого посмотреть на Марию. Ее позвоночник напрягся под моей ладонью, позвонок практически сросся от напряжения под моим прикосновением. Ее профиль стал неразборчивым, но ужас, скопившийся в ее темных глазах, подтолкнул меня к следующему предложению.

Воздействие In vivo, классическое кондиционирование по Павлову.

— Мы должны пойти поздороваться.

Вы быстрее преодолеваете страхи, когда вынуждены противостоять им, независимо от того, насколько сильной была паника. Паника преходяща, храбрость вечна.

— Нам обязательно это делать? — спросила она с необычной мягкостью, мрачно взглянув на меня.

Я не привык к этой ее стороне — стороне, которая демонстрировала проблески ее уязвимости, — но мне это нравилось. Это напомнило мне, что, несмотря на то, что она была по-своему трансцендентной, она все еще могла испытывать широкую гамму эмоций. Ей просто нужно было научиться со всеми ними справляться.

Я кивнул ей головой, направляя ее к почетной паре, моя рука все еще была крепко прижата к ее позвоночнику.

— Это вежливость. Тебе повезло, что они не провели приемную линию.

Мария на мгновение побледнела, прежде чем выпалила:

— Я невежлива, помнишь?

Я надавил на ее поясницу, мягко подталкивая ее вперед. О, я прекрасно все помнил.

— Я собираюсь преподать тебе урок хороших манер.

Она усмехнулась над тем, что считала легкомыслием. Мария не уловила ошибочности моего заявления, но это было прекрасно.

Достаточно скоро она это сделала бы.

— Мария, привет! — голос Пенелопы балансировал на грани приторности, на мой вкус, чересчур медовый, но, возможно, это из-за того, что она предавалась вольным возлияниям, судя по румянцу на ее щеках.

Если бы Пенелопа знала то, что знал сейчас я, то, без сомнения, Мария была последним человеком, которого она хотела бы видеть в день своей свадьбы — или, может быть, где бы то ни было, когда-либо. Независимо от того, была ли она осведомлена обо мне, это не помешало ей грациозно скользнуть вперед и обнять Марию, выражение лица которой исказилось, как будто ей сказали, что она неизлечимо больна. Ее обычно золотистый цвет лица посерел, в глазах вспыхнула обреченность, руки по бокам были напряжены, как доски.

Дуги потянул за завязанный на шее галстук-бабочку, склонив голову. Его глаза встретились с моими, губы сжались. В выражении его лица, когда он смотрел на меня, была жалость, но он не сделал никакой попытки представиться. Вместо этого он коротко кивнул мне головой, принимая руку своей жены, когда она оторвалась от Марии.

Мне почти захотелось рассмеяться, когда его взгляд запечатлелся в моем сознании. Предположения заставили его поверить, что роль, которую я сейчас играл в жизни Марии, была ниже, чем его, — та, от которой она неизбежно отказалась бы в конце вечера. Зачем беспокоиться о формальностях знакомства, если он все равно никогда меня больше не увидел бы.

Но затем произошло нечто такое, что заставило голову Дуги откинуться назад. Пенелопа одарила меня искренней улыбкой.

— Приятно видеть тебя снова, Джордан.

Я ухмыльнулся, мышцы моего тела напряглись под его шокированным взглядом. Попался, придурок.

— Поздравляю.

Взгляд Дуги метнулся от меня к Пенелопе, не в силах сдержать неприветливость в своем вопросе по поводу нашей фамильярности.

— Вы двое знаете друг друга?

Пенелопа напряглась, ее лицо стало угрюмым, прежде чем она натянула слабую улыбку от нашего имени.

— Я говорила тебе, что столкнулась с ними вчера в "Громком лобстере», когда ходила на ланч со своей матерью, — резко сказала она, ее улыбка дрогнула. — Это парень Марии.

Парень? Ах, черт.

Я затаил дыхание, ожидая, что Мария ощетинилась бы, что у нее встали бы дыбом волосы и она разразилась бы многословными разъяснениями по поводу нашего соглашения, вплоть до самих условий. Она не сделала ни малейшего движения, чтобы исправить это утверждение. Она была такой же молчаливой, как и Пенелопа, которая, казалось, испытала огромное облегчение от отсутствия контраргумента.

Однако Дуги не разделял этого облегчения. Нет, он выглядел так, словно из него только что вышибло дух. Краска отхлынула от его лица, прежде чем затаенное раздражение вспыхнуло в его глазах, оценивая меня с новой точки зрения, через призму, не омраченную его болью. Его челюсть напряглась, его поза подражала моей. Смятение хорошо смотрелось на нем.

— Нет, ты не говорила. Я бы запомнил.

В тоне Дуги прозвучала горячая нотка, острая, как свежеотделанный клинок, которая вышла резче, чем я предполагал, он намеревался, судя по тому, как выражение его лица сразу смягчилось. Опасные чары зеленоглазого монстра рассеялись, его ноздри раздулись. Он пробормотал извинения своей невесте, которая на мгновение показалась, что вот-вот взорвалась бы язвительностью. Она отмахнулась от него с легкой улыбкой, как будто это недопонимание не имело никакого значения.

Язык их тела сказал мне все, что мне нужно было знать, но, если бы не неопровержимые факты, я бы никогда не подтвердил. На этот раз я мог работать только с восприятием. Они любили друг друга, но это была свадьба исключительно для вида. Ни один из них не хотел этого диковинного мероприятия. Их дискомфорт и замешательство из-за каждого столика, за который они отваживались сесть, убедили меня, что их заманили на это грандиозное мероприятие, и это оказало на них такое давление, которого они не ожидали. Это было связано не с образованием в области психологии или юриспруденции, которое позволяло мне строить догадки, а с жизненным опытом. Именно эта ситуация побудила нас с Кэтрин отказаться от семейных обязательств и сбежать в Мексику.

Такого рода давление было смертным приговором для любых отношений — даже без романа.

Мы вчетвером неловко стояли. На лице Марии было наигранное безразличие, как будто это была модная одежда от дизайнера. Дуги изображал раздражение, как будто это была его постоянная работа, а Пенелопа изображала радость, как дорогое украшение. Я не считал себя здесь кем-то особенным, но мне пришло в голову, что один человек считал именно так.

Попытка Дуги украдкой поглядывать была жалкой. Казалось, он не мог решить, хотел ли он пялиться на Марию или оценить меня, чтобы понять, что, черт возьми, отличало меня от других. Он ничего не знал ни обо мне, ни о ней, ни о нашем соглашении. Но это единственное существительное, слетевшее с губ Пенелопы, заглушило жалость и заменило ее яростью, которую он, очевидно, не хотел испытывать, и комплексом, на который он не подписывался в день своей свадьбы —парень. Казалось, для него не имело значения, что мы были на его свадьбе.

У Марии был парень, и этим парнем был я.

— Что ж, нам следует продолжить обход, — сказала Пенелопа спустя мгновение, обмахиваясь веером. — Спасибо, что пришли.

Она обняла Дуги за плечи и чопорно повела его прочь с высоко поднятой головой.

Мария облегченно выдохнула, откидываясь на спинку сиденья на бескостных конечностях.

— Ты выжила, — напомнил я ей.

Она положила руки на стол, кончики нервных пальцев коснулись столового серебра, чтобы выпрямить их.

— Едва ли.

Положив руку на спинку ее стула, я наклонился ближе к ней, проводя кончиком носа по линии ее подбородка.

— Выживание есть выживание, Мария. Не имеет значения, как ты это делаешь, поэтому не дискредитируй себя.

Ее расфокусированный, пустой взгляд опустился вниз. Ее ресницы затрепетали, когда она быстро заморгала, затем прочистила горло.

— Очевидно, теперь ты мой парень, — сказала Мария, потянувшись за бокалом, чтобы сделать маленький глоток.

Я откинулся назад, чтобы рассмотреть ее, наблюдая за тонкими сухожилиями в изгибе ее горла, наблюдая, как сокращались мышцы шеи при глотании.

— Нам не нужен статус. Мы просто исследуем вещи, честно. Не выводи себя из себя.

— Я не в восторге.

Она нахмурилась на мгновение, размышление отразилось на ее лице, когда она провела пальцем по краю бокала.

— Я просто… Я не ненавижу это.

Что ж, вот такой поворот событий. Я провел пальцами по кончикам ее темных волос, наслаждаясь их гладкостью в своих руках, прежде чем поддразнил:

— Ты собираешься смягчиться по отношению ко мне, Таварес?

Напряжение рассеялось, когда она рассмеялась. Мария обладала заразительным смехом, потому что он был мимолетным. Это был страстный мелодичный звук, от которого мне захотелось прикоснуться к ней еще сильнее, что я и сделал. Мои пальцы прошлись по ее упругому бицепсу, лаская бархат под моей кожей.

— Знаешь, я слишком стар, чтобы быть твоим парнем. Но пока этого достаточно.

Веселье хорошо смотрелось на ее губах оттенка красной бычьей крови, искорка озорства мерцала в ее глазах.

— Хочешь быть моим приятелем по сексу? — Мария фыркнула, выгнув бровь в мою сторону.

Я издал тихий угрожающий звук, который заурчал у меня в горле.

— Это не то, что я хочу сказать.

Мария сверкнула на меня всеми своими ровными белыми зубами, но это выдало печаль в ее глазах. А вот и заслонка.

— Статус или нет, но следующие три месяца имеют значение, Джордан.

Время имело решающее значение. Но теперь, когда Дуги женился и ушел с моего пути, я сказал себе не беспокоиться, даже если время от времени его упрямый взгляд обжигал мне затылок. Никому не нравилось чувствовать себя неполноценным на собственной свадьбе.

Я кое-что знал об этом.

Ужин, к счастью, прошел безболезненно и без происшествий. Однако после рыбы я отказалась от ужина из двенадцати блюд, несмотря на то, насколько декадентским все это было. Я почти ничего не чувствовала во рту, мои нервы были натянуты так туго, что это убило остатки моего и без того сомнительного аппетита. Несмотря на то, что Джордан вполголоса настаивал, чтобы я попробовала съесть побольше, чтобы красное вино не вернулось с удвоенной силой утром, мне действительно было все равно. Я была сыта по горло всеобщим обжорством и сознательно пыталась отогнать покалывающее ощущение, что за мной наблюдали с пристальностью ястреба, спускающегося на свою добычу.

После ужина отвратительные свадебные торжества разразились в самом разгаре. Свет был приглушен, гирлянды волшебных гирлянд мерцали, свечи на столе горели ярче на темном фоне. Открылась танцплощадка, и гости заполнили бар, обычный свадебный бедлам наполнил воздух поверх музыки.

Я стояла снаружи палатки, рядом с рядом бамбуковых факелов, их яркое пламя испускало небольшую волну тепла, которая помогала согреться от холода, доносившегося с близлежащего моря. Запах керосина от факелов смешивался с одеколоном Джордана, отчетливо выделяясь среди всего остального. Джордан с трудом оторвал взгляд от Шона, который пылко разговаривал руками, не останавливаясь, чтобы перевести дух, даже когда Джордан снял свой пиджак и набросил его мне на плечи. Я посмотрела на него с благодарностью, его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке. Я плотнее запахнула пиджак, наслаждаясь окутывающим меня древесным ароматом его одеколона. Жест был легким, но он согрел меня так, как никогда не могли ни факелы, ни пиджак от костюма.

Я искренне нравилась Джордану, и, хоть убей, не могла понять почему. Почему я ему понравилась, почему он хотел получить шанс, почему вообще согласился быть здесь. Я не была приятным человеком, и эта деталь никогда раньше не беспокоила меня, но, находясь в его присутствии, я все равно осознала эти вещи. Я просто не была уверена, насколько сильно я хотела бы что-то изменить, если вообще что-то хотела. Конечно, я потакала ему этими тремя месяцами, ярлыком, честной попыткой наладить отношения, но я тоже не задерживала дыхание. Мы были такими, какие мы есть, и чем скорее мы приняли бы это, тем скорее освободились бы от бремени ожиданий и неизбежного горя. Прямо сейчас я находила утешение в его присутствии, в том, что он был здесь в тот день, который мог попасть в категорию трех худших дней в моей жизни, первым из которых была смерть моего отца, и в результате того, что мне дважды отказали в выборе партнера.

Однако Джордан удивил меня. Я не ожидала, что он так легко вошел бы в перформансную роль. Когда Ливи подошла к нашему столику, чтобы пожаловаться, что хотела потанцевать, он положил свою салфетку на стол и увлек ее на танцпол, где быстро стало совершенно очевидно, что, хотя моя сестра училась на актрису, у нее были две левые ноги. Это не помешало Джордану направлять ее, даже если к тому времени, когда песня закончилась, она была такой же красной, как мое платье, и в смущении поспешила обратно к своему столику.

В то время как Ма была холодна, мать Дуги была рада познакомиться с Джорданом. Он не изменил своему характеру, когда Эйлин заметила, что, возможно, мы будем следующими — да, точно. Мама проворчала что-то невразумительное, и я поджала губы. Джордан просто послал им обеим снисходительную улыбку. Не я одна играла в шарады. Он тоже играл.

Но, возможно, он вообще не притворялся. Возможно, это был его способ показать мне, как легко все могло бы быть, если бы я постаралась. Или, может быть, это просто побочный эффект красного вина, ударившего мне в голову. Я в основном не прислушивалась к разговору, который он сейчас вел с Шоном, потому что ничего не знала о бейсболе. Мой брат проливал кровь за спорт Новой Англии. У "Селтикс", "Ред Сокс", "Брюинз" и "Пэтриотс" были маленькие святилища в его гараже в пригородном аду. Спортивный флаг, прикрепленный к стеклу его джипа, менялся в зависимости от сезона.

Сегодня я узнала, что Джордан вырос в Балтиморе, и Шон придерживался этой детали, таща его за собой без угрызений совести. Но вместо того, чтобы вступать в драку по этому поводу, Джордан смирился с этим. Я не имела ни малейшего представления, понял ли он что-нибудь из этого, но он сказал достаточно, чтобы у меня создалось впечатление, что он лучше понимал, что происходило, чем я, или все это было просто уловкой.

Что бы это ни было, Шон впитывал это, потому что затем мой брат задал вопрос с мальчишеской застенчивостью предпубертатного подростка.

— У меня есть билеты на матч "Сокс" и "Ориолс" двадцать седьмого апреля. Это среда, но ты хотел бы забрать их у меня? — он нервно провел рукой по затылку. — Я не могу пойти. Я не хочу оставлять Ракель.

— Я могла бы остаться с Ракель, — пискнула я.

У Шона отвисла челюсть. Что, черт возьми, я только что предложила? Я не могла вспомнить ни одного случая, когда я когда-либо проводила время один на один со своей невесткой. Или почему я предлагала посвятить свое время, чтобы мой брат мог наладить отношения с Джорданом. Но… Я расправила плечи, повысив голос немного громче, чтобы собраться с духом.

— Я просто имею в виду, что если ты хочешь пойти с Джорданом, я могла бы остаться с ней, чтобы она не была одна.

Я не знала, что, черт возьми, на меня нашло, но не могла перестать говорить.

— Ты же знаешь, ей бы не понравилось, если бы ты не поехал из-за нее.

Я знала Ракель. Это было больше, чем наблюдение за каждым ее шагом. Это было сделано для того, чтобы они оба сохранили независимость своих личностей. Что-то, во что я тоже могла позволить себе научиться верить. Ракель, возможно, и не одобрила бы идею, что я осталась бы с ней, но, возможно, она восприняла бы это как возможность... сблизиться, или что там женщины делали, когда были... подругами.

— Иди, — настаивала я. — Я не возражаю.

— Я, э-э...

Мой брат запинался всего минуту, пытаясь подавить желание улыбнуться, но у него было ужасное непроницаемое лицо и еще худший самоконтроль.

— Я поговорю с Ракель.

Лицо Шона расплылось в дерьмовой ухмылке, в его глазах вспыхнуло веселье того же красновато-коричневого оттенка, что и у меня. И пока Джордан пялился на меня, без сомнения, ошеломленный моим альтруистическим поступком, Шон беззвучно произнес одними губами: Он тебе нравится.

Я была слишком стара, чтобы выводить своего младшего брата из себя в присутствии других, но, без сомнения, он понял это, когда я сузила на него глаза.

— Пойду возьму еще выпить, — пробормотала я, снимая пиджак и перекидывая его через руку, затем отворачиваясь.

— Ты можешь проверить Ракель, пока будешь там? — позвал Шон.

Я подняла руку, чтобы подтвердить, что услышала его просьбу, пока обдумывала то, что только что произошло. Кто, черт возьми, знал, что нашло на меня за последние двадцать четыре часа, но это выбило меня из колеи. Скользя среди людей, я была на полпути к бару, мои глаза скользили по залу в поисках моей невестки, когда знакомая рука сомкнулась на моем бицепсе, и взрыв тепла почти лишил меня чувств. Мне не нужно было смотреть вниз, чтобы заметить грубые мозоли, образовавшиеся от тяжелого труда, или холодную полоску обручального кольца на моей горящей коже.

Следующий вдох, вошедший в мои легкие, обжег, мое сердце забилось достаточно сильно, чтобы вызвать боль и заглушить все звуки. Я слышала его ровный ритм сквозь напев песни. Сначала мои глаза уловили блеск обручального кольца на его пальце, прежде чем смелость заставила меня наклонить голову, чтобы встретиться с пристальным взглядом Дуги. На своих туфлях я была чуть выше шести футов ростом, что делало меня статной рядом со средним ростом Дуги.

Его рука опустилась, пальцы коснулись шва брюк.

— Спасибо, что пришла, — сказал он, проводя рукой по лицу. — Я рад, что ты здесь.

Однако выражение лица выдавало его. Явное раздражение исказило черты его лица, рот сжался в тонкую линию.

Что за чушь? Мои руки скрещены на груди, голова наклонена вправо.

— Ты совсем не счастлив.

Голова Дуги откинулась назад, на мгновение он избегал моего взгляда.

— Я рад, что ты здесь, я просто... — он сделал паузу, покручивая большим пальцем обручальное кольцо. — Я удивлен, вот и все.

Я вздернула подбородок.

— Мимо?

Он уставился на меня.

— У тебя есть парень.

Я выгнула бровь.

— И у тебя есть жена.

Комментарий заставил его стиснуть зубы, а челюсть напрячься. В чем, черт возьми, была его проблема?

— Конечно, у меня есть жена.

Дуги сделал небольшой шаг назад, создавая еще большую дистанцию между нами, выражение его лица стало напряженным, плечи расправились.

— Меня просто удивило, что у тебя есть парень.

Я бросила на него злобный взгляд, вспышка гнева захлестнула меня.

— Не думаю, что для тебя это имеет какое-то значение, Дуглас.

Его лицо на мгновение приблизилось к моему, затем он хмыкнул.

— Ты права, это не так, — он потер затылок. — Я рад за тебя, Мария. Я рад, что ты поняла, как впустить кого-то в свой мир.

Удар был подобен удару ножом в грудь, вошедшему сильно и глубоко, именно так, как он и намеревался. Из-за встроенного бюстье в лиф моего платья мне было трудно сделать следующий вдох. Я сделала скудный вдох, узнавание осенило меня, когда я вспомнила, что это было за ощущение.

Дуги побледнел.

— Мария?

Нервы пробежали по моему позвоночнику, пот выступил на каждом тонком волоске, который был у меня на теле. Палатка, казалось, вращалась, мое равновесие угрожало опрокинуть меня, когда началось головокружение. Ужас поглотил меня, каждый звук был подавлен и искажен, мой язык утолщался во рту, когда кровь била сильнее и быстрее.

Беги.

Отстраненность от реальности пугала меня, заставляя мой пульс биться быстрее. Черт возьми, мне нужно было убираться отсюда. Развернувшись, я бросила стакан на стол и не остановилась, даже когда Дуги снова позвал меня по имени.

У меня был парень, и это был не Дуги.

У Дуги была жена, и это была не я.

Я избегала убегать через отверстие в палатке, где Джордан и Шон все еще были двумя высокими тенями, склонившимися друг к другу, погруженные в беседу. Бросившись к крайнему левому краю, я расстегнула застегнутые пуговицы, создавая для себя альтернативный выход. Мне было все равно, кто меня сейчас увидел бы, мне просто нужно было выбраться. Моя покрытая потом кожа нашла передышку на ночном ветерке, когда я мчалась по траве, мои каблуки погружались в землю с каждым шагом. Море манило меня, предлагая утешение, которого я искала, направляясь к побитой непогодой деревянной лестнице, ведущей на пляж, которая казалась такой неуместной рядом с роскошью заведения. Деревянная лестница была передышкой для моих ботинок, мои каблуки скрипели при каждом моем поспешном шаге.

Это был беспомощный силуэт на нижней ступеньке, который сразу же отбросил тревогу.

— Ракель? — моя невестка оглянулась через плечо, облегчение осветило ее черты. — Что ты здесь делаешь? — спросила я.

Она бросила на меня застенчивый взгляд. Ее волосы рассыпались по плечам, кончики танцевали на ветру, а рядом с ней лежала стопка заколок для волос.

— Я пришла перевести дух. Я не люблю толпы, и весь этот шум вызывал у меня сенсорную перегрузку.

Мое волнение смягчилось, мое сочувствие мгновенно пришло, потому что я чувствовала то же самое. Ракель задумчиво потрогала внутреннюю сторону своей щеки, прежде чем добавила:

— Но потом я села и не смогла подняться снова. Я оставила свой телефон на столе.

— Я помогу тебе, — ответила я, шаркая ногами вниз по лестнице.

Я протянула ей руку, опираясь на перила, но она ее не приняла.

Ее глаза изучали мое лицо с зарождающимся материнским инстинктом, к которому мне потребовалось бы много времени, чтобы привыкнуть, исходя от нее.

— Почему ты здесь? — спросила она.

Ложь вертелась у меня на кончике языка.

Я переступила с ноги на ногу на ступеньках, отчаянно пытаясь избежать ее оценки, когда перевела взгляд на соседнее море, и следующий громкий удар волн о береговую линию стал бальзамом для моего лихорадочно соображающего мозга, когда капли поднялись в воздух и жестоко застучали по песку.

Вместо этого ко мне пришла правда.

— Я не могла дышать.

Боковым зрением я заметила, что она сочувственно кивнула мне головой. Затем она похлопала по деревянному столику рядом с собой, привлекая мое внимание.

— Садись.

Тщеславие напомнило мне, что это платье стоило почти три тысячи долларов, и я без сомнения знала, что шифон зацепился бы за щепки. Мое знание этого не помешало мне опуститься рядом с ней, потому что я чувствовала себя с ней в необычайной безопасности, чего не было с большинством людей, несмотря на наше трудное начало.

Мы сидели в уютной тишине; наше внимание было устремлено прямо перед собой. Радужное отражение луны мерцало на поверхности моря с каждой искрящейся волной, в то время как чернильное небо, усыпанное похожими на булавочные уколы звездами, которые невозможно было разглядеть в городе, мерцало над нами.

— Это Орион, — сказала я, нарушая тишину.

— Где? — она посмотрела в небо.

Я провела невидимую линию вверх.

— Если присмотреться, то можно увидеть очертания щита и меча.

— Хм. Я никогда этого не знала.

— Когда-нибудь его вообще не будет видно на земле.

— Правда? — глаза Ракель расширились от интереса. — Почему?

— Прецессия. Устойчивый, но мучительно медленный сдвиг вращения, неизбежная реальность, которая всегда уводила нас все дальше от того, чего мы хотели, — созвездий, планет и жизни.

— Ох.

Мне нравилась астрономия. Это было единственное удовольствие, которое я позволяла себе в детстве и которое не имело ничего общего с моими амбициями. Звезды и планеты постоянно менялись, несмотря на то, какими неизменными они всегда казались. По мере вращения земли и наступления равноденствий менялась и их близость.

И хотя вы знали, что они всегда были рядом, планеты всегда были немного недосягаемы.

— О чем ты думаешь? — спросила Ракель, вытягивая ноги перед собой.

Ветер доносил насыщенный рассолом аромат морской воды, отбрасывая волосы с моего лица.

— Я согласилась на кое-что под... принуждением, в чем не уверена, что должна была.

— Как что?

Мои плечи опустились с обреченным выдохом. Мой взгляд остановился на морских волнах, с большей силой ударяющихся о песчаный берег.

— Мария?

Не в моем характере было открываться людям, но было невысказанное понимание, которое я разделяла с Ракель, несмотря на то, что я погрязла в своих прежних опасениях по отношению к ней. Мы разделяли понимание и уважение как старшая сестра в наших семьях, которые могли понять только она и я.

— Джордан сделал мне предложение.

Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы знать, что она смотрит на меня.

— Для...?

Она застучала каблуками своих туфель-слипонов по лестнице.

Румянец коснулся моих щек. Я заправила непослушные волосы за уши.

— Договоренность, — кротко ответила я.

Пауза Ракель была такой же многозначительной, как и она сама. Она вздохнула через нос, как будто что-то обдумывая, затем уперла руки по бокам от себя, чтобы перенести вес тела назад.

— Как то, что было у тебя с Дуги?

Моя голова откинулась назад, контроль над мышцами лица покинул меня, когда ими овладел шок. Откуда, черт возьми, она это знала? Увидев мою реакцию, она скорчила извиняющуюся гримасу.

— Пенелопа рассказала мне, — призналась она.

Верно. Конечно, Дуги рассказал бы своей невесте. Потребность в сухой рвоте заставила вино обжечься в моем желудке от этой угрозы. К сожалению, Джордан был прав. Мне следовало съесть больше. Страх снова разогнал адреналин по моим венам, когда осознание поразило меня. Если Ракель знала, это должно означать…

— А Шон знает?

Ужас отразился на ее лице.

— Ты что, издеваешься надо мной? — прошептала она. — Он потеряет свою абсолютную любвеобильность, Мария.

Она подтянула колени к животу так близко, как ей позволяли близнецы, пытаясь выровнять свой вес на ступеньке.

— Твой брат непредубежден во многих вещах, но эта информация может довести его до крайности. Одно дело, когда у тебя с Дуги была... — она поискала слова, — неизведанная связь в его глазах. Совсем другое дело, если бы он узнал, что Дуги трахал тебя.

Я вздрогнула при этом слове. Она бросила на меня серьезный взгляд, ее тон стал серьезным.

— Неоднократно. Не встречаясь с тобой. Ты же знаешь, какой он.

Да, я знала, каким был мой младший брат. Традиционный. Старая школа. Немного похож на маму, только с примесью двадцать первого века, чтобы дополнить обстановку. Неудивительно, что он был фаворитом.

Неожиданно Ракель просунула руку за барьер своего платья, скользнув глубже между грудей, одаривая меня покаянной улыбкой, пока она проводила разведку для… ее лицо просветлело, когда ее поисково-спасательная операция оказалась успешной — сигарета и "зиппо".

— Вот.

Она протянула мне свой подарок.

Я отнеслась к этому с подозрением.

— Хочу ли я спросить, почему у тебя под платьем сигарета?

Ракель ухмыльнулась, гордость окрасила ее лицо, когда она прихорашивалась, приподняв брови.

— У меня под правой грудью засунут косячок, который я вчера купила у парня у бассейна, между ними миниатюрная бутылочка виски, где-то в десятицентовом пакетике лежат два Ативана" и презервативы, засунутые по обе стороны лифчика", — небрежно процитировала она.

— Почему? — я фыркнула, запрокинув голову.

— Я не знаю.

Ракель пожала плечами.

— Кто-то сказал мне, как подружке невесты, что я должна быть готова, и мои сиськи прямо сейчас огромные.

Она обхватила себя руками. Она не ошиблась. Они практически вывалились у нее из ладоней.

— До беременности у меня был очень скромный рост 34B. Сейчас у меня два размера чашек, что, по сути, все равно что ходить с персональным накопителем, прикрепленным к груди. С таким же успехом я могла бы им воспользоваться.

— И все же ты забыла свой телефон?

— Я не могу помнить всего, — напомнила она, затем обвиняюще ткнула в меня пальцем, нахмурившись. — Но ты уклоняешься, Таварес.

Я выдохнула, выпрямляясь. Положив пиджак Джордан ей на колени, я зажала сигарету между губами, затем сошла с лестницы, холодный песок набивался в мои ботинки с каждым моим шагом, увеличивая расстояние в шесть футов между нами. Открыв "зиппо", я повертела колесико зажигания, держа пламя поближе к кончику сигареты.

Тепло никотина ворвалось в мои легкие, обволакивая внутренности и прогоняя вечернюю прохладу и туман с моря. Затем включился мой вкус.

— Это Пэлл-Мэлл?

Мой язык прищелкнул к небу. На вкус они были как лекарственный пепел. Хотя она предпочитала именно их. Или, по крайней мере, до того, как она забеременела.

— Нищим выбирать не приходится, — предупредила она, упираясь локтями в край ступеньки позади себя и наклоняя голову в мою сторону. — Я пошла за ностальгией.

Уставившись на зажженный кончик сигареты, я покачала головой.

— Не могу поверить, что ты курила это дерьмо.

Ракель рассмеялась, качая головой.

— По сравнению с твоим выбором? Сигареты с ментолом — это едва ли сигареты, Мария.

Мне просто нравилось периодически потягивать Ньюпорт. Они не напоминали мне вылизывание внутренней поверхности пепельницы. Я волочила носком ботинка по песку, держась за бицепс, и снова поднесла сигарету к губам.

— Это тяжело? — спросила Ракель. — Быть здесь?

Я не совсем доверяла себе в этой ситуации, и это расстраивало, потому что я всегда доверяла себе. Ракель была моей невесткой, но она также была лучшей подругой Пенелопы. Какими бы противоположными ни были их личности, между ними существовала нерушимая связь, которая сама по себе была браком. И если я совершила бы ошибку, будучи с ней абсолютно откровенным,… Я знала, к чему привела бы ее лояльность, к супружеской семье или нет.

Я выбрала трусливый выход.

— Это неловко.

— Я думаю, это разумное чувство.

Она щелкнула каблуками своих туфель-слипонов, уставившись на меня.

— Я имею в виду, несмотря на то, что между вами, ребята, не было ничего романтического, вы все равно спали вместе, так что...

Это была смягченная версия истории, которую предоставил Дуги? Я кивнула, соглашаясь с ее рассказом, даже если он не был точным на сто процентов.

— Впрочем, не так уж и важно, что у тебя теперь есть парень с привилегиями, — сказала Ракель, и ее нежный тон ничуть не усилил слабость в моих коленях. — Я знаю, насколько важна для тебя твоя карьера. Нет ничего постыдного в том, чтобы найти работу, соответствующую твоему стилю жизни.

— Дело не в этом, — сказала я, стряхивая пепел с кончика сигареты. — Джордан хочет встречаться.

— Ох.

Она почти не пыталась скрыть свое потрясение.

— Ну, это... — она замолчала, пытаясь подобрать нужные слова.

Я сделала еще одну укрепляющую затяжку сигаретой, наблюдая, как горящий кончик светился в темноте. Выпуская дым из уголка рта, я изучала ее в темноте.

— Я согласился на три месяца.

— Что? — пробормотала она.

Веселье расцвело на ее лице, когда она наклонила голову в мою сторону.

— Вы установили ограничение по времени в вашем… соглашении?

— Все не так, — выпалила я. — Я просто...

Моя нога подпрыгнула на песке, плечи опустились.

— Вот тогда все естественным образом пойдет своим чередом. Парень или нет, но так и должно было быть. В конце концов, это была я.

— Мария, — начала Ракель, почесывая промежуток между бровями, лунный свет упал на ее обручальное кольцо. — Мне действительно неприятно расстраивать тебя, но отношения так не складываются.

Моя склонность к спорам вызывала во мне жажду дебатов, но я не могла с ней спорить, потому что по сути своей знал, что она права.

— Я знаю, мы с тобой обязались не путаться друг у друга под ногами, но если я могу дать тебе несколько непрошеных советов... Не дави так сильно на то, что происходит между вами двумя.

— Хемингуэй!

Гулкий, полный паники голос Шона разнесся над нами по пляжу. Некоторые пары использовали "дорогая", "дорогая", "милая", "детка" в качестве ласкательных слов, но мой брат называл свою жену Хемингуэй. Это прозвище зародилось как средство проникнуть ей под кожу, когда они впервые встретились, но оно прижилось много лет спустя.

Ракель фыркнула, оглянувшись через плечо.

— А вот и веселая полиция, — она улыбнулась, потирая руки, когда подул холодный ветерок. — Это нормально — пробовать что-то новое, Мария, даже если это пугает. Я пробовала.

Она провела ладонью по животу, ее улыбка стала шире.

— У меня все получилось.

— Ты боишься? — спросила я, взглянув на ее живот.

Она вздернула подбородок, улыбка сползла с ее лица, прежде чем она кивнула так едва заметно, что я чуть не пропустила это.

— В ужасе. Я не хочу все испортить, — призналась она прерывающимся шепотом. — Но я знаю, что мы с Шоном в этом вместе, так что это делает все немного более терпимым.

— Хемингуэй!

Голос Шона достиг безумного уровня, беспокойство захлестнуло меня, несмотря на то, что я знала, что с Ракель все в полном порядке. Страх был заразителен.

— Честно говоря, я до смерти люблю этого человека, но его паранойя доведет меня до крайности.

Она помассировала виски.

— Я не знаю, что, по его мнению, должно случиться со мной... — Ракель громко вздохнула. — Я здесь, Шон!

Шаги Шона застучали по лестнице, галстук болтался у него на шее, как будто он дергал за него, рубашка была закатана до локтей. Он хмуро посмотрел на нее.

— Я повсюду искал тебя. Ты не можешь просто взять и уйти, — отругал он, оглядывая ее с ног до головы. — Здесь чертовски холодно. Где твоя куртка?

Ракель закатила глаза, когда он взял куртку Джордана с ее колен и бросил ее на перила.

— У меня будут дети, но я не младенец, — пожаловалась она, когда он подошел к ней, протянул к ней руки и помог подняться на ноги.

Она издала непривлекательное хрюканье, ее отпрыск, без сомнения, сдавил ей легкие.

— Итак, перестань относиться ко мне как к женщине.

Он наморщил лоб.

— Я просто волнуюсь, ясно?

Он схватил ее за руки, проводя ладонями по бицепсам, чтобы согреть. Я слышала его мысли так же громко, как рев локомотива.

Я не хочу, чтобы ты заболела.

Ты значишь для меня все.

Я не могу смириться с мыслью, что с тобой что-то случится.

Ты не можешь бросить меня.

Я боюсь потерять тебя.

Каково это — любить кого-то так сильно? Жить с таким постоянным, ощутимым страхом, когда ты осознал, что источник биения твоего сердца был таким же хрупким, как сама жизнь, и все еще хочешь свободно падать рядом с кем-то?

Я никогда не думала, что желала того, что есть у них, но наблюдала за защитной позой моего брата, за тем, как напряглись его челюсти и как он наклонил голову, чтобы получше рассмотреть ее, чтобы убедиться, что с ее головы не пропал ни один волос… это что-то пробудило во мне.

Желание.

Беспокойство Шона ничуть не успокоило его жену из Южного Бостона.

— Ну, потише, ладно? — взмолилась она. — Ты подавляешь меня, и я знаю, что ты этого не хочешь. Но когда ты выходишь из себя, я тоже прихожу в бешенство.

Ее лицо сморщилось и стало каким-то раздраженным. Она убрала его руки со своих бицепсов, переплела свои пальцы с его.

Он тяжело вздохнул, его голова качнулась в неохотном кивке.

Неужели это было так просто? Неужели Ракель сделала именно то, из-за чего Генри с самого начала интересовался моим делом? Сказала?

И, в свою очередь, мой брат просто... слушал. Шон долго рассматривал ее, его губы сжались в тонкую, суровую линию, прежде чем он тяжело вздохнул.

— Прости.

Он отпустил ее руки, чтобы убрать пряди волос с ее лица, затем обхватил ее щеки ладонями и прижался губами к ее лбу. Его голос стал достаточно тихим, чтобы слышала только она, но что бы он ни сказал, все ее раздражение растаяло.

Она приподнялась на кончики пальцев ног, ее пальцы зацепились за его галстук, чтобы увеличить его рост и встретиться с ней. Шон покачал головой, одарив ее улыбкой, которая, я знала, предназначалась только для нее, прежде чем поцеловал ее в губы. Затем он отстранился.

Он понюхал воздух, поворачивая голову в мою сторону. Он изучал сигарету в моей руке, прежде чем сформулировал свой вопрос.

— Ты куришь?

Это был первый раз, когда он увидел сигарету в моих руках. Я никогда не курила в присутствии своей семьи. Ракель всегда была исключением.

— Иногда.

Он скорчил гримасу, которая свидетельствовала о том, что он вот-вот разразился бы тирадой о нашем отце, о том, как курение и алкоголь вызвали у него рак. Но я заметила, как Ракель сжала его руку, молча рассеивая его. Она громко зевнула, снова привлекая его внимание к себе.

— Я устала и замерзла. Может, на этом закончим?

И вот так просто о моем курении было надолго забыто.

Шон кивнул, накрыв ее руку своей большой ладонью.

— Ты поняла. Давай.

Повернувшись ко мне спиной, он оглянулся через плечо.

— Джордан ищет тебя. Я пришлю его вниз.

Я полагала, что общение было неизбежно.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Волосы Марии развевались на ветру позади нее, мой пиджак был натянут до самого ее подбородка. Меня удивило, что ее роскошный и чопорный характер позволил ей снять туфли, но она бросила их небрежной стопкой рядом с собой. Я долго наблюдал, как она изучала море. Только когда она оглянулась через плечо и встретилась со мной взглядом, я покинул свой насест на лестнице.

Боже, от нее захватывало дух. Это было почти разочаровывающе. Луна играла роль цветного прожектора на ее затененном силуэте, ее поза излучала неземное впечатление, более близкое к сирене, которая манила меня к себе, окутывая своей чарующей песней в наполненном ветром море. Засунув руки в карманы, я шел по песчаному пляжу, обходя медленно растущие дюны, и встал в очередь рядом с ней. Я не осмеливался первым прервать тишину. Я с самого начала заполонил Марию, затопил ее пространство, как разрушенная плотина, забирая все на своем пути.

Но мне нужно было, чтобы она хотела меня так же, как я хотел ее.

Мария наклонила голову, уставившись на свои отполированные красным пальцы ног, зарывающиеся в песок каждым изгибом пальцев.

— Когда мы жили в Португалии, я ходила на пляж, когда мне было грустно, — выдохнула она. — Пребывание здесь напоминает мне о доме.

Важно. Она не считала "здесь" своим домом? Я поиграл с подкладкой на своих брюках, закручивая оторвавшуюся нитку, размышляя о том, чем она поделилась.

— Тебе здесь не нравится?

Она вздохнула через нос.

— Дело не в этом.… просто переезд сюда принес моей семье свои проблемы.

— Что, например?

— Давление американской мечты.

Следующая волна воды подобралась ближе к кончикам наших ног. Тем не менее, она, казалось, не возражала.

— Значит, пребывание здесь снимает часть этого бремени.

Ее губы растянулись в кривой улыбке, что-то детское появилось в ее профиле.

— Моя бабушка часто говорила мне, что если закрыть глаза и прислушаться к океану, то можно услышать его песню.

Глаза Марии прикрылись, и я последовал ее примеру. Наверное, мы выглядели глупо здесь, когда нас освещала только луна, с закрытыми глазами и в тишине, когда наполненный соленым воздухом воздух пропитывал наши легкие. Яростные волны издавали меланхоличный вой, который проникал в мои кости. Он превратился в пронзительную панихиду, преследующую и лишенную любви.

Когда я открыл глаза, Мария смотрела на меня снизу вверх. В выражении ее лица не было притворства, ее душа обнажилась передо мной так, как я никогда не считал возможным.

— Я думаю, — начала она, чувствуя, как в горле у нее застрял комок. — Я думаю, ты был прав... — она колебалась еще мгновение. — О приступах паники.

"Прикованный" — единственное слово, которое у меня было, чтобы описать то, что я чувствовал в тот момент, когда мои ноги отяжелели на песке. Я не спешил подавлять то, о чем она думала, или требовать, чтобы она говорила быстрее, я просто слушал.

— Они давно со мной, просто у меня никогда не было для них названия. Я предположила, что это просто переутомление от работы.

Она откинула свои каштановые волосы назад, придерживая рукой макушку, чтобы грива не падала вперед.

— Что делала твоя сестра, чтобы избавиться от них?

Я сглотнул, осторожно подбирая слова. Я не стал утруждать себя объяснением, что тревога никогда по-настоящему не проходила на самом деле. Ты просто учился справляться, как справился бы с любой другой эмоцией.

— Она ходила к действительно замечательному психотерапевту, который научил ее некоторым техникам.

По крайней мере, я надеялся, что так и произошло.

Я больше по-настоящему не разговаривал со своей семьей.

Мария прикусила уголок губы, вздох вырвался у нее через нос.

— Меня уволили от моего психотерапевта в тот день, когда мы столкнулись в кафе, — угрюмо сказала она.

Мои брови поползли вверх, но это не выбило ее из колеи.

— Мне дважды отказывали в качестве партнера, потому что я стерва, и я думала, что разговор с кем-нибудь поможет.

Она сдержанна и, возможно, отчужденна, но…

— Ты не стерва.

Мария серьезно посмотрела на меня.

— Джордан, давай называть вещи своими именами. Я не совсем из тех, кто любит тепло и пушисто, и если мы хотим быть политкорректными, то они использовали слово «неприступная».

— Ты так думаешь?

Мы были на перепутье, траектория, по которой мы двигались отсюда, полностью вела к ней.

Она кивнула.

— Это был защитный механизм, который помог мне продвинуться вперед, но сейчас все это кажется таким пирровым, что мне нечего показать.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Усталость на мгновение исказила черты ее лица, затем она пожала плечами.

— Ты все еще любишь его?

Мария отшатнулась, ее ноги на мгновение задрожали. Инстинкт самосохранения отступил, глаза потемнели, пока она сохраняла расслабление мышц своего скульптурного лица. Сжатая челюсть выдала ее. Она убрала руку с макушки, волосы упали вперед.

— Я не знаю, что это.

Я прикусил нижнюю губу. Как могла самая умная женщина, которую я знал, не иметь понятия о том, что такое любовь?

— Тебе было больно, когда между вами все закончилось?

Она посмотрела на небо.

— Да.

— И тебе было больно находиться здесь?

— Почему ты спрашиваешь меня об этом? — выпалила она, гноящаяся рана была написана по всему ее лицу.

— Отвечай на вопрос, Мария.

— Конечно, так и было, — сказала она, раздраженно всплеснув руками. — Тебе не повредит быть свидетелем того, как твоя бывшая жена заменит тебя более новой и красивой моделью?

Она закрыла лицо, поняв, что сказала слишком много.

— Так вот в чем дело? Ты чувствуешь, что тебя заменили?

Я потер подбородок, до меня дошло.

— Ты не боишься обязательств, Мария. Ты боишься, что тебя бросят. Каждый раз, когда появляется угроза, ты паникуешь.

Хор ветра и моря издавал вой, нарастающее крещендо оживало, пока не вернулась тишина.

— Это все, не так ли?

Я придвинулся к ней ближе, ее подбородок задрожал. Луна отразилась в блестящих озерах ее глаз, которые, я знал, она никогда не опустили бы меня.

— Ты испытываешь людей. Ты давишь на них изо всех сил, чтобы увидеть, как они отреагируют, а когда они терпят неудачу, ты оправдываешь это тем, что держишься замкнуто.

Она отвернула голову, ее плечи затряслись. Сдавленный беспомощный звук, который она издала, прорвался сквозь тишину, ее невысказанная боль наполнила меня. Мария не была неприступной по собственному выбору; ее страх диктовал все ее решения, как сломанный компас. Она была в ужасе от возможности того, что кто-то подошел бы слишком близко, и когда это происходило, она распустила паруса, чтобы спастись бегством.

— Я вижу тебя, Мария. Я вижу, что ты хочешь показать людям, какое впечатление ты хочешь произвести. Но я вижу и ту часть тебя, которая отчаянно хочет, чтобы ее заметили.

Может быть, дело было в вине или в эффекте морской песни, но она бросилась ко мне, песок взметнулся у нее за спиной, когда ее руки обвились вокруг моей талии, держась за меня так, словно ее жизнь зависела только от того, что я смогу удержать ее на плаву.

— Это моя вина, — прошептала она в мою рубашку, прижимаясь ко мне. — Это все моя вина. Мой отец, Дуги и, в конце концов, ты. Во всем этом виновата я.

Ее тело сотрясалось рядом со мной, ее горячее дыхание проникало сквозь смесь полиэстера и хлопка моей рубашки, ее длинные когти царапали мою спину.

— И когда-нибудь ты тоже поймешь, что меня для тебя недостаточно. Ты повернешься ко мне спиной, как это делают все остальные.

Мои пальцы скользнули в ее шелковистые локоны, обхватив ладонями ее затылок, чтобы она посмотрела на меня снизу вверх. Ужас отразился на ее лице, зубы стучали друг о друга.

— Для этого и нужно наше время вместе, — сказал я ей. — Чтобы ты смогла увидеть, что я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Конечно, мое высокомерие повлияло на мою хронологию событий, но это был инструмент, позволяющий ей чувствовать, что она всегда все контролировала.

Контроль был важен для таких женщин, как Мария. Вы не могли отнять его у них, если только они сами не попросили вас об этом.

— Я не хочу менять то, кто ты есть, Мария. Я хочу, чтобы ты осознала, что, позволив себе влюбиться в кого-то, не нужно ставить под угрозу свою личность. Этого не стоит бояться.

Ее пальцы впились мне в спину.

— В конце концов, ты просто причинишь мне боль.

— Или ты можешь причинить мне боль, — возразил я. — Это реальная возможность, и я все еще хочу рискнуть тобой.

— Почему? — спросила она шепотом, когда я приблизил губы к ее надутым губам.

Слова веером отражались от ее лица.

— Потому что я хочу, чтобы ты тоже меня увидела.

Мой рот приник к ее губам, заглушая сексуальный стон, сорвавшийся с ее губ, когда она приоткрыла их, мой язык скользнул по ее бархату. Что-то слегка напоминающее табак, смешанное с танином красного вина, ощущалось у нее на языке. Это был кисловато-сладкий взрыв на моем небе, который согрел мои внутренности и проложил свой путь прямо к моему возбужденному члену, отчаянно нуждающемуся в ее прикосновении. Ее пальцы скользнули вниз по моей спине, дергая за рубашку. Я поймал ее руки, прерывая поцелуй, наше дыхание смешалось.

— Ты должна дать мне реальный шанс доказать, что ты неправа, Мария.

Я сжал ее руки.

— Итак, давай поговорим об ожиданиях на следующие три месяца, — ее глаза сузились, но она оставалась спокойной. — Ты не можешь игнорировать мои звонки. Я не хочу быть призраком.

— Если я занята, я не отвечаю.

— Тогда ты перезвонишь мне перед сном.

Она закатила глаза. Я прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы удержаться от того, чтобы не похлопать ладонью по изгибу ее задницы, как мне действительно хотелось.

Всему свое время.

— Прекрасно. Что еще?

Притворное неудобство всего этого заставило ее выгнуть четко очерченную бровь.

— Я хочу видеть тебя дважды в неделю, — она пожала плечами, как будто это было достаточно легко, пока я не добавил: — Иногда на публике.

— Ты закончил? — спросила она, переминаясь с ноги на ногу.

— Почти, — я судорожно сглотнул, когда следующее утверждение покинуло меня. — И я хочу моногамии.

У нее вырвался смешок.

— Полегче.

— Я серьезно, Мария, — предупредил я. — Если ты меня так облажаешь...

Краска отхлынула от ее лица, когда она посмотрела на меня сквозь завесу ресниц.

— Расслабься. Я работаю восемьдесят часов в неделю. У меня и так едва ли будет время устраивать твои визиты два раза в неделю.

Она высвободила свои руки из моих, скрестив их под выпуклостями своих тяжелых грудей, выжидающе глядя на меня.

— Ты закончил?

Я выдохнул через нос, изучая ее. Она действительно понятия не имела, насколько я пострадал, и я не винил ее. Я проделал такую же хорошую работу, как и она, выступая перед внешним миром.

— Я хочу, чтобы ты доверяла мне.

— Доверие зарабатывается, а не дается.

Я покачал головой.

— Мне нужно, чтобы ты мне доверяла, — повторила я. — Неявно.

Она сделала небольшой шаг назад, готовясь к тому, что на нее сбросят бомбу.

— Почему?

Мои руки скользнули в карманы, мое тело наклонилось вперед, а голова склонилась, чтобы рассмотреть ее.

— Потому что будут вещи, которые мы испытаем вместе, которые заставят тебя захотеть убежать, а я не хочу преследовать тебя.

На ее лице отразилось замешательство, но она лениво кивнула мне.

— Тебе что-нибудь от меня нужно? — спросил я.

Мария на мгновение задумалась.

— Никаких ночевок.

Я рассмеялся, не сумев сдержать своего недоверия.

— Что?

— По утрам я дерьмово выгляжу и предпочитаю поддерживать иллюзию своего совершенства.

Она была совершенна, с ее обширной процедурой прихорашивания или без нее.

— Насколько я помню, утром ты выглядела просто великолепно.

И это было с размазанным макияжем под глазами и спутанными волосами.

— Так как насчет одной ночевки в неделю. Это может быть у тебя дома.

Она выдохнула, в уголках ее глаз появилось раздумье.

— Хорошо.

— И это все? — спросил я.

— Почти. И еще одно, — продолжила она, поджав губы. — Когда истечет три месяца, ты меня отпустишь.

Я шагнул к ней ближе, но она не отступила. Мария смотрела мне в глаза, ее подбородок был поднят.

— Ты так уверена, что все пройдет именно так, да?

Я протянул руку, чтобы заправить ей волосы за уши.

— Факты, Джордан. Не восприятие.

— Протестую. Факты требуют, чтобы вы тщательно изучили доказательства, советник.

Она рассмеялась в нос, еще раз кивнув мне головой.

— Отклоняется.

Я ткнул большим пальцем в сторону шума вечеринки.

— Хочешь вернуться туда?

Мария с отвращением протянула руку.

— Я бы предпочла переехать к матери.

Я разразился смехом, протягивая ей руку. Она осторожно вложила свою в мою. Сцепив наши пальцы ножницами, я повел нас в направлении лестницы.

Мы были на полпути наверх, когда две тени у края лестничного колодца остановили нас как вкопанные.

— Я не знаю, почему нам нужно говорить об этом прямо сейчас, — грубый голос ударил меня по ушам.

Я был почти уверен, что Мария забыла дышать; ее рука потяжелела в моей, когда она услышала знакомый голос.

Дуги.

С уверенностью апрельского дождя шикарная мелодичность Пенелопы возразила:

— Потому что это важно для меня.

Последовавший смех был резким.

— Важно для тебя или твоих родителей, Пен?

Мария замерла. Мы обменялись взглядами друг с другом, ее тело придвинулось ближе ко мне.

— Есть ли другой способ вернуться туда? — прошептала Мария.

— Это просто фамилия, — ответила Пенелопа.

— Ну, это моя фамилия, — возразил он. — Я не собираюсь это менять.

— Тогда я тоже ничего не меняю, — возразила она.

— Тогда не делай этого, — ответил он как ни в чем не бывало. — Я тебя не принуждаю.

—Дуги...

— Нет, — сказал он громче, чем, я думал, намеревался, с окончательностью, которая сказала мне, что разговор окончен. — И если они возьмут микрофон и скажут этой комнате, что я меняю фамилию в присутствии своей мамы, я потеряю свое гребаное дерьмо. Ты меня понимаешь?

Она молчала.

— Я Паттерсон. Наш сын — Паттерсон. Если ты тоже хочешь стать им? Отлично. Если нет, ничего страшного. Но я не собираюсь менять себя, чтобы сделать счастливыми твоих родителей. Думаю, я достаточно натворил со всей этой гребаной шумихой.

Ни я, ни Мария не пошевелились.

— Ты прав, — сказала Пенелопа спустя мгновение. — Мне жаль. Я веду себя как дура, я... Я... Я даже не знаю, зачем затеяла этот разговор.

Она склонила голову.

Молчание тянулось между ними так долго, что на долю секунды я подумал, что они ушли.

— Я люблю тебя, хорошо? — начал Дуги. — Но вся эта эффектная свадебная чушь не про нас, и это наложило огромное напряжение на нас, Пенни.

Он помолчал еще мгновение, без сомнения, надеясь, что его жена осмыслила бы то, что он сказал.

— Это не то, чего мы хотели, но мы сделали это для их загородного клуба и светских фотографий. Я просто хочу вылезти на хрен из этого костюма, пойти домой и вернуться к нашей совместной жизни без того, чтобы твои родители маячили поблизости и все контролировали на микроуровне.

— Да, хорошо, — голос ее звучал неуверенно. — Я тоже.

— Иди сюда.

Их темные силуэты обнялись, а затем исчезли.

Мария сверкнула на меня глазами, ее лицо напряглось. Вопрос сформировался у нее на губах, но так и не сорвался с них.

— Ты хочешь пойти попрощаться со своей семьей?

Она искоса взглянула на палатку, прежде чем покачала головой.

— Я не хочу иметь с этой палаткой ничего общего.

— Ты даже не хочешь забрать свадебный подарок? — я поддразнил.

Она издала рвотный звук.

— Поверь мне, когда я говорю, что не хочу никаких воспоминаний об этом дне.

Я улыбнулся про себя, когда она поспешила к внедорожнику. Она хотела забыть этот день, но я хотел запомнить его на всю оставшуюся жизнь.

Потому что для Марии это был конец фантазии, но для меня это было истинное рождение возможности чего-то большего.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Джордан храпел.

Не такой глубокий, рокочущий звук, как будто он заглушил бензопилу. Это было ближе к командирскому рычанию, вибрирующему глубоко в его груди, срывающемуся с приоткрытых губ.

Я снова не могла заснуть. И несмотря на то, что комната была погружена в темноту, тяжелая портьера была задернута, а красные часы показывали 3:15 утра, я совсем не чувствовала усталости.

Он не прикоснулся ко мне, когда мы вернулись в комнату, как я ожидала. Он держал меня за руку всю обратную дорогу до отеля, через двери, вверх по лестнице, но как только дверь в наш номер открылась, он отпустил меня. Все это казалось детским. Когда он медленно расстегивал молнию на спине моего платья, я была уверена, что его руки проскользнули бы между раскрытыми складками. Я даже затаила дыхание, мою кожу покалывало в предвкушении, но не было ничего, кроме прикосновения его ленивых пальцев к каждому позвоночнику на моей спине, прежде чем он запечатлел робкий поцелуй между моими обнаженными лопатками и прошептал спокойной ночи.

Мои щеки вспыхнули при воспоминании, и я не была уверена, было ли это из-за отказа, унижения или желания. Мне никогда не приходилось предлагать кому-либо заняться со мной сексом, никогда.

Теперь это не изменилось бы.

Перевернувшись на спину, я уставилась в темный потолок. Полоска серебристого лунного света пробилась сквозь карниз, как будто облако наконец убралось со своего пути, отбрасывая узкую полосу стробоскопа по горизонтали на потолок. Закрыв глаза, я выдохнула через нос, пытаясь сосчитать в обратном порядке от ста.

Девяностодевять.

Девяностовосемь.

Девяностосемь.

Девяностошесть.

Если бы я была дома, я бы встала. Я все еще могла встать сейчас, бесцельно листать свой телефон, отвечать на рабочие электронные письма в этот богом забытый час и увековечивать веру в то, что у меня нет жизни вне фирмы, или я могла спуститься в вестибюль в поисках кофе. Но я этого не сделала. Вместо этого я лежала там, прокручивая в голове последние сорок восемь часов.

Дуги женился на своей блестящей богатой принцессе, а у меня появился парень, с которым я трахалась прошлой осенью и которого несколько месяцев старалась избегать.

Или, по крайней мере, я предполагала, что Джордан — мой парень. С другой стороны, парень воспользовался бы мной, когда расстегнул молнию на моем платье, и я выскользнула из него. Он не подставил бы мне спину, чтобы защитить мою несуществующую скромность, и не вышла бы на балкон, пока я не была полностью одета в красную шелковую пижаму-двойку и не легла в постель.

Он, конечно, не заперся бы в ванной, чтобы кончить, когда я была прямо здесь. Я не думала, что он хотел, чтобы я услышала, но это было невозможно не услышать в этом отеле, где стены толщиной с тонкую бумагу немного увлажнялись, а его мощные стоны и плавные движения его руки, обвивающей его тело, яростно работая, наполняли мои жадные уши и сбивали дыхание.

Для меня это не имело особого смысла. Я хотела его, и все же он выбрал любовь к себе.

Но все равно это меня завело. Мои глаза распахнулись, а кожа покрылась крошечными мурашками при воспоминании. Моя рука описывала круги на обнаженном животе от поднявшейся рубашки, затем скользнула вниз, чтобы поиграть с завязками на поясе. Я задержала дыхание, дрожь пробежала по мне, когда я высвободила завязки.

Я действительно собиралась заниматься этим, когда он был рядом со мной? Имело ли это значение? Он крепко спал, и если он смог кончить, почему я не могла? Это было единственное оправдание, в котором я нуждалась, чтобы преодолеть барьер моего пояса, моя рука скользнула вперед, касаясь безволосой макушки, пока я не нашла пучок нервов между ног. Я прикусила нижнюю губу, когда обвела себя кругом, сначала осторожно, в качестве грунтовки, затем смахнула растущее возбуждение со своего отверстия, чтобы смазать клитор.

С закрытыми глазами мое воображение взяло верх, когда я представила, как моя рука принадлежала мужчине рядом со мной. Мои соски превратились в чувствительные, затвердевшие точки, выступающие под натиранием шелка пижамы. Мой рот приоткрылся, мягкая штанина соскользнула вниз. Я вспомнила сильную одержимость, с которой он овладел мной в туалете ресторана, тот отчетливый всплеск его самоконтроля, вспыхнувший в его одержимых зелено-голубых глазах. Он хотел меня тогда. Он выторговал мое согласие, но сдался. Он сдался, потому что хотел меня так же сильно, как я хотела его, что бы я ни говорила. Место над копчиком, где у меня остался синяк от того, что меня так жестко трахали, пульсировало в такт моим ускоряющимся движениям. Теперь осталось недолго. В этом я была чемпионом. Я годами кончала меньше чем за три минуты, и с элементом открытия, когда Джордан крепко спал рядом со мной в этой кровати с балдахином, и его дыхание звучало в унисон с моим, это приближало меня к кульминации с каждой секундой.

Моя рука опустилась ниже, поднимая еще больше моего возбуждения вверх, обводя клитор.

— Ты трахаешь себя, Мария? — Джордан прохрипел в темноте.

Моя кровь застыла, мое тело заледенело, моя киска заныла от потери трения. Я двинулась, чтобы убрать руку, но он накрыл свою поверх моей, от его хватки исходила пьянящая сила. Возбуждение, смешанное со страхом, захлестнуло меня, его вопрос горячим эхом отдался в моих ушах, заставив меня на мгновение почувствовать, что я тонула.

— Ты была там, не так ли?

Жар ударил мне в лицо. Благодарность за темноту — единственное, что давало мне отсрочку. Я высвободила руку из-за пояса, выскользнув из его хватки. Я выдохнула так тихо, как только могла, пытаясь выровнять дыхание, когда перевернулась на бок, мое сердце болезненно колотилось в груди, пока я зарывалась мокрым от пота лицом в набитую пухом подушку.

Ну, это было действительно чертовски глупо.

Матрас сдвинулся, без единого скрипа в беззвучной темноте, мою кожу покалывало от тревоги из-за быстро сокращающегося расстояния между нами. Твердая рука Джордана легла на участок обнаженной кожи между моей талией и бедром, там, где задралась моя рубашка, твердая панель его груди коснулась моей спины, когда моя подушка вздыбилась под его телом. Единственное, на чем я могла сосредоточиться, так это на твердости его эрекции, тершейся о шелковый барьер, обволакивающий мою задницу.

Значит, он хотел меня.

Подушечки его сильных пальцев выводили дразнящие, непостижимые узоры вдоль участка кожи на моем животе. Возможно, это были круги, квадраты или трапеция. Я не могла быть уверена, потому что каждое движение его пальцев превращало меня в отчаявшееся, хрупкое существо, которое я не узнавала, придвигаясь ближе к нему. Кончик его носа скользнул вверх по моей шее, его руки скользнули дальше под мою рубашку, под его блуждающими прикосновениями проступила дорожка из мурашек на коже. Он осторожно коснулся нижней части моей груди, и небольшой спазм вернул мое тело к жизни.

Я не была готова, ни когда он потянулся к моей руке, которой я пользовалась, ни когда он провел ею обратно за барьер моего пояса, шелк внезапно, как наждачная бумага, коснулся моей кожи, когда он провел моей рукой обратно между ног, положив ее на мой холмик. Отсутствие его пальцев наступило сразу же, как только Джордан убрал руку, его вялое дыхание опьяняло мои уши, когда он схватил зубами мою мочку.

— Скажи мне, о чем ты думала, — хрипло произнес он мне в ухо.

Его пальцы приблизились к покалывающим точкам моих сосков, но он не прикоснулся ко мне. Я прижалась спиной к его члену, раскачиваясь рядом с ним, мужской стон, который он издал, был пьянящим призывом, который заставил меня попытаться повернуться к нему лицом. Рука, коснувшаяся моей груди, сомкнулась на моей талии со щелчком кнута, его пальцы впились в мой бок, чтобы успокоить меня.

— Повернись лицом к стене и скажи мне, о чем ты думала, Мария.

Биение моего сердца отдавалось в ушах, каждый удар был громче предыдущего. У меня перехватило горло, мое тело гудело от осознания того, что я вступила с ним в игру, которая была столь же непривычной, сколь и захватывающей. Я изо всех сил пыталась произнести слова, каждая попытка давалась мне слабо, поскольку мой одурманенный мозг и язык боролись за выполнение программы.

— Если мне придется просить тебя снова, ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал он.

Предупреждение заставило ожить каждый рецептор в моем теле. Я не знала, почему я толкнула его. Почему вызов, нет, угроза, заставила меня замолчать.

Может быть, потому, что я хотела точно понять, что он имел в виду, на что намекал весь день. Затянувшееся молчание растянулось между нами, каждая секунда тикала, как час. Дав обет молчания, я не осмеливалась произнести ни слова, дразня его своей решимостью.

Я не была готова к тому, что он грубо перевернул меня плашмя на живот, тихий вздох удивления слетел с моих губ, в то время как моя рука оставалась прижатой ко мне. Я улыбнулась; мое лицо прижалось к теплым волокнам подушки. Пальцы Джордана зацепились за пояс моих брюк, воздух в комнате обжигал мою обнаженную кожу, когда он натягивал шелк на мои ноги. От возбуждения по моим бедрам растекся липкий сироп, который подготовил меня к наказанию в виде его члена, размахивающего мной.

Но этого не произошло. Рука Джордана гладила изгиб моей задницы с нежностью любовника, мое тело отдавалось каждому успокаивающему, нежному движению. Его прикосновения были противоположностью его рту. Он был мудаком насквозь. Я позволила себе погрузиться в спокойствие, и как раз в тот момент, когда я почувствовала себя уязвимой и ничего не подозревающей, на меня обрушился удар, громкий, как гром. Жало взорвалось, как волдырь, там, где он ударил меня, мое неподготовленное тело дернулось. Я забралась под него, чтобы убежать, но Джордан удержал меня, положив сильную ладонь на поясницу.

Он что, только что отшлепал меня по заднице, как ребенка? Мой разум снова заработал, гнев бурлил в животе, пробираясь в грудь, пока я не смогла произнести своим голосом.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной?

Я крикнула ему через плечо, не обращая внимания на тонкие, как бумага, стены или время ночи. Как он смеет.

Он не рассмеялся.

— У поступков есть последствия, Марс, — сказал Джордан в темноте, дуя на горячую кожу в том месте, где он шлепнул меня, его дыхание рассеивало остаточную боль, подавляя жжение.

Перемена в поведении не должна была меня заводить. Как он мог в мгновение ока превратиться из карателя в утешителя? Унижение, окрашивающее мою кожу в румянец в темноте, не должно было вызвать пульсацию между ног, которая жаждала большего.

Но это произошло, и я не могла этого понять. Что со мной было не так?

— Ты ответишь на мой вопрос сейчас или хочешь большего?

— Пошел ты, Джордан, — злобно сказала я.

Я бы, блядь, убила его, прежде чем позволила бы ему сделать это снова. За убийство второй степени полагался минимум пятнадцатилетний срок, прежде чем я могла рассчитывать на условно-досрочное освобождение. Я была слишком хорошенькой, чтобы попасть в тюрьму, и оранжевый был не моим цветом, но "месть" всем шла. Стоило ли ему это пятнадцати лет? Или все мои размышления сделали это преднамеренным?

Я ненавидела его, презирала свое тело за то, что оно хотело большего, когда мой разум кричал мне бежать, потому что я знала, что это произошло бы. Я почувствовала силу его карающей руки на своей заднице еще до того, как она опустилась. Я напряглась, мои зубы впились в подушку. Рука Джордана нарушила тишину комнаты, шлепок его ладони по моей заднице послал еще больше необъяснимой потребности по моему телу, когда подушка поглотила мой возмущенный крик.

Я ненавидела его и это... Не так ли?

— Я поступил по-твоему, Мария. Дважды, — пробормотал Джордан, его руки обвились вокруг моей талии, подтягивая меня на четвереньки.

Мое прерывистое дыхание заполнило уши, когда он расположил мое тело так, чтобы оно выгнулось в предложении.

— Теперь ты будешь играть по моим правилам.

Он раздвинул мои ягодицы, его голова опустилась между моих ног, кончик его языка скользил по моему возбуждению, пока его рот не сомкнулся на моем клиторе и не замурлыкал. От вибрации у меня на затылке закатились глаза. Я непроизвольно застонала, мой таз вращался напротив его лица, кончик его носа оказался у моего отверстия. Я не знала, что подразумевало его поведение, но если бы это было нечто большее? Бросьте в меня эту гребаную книгу, я бы пошла ва-банк. Вздох удивления сорвался с моего рта, когда его зубы нашли мой клитор, посылая через меня миллион молний, мое тело напряглось под ним.

Это было не больно. Неожиданно, но не больно. Джордан заменил свои зубы ласковыми движениями языка, колеблясь между ласканием меня и подуванием на чувствительный бугорок.

— Скажи мне, о чем ты думала, Мария, — начал он напротив моей киски. — И, может быть, я позволю тебе кончить.

Боже, я едва могла ясно мыслить.

— М-м-может быть? — спросила я, содрогнувшись.

— Может быть, — повторил он, его восхитительная интонация звучала даже несмотря на скрытую опасность, когда он продолжил: — Или, может быть, я укреплю тебя, подведу близко к краю, и как только ты подумаешь, что вот-вот кончишь — я заберу это у тебя.

Я проглотила комок в горле, учитывая тяжесть угрозы.

— Я могла бы просто освободиться.

Он без предупреждения прикусил мой клитор, чем заслужил мой резкий вскрик.

— Хорошие девочки делают, что им говорят.

Неожиданная благодарность охватила меня, когда я вспомнила, что моя семья находилась дальше по коридору, вдали от этого разврата.

Мое дыхание участилось, капли липкого пота покрыли мою кожу.

— Я не хорошая девочка.

— Ты станешь, — сказал он.

Губы Джордана сомкнулись на моем чувствительном клиторе, мое тело дрожало рядом с его, когда он сосал.

— Ты будешь такой хорошей, что научишься получать удовольствие от выполнения всего, что тебе говорят.

Он провел исследующим пальцем по скользкому месиву между моих бедер, мой вход мучительно жаждал грубого проникновения.

— Так скажи мне, о чем ты думала, — его пальцы сжались вокруг моей задницы, квадратные края его ногтей угрожали проткнуть кожу.

Я выгнула спину, чтобы создать необходимое расстояние, моя рука вытянулась в поисках моей цели. Мои пальцы коснулись его эрекции, от соприкосновения с ним у него вырвалось резкое шипение. Джордан схватил мою руку, закинув ее мне за голову, его тело навалилось на мое, заставляя меня снова лечь на живот.

— Ты испытываешь мое терпение, Мария, — простонал он мне на ухо. — А я не умею прощать.

— Мне не нужно твое отпущение грехов, — бросила я через плечо.

Звук ткани брюк Джордана, скользящей по его заднице, вызвал еще одну волну возбуждения, прокатившуюся по мне.

Я знала, что он не смог бы с этим справиться. Все, что мне нужно было сделать, это дать отпор. Джордан прижался своим телом ко мне и прижал свой толстый член к моему входу. Я почувствовала прикосновение его кончика к своему отверстию, но он не толкнулся.

— Скажи мне, Мария, — его пальцы скользнули по моим, все еще прижатые к моему клитору. Он медленно обвел мой палец, мое тело затрепетало под его чарами. — Будет намного легче, если ты сделаешь это.

— Никогда.

Он улыбнулся мне в шею, его хриплый смешок вибрировал у меня в груди. Он оттолкнул мои пальцы, головка его члена прижалась только к самому кончику моего сокращающегося отверстия. Эти ловкие, дразнящие пальцы довели меня до возбуждения, горячая кульминация нарастала под моим пупком, мое дыхание становилось прерывистым, когда мое тело раскачивалось под ним, восхитительное давление его члена и пальцев обещало мне взрыв, которого я жаждала.

После этого я миогла бы заснуть. Потоки удовольствия манили меня все ближе и ближе, и как раз в тот момент, когда я была готова к свободному падению над пропастью, он убрал руку и член. Отсутствие его тела ранило сильнее, чем удар ладонью.

— Пошел ты!

Я закричала в подушку. Я ненавидела его. Зачем я пригласила его сюда?

— Я сделаю это, если ты скажешь мне, о чем ты думала, — сказал он, его губы прошлись по моим лопаткам. — Это не обязательно должно быть так сложно, милая девочка.

— Я не твоя милая девочка, я...

Черт! Ужас исчез из моего голоса, когда он погрузил в меня толстый палец, мои внутренние стенки сжались вокруг его пальца, пока он двигался. Я почувствовала прикосновение костяшек его пальцев к моему отверстию, его палец изогнулся в поисках...

О Боже. Я не узнала себя; мяуканье, срывавшееся с моих губ, принадлежало кому-то другому, не мне. Мое высокомерие боролось с желанием моего тела подчиниться, с моим разумом и сексуальным желанием, с враждой, угрожающей кровопролитной войной. Электрические токи пронеслись по мне, удовольствие возросло, когда он погрузил в меня еще один палец, который мое тело жадно приняло со слышимым чавканьем.

— Скажи мне, Мария, — приказал Джордан, его большой палец ласкал мой клитор в тандеме с карательными толчками его скрюченных пальцев, которые массировали мои внутренние стенки.

Я могла бы облегчить себе задачу. Я могла бы позволить ему довести меня до края, если бы просто подчинилась.

Мое измученное тело кричало, чтобы я подчинилась его воле, моя гордость, с другой стороны...

— Нет.

Рука Джордана отдернулась, и пронзительный звук, который я издала, был звуком чистой агонии. Однако ему этого было недостаточно. Он освободил достаточно места, чтобы перевернуть меня на спину, его тело накрыло мое, его лицо склонилось надо мной.

— У тебя проблемы с властью.

— У меня проблема с тобой, — прорычала я в ответ.

Он усмехнулся.

— А сейчас веришь?

Я не могла разглядеть его лица в темноте, но могла представить высокомерную улыбку, изогнувшую уголки его рта. Напряжение в комнате было достаточно сильным, чтобы задушить нас обоих, но Джордан не сдавался. Его восторженный рот прижался к моему, и хотела я того или нет, я поцеловала его в ответ, как будто от этого зависела моя жизнь. Этот мужчина был моей анафемой, моей ахиллесовой пятой, моим криптонитом. И все же я хотела его. Я приняла свою неизбежную кончину в его властных руках, подавляя свои чувства.

Джордан видел меня насквозь. Он услышал то, что мои губы отказывались произносить. Он почувствовал то, что я отрицала, потому что это была правда.

Истина.

Правда была в том, что я хотела Джордана Ковача только для себя. Правда была в том, что мне нравилось, каким он видел меня при дневном свете, и что он делал со мной в темноте. Правда заключалась в том, что он был прав — я была напугана. Я боялась того, на что было похоже будущее. Я боялась того, что произошло бы, если эти голодные, страстные поцелуи переросли в нечто большее.

То, чего я никогда раньше не знала, но к чему стремилась.

Джордан лизнул уголок моего рта, затем зажал зубами мою нижнюю губу, посасывая ее, пока она не запульсировала под его натиском.

Он со щелчком отпустил мою губу, прижимаясь ртом к бьющейся жилке на моей шее.

— Ты думала обо мне? — спросил он, опускаясь так, что его мощная эрекция больше не прижималась к моему торсу, а находилась именно там, где я хотела.

Все, что требовалось — это один толчок его сильных бедер, и он вошел бы в меня.

— Я трахну тебя прямо в этот матрас, и это того стоит, если ты скажешь мне правду, Марс.

Я извивалась под ним, борясь с желанием отдаться ему, каким бы заманчивым это ни было.

— Нет.

Я была не совсем готова прекратить враждовать с ним.

— Тогда о ком? — прошипел он.

Хищная энергия, исходящая от его твердого тела, угрожала поглотить меня, как горючую материю.

Он получал удовольствие, трахаясь с моим телом. Почему я не могла трахаться с его головой?

— Разве это имеет значение?

Это утверждение показалось ошибочным, как только сорвалось с моих губ, мгновенно отрезвив меня.

Джордан напрягся на мне, температура в комнате упала. Тогда мне пришло в голову, на что намекала моя сдержанность и потребность в сексуальном общении, и даже при том, что его предположение было неверным, я не предприняла никаких попыток остановить его, когда он слез с меня. Потянувшись за брюками, шелк показался мне тяжелым, когда я натягивала их обратно, мои расфокусированные глаза скользнули к его силуэту в темноте, он был повернут ко мне спиной.

Я думала о нем, а не о...…

— Я думал не о Д...

Его лаконичное утверждение прервало меня, отравив каждую гласную в моем имени.

— Спокойной ночи, Мария.

Но это не была хорошая ночь. Это было продолжение еще одной бессонной ночи.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Я пыталась дозвониться до тебя все выходные, — пожаловалась Кэтрин.

Я прислонился к капоту "Порше", сосредоточившись на отеле за тонированным щитком моих Авиаторов.

Я знал, что она это сделала. Я позволил ей вывести меня из себя только один раз, и это было в пятницу, когда она позвонила, чтобы еще раз обсудить план — ее план — относительно лошади Ланы, когда мы с Марией приехали сюда.

Мои пальцы сжались вокруг iphone, я заскрипел зубами, когда мое тело ощетинилось.

— Я был занята.

— Чем? — требовательно спросила она. — Что может быть важнее будущего твоего ребенка, если ты не можешь уделить мне, ее матери, свое время?

Назовите это сдерживаемым уровнем тестостерона, общей ворчливостью, тем, что Кэтрин действовала мне на нервы, или опасным сочетанием всех трех факторов, но это замечание выбило меня из колеи.

— Что это за твоя склонность связывать произвольные развлечения, такие как верховая езда, балет или каллиграфия, с будущим Ланы? — я требовательно зарычал. — Что ты собираешься делать, если она решит, что больше всего на свете ей хочется переворачивать бургеры до конца своей жизни? Ты рассматривала такую возможность, Кэтрин?

Она ахнула, услышав мой аргумент, ее возмущенная враждебность проникла в кору моего головного мозга, немедленно сняв остроту моего гнева. Это не ее вина, что я был расстроен. Нет, это все благодаря неисправимой, статной брюнетке, выходящей из дверей вестибюля отеля с опущенной головой и устремленным на свои каблуки затененным взглядом, каждым своим шагом нарушающим тишину раннего утра.

Я ненавидел, когда она смотрела на свои ноги. Подними голову, Марс. Покажи мне, из какого хрена ты сделана. Моя попытка отправить телепатическое сообщение не была принята к сведению.

— Мне нужно идти.

На мгновение я ожидал, что Кэтрин ответила бы очередной колкостью, но она этого не сделала. Вместо этого она фыркнула и сказала:

— Не опаздывай завтра, Джордан.

— Я не буду.

— И принеси свою чековую книжку для внесения депозита, они...

Я издал злобный звук, который, как мне казалось, мог бы сравниться с лошадью, на которой я собирался завтра бросить десять фунтов.

— Пока, Кэтрин.

Нажав кнопку отбоя, я открыл капот машины, когда Мария была в трех футах от меня. Я не сказал ей ни слова со вчерашнего вечера. Мне было легче. Я все еще боролся с бременем того, что она трахала себя, думая о парне, который вчера женился, лежа в постели рядом со мной.

Парень, которого она утверждала, что никогда не любила, и это была самая большая чушь, которую я слышал, после того, как поставил Кэтрин в неловкое положение из-за ее романа.

— Это просто случилось.

Чушь собачья. Преднамеренность.

Водительская дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, ключи уже были в замке зажигания к тому времени, как она забралась на пассажирское сиденье и с такой же силой захлопнула дверцу. Встретившись взглядом со своим отражением в зеркале заднего вида, я поморщился. Я выглядел так, будто последние шесть часов побывал на гребаной войне, и, в некотором смысле, так оно и было. Солнцезащитные очки скрывали усталые морщинки, которые, как я знал, были у моих усталых глаз, мою щетину с проседью на подбородке, которая за ночь стала грубее, а рот превратился в жесткую линию недовольства. Не было ничего лучше, чем наблюдать вожделение в теле женщины, по которой ты тосковал с решимостью похотливого подростка, подстрекаемого кем-то другим.

Черт возьми, у похотливых подростков было меньше самоконтроля, чем у меня.

Только Мария на самом деле не призналась, что именно об этом она думала, не так ли? Я постулировал, и частью моего раздражения этим утром был этот факт. У меня не было конкретных доказательств, подтверждающих, что именно это подразумевал ее отказ предоставить мне ответ прошлой ночью.

Я думал, они называли это реакцией на травму. Мне не нравилось признавать, что роман Кэтрин выбил меня из колеи. Это означало, что я должен был признать, что влюблен в эту невыносимую стерву и продолжал бы справляться с последствиями ради Ланы гораздо дольше, чем мне хотелось.

Это просто показывало вам, что вы могли бы иметь все, чему можно позавидовать в мире, и все равно чего-то хотеть. Аромат кокосового шампуня Марии заполнил пространство салона, и я не мог решить, злился ли я на то, что ее аромат делал с моим телом, когда я все еще был чертовски колючим, или это немного уменьшило мое раздражение. В любом случае, это была наша жизнь на следующие два часа, так что мне нужно было извлечь из нее гребаную выгоду.

Я открыл чертово окно, как будто это было благом, чтобы сделать эту поездку обратно в город сносной.

Я не спросил Марию, попрощалась ли она со своей семьей. Я столкнулся с ними в столовой в четверть девятого, когда спустился вниз в поисках еды и кофе, чтобы прочистить голову. О том, чтобы оставаться в ее присутствии дольше, чем было необходимо этим утром, не могло быть и речи. Мои опустошенные внутренности требовали времени, чтобы зализать раны без бремени ее надуманного взгляда, преследующего меня по комнате, как будто она была жертвой во всем этом.

Я не намекал, что в ее семье что-то не так. Они не виноваты, что их сестра не хотела иметь со мной ничего общего. Ее невестка на седьмом месяце беременности изучала меня поверх стакана с яблочным соком, в ее глазах цвета корицы мелькнуло что-то понимающее, что чертовски походило на проявление материнской интуиции. Она одарила меня кривой улыбкой, которая больше походила на ободряющую, и я, черт возьми, не знал, что с ней делать.

— Ты собираешься игнорировать меня все утро? — спросила Мария прерывистым шепотом, пока я сосредоточился на длинном отрезке дороги передо мной, в то время как Чатем исчезал позади нас, как пятно теней, поглощаемое зеленым пейзажем вокруг нас.

Я оставался вялым.

— Я не игнорирую тебя.

Мария усмехнулась, ерзая на сиденье.

— Как бы ты назвал то, что ты бросил меня сегодня утром?

Я побарабанил пальцами по кожаному рулевому колесу.

— Поведение, имитирующее твое собственное.

— Джордан.

Если вы хотели знать, какой звук был моим любимым в последнее время, то это то, как Мария произносила мое имя. Иногда это было страстно и вырывалось как надменный крик, как будто она никак не могла понять, что же такого было во мне, что так сильно действовало ей на нервы. В других случаях это звучало как едкое ругательство, как будто она полностью осознавала, что я мог быть стойкой жизненной силой, бьющейся в ее пульсе, и она не могла понять этого, потому что никому не нравилось думать, что их враг мог воздействовать на них.

Нам всем нравилось верить, что мы всегда полностью контролировали наши устройства.

Сегодня перенятый у Марии акцент был доброжелательным, окаймленным неуверенностью, сомнение жило в ее слишком темных глазах, которые почти умоляли меня взглянуть на нее в упор.

Но я бы не доставил ей такого удовольствия. Я бы отказал ей.

— Мария.

Она с трудом сглотнула, ее пальцы сжались в ладонь, лежащую на коленях.

— Мы можем поговорить о вчерашнем?

Я бы предпочел, чтобы мусоропровод засунул мой член глубоко в глотку.

— Я не чувствую себя особенно общительным этим утром, поэтому предпочел бы, чтобы мы этого не делали.

— Я думала не о Дуги, — настаивала Мария. — Я пыталась задеть тебя за живое и зашел слишком далеко.

Это было далеко от извинения, но сожаление сквозило в каждом слоге. Я на долю секунды оторвал взгляд от дороги и только тогда заметил, что она снова использовала солнцезащитные очки в качестве повязки на голове, а на ее лице не было ни следа косметики. У Марии был завидно ровный цвет лица, естественно золотистый без участия солнца, ее губы имели оттенок фруктового пунша и были такими же сладкими.

Это была неуместная и чертовски неприятная деталь, на которой я бы предпочел не заострять внимания. Я никогда раньше не видел Марию на публике без вуали макияжа, но вот она появилась, как и боялась, я увидел ее — настолько обнаженной, насколько это было возможно. Как бы мне ни хотелось отмахнуться от этого и сказать ей, что в этом не было ничего особенного, я не сделал этого, потому что не доверял ей, и только тогда я понял, что не мог вспомнить, когда в последний раз доверял женщине.

Возможно, в конце концов, проблемы были не только у Марии.

Я потрогал внутреннюю сторону своей щеки, оглядываясь на дорогу. Я не просил ее пояснять, о чем она думала. Если бы она сказала правду, тогда это не имело бы значения. Она могла трахать себя пальцами с любым другим мужчиной, и для меня это не имело бы нихуя общего. Я бы прекрасно выспался, послушал влажное хлюпанье от ее вторжения у нее между ног, трахнул бы ее, если бы она вежливо попросила, а потом проснулся бы, чувствуя себя таким же отдохнувшим и помолодевшим, как после похода в спа.

Ингредиент, о котором шла речь, который поставил меня на грань срыва, заключался в том, что это был Дуги. У них там была своя история, и, несмотря на то, что она закончилась горько, это было то, с чем я не мог смириться, но я чертовски уверен, что хотел попробовать. Я говорил себе, что теперь, когда Дуги женат, убран с моего пути и больше не являлся помехой, мне стало бы легко проникнуть в ее голову, ее постель и ее сердце, но я понимал, что это было не так-то просто. Это был вызов другого рода, со множеством извилистых поворотов, к которым я оказался не готов, потому что, как и Мария, я привык щелкать пальцами и получать то, что хотел.

Но я не выбирал кого-то, кто был бы готов и доступен. Я решил преследовать кого-то, кто рано замкнулся в себе, кто не понял, что значило падать так глубоко, что ты готов бросить вызов законам гравитации и свободно падать в стратосфере с кем-то вроде коллапсирующей звезды, не заботясь о том, где ты приземлился бы. Между Марией и мной существовало неравенство. Мы оба не доверяли, но не доверяли по разным причинам.

Теперь, когда тестостерон начал выходить из-под контроля, а мое эго разгуливало с надутыми до ушей плечами, я рассматривал возможность того, что наше эго и неспособность доверять делали нас плохо совместимыми. Я рассмеялся сквозь зубы над этим замечанием, слегка покачав головой, но прежде чем я успел сказать ей об этом, раздался голос Марии.

Признание было таким тихим; мне пришлось запрокинуть голову, чтобы расслышать ее.

— Я думала о тебе.

Она повернулась на своем сиденье, поджав под себя ногу, обтянутую джинсовой тканью.

— О Громком лобстере. О том, как ты… как ты не хотел меня прошлой ночью.

Мария съежилась на своем сиденье, казалась маленькой, хотя на самом деле была далека от этого.

— О том, что случилось бы, если бы ты захотел меня.

Я постучал по зубам тыльной стороной языка, наморщив лоб, пока переваривал то, что она сказала.

— Я хотел тебя, — сказал я так же просто, как наблюдал за безоблачным небом над нами и теплом ранних утренних лучей, пытаясь предотвратить наступление эрекции.

Конечно, я хотел ее. Как я мог не хотеть? Если не считать ее великолепного тела, Мария притягивала к себе все в радиусе ста ярдов. Она притягивала к себе все в радиусе ста ярдов. Она руководила каждой моей мыслью, каждым моим порывом. От одного ее присутствия каждый волосок на моем теле вставал дыбом, а дыхание становилось прерывистым. Исследовать ее разум было увлекательно, обсуждала ли она что-то столь скучное, как ограниченная ответственность, или пыталась прогнать меня своим острым, извергающим яд язычком.

Я ничего так не желал, как быть учеником, поклоняющимся помосту, на котором покоился трон Марии, но это был компромисс — и я не мог быть единственным, кто был готов подчиниться. Мне нужно было, чтобы она пошла мне навстречу, хотел, чтобы она позволила мне установить свой трон рядом с ее.

Я уловил явственный сдвиг в ее дыхании, ее раскрашенные когти прошлись по шву кожаных сидений.

— Ты не приставал ко мне.

— Потому что ты не готов. Пока.

Боковым зрением я видел, как она нахмурилась.

— Готова к чему?

— Чтобы справиться с тем, что я хочу с тобой сделать, — процедил я сквозь зубы, разминая пальцы.

Я заметил изменение в ее энергии; она была взрывной, с вызовом.

— Например, что? — она оставалась прикованной к месту, совершенно неподвижная, пока ее темные глаза смотрели на мой профиль. — Ты уже отшлепал меня.

Вызванный в воображении резкий хлопок запульсировал в моей руке при этом воспоминании.

— По сравнению с этим это мелочь, Мария, — заверил я, поворачивая указатель поворота и меняя полосу движения в направлении автострады.

Мои ноздри раздулись, когда я почувствовал тепло ее уверенной ладони на своем бедре, ее тело наклонилось вперед.

— Скажи мне, — прошептала она, в ее голосе не было нервозности, которая, как я думал, наверняка расцвела в нем при этом заявлении. — Расскажи мне все, что ты хочешь со мной сделать, и я решу, с чем я могу справиться, а с чем нет.

Мой взгляд упал на ее руку, ее длинные, элегантные пальцы все ближе и ближе подбирались к моему возбужденному члену. Черт бы ее побрал. От ее горячих слов в сочетании с ее прикосновениями у меня чертовски закружилась голова, и если она не остановилась бы, я разобиделся бы эту машину, и тогда нам обоим крышка. Но Мария не останавливалась, и я, казалось, не мог найти в себе силы потребовать от нее иного. Ее пальцы расстегнули пуговицу на моих джинсах, звук расстегивающейся молнии оглушил салон. Она изучала мой профиль, без сомнения, уловив, как нахмурились мои брови, пока я боролся с собой.

Не поддавайся ей.

Уступи ей.

Нанесите все это на черный цвет и посмотрите, что получится.

Джинсы сидели в обтяжку, но Мария просунула руку в маленькое отверстие, образовавшееся из-за расстегнутой молнии и пуговицы. Ее теплая ладонь обхватила мой ствол, и это первое ловкое движение заставило мои рецепторы удовольствия взорваться.

Резкий сигнал клаксона справа от нас взвыл, когда я без предупреждения выехал на соседнюю полосу. Машина вильнула, когда включилась система помощи при смене полосы движения, моя нога на долю секунды нажала на тормоз, прежде чем я снова выровнял ее.

— Остановись, — предупредил я, моя челюсть тикала.

Я не мог так сосредоточиться. Она запудрила мой гребаный мозг и подорвала самоконтроль.

— Почему я должна? — выдохнула Мария, склоняясь над консолью. — Ты все время берешь то, что хочешь, без разрешения, не так ли?

Я был на грани того, чтобы возразить, что это не одно и то же. Она свободной рукой расстегнула ремень безопасности и наклонилась в талии, чтобы уткнуться лицом в мой обнаженный член, все аргументы покинули мое тело со свистом. Между мной и приборной панелью было достаточно места, чтобы вместить ее. Тепло ее дыхания, овевавшее мой член, заставляло меня бороться с желанием сжать в кулаке ее пышные локоны и трахнуть ее так, как я действительно хотел.

Однако первое прикосновение ее языка увеличило насыщенность окружающего цвета.…

Небо было намного голубее, деревья на границе шоссе почему-то более зелеными, тоска нарастала в моих яйцах, поощряя гортанный стон и окрашивая все в ярко-красный цвет.

Я отчасти ненавидел ее в этот момент — это очаровательное, требовательное и эгоистичное создание, которое привлекло меня к себе, даже не пытаясь. Я ненавидел ее так же сильно, как она мне нравилась. Она вернула к жизни ангедонийские уголки моего сознания и породила в моем воображении причудливые идеи, которые только она могла удовлетворить.

Если бы она была готова.

— Ты хочешь кое-что у меня забрать? — спросил я ее, кладя правую руку ей на затылок, перебирая пальцами ее мягкие темные волосы, в то время как ее бархатистый рот обволакивал мой ствол, а головка моего члена касалась задней стенки ее горла.

— Ммм, — промычала она.

Мне нужно было остановиться. Я изо всех сил пытался мыслить трезво. Участок дороги перед нами был забит машинами — такими же, как мы, людьми, рискнувшими вернуться в когти города. Но ни у кого другого горячий рот Марии Таварес не обхватывал их член. Ни у кого, кроме меня. Длинные, покрытые лаком ногти впились в мое бедро, когда ее жадное сосание наполнило салон песней, которая принадлежала только нам.

Марии не нравилась музыка, но она была чертовски хороша в ее создании.

— Тогда возьми все это, — приказал я, крепче сжимая ее волосы.

Я знал, что должен был отказать ей. Я должен был сказать ей, чтобы она убиралась восвояси, но я этого не сделал. Мария была единственной, кто мог утолить мою потребность, единственным трансцендентным существом, которое могло нажимать на все мои гребаные кнопки и заставляло меня хотеть поклоняться ей, в любом случае.

Я мог бы заменить ее за тридцать секунд кем-нибудь более готовым, более уступчивым, точно так же, как я знал, что она могла бы сделать то же самое со мной — возможно, за долю времени.

Но я не хотел никого другого.

Я хотел эту невыносимую, непонятую женщину, которая так долго отказывала себе, но ей нужно было научиться. Ей нужно было сбросить с себя бремя полного контроля, отказаться от ответственности, ослабить жесткие уздечки, в которых она держала свою власть. Только тогда она могла бы по-настоящему освободиться и исцелиться от жизненных травм, которыми ее заразила жизнь.

— Ты слишком большой, я не могу, — сказала она, с хлопком выпуская мой член из своего горячего рта. — Меня от этого тошнит.

Иногда Мария говорила правильные вещи. Это случалось редко, но иногда ей удавалось заставить тебя почувствовать себя самым везучим ублюдком в стране.

Но не было такого понятия, как "не могу". Я бы лично позаботился о том, чтобы убрать это отвратительное слово из ее лексикона.

— Расслабься, — заверил я ее на выдохе, призванном стабилизировать мое дыхание и замедлить гулкое сердцебиение. — Расслабь мышцы горла и дыши через нос, и у тебя получится.

Мария на мгновение заколебалась, моя хватка в ее волосах ослабла. Я не мог видеть ее лица с этой стороны, но я волновался, что зашел слишком далеко. Я был законченным мудаком, но я бы не стал подталкивать ее к тому, чего она не хотела делать.

Ее следующий вдох был резким, ее страстный голос пронизывал, вся неуверенность исчезла.

— Скажи мне, что ты хочешь со мной сделать.

А затем, не сказав больше ни слова, ее неутолимый рот обхватил мой член и заставил меня изо всех сил пытаться снова сосредоточиться на дороге перед нами, мое зрение угрожало затуманиться. Твою мать.

Она сделала это. Она действительно сделала это. Бульканье в глубине ее горла, когда она боролась с рвотным рефлексом, превратилось в самое мелодичное бормотание ее согласия, ее нетерпение заставило каждое нервное окончание в моем теле ожить. Мария наклонила голову, как будто это была ее гребаная работа, каждое движение ее рта высасывало из меня очередное ворчание. Мне потребовались все силы, чтобы оставаться неподвижным, не сводить глаз с дороги и моря светофоров, когда машины замедляли ход.

— Джордан, — простонала она, всего на минуту отрывая рот от моего пульсирующего члена. — Я жду.

— Мне нравятся немного нетрадиционные вещи, Мария, — предупредил я ее. — Прошлой осенью я не знал тебя, но понял, что хочу тебя, когда заметил в другом конце комнаты.

Она была чертовски идеальна. Черная юбка, обтягивающая ее задницу, требовала наказания. И этот ее маленький дерзкий ротик… от этой мысли кровь прилила к моим яйцам, мой член дернулся в ее наказывающем рту.

— Я хотел сделать тебя своей тогда, и я все еще хочу этого сейчас.

Это было нечто большее, чем мгновенное влечение. Это была всепоглощающая, всепроникающая жужжащая мысль, которая безудержно крутилась в моей голове. Я изучал каждое ее движение — ровное учащенное дыхание, то, как трепещали ее ресницы, когда ей весело, легкую улыбку, которой она одаривала своих коллег, тщательное произношение слов, чтобы скрыть свое происхождение.

Она была подарком, который нужно было разворачивать слой за слоем.

— Я хочу, чтобы ты подчинилась мне.

Мария издала звук неодобрения, рычание зазвучало вокруг моего члена, но она не остановилась. Она слушала с такой сосредоточенностью, которая бросала вызов всему, что, как она думала, она знала о себе.

Я не просил быть ее быть моей сабмиссив. Я просил ее позволить мне взять на себя часть бремени ее жизни — позволить мне быть главным, чтобы она не чувствовала, что должна быть такой всегда, во всех аспектах своей жизни. Подчиняться мне в сексуальном плане, научиться ценить ограниченность — не было большего упражнения на доверие, чем это. Но нужен был правильный человек, чтобы понять это, не превращая во что-то гнусное.

Кто-то, кто был психически устойчив, достаточно уверен в себе, чтобы отделять роли от реальности. В нашей спальне я хотел, чтобы она подчинилась мне, стала податливой и желающей. Но когда туман похоти рассеялся, я захотел, чтобы она была такой, какой была.

Своевольная, упрямая и жаждущая власти.

На те несколько мгновений, когда она почувствовала трепет от потери контроля, она наконец-то стала бы свободна. Это была та безопасность, которую можно было обрести только с кем-то, кому ты действительно доверял — и я хотел, чтобы она безоговорочно доверяла мне.

— Я хочу накормить тебя своим членом, Мария, именно так, — сказал я хриплым голосом.

Сосредоточив внимание прямо перед собой, я откинул голову на подголовник. Ее восторженный всхлип подстегнул меня продолжить, мой пульс участился, когда я подумал о том, как много я ей позволил.

— Я хочу привязать твои руки к своей кровати и есть твою невероятную киску до тех пор, пока тебе не покажется, что ты вот-вот потеряешь сознание. Потом я хочу, чтобы ты умоляла меня трахнуть тебя.

Следующий стон, который она издала, прояснил ее интригу, гул охватил мой член, как тиски. Черт возьми, да.

— Я хочу шлепать тебя до тех пор, пока моя рука не обагриться, и каждый раз, когда ты садилась бы, ты бы чувствовала меня, как пульс.

Она становилась все более нетерпеливой, ее горячий рот наполнял меня азартом, который заставлял мое тело чертовски гудеть по мере нарастания удовольствия.

— Ты думаешь, что сможешь справиться со всем этим, Мария? — я выдохнул. — Или я для тебя слишком?

Ее ответ пришел в виде жадного чавканья. Ее рука обхватила мои яйца, лаская их, пока она обсасывала мой член, ее стоны вибрировали вокруг моего ствола. Я сжал в кулаке ее волосы, мои бедра двигались в такт ее ускоряющимся движениям.

— И я хочу, чтобы ты любила меня, — настаивал я. — Когда ты будешь готова, когда поймешь, что я никуда не денусь, что я буду относиться к тебе как к королеве, которой ты, блядь, и являешься, я хочу, чтобы ты продлила наше время вместе и любила меня в ответ.

Она поперхнулась, неожиданный поворот сбил ее с ног, но я не возражал. Мой оргазм уже достиг апогея, и когда я массировал заднюю стенку ее горла, мое предупреждение прозвучало убийственно ясно.

— Проглоти все до последней капли, ты, блядь, понимаешь меня?

Движением ее кивка я получил разрешение. Когда моя нога нажала на тормоз, а вокруг нас вспыхнули яркие стоп-сигналы других машин, я издал хриплый лай, мой член забился у нее во рту, когда удовольствие пронзило мои яйца, и интенсивность моего горячего оргазма ударила ей в рот.

Она оставалась там, пока не убедилась, что выдоила все до последней капли, как я и велел. Мария села, вытирая рот тыльной стороной запястья. Ее затуманенный взгляд остановился на моем, ее горло дернулось, когда она проглотила мое семя, удовлетворение залило ее лицо румянцем. Когда она уже собиралась бочком вернуться на свое место, я погрозил ей пальцем, подзывая ближе.

В ее глазах промелькнуло замешательство, но она не ослушалась меня. Она с готовностью подалась вперед, любопытство тронуло уголки ее рта.

— Ты мне нравишься, Мария, — сказал я, властно сжимая ее подбородок, чувствуя, как ее темный взгляд прожигал меня. — Перестань отталкивать меня, чтобы доказать свою точку зрения, и дай мне шанс.

На мгновение мне показалось, что она собиралась возразить из-за того, что ее плечи дернулись на север, а брови сошлись на переносице. От легчайшего прикосновения моего большого пальца к ее нижней губе она смягчилась.

Я узнал, что весь этот гнев всегда таял при малейшем проявлении нежности.

— Хорошо.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Я была чертовски раздражительной.

Моя ручка тихонько постукивала по лежащему передо мной блокноту, нога на каблуке нетерпеливо подрыгивала, пока вокруг меня продолжался гул собрания. Я слушала лишь частично, желтая бумага передо мной была исписана недоделанными комментариями. Я никогда в жизни не пыталась оставаться сосредоточенной на работе.

С другой стороны, после многих лет жизни гедонистом я никогда раньше не оказывалась в положении, когда мне говорили сопротивляться.

Когда мы вернулись в город, Джордан вылез из машины, обогнул капот и прижал меня спиной к дверце машины. Его тазовые кости впились в мой живот, когда его возбужденный член утолщался напротив меня.

Его длинные пальцы скользнули в мои волосы, потянув за основание, чтобы приподнять мой подбородок вверх, пока его раскрасневшийся лоб не встретился с моим, а глаза не прикрылись. Рот Джордана прижался к моему, его мучительный стон просачивался в мое тело, превращая внутреннюю сторону моих сжатых бедер в скользкое месиво. Я была уверена, что мое возбуждение просачивалось сквозь трусики и оставляло влажное пятно на шве джинсов, но мне было все равно.

Я была готова использовать с ним все до последней капли.

— Ты не хочешь подняться? — предложила я, вглядываясь в его лицо в поисках знака, что он сдался бы.

Но затем, не сбиваясь с ритма, он ответил, сделав ударение на букве — р, "Нет".

Мудак. Я издала разочарованный смешок, отталкивая его от себя. Он отшатнулся, потирая уголок рта, когда его волчья улыбка коснулась уголков глаз — глаз, которые обещали поглотить меня в свое время.

Но не сейчас.

Забрав свои вещи из машины, я помахала ему рукой и отошла в сторону. Джордан оттолкнулся от машины и бросился назад, схватив меня за сгиб локтя, застав меня врасплох.

Рычание вырвалось у него, когда он прижался своим голодным ртом к моему, прикусив мою нижнюю губу, чем вызвал мой подавленный вскрик.

— Вот так ты говоришь мне «пока», — сообщил он мне, когда оторвался, коснувшись костяшками пальцев моей щеки.

— Принято к сведению, советник, — сказала я, когда еще один поток тепла поднялся от пальцев ног и пронесся между ног.

Я разобралась бы с этим, как только поднялась бы наверх.

Джордан посмотрел на меня остекленевшим, властным взглядом хищника, а затем пробормотал самые ужасные слова, которые я когда-либо слышала.

— Не трогай себя на этой неделе, поняла? Подожди меня.

Конечно, у меня было полное намерение бросить ему вызов.

Или, по крайней мере, я пыталась это сделать в течение последних трех дней. Здесь я сделала все возможное. Положил свой впечатляющий набор вибраторов на мое нетронутое одеяло, пока мое прерывистое дыхание наполняло комнату, просунула руку мне между ног, отцепила насадку для душа и изменила давление...

Но я не позволила себе кончить. Каждый раз, когда я подходила близко, его хриплый голос звучал в моих мыслях, и я останавливалась, несмотря на последовавшую агонию. Это было ужасно. На самом деле, я думала, что только сделала все еще хуже. Я не знала, возможно ли это с медицинской точки зрения или это психологический феномен, с которым я здесь столкнулась, но моя киска болела и пульсировала, когда я ерзала на своем сиденье. Погружаясь в настоящее и выныривая из него, я лишь наполовину осознавала, о чем шла речь на этой встрече. Но это продолжалось слишком долго, тридцать семь минут, и я была на грани того, чтобы потерять свою всегдашнюю любовь.

Я кончу сегодня вечером, и мне было похуй, что я должна была делать. Он мог взять свою команду и засунуть ее себе в задницу. Я не была такой послушной, не была такой услужливой. Ему просто пришлось бы смириться с этим. Я не была его покорным маленьким питомцем, его маленькой игрушкой, которую он трахал в своей машине, его...

— Мария? — я подскочила на своем месте, моя кожа вспыхнула, когда взгляды коллег встретились с моими. — У вас есть какие-либо мнения по поводу предложения, которым вы хотели бы поделиться с нами? — спросил Бретт.

Мне не нужно было смотреть на него, чтобы заметить самодовольное высокомерие в выражении его лица.

США. Партнеры.

Я ненавидела его. Я всегда его ненавидела. Дело было не только в том, что он первым стал партнером, дело было в том, что мы оба проявляли охотничьи качества, и мои счета всегда были выше, и все же он не мог ошибиться.

Только не сейчас. Мой взгляд опустился на мой юридический блокнот, где я нацарапала пункт три С своим витиеватым и аккуратным почерком. Юрист во мне снова заработал, черты моего лица стали суровыми. У меня было свое мнение по поводу его предложения.

— Пункт три С двусмысленен, — сказала я, прочищая горло.

Шуршание бумаг дало мне возможность перевести дыхание, когда они перевели свои документы в этот раздел.

— Он звучит так, как будто шансы на враждебное поглощение высоки. Мы не можем позволить себе ситуацию с белым рыцарем.

Черным рыцарем в этом деле был наш клиент Nikolov Jewelers. Они знали это; мы знали это, и нам нужно было убедиться, что LJD-Lilac James Design — этого не обнаружили.

Алан сидел в конце стола, подняв глаза на Чарльза, сидевшего на противоположном конце, сцепив пальцы домиком. Они появлялись только для важных клиентов, тех, кто гарантировал, что они попали бы в финансовый отдел Boston Globe.

Это был один из таких случаев.

Внешность — это все, о чем тебе оставалось заботиться, когда ты зарабатывал свои деньги.

— Если Nikolov Jewelers полны решимости привлечь акционеров Lilac James Designs в состав совета директоров, замена их управленческой команды с ходу не поможет этого добиться.

Слева от меня эти горячие голубые глаза серийного убийцы прожгли во мне дыру. Бретт Брэдли, возможно, и был золотым мальчиком и тем, кого выбрали партнером, а не мной, но он не был умнее.

Бретт сжал руки в крепкие кулаки, лежащие на столе.

— Три С мобилизует угрозу. Никто не будет разбирать LJD по частям.

— Я не согласна, — ответила я. — Мы рискуем, что они попытаются преждевременно продать свои активы, и команда юристов Николова хочет снизить этот риск. Они хотят получить все, а не разрозненный беспорядок.

В комнате стало ужасно тихо, но я не сдвинулась с места. Для меня это не было предметом гордости, и если бы Бретт потрудился подумать о будущем или прибыльности, а не о мгновенной славе, ради которой можно было бы подрочить себе под столом, он бы признал, что этот пункт оставлял Николову возможность появления белого коня, который смел бы их всех вместе с шахматной доски.

Я не верила в то, что можно струсить со сделкой о слиянии стоимостью в три миллиарда долларов.

— Кто написал в пункте три С? — спросил Чарльз.

Это был седеющий мужчина, щеголявший в костюме-четверке под цвет своих волос, с тонкими морщинами на лице и больным плечом из-за перенапряжения на поле для гольфа. Это было видно по тому, как он сидел, потирая плечо, странно откинувшись в кресле.

Бретт перевел взгляд с меня на Чарльза.

— Я сделал это с Эрин, сэр.

Да поможет Бог его коллегам. Им предстоял ужасный остаток недели.

— Почему? — Алан спросил его.

Там, где Чарльз был седым и приближался к старости, Алан отрицал это. Его волосы представляли собой непрозрачный черный беспорядок, кончики ушей были испачканы краской из баллончика для волос. На лбу у него не было морщин благодаря ботоксу, но руки выдавали его — скрюченные с возрастом и кожистые, без сомнения, из-за отсутствия SPF на поле для гольфа.

— Основной инициативой, стоящей за слиянием, было расширение их присутствия в отрасли. Запуск LJD своей ювелирной линии в прошлом году принес почти миллиард долларов. Это ненужная конкуренция за разделение бизнеса, который они неизбежно закроют, — сказал Бретт таким уверенным тоном.

Простым переводом этого было "эго". Сокрушите конкурентов, выкупив их долю и сделав их ювелирную линию устаревшей. Команде Николова нужен был бренд целиком, а не разрозненные кусочки, даже если это означало, что в будущем линейка LJD устарела бы. Было намного проще диктовать ход фигур на шахматной доске, когда у тебя были все фигуры. В юридическом мире никому не нравилось находиться в постели с несколькими партнерами.

— Мы можем достичь того же путем дружественного поглощения, не предупреждая акционеров об этой неизбежности, — выпалила я в ответ. — В этом контракте слишком много условий. Мы должны разработать стратегию, как согласовать их синергетический эффект, заинтересовать их акционеров нашим предложением и предложить цену, которая учитывает их обязательства и балансовую стоимость, не отпугивая их.

Пальцы Алана барабанили по крышке стола; его взгляд был прикован к Чарльзу. Никогда не было ничего хорошего, когда его пальцы находили стол.

— Tiffany & Co. Уже выразила заинтересованность в приобретении ювелирного подразделения LJD, — сообщила я, и в зале раздался приглушенный шепот. — И они готовы выплатить балансовую стоимость и сохранить присутствие акционеров LJD в совете директоров в течение трех лет.

Откинувшись на спинку стула, я отложила ручку.

— Откуда ты это услышал? — спросил Бретт, в его глазах горел вызов.

Я улыбнулась ему — мартовский номер Vogue с Лайлак Джеймс. Я могла читать между строк, когда она говорила о партнерстве своей мечты с одной из крупнейших ювелирных компаний в мире. Никто так не злорадствовал, если только сделка не была лучше той, к которой Николов пытался принудить их силой.

— Лайлак Джеймс любит свою компанию. Ее акционеры любят ее компанию. Никто не хочет отдавать своего ребенка организации, одержимой желанием его уничтожить, — взмолилась я.

— У них дефицит, — кипел Бретт.

— Именно так, Бретт, — сказала я, свирепо глядя на него. — У них дефицит в бизнесе, в который они верят. Они хотят, по крайней мере, закрывать глаза ночью, веря, что Николов тоже в это верит. То, что происходит после того, как чернила высохнут и пройдет три года, не имеет значения, но если мы не пытаемся отпугнуть их раньше времени, нам нужно создать иллюзию, что они могут нам доверять.

Я постучала ногтем по этому пункту.

— Это кричит о враждебности.

Чарльз откашлялся и кивнул головой Алану, который перевел взгляд с меня на Бретта.

— Убрать пункт три С, — сказал Алан, не терпя возражений.

Бретт открыл рот, чтобы возразить, но так же быстро закрыл его, зачеркнув гребаный номер. Спорить было бесполезно.

Пять минут спустя встреча из ада, наконец, закончилась. Энергия, циркулирующая в комнате, была далека от той, что была, когда мы только начинали. Бретт все еще метал в меня кинжалы глазами, когда выбежал из комнаты с убийственным видом, а его товарищи последовали за ним.

Я была уверена, что это вернулось бы и преследовали бы меня позже, но сейчас я напомнила ему, что кусалась в ответ.

Собрав свои вещи, я вежливо кивнула Чарльзу и Алану, собираясь выскользнуть за дверь и перекусить, когда меня остановил голос Алана.

— Мария.

Я медленно повернулась, мои пальцы сжались на блокноте.

— Сэр?

— Хорошая работа, — закончил за него Чарльз, кивнув головой.

Я проработала здесь семь лет, и они никогда мне этого не говорили. Никогда.

Кивнув головой, я одарила их слабой улыбкой.

— Спасибо.

— Мы просматривали счета фирмы, — сказал Алан, сложив руки вместе. — Вы выставили счет почти за тысячу триста часов работы в первом квартале.

Я не знала, как реагировать. Они повергли меня в мгновенный ужас. Комната, казалось, вот-вот сомкнулась вокруг меня, и в моем животе снова зашевелились предвестники панической атаки. Не могли же они быть на грани того, чтобы сорвать с меня новый штраф за то, что я в одиночку заработала более трехсот тысяч долларов.

— Это выше, чем у кого-либо другого в компании, — вставил Чарльз.

— Да, я…

Я на мгновение замолчала, обдумывая следующий выбор слов. Я не хотела показаться отчаявшимся стать партнером, даже если бы это было так.

— Я полна решимости доказать, что я гожусь в партнеры. Я... Работаю над другим вопросом, представленным мне в моем последнем обзоре.

Это был слон в комнате. Я была неприступна. Холодна. Фригидна. Стервозна. Бремя этого притупило мои внушительные счета и мое образование. Это сводило на нет тот факт, что я годами работала по восемьдесят часов в неделю. Что я пожертвовала столь многим из себя ради этого места только для того, чтобы меня отвергали снова и снова.

— Возможно, это была оплошность с нашей стороны.

Я боролась с желанием отпрянуть.

Подождите. Что сказал Алан?

Чарльз кивнул в знак согласия.

— Вы предоставили отличную информацию об интересе Tiffany & Co к LJD.

— У вас хорошие связи в индустрии моды? — спросил Алан.

Нет. Я просто прочитала Vogue, когда мои глаза слишком устали, чтобы продолжать читать юридические сводки, но я не сказала им об этом. Вместо этого я одарила их неразборчивой улыбкой, которая скрывала мой секрет.

В любом случае, они не задавали вопросов.

— Через несколько недель мы с женой устраиваем партнерский ужин. Мы были бы рады, если бы вы присутствовали, — сказал Чарльз.

Успокойся, Мария. Но серьезность того, что он сказал, обрушилась на меня, на мгновение затуманив мой мозг. Это был золотой билет. Я не знала, что происходило, но была слишком напугана, чтобы задавать вопросы, поскольку предвкушающая тревога пронзила меня.

Это был шанс показать им, что я человек. Что я далеко не такая отчужденная, какой казалась. Я тоже заслужила сидеть за этим столом рядом с ними.

— Спасибо за предоставленную возможность, — сказала я, высоко подняв подбородок.

Они оба улыбнулись мне.

— Я попрошу Нору прислать тебе детали приглашения.

— Я с нетерпением жду этого.

Чарльз пренебрежительно кивнул мне головой, что я восприняла как разрешение уйти. Но когда я направлялась к двери, его голос остановил меня.

— Это мероприятие включает в себя твою вторую половинку... — он прочистил горло. — Если она у тебя будет.

Я улыбнулась, игнорируя то, как у меня все сжалось внутри.

— Конечно.

Черт.

— Что ты делаешь после работы?

Жужжание микшера на заднем плане соперничало с раскатистым голосом моего брата.

Зажав телефон между плечом и ухом, я попыталась съесть салат — наколола помидор черри, одновременно набирая электронное письмо.

— Еще немного поработаю.

— Никакого свидания с Джорданом? — Шон промурлыкал с грубым смешком.

Моя кожа вспыхнула. Как будто я нуждалась в напоминании, что после всего, что произошло, этот сукин сын не звонил мне всю неделю, и теперь я была единственной, кто проверял каждое устройство, которое у меня было, как потерявшая любовь девочка-подросток. Я не прислуживала мужчине. Я была не такой.

Тем не менее, я перестала ковырять салат, чтобы взять в руки свой iphone и поиграться с уведомлениями. На всякий случай.

Естественно, их не было. Зачем им быть после всего этого дерьма на пляже? Он получил то, что хотел, и я, думаю, тоже.

— Приходи в ресторан. Я работаю над кое-чем новым, и мне нужны тестеры вкуса, — сказал Шон, пока он возился с миксером, звук которого затихал на заднем плане.

Я выдохнула.

— Что-то не хочется ехать в Фолл-Ривер.

Только не после того, что у меня был за день. К тому же, если мама пронюхала бы, что я в городе, и не заехала — нет, спасибо.

— К счастью для тебя, я нахожусь в районе Саут-Энд.

Выхода из этого не было. Мое свидание с вибратором и навязчивой проверкой телефона пришлось отложить еще на некоторое время.

— Прекрасно.

— Ты так хотела остаться с Ракель, чтобы я мог поехать в Мэриленд с твоим парнем, не заставляй меня есть маласаду, это звучит как смертный приговор.

Я закатила глаза.

— Я вешаю трубку. Увидимся через пару часов.

Ресторан Шона second Connie's располагался в коммерческом здании викторианской эпохи с двумя огромными окнами, обрамленными резьбой по дереву, и двойными дверями с фрамугой наверху. Мои каблуки цокали по кирпичному тротуару, когда я приближалась ко входу, ключи от машины болтались, пока я пыталась вставить их в сцепление.

Они выскользнули из моих пальцев, ударившись о землю, шум поглотил обычный гомон Саут-Энда, когда люди устраивались в закусочных на ночь. Сегодня вечером воздух был немного прохладным, идеальная погода для дегустации вина и сыра и одного из последних очагов перед закрытием каминов на сезон. Согнув колени, чтобы дотянуться до ключей, я оказалась в коренастой тени. Рыжевато-коричневый свет уличных фонарей упал на обручальное кольцо, которое я заметила первым.

У меня перехватило горло, когда пальцы Дуги сжали ключи от моей машины, и я невольно подняла глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Какого черта он здесь делал? Поднявшись во весь рост, я приняла от него протянутые ключи.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, наконец-то правильно открыв клатч и доставляя ключи в их законный дом.

Он повторил мои движения, его поза была неловкой.

— Я мог бы спросить тебя о том же.

— Я просто имею в виду, — начала я, пытаясь собраться с мыслями и унять клубок нервов, скручивающийся у меня внутри. — Я думала, у тебя будет медовый месяц.

Дуги откашлялся, сунул руку в карман своей джинсовой куртки и показал мне свой профиль, в то время как сам смотрел куда угодно, только не на меня.

— Мы отложили это.

Я нахмурилась.

— Как можно отложить медовый месяц?

— Мы отложили это, — повторил он, его челюсть дрогнула.

— Да, я услышала тебя с первого раза. Как можно отложить медовый месяц?

Непрекращающиеся расспросы были восприняты не слишком хорошо. Все тело Дуги окаменело, ад сковал все черты его лица.

— Что за допрос, Мария? — рявкнул он, свирепо глядя на меня.

Мой лоб наморщился, губы поджались, кожа вспыхнула от внимания, которое мы привлекли у прохожего. Это было не мое дело.

Выражение лица Дуги смягчилось, когда я стряхнула с себя это чувство. Больше не запыхавшись, я расправила плечи, затем вздернула подбородок и повернулась к двери.

— Мария, подожди.

Я пас.

Звякнула дверь, возвещая о моем прибытии поверх мягкого меланхоличного напева музыки фаду, поглощающего тишину в остальном. Воздух ресторана благоухал сладостью жареного теста и сахара, но в воздухе чувствовалось и что-то пряное. Что-то, что казалось неуместным. Полы в маленьком ресторанчике были выложены импортной сине-белой плиткой azulejo, на которую Шон потратил небольшое состояние. Он выкрасил стены и деревянные панели викторианской эпохи в полированный зеленый цвет плюща, а стены украсил черно-белыми фотографиями урбанизированных районов Рибейра-Гранди, нашего родного города.

Плитка застучала под моими каблуками, когда я подошла к стойке, не обращая внимания на звук открывающейся двери позади меня.

— Мне очень жаль, — пробормотал Дуги, прислоняясь к стойке. — Мне не следовало срываться.

Я вытянула шею, пытаясь разглядеть сквозь стены своего брата. Если бы я знала, что Дуги приехал бы, я бы отказалась.

Где, черт возьми, был мой брат?

— Шон? — нетерпеливо позвала я.

Я никогда больше не сделала бы этого, не получив сначала список гостей.

— Сейчас буду, — крикнул в ответ мой брат.

— Пен заболела, — натянуто продолжил Дуги, как будто я признала его правоту. — Ей сейчас не хотелось путешествовать.

Отойдя от стойки, я подошла к одному из трех столиков из кованого железа у окна и грациозно опустилась на стул. Дуги уставился на меня с того места, где он по-прежнему стоял, прислонившись к стойке, и только тогда я поняла, что для человека, который только что получил свое "Долго и счастливо", он выглядел абсолютным дерьмом. Его одежда была мятой, волосы покрыты глубокими бороздками, как будто он часами расчесывал их пальцами, под глазами темные, тяжелые круги. По какой-то причине мои мысли вернулись к разговору, который мы с Джорданом подслушали у него и Пенелопы.

Я поймала себя на том, что не спросила, сменил ли он все-таки фамилию. Опять же, не мое гребаное дело.

— Между нами всегда будет так? — серьезно спросил он меня, выпрямляясь.

Он провел открытой ладонью по лицу, его рука потерла заросший бородой подбородок, прежде чем обе руки спрятались в карманах куртки.

— Ты меня ненавидишь?

— Ненависть к тебе потребовала бы от меня вложить энергию, которую мне не нужно тратить.

Его руки напряглись, его пристальный взгляд впился в меня, вызывая дрожь.

— Значит, ты предпочитаешь притвориться, что меня не существует? — хрипло спросил Дуги.

Он на мгновение заколебался, его ноги заплетались, когда он побрел к столу, за которым я сидела. Опустившись на стул напротив меня, его зеленые глаза прожигали мою кожу, требуя, чтобы я посмотрела на него.

— Я бы предпочла, чтобы мы не притворялись, что нравимся друг другу.

Ухмылка, которой он одарил меня, была неубедительной, он коротко кивнул.

— Ты мне очень нравишься, Мария. Это у тебя проблема.

— У меня нет проблем.

— О, да? — спросил он настолько высокомерно, насколько это было возможно в двух словах. — Как бы ты назвала то, что ты избегала меня любой ценой последние пару лет, а потом сбежала со свадебного приема, как будто дьявол гнался за тобой по пятам?

Я побледнела, сглатывая кислоту, которая обожгла мне горло.

— Как я уже сказала, у меня нет сил притворяться.

— Это то, чем мы сейчас занимаемся? — он откинулся на спинку сиденья, скрестив руки на груди. — Притворяемся? — он рассмеялся в нос. — Точно так же, как раньше, верно?

Капли пота выступили у меня на спине, желудок скрутило.

— Только один из нас притворяется, Дуги, — ответила я. — И это никогда не была я.

Это был многозначительный ответ, и я даже не была уверена, что на самом деле имела в виду.

Высокомерие исчезло с его лица, глаза стали жесткими. Отодвинув стул, я прошла мимо него, остановившись только тогда, когда почувствовала, как его знакомые пальцы обхватили мое запястье. Мое сердце чуть не остановилось в груди, эта необъяснимая искра пронеслась сквозь меня там, где он схватил.

— Подари мне свою дружбу, Мария. Нравится это кому-то из нас или нет, но мы надолго останемся в жизнях друг друга. Мы всегда будем такими. У нас ничего не получилось, и это нормально. Я женат, а у тебя есть парень, — он попробовал произнести это слово на вкус, его губы сжались в короткую линию, как будто он почувствовал вкус кислоты на языке. — Мы не можем избегать друг друга вечно.

Я бы хотела, чтобы мы могли.

Я уставилась вниз, туда, где он схватил меня, его большой палец был на уровне моего учащенного пульса. Неважно, что бы ни извергал мой рот, чтобы обмануть его в противном случае, жизненная сила, бьющаяся в моем запястье, выдала бы меня.

Звонок в дверь вывел нас обоих из-под действия чар. Дуги быстро отпустил мое запястье, и моя тяжелая рука упала. Даже несмотря на то, что он отпустил меня, я все еще чувствовала каждую подушечку его мозолистых пальцев именно там, где они были.

— Тебя он тоже пригласил? — слащавый голос Трины ударил мне по ушам.

Она собрала свои пастельно-розовые волосы в небрежный пучок, который был почти таким же растрепанным, как и она сама, ее джинсы были намеренно разорваны на коленях, шнурки на черных ботинках Doc Martens были развязаны, когда она брела к нам, вертя в руках ключи от машины. От нее пахло опилками и кофе.

— Я не знаю, зачем он позвонил мне, — призналась я, окидывая ее взглядом.

Трина возглавила семейный бизнес после ухода Шона. Еще одно разочарование в глазах мамы, зеница ока моего брата, помимо Ракель и его будущего потомства. У каждого был свой любимый, и я ни в чей список не попала — даже в свой собственный.

Как по команде, послышался голос Шона.

— Потому что вы, ребята, самые жестокие люди, которых я знаю, — предложил он, появляясь из-за угла с подносом.

Его облегающая черная футболка была покрыта сахарной пудрой и мукой. Однако он был счастлив в своей стихии. Его широкие шаги были гордыми и уверенными.

— Садись, — сказал Шон, упираясь подбородком в стол. — Трина, возьми стул.

Неохотно я откинулась на спинку стула, пока Шон ставил поднос перед нами. Острый кайенский перец заполнил мои носовые пазухи, когда я уставилась на нарезанную маласаду и куриную грудку в толстой панировке и соусе посередине.

Что же в этом было богохульного ?

Шон сделал быстрое движение «та-да»: — Сэндвич с курицей по-нэшвилльски на маласаде.

Дуги нарушил молчание первым, посмотрев на моего брата так, словно тот сошел с ума.

— Ты пытаешься убить меня? — спросил он.

— О, боже! — пискнула Трина, хватая сэндвич с подноса. — Я умираю с голоду.

Я подняла руку, наблюдая, как она откусила большой кусок.

— Я это есть не буду, — сказала я, покачав головой.

— Почему? — спросила Трина с набитым ртом, проводя языком по изгибу руки, чтобы поймать капли.

Можно было подумать, что она выросла в сарае.

— Не хочешь толстую задницу?

Мои глаза сузились.

— Не говори с набитым ртом, — упрекнула я.

— Я разрежу его пополам для тебя и Дуги, — проворчал Шон, исчезая на кухне в поисках ножа. — Вы оба пытаетесь это сделать.

Дуги поморщился.

— Он знает, что я не могу есть острую пищу.

— Все это знают, — пошутила Трина после того, как проглотила, ее губы уже распухли от специи. — Тем не менее, это так вкусно. Полностью стоит смертного приговора через час.

Мой клатч завибрировал у меня на коленях. Расстегнув его, я вытащила iphone, мое сердце бешено заколотилось, когда на меня уставилась фотография Джордана. Я сохранила это из его профиля в linkedin — изгиб его самодовольной улыбки заставляет меня сглотнуть, его глаза не обещали ничего, кроме проницательности талантливого адвоката, темно-синий костюм подчеркивал зелено-голубые глубины его глаз.

— Ты собираешься ответить на этот звонок? — спросила Трина, прежде чем откусила еще кусочек от своего сэндвича, пережевывая его со всем удовольствием на свете.

Дуги уставился на меня, и с минуту я раздумывала, не проигнорировать ли это.

После всего случившегося Джордан не звонил мне всю неделю. Он мог подождать еще несколько часов. Когда мой палец потянулся к кнопке отклонения, я заколебалась. Я обещала ему, что не буду позволять ему становится призраком... Но он тоже стал моим призраком. Правила не работали, если он не следовал им первым. Выключив телефон, я бросила его обратно в клатч как раз в тот момент, когда Шон снова появился с ножом. Я смотрела, как мой брат разрезал сэндвич пополам, сопротивляясь желанию ответить на звонок, когда он снова завибрировал.

Джордан не мог понять очевидное. Типично.

Я попыталась расслабиться настолько, чтобы восстановить видимость, взяв у брата вторую половину сэндвича. Раздался звонок в дверь, и лицо Шона нахмурилось.

Он как раз собирался сказать новичку, что он закрыт, но слова замерли у него на языке при виде неуклюжей, мускулистой фигуры мужчины, который выглядел так, словно кто-то только что завел его Porsche уехал.

— Привет, чувак! — Шон просиял, подходя к нему. — Мария не сказала мне, что ты тоже приедешь.

Это потому, что Мария не знала, — подумала я про себя, и каждый волосок на моем теле встал дыбом от волнения.

С того места, где я сидела, я слышал, как он скрипнул зубами. Джордан свирепо посмотрел на меня, его взгляд метался между мной и затем Дуги, который изогнулся на своем сиденье в талии. Я не могла сказать, какое выражение он придал своему лицу, но что бы это ни было, это вывело Джордана из себя. Я заметила, как задергалась его челюсть, как в его глазах вспыхнул огонь, словно он был готов устроить ад.

Джордан принял рукопожатие Шона, засунув руку обратно в карман брюк. Его шаги были твердыми, когда он медленно приближался ко мне. Его обычно теплые губы были жесткими, холод пробирал меня до костей, когда он прижался к моей щеке.

— Дорогая, — вскипел он достаточно громко, чтобы все услышали.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, когда он сел на стул, который прихватил со стола напротив.

— Встречался с клиентом в Chops.

Он кивнул в сторону стейк-хауса через дорогу. Именно тогда я заметил "Порше", припаркованный прямо перед ним.

Черт. Как я это пропустила? Верно, потому что я отвлеклась. Снова.

Какой гребаный юрист.

— Я видел тебя в окне.

Сколько именно он успел увидеть?

Сохраняя непринужденное выражение лица, я одарила его улыбкой, на которую он не ответил.

— Ну, теперь ты здесь.

— Ты голоден?

В комнату ворвался Шон, улыбаясь своему новому лучшему другу, чем заслужил усмешку Дуги.

— Хочешь попробовать новый пункт меню?

— Я ужасно проголодался, — холодно отрезал Джордан, глядя в ответ на Дуги.

Его пальцы сомкнулись на верхней части моей спины, обладание просачивалось в мою кровь.

Мне показалось, что он проголодался.

Но не едой.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Неожиданный дождь барабанил по лобовому стеклу моей машины в постоянном ритме, почти вводя меня в гипнотический транс. Я оперся локтем о край двери, мои глаза следили за гонкой двух дождевых капель, которые добрались до нижней части оконной рамы, прежде чем столкнулись.

Из-за вызванного дождем гипноза жил мой гнев. Все в моем разуме кричало, что я был беспричинно зол из-за того, чему стал свидетелем, но все мое тело все еще вибрировало от неподдельной ярости, которую, казалось, ничто не могло подавить.

Мы сидели в полной тишине почти десять минут. Свет в ресторане Шона был выключен, заведение заперто. Мы с ним наконец обменялись телефонами, прежде чем разошлись на ночь, к большому огорчению Дуги. Ракель была не против, если бы он пошел на бейсбольный матч, на который он пригласил меня, и Мария повторила, что все еще готова остаться с ней.

Мария. Красивая, расчетливая и чертовски хитрая Мария Таварес, от которой у меня голова пошла кругом.

Она пробудила во мне худшее. То, что я считал дремлющим.

Я не хотел быть ревнивцем. Я не мог быть ревнивцем.… и все же я был здесь, черт возьми.

— Как много ты увидел? — спросила Мария.

Как бы я ни злился на нее, я ненавидел, когда ее голос становился таким мягким. Ей это не шло, даже если ее вопрос был тупым.

— Достаточно, — ответил я, шмыгнув носом и потирая щетину на подбородке.

Выйдя из "Отбивных" и увидев Марию с Дуги на другой стороне улицы, я почти увидел тот же оттенок красного, который привел бы в бешенство быка. Это была достаточно тяжелая неделя между ерундой Кэтрин, покупкой лошади, которую Лана не хотела брать для уроков верховой езды, к которым она не проявляла никакого интереса, и клиентом из ада, который заставил нас с Арчером побегать за нашими гребаными деньгами. Я больше не ходил на встречи с клиентами, но когда становилось совершенно очевидно, что даже наши старшие сотрудники не в своей лиге, мы всегда вмешивались.

— Ты не позвонил, — сказала она, как будто это было оправданием.

Я усмехнулся ей.

— Итак, ты решила встретиться со своим бывшим за ужином?

Она откинула голову назад, ее поза напряглась.

— Я не встречалась со своим бывшим за ужином. Я даже не знала, что он там будет.

— Верно.

В другой жизни, я был уверен, что услышав эту фразу раньше, я бы что-то пробудил внутри. Знак, который я бы не пропустил. Теперь я не был таким наивным или доверчивым.

— Я этого не делала, — повторила она, выглядя оскорбленной. — Шон позвонил и попросил меня зайти, вот и все. Я не знала, что он тоже будет там.

Он. Дуглас Паттерсон доказывал, что он огромная заноза в моем гребаном боку, который понятия не имел, когда отступить. Я не знал, что произошло, когда она пошла за еще одним напитком из бара на его свадьбе, но она выглядела чертовски эмоционально, со слезами, когда я нашел ее на том пляже. Мария не плакала, но что-то в этом засранце вызывало у нее желание заплакать.

Я покачал челюстью из стороны в сторону; воспоминание разозлило меня еще больше.

— Хорошо, Мария.

— Знаешь что? — она сморщила нос, и от нее исходила знакомая волна тепла. — Мне это не нужно.

Она усмехнулась, потянувшись к ручке двери.

Меня уже тошнило от того, что она убегала каждый раз, когда ей, блядь, этого хотелось.

— Я трахну тебя на капоте своей машины, если ты откроешь эту дверь, — это прозвучало как гибрид угрозы и обещания, и я имел в виду каждое чертово слово.

Она перекинула волосы через плечо; ее взгляд стал беззаботным, ноздри вызывающе раздулись.

— Ты вовсе не трахаешь меня, так что, возможно, я сделаю именно это, чтобы посмотреть, способен ли ты сдержать свое слово на этот раз.

Ах, так ее разозлило, что я не связался с ней.

— Так вот в чем дело? — спросил я невозмутимо. — Ты сексуально неудовлетворение? Злишься, что я не сошелся с тобой?

Разве это не было частью того, что сказала Кэтрин?

Я слишком много работал.

Я недостаточно присутствовал.

Я выписался.

Я оставил ее в подвешенном состоянии.

Это была моя вина, что она изменила.

Я дал ей возможность свершиться неизбежному.

Но Мария тоже могла позвонить.

Она вскинула руки в воздух, вытаскивая меня из темных уголков моего разума.

— Мне не нравится, когда меня обвиняют в том, чего я не совершала, — сказала она. — Я не сделала ничего плохого, и я возлагаю на тебя ответственность за то, что ты сказал.

Мои коренные зубы сжались, кровяное давление подскочило.

— Он прикасался к тебе руками.

В этом была суть моей проблемы. Зрелище было слишком похоже на то, как Бен, мой лучший друг, потянулся к Кэтрин таким невинным жестом, что я полностью проигнорировал то, что в его прикосновении к ней было чувство обладания.

Нет, я понял это гораздо, гораздо позже, и это не давало мне спать по ночам, заставляя переживать это снова и снова долгие годы.

Бен прикасался к моей жене так же, как Дуги прикасался к Марии. Я не собирался делать это снова. Я не мог сделать это снова. Это превращало меня в бомбу замедленного действия, которая только и ждала, чтобы взорваться.

И брюнетка на пассажирском сиденье ничего не делала, чтобы успокоить меня. Если уж на то пошло, весь язык ее тела и реакции кричали о враждебности и защите.

— Это не моя вина, Джордан, — горячо возразила Мария, нахмурившись. — И прекрати вести себя как собственник, это не мило.

Я ощупал внутреннюю сторону своей щеки, пристально глядя на нее. Большинство людей выглядели уродливыми, когда злились, но не Мария. Она была почти так же прекрасна в ярости, как и уязвима. Моя потрясающая роза. Мне хотелось провести пальцами по каждому шипу на ее стебле и сжать.

— Не играй со мной в игры, — отругал я, послав ей предупреждающий взгляд.

Ее усмешка была резкой.

— Как, черт возьми, ты это назовешь? — требовательно спросила она. — Я не из тех женщин, которые навязчиво проверяют свой телефон в ожидании звонка от мужчины. Ты относишься ко мне как к игре.

Это должно было поднять мне настроение. Я привлек ее внимание. Но этого не произошло. Это напомнило мне, что именно я был инициатором всего этого, но я был слишком занят другими сферами своей жизни, в которые не мог впустить ее. Пока. Первой пришла Лана.

— Я был занят.

— Чем? — спросила она.

Я не был готов рассказать ей о Лане. Я знал, что она воспользовалась бы этим как поводом для побега.

От моего молчания черты ее лица исказились от раздражения, прежде чем она разразилась очередной горячей тирадой.

— Ты излагаешь мне эти основные правила и условности, а потом сам нарушаешь каждое из них. У меня не хватает терпения терпеть двойные стандарты. Я не одна из твоих красоток-бутылочных блондинок, которые будут из кожи вон лезть ради капли твоего внимания. Я не буду ждать тебя, пока ты не решишь, что у тебя есть для меня время. Я не...

Я взглянул на нее с наигранной апатичностью, прерывая ее.

— Ты когда-нибудь перестаешь говорить?

Мне даже блондинки не нравились.

Опьяняющее излучение тепла вырвалось из ее тела, возмущенный звук вырвался из горла. Она распахнула дверь, и окружающий ливень из тяжелых капель дождя ударил по кирпичной кладке, заполнив салон "Порше", пока она стояла под шквалом ливня.

— Иди нахуй, ты, высокомерный мудак! — Мария захлопнула дверь без особого изящества, неисправимый визг вырвался у нее, когда она потопала прочь.

Мое тело оставалось сидеть, моя гордость взяла верх надо мной.

Я наблюдал, как ее искаженная тень мчалась к своей машине под проливным дождем, вдалеке гремел гром. Фары ее BMW ожили, когда заработал двигатель. Она без особого изящества отъехала от тротуара, ее шины взвизгнули по дороге.

Я был почти уверен, что она показала мне средний палец, когда проносилась мимо меня; ее шины поднимали непрерывный поток дождя.

Инстинкты подсказывали мне ехать за ней, но гордость заставила меня повернуть "Порше" в другую сторону.

Я проехал полпути до Кембриджа, прежде чем развернул машину под фоновый шум клаксонов, вызванный моим неожиданным выездом на встречную полосу. Вините мою дергающуюся ладонь, тестостерон или мою потребность все исправить с ней, как только я вытащил бы голову из своей задницы. Молния освещала мой путь, гром сопровождал мой саундтрек всю обратную дорогу в шикарную часть Южного Бостона — подальше от захудалых кварталов.

Интерьер здания Марии излучал роскошь: полированный черно-кремовый мрамор и темная древесина. Я ожидал, что швейцар остановил бы меня, когда я пошел следом за мужчиной в промокшем костюме, но он даже глазом не моргнул в мою сторону. Я нашел имя Марии в электронном справочнике; она жила на шестом этаже, предпоследняя квартира справа. Прочный, плотный ковер смягчал мои шаги, когда я приближался к концу коридора, мускулистый комок разгоряченных нервов и неуместного презрения, тошнотворно отчаянный из-за нее.

Я знал, что это не одно и то же. Я знал, что она говорила правду. И все же, увидев ее с ним, я пробудил во мне худшее, даже если это было невинно с ее стороны.

Но на нем этого не было. Я понял, что увидел в его глазах, когда он повернулся на своем сиденье, чтобы посмотреть на меня. Я был такой же угрозой, как и он. Единственная разница заключалась в том, что только один из нас осознавал, что мы делаем — и это был не он. Обойти это было невозможно, но женат он или нет, он не был счастлив, что я был с ней, и я не был счастлив, когда он был рядом с ней.

Он вывел меня из себя так, что мне это совсем не понравилось.

Мы с Дуги зашли в тупик, который не сулил перемирия. Я остановился перед дверью Марии. Неужели я действительно собирался вот так вторгнуться в ее личное пространство после того, как прошел сегодняшний вечер?

Мое тело и инстинкты решили за меня, костяшки пальцев забарабанили по несгораемой двери. Прошло мгновение, прежде чем мягкое шарканье и ее шаги с другой стороны двери донеслись до моих ушей, за которыми последовала мгновенная пауза, как будто она поняла, что это я, заглянув в глазок.

Меня приветствовало затянувшееся молчание. Мария не сделала ни малейшей попытки открыть дверь. Она была необычно тихой. Мне пришлось вытеснить свое эго и травму из чувства раскаяния. В конце концов, это была не ее проблема. Это была моя.

Тем не менее, это не сделало следующую часть легкой. Упершись руками в косяк ее двери, я наклонил голову.

— Я плохо умею извиняться.

Всегда был таким и, вероятно, всегда буду. Но если она хотела, чтобы я показал ей, как хорошо я мог пасть ниц от отчаяния...

Я услышал, как щелкнул замок. Дверь открылась, насколько позволяла цепочка. Мое тело ожило при первом же дуновении ее сладкого кокосового шампуня, глаза наслаждались шелковым пижамным комплектом из двух частей, облегающим изгибы ее тела. Кончики ее мокрых темных волос упали на грудь, оставляя водяные знаки на красном шелке. Мария уперлась одной ногой в внутреннюю сторону обнаженной лодыжки, ее губы изогнулись в невозмутимой дуге.

— Мне не нужны твои извинения. Я хочу, чтобы ты ушел, — ее лицо почти не скрывало презрения, но в глазах мелькнуло что-то, что выглядело почти предательством.

— Мне не следовало делать поспешных выводов, — ответил я, склонив голову. — Ты проигнорировала мой звонок, и я просто...

У меня были воспоминания о Кэтрин. Все те разы, когда я звонил, когда она говорила мне, что была на занятиях пилатесом, делала маникюр, встречалась с подругой за чашечкой кофе, ни разу не догадываясь, что она была с Беном, вероятно, стояла на четвереньках, принимая моего лучшего друга. Ничего из этого не приходило мне в голову, пока я не нашел ее второй телефон, одноразовый, тот, который заставил меня осознать, что я был вторым мужчиной.

Только не Бен.

Ничто из этого не имело никакого отношения к Марии, а все было связано со мной и моей собственной глубоко укоренившейся неуверенностью.

Ее глаза на мгновение закрылись, ее рот двигался взад-вперед, как будто пережевывая свой ответ, прежде чем она снова встретила мой пристальный взгляд.

— Ты сделал предположение, хотя моя сестра была там.

Да, это был не мой звездный час. Все, что я видел в тот момент, это ее с ним, и не имело значения, что вскоре после этого вошла ее сестра. Все это казалось тайным, то, как Дуги потянулся к ней, знакомым и полным раскаяния. От этого у меня встали дыбом волосы и голова пошла кругом. У меня заныла челюсть, в горле застрял комок, в котором застряли слова, которые я действительно хотел сказать.

— Я мудак. Прости меня.

— Самый большой из всех, кого я когда-либо встречала, — как ни в чем не бывало согласилась она, высокомерно кивнув головой.

Она закрыла дверь, защелкнув цепочку на замке. Дверь распахнулась. Ее подбородок вздернулся к небу, как будто показывая, что это еще не конец и это не освобождало меня от ответственности.

— Ты можешь пресмыкаться внутри. Я не хочу, чтобы мои соседи подслушивали, это неловко.

Это было начало. Я бы согласился.

Внутреннее святилище Марии было во многом похоже на ее внешность — красивое, собранное и холодное. Нигде не было ничего личного — ни фотографий, ни безделушек, ничего. Место казалось ближе к демонстрационному залу строительного декора. Я не смог разглядеть даже искусственного комнатного растения. Ее мебель представляла собой сочетание белой замши и темно-коричневой древесины с коваными ножками. Я искал признаки мягкости где угодно, но ближе всего были темные замшевые подушки, аккуратно разложенные по обоим концам дивана, и огромный белый ковер ручной работы, покрывающий шоколадный деревянный пол.

Расшнуровав ботинки, я последовал за ней на кухню-камбуз. Столешницы здесь были из блестящего белого мрамора с серыми прожилками. Бутылка откупоренного красного вина стояла рядом со стаканом рядом с плитой silver Wolf. Все было на своих местах — раковина очищена от посуды, приборы отполированы до блеска, на воздухе нет следов приготовления пищи. Трудно было поверить, что Мария вообще здесь жила.

Это не было похоже на дом, даже близко. Здесь практически не было жизни.

— У меня есть только красное, — сообщила она мне, подходя к шкафчику.

Она приподнялась на цыпочках, потянувшись к ножке бокала, шелк обтягивал выпуклость ее дерзкой попки. Мария была выше большинства женщин, но девятифутовый потолок и удлиненная мебель в ее квартире, казалось, ее не волновали — из-за этого она выглядела маленькой, крошечной, достаточно миниатюрной, чтобы делать с ней все, что я, блядь, захотел бы, в качестве извинения. Я не хотел пить. Мне было насрать на вино или на отсутствие тепла в ее комнате. Мои предположения причинили ей боль, и хотя на ее лице отразилось безразличие, ее энергия была совсем другой.

Моя рука обхватила ее, моя грудь прижалась к ее спине. Мария резко выдохнула, ее позвоночник напрягся напротив меня.

Нервное шевеление в ее горле прорезало тишину.

— Я сегодня не в настроении, чтобы со мной играли, Джордан, — предупредила она, не отрывая взгляда от своей белой накидки, уложенной в виде узора — метро.

— Никаких игр, если ты этого не хочешь, — пробормотал я в ее влажные волосы.

От нее опьяняюще пахло свежим душем, ее аромат напомнил мне о лете или тропическом путешествии — где-нибудь в теплом и уединенном месте, где не было ничего, кроме кокосовых орехов, способных утолить ненасытный голод, бушующий у меня в животе.

— Просто пресмыкаюсь.

Опустив ее руку на бок, мои пальцы нащупали пуговицы спереди ее рубашки, расстегивая каждую. Разорвав две половинки ее рубашки, я не спеша стянул ее с ее рук, с восторгом наблюдая, как ее кожа покрылась мурашками от сквозняка холодного воздуха, циркулирующего в ее квартире.

Шелковый топ прошуршал, упав на кафельный пол кухни. Я перекинул ее волосы через плечо, обнажив мягкое золотистое местечко между шеей и ухом.

Мой рот нашел раковину ее уха.

— Прости.

Мария не сбилась с ритма.

— Я ненавижу тебя, — ответила она без малейшего раскаяния, ее голова мягко откинулась назад, на мою грудь.

Ужас, пробежавший по ее коже, сказал мне, что ее ненависть была фарсом, хорошо отрепетированной ложью, которую она повторяла, чтобы почувствовать себя лучше.

— Прекрати дурачить меня, если это была твоя идея.

Это была моя идея. Эта договоренность была полностью моей работой, и я все испортил. Я тратил драгоценное время впустую, потому что мне нужно было убеждать ее, что она моя.

Но это не помешало мне улыбнуться, уткнувшись лицом в ее волосы, обхватив ладонями щедрые выпуклости ее груди.

— Ты не ненавидишь меня, — сказал я, понизив голос, когда провел пальцами по каждой темно-розовой бусинке на ее сосках, ее тело отвечало ей. — Ты тоже хочешь меня.

Мария обернулась, ее горячий карий взгляд обжигал, когда она смотрела на меня. Всего несколько дюймов не позволяли нашим глазам оказаться на одном уровне. Больше всего она мне нравилась такой, без защитной брони в виде макияжа, без красивой облегающей одежды, в своей стихии. Вся квартира пахла ею, и если бы я мог разлить это дерьмо по бутылкам и повсюду носить с собой, я бы так и сделал. Это как-то подействовало на мой мозг; это успокоило меня так, как ничто другое не могло. Несмотря на то, что она нажимала на все мои кнопки, а я — на ее, Мария и я были сверхновой, когда были вместе. Один яркий взрыв, с ударной волной, которая резонировала по всему межзвездному пространству. Всепоглощающий, сияющий и ослепительно затмевающий само солнце, хотя бы на мгновение.

Но даже без меня Мария была радужной звездой, нет, планетой.

Она обладала способностью влиять на все, как некое астрологическое божество, одно присутствие которого требовало несгибаемой верности. Особенно от меня.

Ее когтистые пальцы зацепились за пояс брюк. Она не отрывала от меня зрительного контакта, когда они скользнули по ее невероятным ногам и образовали лужицу у отполированных ступней. Отбросив их в сторону, она прижалась ко мне своим мягким телом, мой член в джинсах подергивался у ее живота. Она стянула с моих плеч пиджак, ослабила галстук, пока он не упал на пол, в то время как ее ловкие пальцы торопливо расстегивали пуговицы моей рубашки. Я наклонился к ней, мои руки уперлись по обе стороны от нее в край стойки, костяшки пальцев напряглись.

— Я не твоя бывшая жена, — тихо сказала она, вытаскивая полы моей рубашки из брюк, ее острые ногти прослеживали каждый мускул на моем животе, пока не уперлись в короткое гнездышко волос на груди, мое сердце бешено колотилось от тепла ее ладони.

Я выдохнул через нос.

— Я знаю, что ты не Кэтрин.

Мой лоб коснулся ее, я на мгновение прикрыл глаза, пытаясь насладиться этим моментом и замедлить бешено колотящееся сердце. Она была в целой гребаной галактике от Кэтрин. Я никогда не мог измерить их в одном масштабе, независимо от того, что я убеждал себя, что видел.

Ее нос потерся о мой.

— Так что не обращайся со мной так, как с ней, — ее слова скользнули по моим губам, прежде чем я почувствовал нежнейшую ласку ее бархатных губ на своих. — Несправедливо жить с бременем чужих грехов.

Это было нечестно. С моей стороны было нечестно неправильно истолковать то, чему, как мне казалось, я был свидетелем, независимо от того, что говорил язык тела Дуги.

Он был женат. Неожиданно смущен, может быть, немного взбешен — но женат.

И она была моей. Я бы позаботился о том, чтобы она тоже это поняла.

— Ты права, — согласился я, прижимаясь к ней, наслаждаясь тем, как дрожало ее тело.

Руки Марии обвились вокруг моей шеи, кривая улыбка тронула ее губы, когда она одобрительно замурлыкала.

— Скажи это еще раз.

Мои руки обхватили ее за талию, поднимая с пола и прижимая ее задницу к столешнице. Я опустился на колени, мои руки легли на ее загорелые икры, чтобы раздвинуть ей ноги. Ее голая киска блестела, возбуждение приглашающе покрывало ее ярко-розовый вход. Мои пальцы осторожно двинулись вверх по внутренней стороне ее бедер, рычание эхом отозвалось в моей груди от того, насколько отзывчивой она была под томными прикосновениями моих пальцев. Ее затуманенный взгляд приковался к моему, наблюдая, как я опустил рот к ее клитору. Тело Марии непроизвольно содрогнулось под ударами моего исследующего языка, ее руки ударили по столешнице, когда ее спина выгнулась и приблизила свой гладкий холмик ко мне, предлагая — для пиршества.

— Ты права, Марс, — сказал я, не в силах сдержать благоговение в своем тоне.

Нетерпеливый стон согласия Марии достиг моих ушей, посылая больше крови к моему налившемуся члену, когда мой рот и язык принялись за работу с ее горячей киской. Я поставил пятки ее ног на стойку, ее тело выгнулось, бедра отчаянно покачивались, пока я пресмыкался единственным известным мне способом — поклоняясь ей.

Почему-то с каждым разом она становилась все слаще. Сливочная и декадентская, я бы бросил дело всей своей жизни, только чтобы остаться здесь, между ее ног. Моя рука снова поползла вверх по внутренней стороне ее подтянутого бедра, мой указательный и средний пальцы собрали ее возбуждение, как смазку, затем двинулись к ее входу. Я поднял глаза, наблюдая, как ее голова откинулась на верхние полки, а ее снисходительный рот приоткрылся в щедрой букве — О, когда я вошел в ее тесную пещерку.

Боже, она была чертовски великолепна в таком виде — выпуклости ее прекрасных грудей вздымались с каждым тяжелым и скрученным вдохом, который она делала, ее тяжелое дыхание нарушало тишину квартиры. Она сжалась вокруг моих пальцев, ее бедра настойчиво покачивались в тандеме с моим ртом. Я прикусил зубами ее клитор, пытаясь замедлить ее, но маленькая негодница не сдавалась.

— Притормози, детка, — пробормотал я.

— Я не твоя детка, — сказала она, задыхаясь, глядя на меня сверху вниз поверх кончика носа.

Я приподнял бровь, поднимая голову, чтобы рассмотреть ее. Я облизал свою блестящую нижнюю губу, покрытую ее соками. Наше эго вступило в битву желаний. Уголок ее рта приподнялся, в темных глазах вспыхнула угроза, смешанная с вызовом.

— Ты должен пресмыкаться, — напомнила она мне, подталкивая меня внутренней стороной колена.

О, она захотела поиграть прямо сейчас, не так ли? Значит поиграем.

— И я думаю, с тебя хватит.

Я поднялся на ноги, мои пальцы все еще были в ней. Я наклонился вперед, наслаждаясь тем, как она выгнула шею, наблюдая за мной.

От разочарования ее красивые черты лица надулись, брови сошлись на переносице.

— Нет, определенно нет.

— Ты не знаешь, как себя вести.

Основание моей ладони прижалось к ее клитору, от трения у нее вырвался резкий и нуждающийся стон. Ее спина изогнулась еще сильнее, ее сохнущие волосы рассыпались по плечам, когда она двигалась одновременно с ускоряющимися толчками моих пальцев, в то время как костяшки ее пальцев побелели, когда она вцепилась в стойку. Мои пальцы свободной руки скользнули вверх по изгибу ее шеи, ее твердый пульс бешено колотился, мои пальцы скользнули дальше на север, запутались в ее влажных локонах, чтобы ухватиться за основание шеи. Притянув ее ближе к себе, я изучал ее наполненные эйфорией глаза.

— Я не думаю, что ты хочешь вести себя прилично, не так ли?

Мария долго изучала меня глазами, изо всех сил стараясь оставлять их открытыми, прежде чем ее зубы нащупали нижнюю губу, и она изо всех сил покачала головой.

— Ты хочешь быть плохой, да?

Она обдумывала вопрос лишь мгновение.

— Да, — выдохнула она.

— Ты хочешь нажать на все мои кнопки? — она снова кивнула, ее грудь поднималась и опускалась. — Ты помнишь, что я сказал тебе в своей машине?

Я надеялся, что она запомнила, потому что я чертовски уверен, что запомнил, и прокручивал это неоднократно.

— Да.

— Что я сказал? — я зарычал, мое тело вибрировало от желания. — Повтори это мне. Каждое. Блять. Слово.

Нежные мышцы ее шеи дрогнули, мягкие губы приоткрылись.

— Что ты хочешь, чтобы я подчинилась тебе.

Теперь это перешло все границы подчинения. Я хотел, чтобы она была податливой, но ее покорность была бы чертовски хорошим началом.

Я провел носом по ее четко очерченному подбородку.

— Ммм, что еще?

Она сделала еще один укрепляющий вдох, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты хочешь накормить меня своим членом.

— Это верно, — согласился я, покусывая ее кожу. — Ты думаешь, что заслуживаешь этого?

Мария обхватила мою эрекцию в брюках, мои бедра изогнулись под ее рукой, дрожь пробежала по моему позвоночнику от ее прикосновения. Мария одарила меня скромным взглядом, ее брови нахмурились.

— Я хочу этого.

Я ухмыльнулся, от меня исходила хищная дрожь жара.

— Я не думаю, что ты понимаешь.

— Джордан, — захныкала она, и выражение ее лица омрачилось, как будто она никогда в жизни не слышала себя в таком отчаянии.

— Что еще я тебе говорил, детка?

На этот раз она не стала спорить со мной, нетерпеливая смена ее дыхания была музыкой для моих ушей.

— Ты хочешь связать мне руки...

Слова замерли у нее на губах, ее кожа горела от моих прикосновений, мои пальцы гонялись за румянцем, расцветающим в изгибе ее сладкой шеи. В конце концов, я ничего так не желал, как увидеть ее связанной и широко раскрытой для меня в знак покорности.

Но не сейчас. На данный момент было слишком многого можно добиться, и я наслаждался, слушая, как она повторяла это мне с румянцем, покрывающим ее кожу, и ее глаза округлились и стали все более расфокусированными, когда я трахал ее пальцем, хлюпанье ее киски и ее возбужденное дыхание затуманивали мою голову.

Я приблизил свои губы к ее губам, целуя ее достаточно нежно, чтобы ее губы встретились с моими, когда я отстранился.

— И?

Следующий резкий вздох Марии потряс всю ее грудь, заявление прозвучало кротко.

— И будешь есть мою киску, пока я не упаду в обморок.

Я хихикнул, наслаждаясь непристойным характером утверждения, исходящего от мисс Чопорность.

— Тогда что, Мария?

Румянец, наконец, появился на ее щеках, румяна подчеркивали изгибы ее острых скул, как будто она сильно потрудилась с косметикой, хотя на ней ее не было.

— Значит, ты хочешь, чтобы я умоляла тебя трахнуть меня.

— Ты умеешь просить милостыню?

Ее глаза расширились.

— Мне никогда раньше не приходилось, — призналась она.

— Я думаю, нам следует попрактиковаться, — гортанно предложил я. — Встань на колени, Мария.

Она замерла под моими объятиями, ее двигающиеся бедра прекратились. На мгновение что-то промелькнуло в ее лице, как будто она висела на краю пропасти между своим эго и потребностью в контроле. Я понимал ее лучше, чем она предполагала. То, что мне нравилось, провоцировало внутреннее расхождение в самоощущении с сексуальным освобождением.

Через мгновение ее дыхание замедлилось, и ход мыслей вернулся в нормальное русло.

— Если я встану перед тобой на колени, значит, ты не пресмыкаешься, — сказала она, пытаясь сохранить невозмутимый тон.

— Кто сказал, что хороших девочек, которые становятся на колени, потом не награждают?

Ее губы сжались, как будто она попробовала что-то горькое. Она показала мне свой профиль.

— Это унизительно.

— Неужели? — спросил я, отстраняясь от нее, привлекая ее внимание потерей тепла моего тела.

На ее лице промелькнула неуверенность, как будто она не знала, что ответить.

— Ты хочешь знать, почему мне все так нравится?

Мария с любопытством наклонила голову, глядя на меня.

— Это передача власти, Марс. Я не боюсь встать перед тобой на колени, дать тебе то, чего ты хочешь. Ты хочешь, чтобы тобой владели.

Она не видела того, что видел я, когда овладел ее телом. То, как она вспыхнула, сродни пробуждению всех ее чувств, как будто они так долго дремали. Никто и никогда не должен был гасить ее пламя, особенно она сама.

После развода мне было нужно что-то, что я понимал. Я всегда был дарителем в своем браке, живя под каблуком у Кэтрин — и, возможно, в некотором смысле, до сих пор им являлся. Разве не поэтому я слепо отдался Кэтрин даже сейчас? Разве не поэтому я позволил ей манипулировать мной, используя Лану как благо, зная, что эта маленькая девочка значила для меня?

Вместо того, чтобы злиться на нее за то, что она слишком много заботилась и злоупотребляла этой добротой, мне нужно было что-то для себя — что-то, что я мог бы вернуть тому, кто оценил бы это. Я научился перенаправлять этот гнев, создавая безопасное пространство для сексуального партнера таким образом, чтобы снять с него ответственность за то, чтобы всегда быть главным. Для меня это было так же вдохновляюще, как и для них освобождающе.

Они становились самостоятельными, когда научились расслабляться, когда понимали, что можно многого добиться, научившись на мгновение отказываться от контроля. Что они могли быть в безопасности, даже когда не стояли у руля. Несмотря на то, как это выглядело, произошел взаимный обмен властью.

Научиться говорить «да», когда твоим по умолчанию всегда было "нет", было свободой.

Мария открыла рот, чтобы возразить, но я заставил ее замолчать, прижав подушечку большого пальца к ее губам, как пуговицу.

— Ты не хочешь признавать это из-за своей гордости, но твое тело расцветает под моим командованием.

Ее кожа снова вспыхнула, ее взгляд задумчиво опустился. Но я не остановился.

— Это не делает тебя слабой. У всех нас есть потребности. Каждая часть твоей жизни разложена по идеально разделенным коробкам, и все, что не подходит, ты выбрасываешь. Разве это не так?

Ее глаза вспыхнули раздражением, когда она снова подняла взгляд, но она не стала спорить, сжав мой большой палец.

— Но тебе нужна твердая рука, Мария. Тебе нужен кто-то, кто привлечет тебя к ответственности и отшлепает по заднице или будет трахать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь ходить прямо за то, что ты болтлива. Ты хочешь, чтобы кто-то другой завладел твоим телом, когда погаснет свет. В этом нет ничего постыдного.

Мария не стала вступать в жаркий спор, когда я отвел большой палец назад. Я прикусил уголок губы, отступая немного назад, чтобы опуститься на колени, сохраняя зрительный контакт с ней. Мои ладони легли на ее ноги.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы стоять на коленях, — пробормотал я. — Мы по-прежнему равны, даже когда теряем контроль, разве ты этого не видишь?

Мы пережили эпохальный момент. То, что я осознал, изменило бы все, если бы она позволила. Одно дело — выразить свои интересы; совсем другое — посмотреть, согласилась бы она присоединиться ко мне.

— А если я не захочу? — спросила она, и у нее перехватило горло. — Если это слишком для меня, или я не хочу становиться на колени...

— Тогда мы останавливаемся, — просто ответил я.

Не задавая вопросов. Не имело значения, чему я был свидетелем. Если динамика была слишком велика для нее, я отступал и позволял ей играть по-своему.

Я был бы не против, если бы это означало, что я смог удержать ее.

— Ты будешь разочарован?

Я нахмурился от этого кроткого вопроса. Ее беспокойство удивило меня. Не в ее характере было опасаться того, что я чувствовал, но, возможно, это была маленькая частичка скрытых частей ее личности, которые она позволила мне увидеть.

Я покачал головой, проводя руками по внутренней стороне ее бедер, выражение моего лица смягчилось, когда я посмотрел на нее.

— Ты никогда не сможешь разочаровать меня.

По какой-то необъяснимой причине ее нижняя губа снова задрожала. Я не знал, что такого было в том, когда ей говорили, что она не сможет разочаровывать, но эти слова наполнили ее эмоциями, которые, как я думал, она не осмелилась бы выразить словами. Мария быстро заморгала, затем легко и грациозно соскользнула со стойки. Она осторожно переступила с ноги на ногу, скрестив руки на груди. Без предупреждения она опустилась передо мной, вздернув подбородок к небу, ее ноздри раздулись.

— Если я становлюсь на колени, я не слабая.

Тепло, очень похожее на гордость, разлилось в моей груди от ее готовности попробовать.

— Стоя на коленях, Марс, нельзя заслужить слабость, только силу.

Она кивнула, опустив руки по швам.

— Встань, — скомандовала она.

Я не сразу пошевелился, вместо этого изучая ее. Ее лоб сморщился посередине, руки уперлись в пол. Мария выставила подбородок вперед, волосы упали и коснулись ключиц. Ее голос понизился до шепота.

— Пожалуйста.

Теперь я получил от нее то, что хотел, — ее мольбу, но не хотел спешить воспользоваться этим. Я хотел, чтобы она поняла, что это могло быть компромиссом, если она позволила бы себе попросить. Выскользнув из рубашки, я бросил ее в кучу ее одежды. Ее глаза следили за мной, пока я поднимался на ноги, не сводя с нее пристального взгляда. Ее длинные, опытные пальцы потянулись к моему ремню, вытаскивая его из петли, два конца зазвенели, когда они разъехались. От того, что казалось легким движением ее запястья, мои брюки были расстегнуты, ткань соскользнула с моей талии, когда она зацепила пальцами за пояс моих брюк и нижнего белья и спустила их по моим бедрам, до носков, обнажая мой торчащий и твердый член.

Она резко сглотнула, затем положила ладони на мои толстые бедра, наклоняясь ближе к моей эрекции. Кончик ее влажного, теплого языка прошелся по моему стволу, посылая дрожь желания, пробежавшую по моим яйцам. Моя рука хлопнула по столешнице, костяшки пальцев сжались. Этот жест подстегнул ее, ее рот открылся, когда она обвела головку моего члена, окутывая меня горячими и жадными объятиями. Ее пальцы опустились на мою задницу, острые края ее ногтей обещали оставить полумесяцы на моей коже, пока ее напряженный язычок пробегал подо мной, пока она работала над тем, чтобы ее рвотный рефлекс расслабился достаточно, чтобы ввести меня глубже, как я ее учил.

Я обхватил свободной рукой ее щеку, жадно наблюдая, как она поглощала мой член, словно от этого зависела ее жизнь, каждое нетерпеливое посасывание и взмах ее языка подтягивали меня все ближе и ближе к краю, мои яйца предупреждающе сжимались. Ее щеки ввалились, когда она притянула меня ближе, мой кончик щекотал ей горло, на глазах выступили слезы, которые я смахнул костяшками пальцев.

— Какая хорошая девочка, — хрипло произнес я, наблюдая, как Мария прихорашивалась.

Интересно, знала ли она, что у нее склонность к похвалам.

— Возьми все это.

Я убрал волосы с ее лица, заправив их за ухо. Она еще ниже опустилась на пол, ее ноги раздвинулись, когда верхние части ступней оказались на одном уровне с полом. Когда она просунула руку между бедер, ее ресницы затрепетали, тихий стон завибрировал у моего члена. Мои пальцы погрузились в ее волосы, притягивая ее к себе, глаза Марии расширились от тревоги.

— Это мое, — прорычал я. — Ты ждешь, пока я дам тебе то, что тебе нужно.

Она с хлопком выпустила мой член, насмехаясь надо мной.

— Предполагается, что это ты должен пресмыкаться, — напомнила она.

— Я пресмыкаюсь, — ответил я.

— Как, черт возьми? — недоверчиво спросила она. — Я та, кто стоит на коленях, поклоняясь тебе.

— Прямо сейчас у тебя вся власть в мире, Мария. Ничто не мешает тебе причинить боль прямо сейчас, если бы ты захотела, но ты этого не делаешь, — проинформировал я ее. — У тебя вся сила оттуда, снизу. Не думай, что только потому, что ты стоишь на коленях, ты не держишь меня за яйца.

Узнавание отразилось на ее лице, связь, наконец, установилась. Коленопреклонение не сделало ее такой раболепной, как заставляло ее думать ее эго. Да, в этом существовал элемент податливости и подчинения, но это был выбор. Мы все делали выбор — это была власть над собой. Осознание этого просто сделало нас смелыми.

Кого волновало, что это был ошибочный способ добиться цели?

Ее спина вытянулась, а губы поджались.

— Умоляй, — потребовала она.

— Пожалуйста, — я ухмыльнулся.

Она училась.

— Соси мой член, Мария.

Она громко выдохнула, ее кожа покрылась мурашками от одного этого непристойного предложения. Она покачала головой, гордо поднимаясь на ноги, ощущая свою новообретенную силу.

— Нет.

Я не смог сдержать волчьей ухмылки при виде ее неповиновения.

— Нет?

— Нет, — повторила она, перебрасывая волосы через плечо. — Ты этого не заслуживаешь.

Моя голова склонилась, руки вцепились в стойку.

— Это правда?

Боже, она была в миллион раз сексуальнее, когда поняла, как работали правила.

Она целеустремленно кивнула головой, ее уверенность росла с каждой секундой. Мария подобрала с пола свою пижаму, затем повернулась, чтобы уйти, ее дерзкий зад поманил мою дрожащую ладонь, когда она направилась к порогу.

— Выйди из этой кухни, Марс, и я тебя выслежу.

Мария посмотрела на меня через плечо, стараясь выглядеть суровой, но я увидел провокационную насмешку в ее выразительных надутых губах. Она выдержала мой пристальный взгляд, крадучись продвигаясь вперед.

Взволнованный писк вырвался у нее, когда я сделал выпад. Она сбросила пижаму и бросилась в короткий коридор. Ее судорожные вдохи кислорода, аромат ее шампуня и адреналина подстегивали меня идти дальше, мои шаги приближались к ее. Ее рука сомкнулась на дверной ручке в конце коридора, но прежде чем она успела полностью открыть дверь, я обхватил ее за талию, прижимая к себе.

— Хочешь поиграть в игры, да? — спросил я, уткнувшись ей в шею, наслаждаясь тем, как она дрожала в моих объятиях, когда я покусывал ее шею.

— Ты первый начал, — выдохнула она, когда я обнял ее одной рукой, а другой нащупал сладкое местечко между ее бедер.

Промокшая была гребаным преуменьшением века. Даже внутренняя сторона ее бедер была скользкой от ее желания. Приоткрыв дверь, Мария вошла в спальню, когда дверь ударилась о дверной косяк.

— Сейчас я, блядь, закончу это, — прорычал я, подводя ее к огромной кровати на платформе с ореховым изголовьем и огромным белоснежным пуховым одеялом, белыми простынями, двумя кроваво-красными подушками и декоративным покрывалом того же оттенка. Комната была такой же безвкусной, как и остальная часть квартиры, но теперь я понял, что это не имело значения — она была того цвета. Мягко толкнув ее вперед, она уперлась в матрас руками и коленями. Мария повернула ко мне свой резкий профиль через плечо, ее губы слегка приоткрылись, каждый вздох вырывался из нее прерывистым.

— Не двигайся.

Вены на моем предплечье напряглись, когда я хлопнул открытой ладонью по ее заднице. Ее голова запрокинулась вперед, из нее вырвался взволнованный крик.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она, вцепившись пальцами в одеяло.

Ей больше нравилось то, что она ненавидела.

Почти так же сильно, как ей нравилось провоцировать меня. Я уставился на нее, не испытывая никаких угрызений совести, когда снова отшлепал ее, вызвав еще один горячий вскрик, когда ее тело глубже погрузилось в матрас.

— Да? — я спросил ее. — Насколько?

Я проигнорировал боль в руке, которая пульсировала, как сердцебиение, моя ладонь поглаживала выпуклость ее упругой задницы, нянча покрасневшее местечко.

— Скажи мне, Мария, насколько сильно ты ненавидишь мужчину, который делает это с тобой?

Мои пальцы скользнули по складке ее пульсирующей киски, впитывая новую порцию ее возбуждения.

Ее плечи поднимались и опускались с каждым мучительным вдохом, ее взволнованная кожа горела тем же оттенком малинового, что и моя покрасневшая ладонь, когда она прижалась к моим пальцам, еще один нетерпеливый, разочарованный стон покинул ее.

— Я презираю тебя.

Я не поверил ей, и она тоже.

Я усмехнулся, качая головой, когда собрал еще больше ее блестящего возбуждения на свои пальцы.

— Ты продолжаешь это говорить, но все, что я вижу в твоих глазах, — это похоть.

Ее лоб коснулся одеяла, поражение поглотило ее, когда призыв просочился в ее разум. На этот раз мне не нужно было, чтобы она умоляла. Мне не нужно было, чтобы она говорила мне, чего она хотела или в чем нуждалась, потому что наши потребности совпадали. Мы, наконец, сравняли игровые поля.

Это больше не было подчинением воле. Это больше не было игрой; это было нечто большее. Что-то, что грозило прокатиться по галактике, волновой эффект, который продолжался еще долго после того, как все закончилось. Это, бесспорно, было космическим. Прижав свои бедра к ее заднице, я приставил свой член к ее входу и надавил, наслаждаясь сладкозвучным звуком, который вырвался у нее, когда канал ее киски принял мой член в крепкие объятия.

Я покачал бедрами, приспосабливая ее тело к своей длине, чувствуя, как она расслаблялась, когда придималась ко мне, маня меня вперед.

Это было все, что мне было нужно. Каждое настойчивое движение моих бедер и клеймо моих тазовых костей о ее кожу вгоняло ее все глубже и глубже в матрас, ее отчаянное мяуканье превращалось в нуждающиеся крики о большем. Мария принимала все это, каждый карательный толчок моих бедер, каждое движение, требующее ее подчинения. Мои колени расположились по обе стороны от нее, когда я поставил ее на колени, мой член все еще был погружен в нее, когда ее покрытая потом спина оказалась на одном уровне с моей грудью.

— Ты моя, — прорычал я ей на ухо, вкладывая смысл в каждое чертово слово. — Ты меня понимаешь? Моя.

Она обвила рукой мою шею сзади, ее груди выпятились, когда она раскачивалась вместе со мной.

— Я твоя.

— Держись от него подальше, Мария, — она напряглась в моих объятиях, моя просьба отразилась в ее сознании. — Скажи мне, что ты это сделаешь.

Ее аргумент прозвучал слишком быстро.

— Он лучший друг Шона, я не могу...ах!

Мои зубы погрузились в то место, где соприкасались ее плечо и шея, ее кожа покрылась мурашками от этого нападения.

— У меня завтра встреча, остановись, — умоляла она, в то время как ее хватка усилилась, чтобы удержать меня прямо там, где я был, ее когтистые ногти почти пригвоздили меня.

В этом и заключалась проблема Марии. Ее слова и действия, казалось, никогда не совпадали — поэтому я знал, что всегда нужно поступать наоборот. Если она говорила, что ненавидела меня, я знал, что это было наоборот. Если она просила меньше, это было потому, что она хотела большего. Если она сказала мне не преследовать ее, значит, она хотела, чтобы на нее охотились.

Если она просила меня не любить ее — она просила у меня всего, что я мог дать.

И я мог это сделать. Я кое-что знал о сексе без обязательств. Я был почти так же опытен в этом, как и она, но всегда существовали невидимые узы, которые привязывали нас друг к другу с самого начала. Тогда я не понимал этого, почему меня так необъяснимо тянуло к ней, почему я искал ее в толпе, почему, даже если бы я хотел забыть о ней, я не мог.

Мария была маяком, сиреной, поющей в море и направляющей к себе заблудших моряков, самой яркой звездой на чернильном ночном небе.

Я не смог бы остаться в стороне, даже если бы попытался. Все привело меня прямо к ней.

Мой указательный палец кружил вокруг ее клитора, когда я входил в нее, ее груди подпрыгивали. Мое удовольствие нарастало, мое тело предупреждало меня о том, что будет дальше. Я бы не позволил себе добраться туда, пока она не сделала это первой. Я все еще был дарителем, помнишь?

— Держись от него подальше, — повторил я с ворчанием, ее позвоночник выгнулся, чтобы глубже погрузить бедра.

— О… хорошо, хорошо, — ответила она прерывисто. — Я буду держаться от него подальше.

Ее руки удержали ее падение обратно на матрас, мои карающие пальцы сомкнулись вокруг ее талии, когда я вонзился в нее, ее тело впитывало все, что я предлагал ей. Ее тело содрогнулось, когда она, наконец, кончила, ее сдавленный стон застрял в пуховом одеяле. Я вышел с запасом в несколько секунд, окрасив ее спину своим горячим оргазмом.

После того, как мое дыхание выровнялось, я поцеловал ее между лопаток, затем встал с кровати и направился в ванную, примыкающую к ее спальне, в поисках чистого полотенца для рук. Я нашел одно на открытой полке. Подержав его под струей теплой воды, я вернулся в ее спальню, вытирая ее задницу. Она издала звук, напомнивший мне кошачий, ее тело свернулось в позу эмбриона с удовлетворением на пресыщенном лице.

Я подумал, не прилечь ли рядом с ней, но мои глаза наткнулись на цифровые часы на ее прикроватной тумбочке. Была почти полночь. Чувствуя, что сон обещал овладеть ею, я потянулся за одеялом в изножье ее кровати, накрывая им ее обнаженное тело.

— Спокойной ночи, Марс, — пробормотал я, прижимаясь губами к ее виску, убирая волнистые волосы с ее лица.

Я даже не подозревал, что ее волосы не были прямыми от природы, но я понял, что было много вещей, которых я не знал о Марии, но я хотел выяснить.

Включая тот момент, когда она схватила меня за запястье, когда я двинулся к выходу.

— Останься.

— Это моя единственная ночевка на этой неделе? — спросил я со смехом, тепло разлилось в моей груди от ее приглашения.

Она покачала головой.

— Просто останься ненадолго, — сонно пробормотала она.

Так я и сделал.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Горячая вода невероятно приятно действовала на мои ноющие мышцы. Обычно я не принимала душ дважды за десять часов, но ночные гуляния требовали этого.

Джордан пробудил меня от глубокого сна еще до того, как зазвонил будильник, оповещая о начале занятий йогой в шесть тридцать утра.

У меня ничего не вышло. Я натренировалась по-другому.

По общему признанию, мне слишком сильно нравилось, когда он спал в моей постели. В какой-то момент мы оказались между простынями, мое тело переплелось с его. Каждый раз, когда я отстранялась, его теплое тело преследовало мое, притягивая меня назад, пока его рука не обвилась вокруг моей талии, а кончик его носа не прижался к моим волосам. Я не испытывала ненависти к этому. Я скучала по сну рядом с кем-то, даже если этот кто-то вызывал во мне самые разные эмоции.

Он мне нравился. Он нравился мне так, как я не думала, что кто-то мог нравиться. Он напомнил мне Аллегорию пещеры Платона. Мое восприятие его и реальности были двумя разными вещами. Узнавая его, становясь ближе к нему, я видела, кем он был на самом деле. Я всегда оставалась в безопасных пределах своей пещеры, полагая, что знала все, но теперь я понимала, что не знала ничего. И впервые в жизни мое невежество не раздражало меня. Оно заставило меня стремиться к большему.

Я так легко уступила ему, потому что на свой собственный развратный лад он тоже почитал меня такой, какая я была. Джордан не пытался изменить меня — он пытался вывести меня из ловушки, в которую я сама себя загнала. Там можно было обрести свободу, если бы я научилась безоговорочно доверять ему. Именно поэтому было проще пригласить его пойти со мной на партнерский ужин. Он даже не колеблясь сказал мне — да.

Еще раз ступив под горячую струю, я потянулась к крану, чтобы выключить воду, остановилась в душе и услышала проникновенный, приглушенный мужской голос, который, казалось, доносился из коридора. По аромату моего кокосового шампуня я могла различить дорогую кофейную гущу, которую заварила в автоматическом режиме, когда вчера вернулась домой.

Взяв свой роскошный махровый халат, я просунула руки в рукава, а затем обернула волосы полотенцем из микрофибры. Выйдя из застекленной душевой кабины, я старалась ступать легко, направляясь к закрытой двери спальни, из-за которой доносился голос Джордан.

То, что я услышала, чуть не выбило из меня дух.

— Я знаю, Персик. Плакать это нормально, — нежно пробормотал он, и у меня кровь застыла в жилах. — Но так будет не всегда.

Мой желудок сжался, кислота поползла вверх по желудочно-кишечному тракту. Я слышала биение своего сердца в ушах, ладони стали липкими, в комнате стало невероятно жарко. Одновременно я вытянула шею, прислушиваясь.

Кто, черт возьми, такая… Персик?

— Тебе не нужно ничего делать, если ты этого не хочешь, — продолжил он.

Я практически могла представить, как он переминался с ноги на ногу.

— Да, я знаю.

С кем, черт возьми, он разговаривал?

— Я позабочусь об этом.

У меня возникло желание распахнуть дверь настежь и потребовать объяснений, но мои ноги чувствовались так, словно к ним приклеили два цементных блока, и я не могла пошевелиться.

— Я тоже тебя люблю. Скоро увидимся.

Все, что я знала, это то, что хотела вернуться в темные глубины своей пещеры, подальше от всего этого света и от него.

Мои студенческие ссуды почти напрасно обанкротили мою семью. Я была самым тупым выпускником Гарварда, который когда-либо ходил по земле.

Я не пошевелилась, когда он открыл дверь, выражение моего лица было пустым, моя грудь быстро поднималась и опускалась, пока я слабо пыталась выровнять дыхание и учащенный пульс, мои крепко сжатые кулаки были прижаты к бокам. Джордан был одет во вчерашнюю одежду, галстук отсутствовал, его волосы с проседью были в беспорядке, как будто он провел по ним пальцами, оставляя глубокие борозды. Усталость проступила в усталых чертах его лица, он крепче сжал телефон. Я опустила взгляд туда, где он схватил его, наблюдая, как он засовывал его в карман своих брюк, как будто мог спрятать свой секрет так, чтобы я не заметила.

Мы ничего не говорили, казалось, целую вечность, в то время как каждая непрошеная мысль атаковала мой разум жестоким шквалом догадок. Ласкательные имена принадлежали другим, которые были для меня значимы. Я спала со многими мужчинами, но ни один из них не был с кем-то другим.

Я всегда была уверена в этом. Так как же я могла так сильно облажаться? Меня осенило осознание. В отеле он сбежал на балкон, чтобы ответить на звонок. Я предположила, что это связано с работой. Он нахмурился, вернувшись с пробежки... Это тоже была не работа, не так ли? Как я могла упустить все признаки и свидетельства, которые показали бы мне, что у него был кто-то еще? Я была в отчаянии, вот что это было. Моя голова дернулась в быстром, бесцеремонном кивке, когда ко мне пришло понимание. Да, именно это и произошло. Я позволила себе впасть в отчаяние. Джордан отвлек меня от всего остального происходящего. Он ненадолго заставил меня почувствовать себя менее одинокой.

Одиночество. Одиночество было источником разрыва в моей груди, постоянной боли, которая резонировала там сейчас. Одиночество вызвало этот неожиданный диссонанс в моем поведении. Оно сбивало с толку мой мыслительный процесс, но не больше. Одиночество заставило меня сказать ему "да", хотя я всегда должна была сказать "нет". Ошибка. Вот и все, что это было. Одна огромная гребаная ошибка за другой.

Чувство вины заставило Джордана первым нарушить молчание. На мгновение он прижал тыльные стороны ладоней к глазам, его руки опустились по бокам в знак поражения.

— Я должен тебе кое-что сказать, и я не хотел это делать так.

Нет. Я не хотела, чтобы это подтвердилось для меня. Услышав это, я сделала это реальным, и я бы предпочла вернуться в измерение, где его не существовало. Где я не спала с чьим-то партнером. Боже, как я могла быть такой гребаной дурой? Я думала...

Я думала, что именно? Что это сработало бы? Что мы собирались сделать это чем-то вроде того, что было у моего брата и Ракель?

Мне захотелось, чтобы меня вырвало. Тошнота скрутила мой желудок. Резко вдохнув, я выдохнула медленно и контролируемо.

— Тебе следует уйти, — ответила я, тяжесть в моих ногах, наконец, ослабла достаточно, чтобы позволить мне отступить от него. Я была дурой, абсолютной дурой.

Джордан нахмурился, делая шаг ближе ко мне, его рука была протянута в знак капитуляции.

— Мария, это не то, что ты думаешь.

Однажды он спросил меня, ненавижу ли я мужчин, и, по правде говоря, возможно, так оно и было. Возможно, именно подобные ситуации напоминали мне, что мужчины могли лгать. У мужчин были секреты; у них не было естественной предрасположенности говорить правду. Мужчины могли причинить вам боль; они могли обмануть, у них могли быть гнусные намерения. Они могли бы убедить вас доверять им, они могли бы создать вас и попытаться заполнить все мелкие бороздки и трещинки на вашей поверхности чем-то красивым, и когда вы меньше всего этого ожидаете, они могли бы вырвать ковер у вас из-под ног и наблюдать, как вы снова разлетаетесь на миллион маленьких кусочков.

И теперь он хотел сказать мне, что это было не то, что я подумала?

Я усмехнулась, откинув голову назад с хриплым смехом, который я едва узнала.

— После прошлой ночи у тебя хватает гребаной наглости говорить мне это.

Джордан фыркнул, бросив на меня суровый взгляд, его поза как-то вытянулась, делая его энергию почти удушающей, когда вина исчезла с его лица и сменилась более знакомым высокомерием.

— Это зависит от того, в какой момент разговора ты начала подслушивать, — горячо ответил он.

У него хватило наглости после всего этого вести себя высокомерно со мной?

— Подслушивать? — прошипела я, внезапно слишком разозлившись, чтобы беспокоиться о своих нервах.

Мое тело превратилось в провод под напряжением, гнев звенел у меня в ушах, заглушая все остальные мысли.

— Ты разговариваешь по телефону с другой женщиной после того, как прошлой ночью спал в моей кровати в моей квартире. Подслушиваешь? — я повторила.

— Я разговаривал по телефону с Кэтрин.

Я отшатнулась, боль рикошетом пронзила мою грудь. С таким же успехом он мог ударить меня наотмашь со всей силы в тот момент. Кэтрин была Персиком?

— Черт, это прозвучало неправильно, — Джордан поморщился, проводя ладонью по лицу.

Мы были худшими гребаными юристами на свете. Кто-то однажды сказал мне, что двум юристам никогда не следует встречаться, и именно поэтому.

— Убирайся. Вон.

Я захлопнула дверь своей спальни, защелкнув замок на ручке, и отступила от двери, как будто он мог ворваться в нее.

И если бы он это сделал, то увидел бы, как сильно причинил мне боль.

— Мария, перестань, — проворчал он. — Я не разговаривал по телефону с Кэтрин... Кэтрин, это было... — он замолчал. — Просто открой дверь, пожалуйста.

Я не пошевелилась. То, что я приняла за его лоб, уперлось в дверь спальни, его ладонь разочарованно хлопнула по выдолбленному дереву. — Черт, — прорычал он. — Я продолжаю портить отношения и не пытаюсь этого сделать, Марс.

Марс. Это дурацкое гребаное прозвище. Я не была его Марсом. Я не была его, и точка.

Я была просто Марией, и я не принадлежала никому, кроме себя, как всегда и планировала.

Так почему, черт возьми, моя предательская дрожащая губа дрогнула? Почему у меня защипало в глазах? Судорожно сглотнув, я извлекла из своего горла все, что могло обещать крик. Я бы не заплакала, конечно, не из-за него.

Я уже закончила первую главу своей жизни, полную слез. Его звали Жуан.

И я тоже уже написал главу об одиночестве. Его звали Дуги.

— Прощай, Джордан.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Я облажался. Я знал, что облажался. Непоправимо.

Я знал, что секреты обладали неопровержимой способностью пробивать такую глубокую пропасть, что у них не было ни единого шанса когда-либо закрыться снова. Они причиняли вред людям. Они заставляли и без того пугливых и осторожных людей, таких как Мария, чувствовать себя еще более неловко. Они давали им повод оставаться замкнутыми.

Но я не был честен. Я все еще не был честен. И это была единственная причина, по которой я не звонил ей почти две недели, чтобы попытаться поторговаться или отстаивать свою правоту. Я установил правила для нашего соглашения. Я выиграл себе время, которое, как я думал, мне понадобилось бы, чтобы убедить ее, что у нас будут — мы, и все равно все испортил до чертиков.

Я думал, что мне нужно быть осторожным с Дуги. Оказалось, что это все время был я.

— Папочка? — голос Ланы был как сахар, долгожданная передышка в моих мутных мыслях.

Ее спутанные волосы цвета карамели прилипли к херувимскому личику, маленькие пальчики и потертые колени джинсов были испачканы землей, которую она копала. Она склонила голову вправо, на ее лице расцвела застенчивая улыбка.

— Хочешь познакомиться с Бертом?

К несчастью для Кэтрин, здесь от Ланы не ожидали, что она стала бы микро-версией своей матери.

Я просто хотел, чтобы она была ребенком. Моим ребенком.

— Конечно, — ответил я, послав ей свою лучшую попытку изобразить нежную улыбку, которую я, черт возьми, точно не почувствовал.

Я был мудаком, самым большим гребаным мудаком. И эта маленькая девочка была моим самым сокровенным секретом, потому что у меня не было привычки знакомить ее с женщинами.

Но Мария была не просто женщиной, не так ли? Она была сверхновой. Планета больше жизни, которая безвозвратно притянула меня к себе. Она могла бы понять, если бы я дал ей шанс, вместо того чтобы делать выбор за нее.

Лана одарила меня белозубой улыбкой, поднимаясь на ноги с таким отсутствием грации, что ее мать упала бы сама.

Но не я. Я хотел, чтобы Лана была такой, какая она есть. Шестилетний ребенок, которому нравилось выкапывать маленькие палочки и камешки в саду, смотреть в телескоп на моем заднем крыльце или просто буйствовать.

Она радостно подскочила ко мне, протягивая руку и раскрывая ладонь, чтобы показать крошечное насекомое.

— Это жучок от таблеток, — заметил я со смешком. — Ты назвала его Бертом?

Лана кивнула.

— Правда, он красивый? — спросила она, нежно проводя подушечкой крошечного пальчика по свернутому панцирю жука.

Она посмотрела на меня сквозь завесу светлых ресниц, невысказанная мольба уже сформировалась на ее губах.

— Могу я оставить его себе?

Лана была очень похожа на Кэтрин, начиная с подбородка, который со временем обещал заостриться, и заканчивая круглыми лазурно-голубыми глазами, изящным маленьким носиком и буйной копной карамельных локонов.

Совсем не похожа на меня.

Было кое-что, в чем мне не нравилось признаваться. Мы с Кэтрин не знали, была ли эта маленькая девочка моей биологически. Каждый раз, когда я думал об этом, это было одно и то же ощущение удара под дых, от которого невозможно было дышать — ослепляющая раскаленная добела боль, прожигающая дыру в моем сердце.

И поскольку мы были честны друг с другом — именно это могло уберечь меня от неприятностей с Марией, — я не хотел знать, есть ли у нас общие хромосомы, потому что беспокойство о том, что мы можем не быть вместе, делало меня обузой перед самим собой. Раньше это не давало мне спать по ночам, агония была такой сильной, что почти доводила меня до слез. Это сделало мой гнев, направленный на Кэтрин, настолько неистовым, что я чуть ли не швырнул подписанные документы о разводе в ее сторону. Звук удара перевязанного пакета о наш обеденный стол все еще отдавался эхом в моей памяти даже годы спустя. Она рыдала, хотя именно она хотела уйти. Она была той, кто сделал это с нами, кто сделал это со мной.

Лана могла бы принадлежать Бену. Она могла бы быть дочерью моего лучшего друга, который влюбился в мою жену и завел с ней грязную интрижку. Бен присутствовал там, где меня не было. Он любил Кэтрин.

Не так, как я. Я любил ее, да, но я любил ее не так, как она нуждалась во мне, чтобы любить ее. Было бы большой натяжкой сказать, что нас свела судьба; мы даже находились в разных солнечных системах.

Женитьба на Кэтрин всегда казалась естественным развитием наших отношений. Я никогда не утруждал себя вопросом, было ли это тем, чего кто-либо из нас когда-либо действительно хотел. Может быть, если бы я был более осведомлен о себе или даже захотел осмотреться, я бы увидел, что между ними что-то назревало, что-то такое, что всегда присутствовало. Я всегда был слишком сосредоточен на том, чтобы перейти к следующему шагу — окончанию школы, открытию фирмы, выплате студенческих ссуд, покупке дома, убедиться, что рядом со всеми графами стояли ярко-красные галочки, а пустые жизненные цели выполнены. Кто-то мог бы назвать меня мудаком за невнимательность, и на это я бы сказал, что они были правы.

Я был полным придурком. Я получал то, что хотел, когда хотел, и все, что мешало мне достичь моих целей, было неудобством, которое я старался обойти.

Можно сказать, что моя жена и лучший друг учились у лучших.

У меня так и не было возможности сказать Бену, что я знал. С момента моего открытия до назначенного времени встречи с ним, чтобы рассказать о том, что я обнаружил, — все произошло в считанные часы. Одноразовый телефон, который Кэтрин по ошибке оставила включенным, я обнаружил в ящике ее прикроватной тумбочки, пока она была в душе. История сообщений, которые просматривали мои глаза, в то время как мое сердце разбивалось на миллион кусочков, все мое тело сотрясалось от ярости. Я не сказал ей, что обнаружил, когда услышал, что перестала течь вода.

Я положил телефон обратно и закрыл ящик. Затем я подошел к своему телефону и написал сообщение Бену.

Встретимся у О'Мэлли в 7 вечера. Нам нужно было встретиться в неприметном месте.

На случай, если мне захотелось выбить ему гребаные зубы.

Через несколько секунд пришел его ответ — в блаженном неведении. Тогда к тебе!

Никаких вопросов, потому что Бен доверял мне так же, как я всегда доверял ему, безоговорочно. Но это доверие мне чего-то стоило. Моей жены. И это породило неуверенность и сомнение по поводу жизни, которую она растила в своем чреве. Мой сдерживаемый кипящий гнев подпитывал меня в тот день. Когда я прижался своими губами к ее губам, уходя в тот день в офис, Кэтрин не обратила внимания на мою месть, несмотря на то, что я уклончиво кивнул головой, когда она пробормотала, что любила меня. Всю дорогу до работы у меня побелели костяшки пальцев. И только когда я вошел в кабинет Арчера, закрыв дверь, и его помощнику была отдана команда не пускать никого в западное крыло здания, где находился его офис, я, наконец, взорвался.

Я часами тщательно планировал, как рассказал бы Бену о том, что мне известно о том, что он трахал мою жену.

На протяжении многих лет.

Как он стоял рядом и наблюдал за нашим побегом, прекрасно зная, что она любила его. Он позволил ей выйти за меня замуж, в то время как сам мечтал жениться на ней.

Никакие мои планы не имели бы значения, мне нужен был ответ только на один вопрос… Почему?

Однако жизнь имела склонность к жестокости. Кто-то мог назвать это кармической справедливостью, потому что я так и не получил ответов на свои вопросы. Я никогда не получу.

Он упал в обморок возле спортзала на Бикон-Хилл, недалеко от Френдстрит, за несколько часов до нашей назначенной встречи. Тридцати двух лет, молодой, здоровый, с целой жизнью впереди, и в мгновение ока он оказался в коме, вызванной остановкой сердца.

Родители почти две недели держали его на аппарате жизнеобеспечения, а когда стало ясно, что функция его мозга никогда не восстановилась бы, они отключили его от сети. Вот так просто. Ушел.

Я хотел бы сказать вам, что я оплакивал своего напичканного формальдегидом друга, но все, что я чувствовал на его похоронах, были колебания неумолимой горечи и оцепенения, гнев из-за предательства, негодование из-за отсутствия правды.

В тот день Кэтрин достаточно погоревала за нас обоих. Она всю дорогу сидела на задней скамье, закрыв лицо руками, чтобы скрыть разбитое сердце и стыд. Позор, что она не знала, чьего ребенка носила — человека в гробу или своего мужа. Потому что в любой момент она трахалась не со мной, а с ним.

— Ты уверена, что она твоя? — спросил Арчер, изучая мое лицо.

Я не был таким ни тогда, ни сейчас. Единственное, в чем я был уверен, так это в том, что не хотел знать, и годы спустя ничего не изменилось. Эта маленькая девочка была моей. Независимо от того, текла в ней моя кровь или нет, я был бы в этом чертовски уверен. У нее был бы отец — я многим ей обязан. Это была не ее вина, что взрослые в ее жизни устроили беспорядок. Это не было бременем для ее крошечных плеч.

— Ты не можешь забрать жучка, — сказал я, качая головой.

Она подняла глаза, и мое сердце почти остановилось. Время от времени я ловил на ее лице отблески Бена. То, как она задумчиво изгибала рот вправо или хмурила брови.

— Почему бы и нет? — спросила она, и ее губы изогнулись вниз.

— Некоторые существа не предназначены для содержания в клетках, Персик, — сказал я, убирая волосы с ее лица. — Ты должна позволить им оставаться свободными.

— Но я люблю его... — Лана на мгновение задумалась. — Это все еще любовь, если я позволю ему жить снаружи?

— У любви нет границ, Лана.

Объяснение, казалось, успокоило ее беспокойство. Она просияла, ее поза выпрямилась. И вот оно. Семя сомнения, которое перевернуло мой желудок и посеяло надежду. Ее улыбка. Она была точной копией моей, когда я был в ее возрасте.

Я проглотил комок эмоций, скопившийся в моем горле.

— Хочешь съесть мороженое, пока твоя мама не пришла и не забрала тебя? — спросил я ее.

Покачивание ее пальцев на ногах сказало мне все, что мне нужно было знать.

Она была моей, сейчас и всегда.

В таком большом городе, в котором проживало более шестисот тысяч человек, было необычно испытывать когнитивные отклонения. Но, словно мираж или иллюзия, там была моя энергичная брюнетка, выходящая из Pru воскресным днем со своим черным клатчем Hermes в руках и незажженной тонкой сигаретой, зажатой в темно-красных губах. Сшитые на заказ черные брюки сигарного цвета длиной три четверти плотно облегали ее стройные ноги, изящные лодыжки обтягивали босоножки на шпильках с открытым носком, темные волосы были собраны сзади в гладкий конский хвост, хвост удобно перекинут через плечо накрахмаленной белой блузки с закатанными до локтей рукавами. Она боролась с зажигалкой в руках, большим пальцем несколько раз нажимая на колесико зажигания, пока не добилась пламени. Поднеся зажженный кончик к сигарете, я наблюдал, как при затяжке ее щеки ввалились, а голова запрокинулась к яркому, безоблачному небу.

Я крепче сжал руку Ланы, этот жест остался незамеченным, когда она вприпрыжку побежала в сторону кафе-мороженого, не заботясь ни о чем на свете. Я мог бы отвезти ее куда угодно, но в Бэк-Бэй была одна из лучших лавок-мороженых в штате.

Или, может быть, какая-то оптимистичная часть меня надеялась, что я мельком увидел бы Марию.

Лана тихо ахнула рядом со мной, каблуки ее легких кроссовок заскользили по тротуару и остановились. Я остановился, взглянув на нее сверху вниз, когда она вцепилась в мою штанину.

— Ты видишь это? — застенчиво спросила она.

Я проследил за направлением ее взгляда, сверхосознание своего тела пронзило меня. Мария застыла на месте, ее взгляд был прикован к бабочке в двух футах от нее, которая нетерпеливо хлопала крыльями, пока не приземлилась на спинку скамейки напротив Pru. Я не был экспертом, но у меня было смутное воспоминание из одной из книг Ланы о том, что появление бабочки было немного редким явлением, учитывая, что еще не был конец апреля.

Мария пристально смотрела на бабочку, выпуская струйку дыма из уголка рта, когда смотрела на маленькое существо. Ее ярко окрашенные паутинные крылышки вяло трепетали. Она не двигалась, просто оставалась на месте, наблюдая.

— Папочка, это так красиво, — пробормотала Лана.

— Да, — согласился я себе под нос. — Она такая.

Плечи Марии поникли, голова наклонилась вперед, ресницы сомкнулись в тугую линию. Задумчивая. Она легко переносила этот взгляд; он пришел к ней так же естественно, как скрытое воспоминание.

Моя неожиданная волна гнева пришла из ниоткуда, обрушившись на меня со всей силой, словно прорвалась плотина, сдерживающая весь мой самоконтроль.

Мне следовало с самого начала оставить Марию в покое. Мне не следовало преследовать ее дальше той ночи, потому что она не заслуживала тех осложнений, которые я принес с собой.

У меня был багаж. Я всегда уклонялся и говорил, что Мария — единственная, у кого были страхи, но, честно говоря, это всегда был я. Теперь я увидел это и понял почему.

Это было потому, что влюбиться в нее было легко, даже когда я этого не хотел. Потому что даже сейчас, зная, что она предпочла бы видеть мою голову прикрепленной к самому острому месту колокольни Арлингтонской церкви под звон колоколов, я ничего не мог поделать с тем, что меня необъяснимо тянуло к ней. Что я хотел сказать ей, чтобы она выпрямилась, подняла подбородок и посмотрела прямо в глаза.

У нее была вся власть. Вся до последней унции. И теперь, когда я потерял ее таким катастрофически непоправимым образом, я не мог избавиться от ощущения, что она ушла навсегда.

Я всегда думал, что это она боялась, но это был я. Я боялся Марии Таварес. Слишком боялся рассказать ей о взволнованной маленькой девочке, чья рука тепло сжимала мою, которая снова дала мне цель после развода, когда у меня не было ничего, кроме обиды. Что я нуждался в Лане так же сильно, как она нуждалась во мне.

Словно услышав мои мысли с расстояния двадцати футов, Мария нахмурилась, а затем без предупреждения перевела взгляд в мою сторону. Ее губы приоткрылись, брови приподнялись. Она попыталась проглотить нервный комок в горле, когда ее взгляд упал на Лану. Она отшатнулась, на долю секунды показалось, что у нее подкосились ноги.

Затем это выражение мелькнуло на ее лице. То, с которым я был знаком больше всего. Предательство.

Пожалуйста, не убегай. Позволь мне объяснить. Мольба отразилась на моем лице, когда ее разъяренные глаза встретились с моими. Что угодно. Я бы отдал все, лишь бы она дала мне шанс. Но она этого не сделала.

Она приняла решение, как я и всегда знал.

Я не стал просить Марию остановиться, когда она пошла в другую сторону. Я отпустил ее.

Потому что, как и Берт, некоторые вещи нельзя было держать в секрете.

Некоторым существам лучше оставаться на свободе.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Я не знала, как я сюда попала. Все, что я знала, это то, что дверца моей машины показалась мне невероятно тяжелой, когда я толкнула ее, и мои туфли на каблуках коснулись асфальта полукруглой подъездной дорожки. Мой желудок скрутило, обещание рвоты было почти явным, когда я заставила свое слабое тело подняться с водительского сиденья, каждый вдох давался мне с трудом, когда я слабо захлопнула дверцу машины и, пошатываясь, обошла капот на нервных ногах, которые угрожали мне отказать.

Генри был прав. У меня не было друзей.

Я отправилась в единственное место, которое, как я знала, было безопасным, в единственное место, где меня встретили бы без осуждения, хотя я этого и не заслуживала.

Я была в этом доме всего один раз в жизни. Тридцать две минуты и сорок семь жалких и мучительных секунд на новоселье Шона и Ракель. Я ненавидела пригороды, вот как я это оправдывала. Я ненавидела эти крошечные спальные кварталы и все, что они собой представляли. Жизнь, которой я не хотела. Семьи и ухоженные лужайки с вечным счастьем, в которое я не верила. На полукруглой мощеной подъездной дорожке отсутствовал "Рэнглер" моего брата, но "Чероки" Ракель был в конце, покрытый легкой пылью из зеленых листьев, свидетельствующей о прошедшей несколько дней назад буре, которая преждевременно сорвала с ветвей распускающиеся листья, усеяв землю, как мусор. Темно-серый кирпичный дом, который мой брат реконструировал после того, как несколько лет назад пара придурков совершили поджог, был достоин открытки — изысканная крыша из бруса, гордые мансардные окна, ровный ряд белых оконных рам и потрясающий портик, который выступал вперед и вел к обшитой панелями входной двери, обрамленной по бокам богато украшенными длинными прямоугольными окнами.

До меня донесся аромат цветущих ухоженных кустов лаванды по обе стороны от ступенек крыльца, словно бальзам на мои лихорадочно соображающие мозги. Этот запах был единственным, что удерживало меня от рвоты на их красивых ступеньках крыльца. Поспешив к двери, я подняла руку, прежде чем нерешительность поприветствовала меня.

Из всех мест, куда я могла поехать, почему именно буколический Итон, Массачусетс, и дом моего брата? Его даже здесь не было. Действительно ли я намеревалась найти утешение в его жене, женщине, о которой так много лет назад ошибочно судила? Женщина, чью жизнь я исследовала, препарировала и сочла недостойной его, точно так же, как я поступила со многими другими до нее?

Крошечные песчинки в моих песочных часах иссякли, а приход моего оправдания ничуть не приблизился. Замок на входной двери щелкнул, деревянная перегородка широко открылась, явив ту самую женщину, которую я так давно анатомировала и поместила на чашку Петри, чтобы тщательно изучить.

Боже, Ракель была очень беременна. Я была уверена, что где-то есть правило, согласно которому нельзя так говорить о беременных женщинах, поэтому я оставила комментарий при себе. Или, может быть, всему виной было трикотажное облегающее платье в черно-серую полоску с коротким рукавом, облегающее ее миниатюрную фигуру. Будь то платье или триместр, все это напоминало мне, что время постоянно текло. Единственная вещь, которую я не могла остановить или контролировать, всегда была немного вне моей досягаемости.

Я тратила впустую так много времени на беготню — времени, которое я никогда не смогла бы вернуть.

Темно-каштановые волосы Ракель были убраны с лица в небрежный пучок у основания шеи, нахмуренные брови сошлись вместе, хотя уголок рта приподнялся в полуулыбке. Она не имела ни малейшего представления о том, почему я явилась сюда без предупреждения, не больше, чем я сама, но она не отказала мне.

— Это приятный сюрприз, — наконец сказала она, отступая от двери и открывая ее шире для меня.

Она поманила меня внутрь сложенной рупором рукой.

— Заходи.

И в этот самый момент мой желудок скрутило, и горькая кислота подступила к горлу, хотя наружу ничего не вышло. Что за гребаная шутка. Я действительно проделала весь этот путь в пригородный ад, чтобы меня вырвало на их крыльце? Чтобы найти здесь утешение, которого я не заслуживала? Согнувшись в талии, я уперлась руками в колени, мое горло сжалось, когда кашель разорвал меня, хотя наружу ничего не вырвалось.

— Мария, черт возьми! — Ракель вскрикнула, бросаясь ко мне. — Пойдем.

Ее рука обняла меня за спину, успокаивающе сжимая, прежде чем она повела меня в глубь дома. Входная дверь со щелчком закрылась. Ее теплая ладонь вспыхнула на середине моей спины, успокаивающе двигаясь взад-вперед, пока я снимала туфли.

— Давай усадим тебя, а потом я приготовлю тебе чашку чая.

В этом жесте уже было больше доброты, чем я когда-либо проявляла к кому-либо еще. Единственное, что я больше всего уважала в своей невестке, это то, что у нее не было привычки требовать объяснений, когда было очевидно, что кто-то находился в эпицентре эмоционального напряжения.

Все, что я могла сделать, это воспроизвести то, что увидела, выходя из офиса в попытке отвлечься на несколько часов работы — эту крошечную, жизнерадостную девочку с копной карамельно-каштановых волос и ее крошечной ручкой, вцепившейся в его руку.

У Джордана был ребенок.

У него был ребенок, улыбка которого была такой же, как у него, и который смотрел на него снизу вверх, как на лучшее существо в мире.

У него был ребенок.

Ребенок, которого он назвал… Персик.

— Как ты узнала? — спросила я Ракель, когда она обогнула диван после того, как усадила меня на него, и босиком вразвалку направилась к их впечатляющей кухне.

Ее шаги замедлились, голова слегка склонилась через плечо.

— Как я узнала, что? — допытывалась она. В ее взгляде промелькнула усталость, за которой последовало недоверие.

— Что у Джордана есть ребенок.

Я вспомнила ее вопрос на свадьбе, зарождающееся любопытство, расцветшее на ее лице, и вопрос, оставшийся без ответа. Я думала, что запрос был глупым, но теперь я знала, что единственным глупцом была я. Там был знак, и я каким-то образом пропустила его.

Ты пропустила это, потому что была поглощена гневом, неправильно направленным на всех и вся, — подумала я.

Я изучала ее реакцию, ища подсказки. Ракель сглотнула, выражение ее лица выдавало попытку оставаться скрытной. После еще одного момента и явного внутреннего спора с самой собой, она согласилась, нарочито медленно кивнув головой.

— Я только подозревала.

— Каким образом?

Она повернулась ко мне лицом полностью, ее руки обхватили грудь, предплечья балансировали на животе.

— Мария, до того, как я начала писать книги, я много лет был обозревателем. Это была моя работа — постоянно подозревать.

Ее взгляд метнулся к одной из ее книг, гордо выставленных на встроенной книжной полке рядом с телевизором, прежде чем она опустила подбородок и уставилась на свои не начищенные пальцы ног.

— Джордан многое понял о поведении Шона в последнее время. Для меня это просто имело смысл, поэтому я предположила, что кто-то с такой большой информацией должен иметь непосредственный опыт отцовства.

У меня на мгновение перехватило горло.

— И Джордан так и не ответил.

Черт возьми. Это было так очевидно даже тогда. Почему я не вникла подробнее в вялый ответ Джордана? Верно, потому что я была зациклена на женитьбе Дуги. Дуги, источник почти всех наших проблем в этой дерьмовой попытке наладить отношения. Если бы он не женился...

Что именно я бы сделала?

Ничего. Абсолютно ничего.

Когда я перестала бы обвинять его и Пенелопу во всем?

Ракель взглянула на меня, покусывая уголок рта.

— Если подумать, он этого не делал. В тот день столько всего произошло, что я едва могу вспомнить, — она изучала меня еще мгновение. — Ты поэтому здесь? Он тебе сказал?

Я даже не смогла изобразить обиду, как будто это была единственная причина, по которой я сюда пришла. Все, что я могла сделать, это слабо покачать головой. Отвращение к себе пронзило меня изнутри, сжимая грудь.

Это была моя вина. Я во всем виновата.

Ракель поморщилась.

— Ты только что узнала? — она этого не сказала, но я мог расслышать. Я узнала об этом случайно?

Я кивнула, мои синапсы снова заработали, когда масштаб моей реальности стал для меня яснее.

— У меня нет друзей.… Я не… Я не знала, с кем поговорить, — трезво призналась я, всепроникающая пустота в моем животе угрожала поглотить меня целиком.

Ни друзей, ни кошки, ни парня, ужасные отношения с моей матерью, которой было наплевать на то, что она щадила мои чувства. Мне больше некуда было обратиться, и я никогда в жизни не чувствовала себя более уязвимой, более незащищенной. Даже в этом безопасном убежище в комнате было невыносимо душно, несмотря на раннюю весеннюю погоду. Пот выступил на моей коже, когда я сделала глубокий вдох и оттянула вырез блузки.

Я пыталась вести переговоры с подавляющим чувством страха, сковывающим мои внутренности. Пожалуйста, не сейчас. Не здесь. Только не перед ней.

— Мой психотерапевт сказал, что у меня нет друзей. Прости, что я заявилась вот так, без предупреждения.

У нее было так много других, более неотложных дел, с которыми нужно было разобраться, судя по куче крошечных детских вещей, сложенных в корзине для белья у подножия лестницы, и уже собранному манежу, стоящему в углу их гостиной. Она вынашивала гнездо, или что там обитают будущие матери, а я была здесь. Скулила.

Она проигнорировала мои извинения, приподняв бровь, напоминая мне прежнюю версию себя, ту, что была до замужества и детей. С обаянием любого истинного эмигранта, родившегося и выросшего на юге, она произнесла нараспев:

— Твой терапевт, похоже, настоящий придурок.

Я задавалась вопросом, знала ли она о моей стычке с Пенелопой, сказала ли она ей, что у нас был общий терапевт. Я слышала биение своего сердца в ушах, каждый настойчивый стук заглушал мои собственные мысли, мой рот опережал сам себя. Все осознали это раньше, чем я. Столько денег на образование в Гарварде, а я даже, блядь, не могла понять, когда у парня, с которым я встречалась, родился ребенок. Комната закружилась еще сильнее, мой рот стал работать быстрее.

— Он был прав. Генри, мой психотерапевт, — сказала я, тяжело дыша в панике. — Он был прав. У меня нет друзей и не с кем поговорить, и я знаю, что не должна быть здесь прямо сейчас, но...

— Конечно, ты должна быть здесь, — мягко прервала она меня, протягивая обе руки, чтобы остановить.

Она встретилась со мной взглядом и подняла голову, чтобы продемонстрировать, как я должна вдыхать через нос и мягко выдыхать через рот.

Чтобы у меня не было учащенного дыхания. Как и сказал Джордан.

Гребаный лживый мудак.

Ракель опустила руки.

— Тебе здесь всегда рады, Мария... И у тебя есть я.

Она провела ладонью по округлости своего живота, задумчиво улыбнувшись мне, прежде чем отвернулась и исчезла на кухне.

Надув щеки, я подтянула колени к груди и попыталась замедлить ход мыслей, пока мои глаза блуждали по их гостиной. Их жилище не было похоже на мое. В нем было это качество, понимаете? В нем жили. Улики лежали на их кофейном столике вместе с чьей-то забытой кофейной кружкой, открытой потрепанной копией "Долины кукол" лицевой стороной вниз и разномастными подушками. От него веяло теплом. Здесь не было холодно. Здесь была любовь, настоящая. В этом доме смеялись. Они подрались здесь и помирились здесь... И...

Они выжили. Когда я это делала? Все, что у меня было — это дерьмовая версия, новообретенной парализующей тревоги и пятнадцатилетний комплекс, что я никогда не стала бы достаточно хороша ни для кого — ни для мамы, ни для фирмы. Не имело значения, сколько у меня денег, не имело значения ликование, которое испытала бы я в молодости по поводу состояния моего впечатляющего гардероба. Ничто из этого не имело значения. Все это было несущественно, потому что это был фарс. Шарада. Я была хорошо отрепетированной ложью в Louboutins.

Что, черт возьми, я должна был показать за свою жизнь?

И не заставляй меня начинать с любовной части.

Их мебелью была в основном старая поношенная мебель Шона, с другими, менее узнаваемыми дополнениями, разбросанными по всей комнате — плотное вязаное одеяло в луже у изножья дивана, вмятина посередине, как будто моему брату нравилось это место.

Маленькие растения в разномастных горшках стояли вдоль массивного подоконника, выходящего во двор, за каждым растением явно ухаживали, без единого желтого пятнышка. Я не могла даже ухаживать за растением. Неужели я действительно думала, что смогла бы наладить отношения?

Я покачала головой, прогоняя эти мысли, слушая, как Ракель возилась на кухне, в то время как мои глаза продолжали свое путешествие. На каминной полке стояли две незажженные свечи, посередине стояла их свадебная фотография в черной рамке. Они отказались от блеска и гламура, устроив бракосочетание в здании суда. Мой брат в серых брюках и белой рубашке, Ракель в белом блейзере, чтобы замаскировать небольшую выпуклость во время беременности. Их непоколебимое обожание друг к другу отражалось на фотографии даже с другого конца комнаты. Каково это — быть таким блаженно счастливым? Вы готовы отказаться от своих угрызений совести и своей системы убеждений, и все это в обмен на слепую веру в кого-то другого? Меня так разозлило их спонтанное решение пожениться, оказаться там...

Мой взгляд переместился с их свадебной фотографии на другую — моих родителей. Моя мама в восемнадцать лет в взятом напрокат свадебном платье с высоким вырезом, оборками на талии, как у бального платья, с богато украшенной кружевной вуалью, прикрепленной к толстому головному убору, обернутому вокруг блестящего пучка на макушке. В ее руке был букет, когда она гордо стояла рядом с моим стойким отцом, которому было всего двадцать лет, его руки были заложены за спину, на черно-белой фотографии его черный костюм был безупречен. Его худощавая фигура возвышалась над ней, и хотя рот оставался плоским, в выражении его лица было что-то такое, что создало у меня впечатление, что в тот момент он верил, что у него было все.

У него была мама.

Ни у кого из фотографов не было ни малейшей заботы о том, что было бы дальше. Интересно, знала ли тогда Ма, какая жизнь уготована ей после двадцати лет совместной жизни, если бы она все равно вышла за него замуж? Если бы она знала, что умерла бы позже него, что он оставил бы ее и их четверых детей в стесненных финансовых обстоятельствах, если бы она все еще ответила: — Да.

Мне стало интересно, сожалела ли мама о чем-нибудь.

— Трина так похожа на нее на той фотографии, да? — спросила Ракель, прерывая ход моих мыслей, ставя дымящуюся горячую кружку на подставку.

Я кивнула. Сейчас у Ма и Трины было много общего, но Трина легко могла бы быть маминой близняшкой в семидесятые, если бы перекрасила волосы в свой естественный темно-каштановый оттенок, избавилась от пирсинга в носовой перегородке и обильного использования черной подводки для глаз.

— Шон когда-нибудь рассказывал тебе, как они познакомились? — спросила я.

Ракель на мгновение задумалась.

— Кажется, он упоминал что-то о... Окне?

Я не могла удержаться от смеха. Это была правда, и весь сценарий ухаживания был довольно нелепым по североамериканским стандартам.

— Мой дедушка разрешал моему отцу разговаривать с моей мамой только раз в неделю. По воскресеньям он приходил к ним домой после церкви, подходил к окну их кухни и целый час разговаривал с моей мамой.

Ракель тяжело вздохнула.

— Он определенно действительно любил ее.

По какой-то причине такое простое наблюдение внесло всю ясность, в которой я когда-либо нуждалась. В тот момент я получила ответ, даже не спрашивая маму. Она бы снова вышла замуж за папу. Мама выходила бы за него замуж снова и снова, несмотря на то, как складывалась для них жизнь. Она верила в него так же, как он верил, что она стоила того, чтобы тратить на нее один-единственный час в неделю и те архаичные ограничения, которые наложил на них мой дед.

Ракель отступила назад, нащупывая ручку кресла, прежде чем бестактно опустилась, тяжело вздохнув.

— Боже, я не могу дождаться, когда у меня будут эти дети. У меня чертовски сильная изжога, — она осмотрела опухшие ступни. — И верни мне лодыжки. Ты веришь в размер этих штуковин?

Она задумалась.

— Они не так уж плохи, — тихо ответила я, наблюдая, как она вытянула ноги, чтобы опереться ступнями о край кофейного столика.

Естественно, это была ложь. Сейчас они действительно выглядели хуже, чем на свадьбе. Ракель пожала плечами, положив локоть на подлокотник кресла, ее подбородок уперся в кулак, как в насест, когда ее взгляд цвета корицы впился в меня.

Я знала, что мое избегание подошло к концу.

— Итак... Ты хочешь поговорить об этом?

— Мне нужна минутка, — призналась я, потянувшись за горячей кружкой с ало-красно-белым логотипом BU на лицевой стороне — ее альма-матер — и внезапно почувствовав страстное желание проглотить эту ароматную жидкость. Я поморщилась, как только оно коснулось моего неба. На вкус оно напоминало вареные цветы — я предпочитала мяту.

— Ромашка, — предложила Ракель с милостивой улыбкой. — Очевидно, это полезно для твоих нервов.

— Очевидно?

— Так говорит Пенелопа, — я вздрогнула, но она не заметила. — Я не пью это дерьмо.

Поставив кружку обратно, я подтянула колени к груди, обхватив икры руками. Подняв глаза на Ракель, я обнаружила, что поражена неожиданной добротой и терпением, читающимися в выражении ее лица.

Я этого не заслуживала, и все же она не торопила меня. Она откинулась на спинку стула, подушечками пальцев поглаживая швы на коже, и закрыла глаза.

— Я хочу собаку, — лениво сказала она, затянувшись и удовлетворенно вздохнув.

Поворот сбил меня с толку, но я все равно внимательно слушала.

— Большой золотистый ретривер размером с миниатюрную лошадь или что-то в этом роде.

Я не ответила, пытаясь представить своего брата с собакой. В детстве у нас никогда не было домашних животных. Мои родители считали, что место животных на улице.

— Но Шон категорически против этого.

— Веселая полиция, — процитировала я ее.

Оставаясь с закрытыми глазами, она щелкнула пальцами и указала в мою сторону.

— Вот именно. "Веселая полиция". Он думает, что это будет уж слишком, — она откинула голову назад, ерзая на сиденье, пытаясь устроиться поудобнее. — Знаешь, я никогда не хотела детей.

Она провела языком по нижней губе, как бальзамом, втирая свою более тонкую верхнюю губу в нижнюю.

— Но теперь, когда я беременна, все, что я могу делать, это мечтать о том, чего еще я всегда хотела в детстве.

— Что вы имеете в виду?

Она медленно открыла глаза, одарив меня жалобной улыбкой.

— У всех нас в детстве были фантазии, от которых мы отказались, как только начинаем понимать мир, Мария. Некоторые мы исследовали, а другие держали взаперти в тесных коробках. То, чего мы надеялись достичь, когда вырастем и некому будет сказать нам "нет" или что мы не можем. Все, чего я когда-либо хотела, это писать книги и вывезти Холли Джейн к чертовой матери из Саути.

Ее акцент усилился, когда она с трудом произнесла имя своей покойной сестры. Она скривила губы, ее горло сжалось от эмоций, в то время как глаза быстро смахнули слезы.

— Но когда из этого ничего не вышло, и она умерла, я перестала видеть сны. Я полностью верила, что такие люди, как я, не заслуживали ничего хорошего.

Я могла догадаться, что произошло дальше, банально это или нет.

— А потом ты встретила Шона?

Она тихо рассмеялась про себя, и в ее глазах появилось отсутствующее выражение.

— А потом я встретила Шона, и он выбросил все, что, как мне казалось, я знала о себе, в окно, — Ракель наклонила голову в мою сторону. — Иногда мы думаем, что знаем о себе все, что только можно знать, а потом кто-то появляется и говорит нам, что мы все неправильно поняли.

Я поняла, к чему она клонила, но ощущения были другими.

— Я не знаю, почему он скрывал от меня что-то настолько важное.

— По той же причине, по которой ты узнавала обо мне много лет назад, — сказала она.

В этом заявлении не было испуга, просто простой факт, который я не могла оспорить, хотя и поморщилась. Мой поступок привел к падению моего брата. Он чуть не потерял ее навсегда.

— Мы опускаем правду, потому что боимся того, что произойдет, если мы раскроем все наши карты слишком рано.

— Я узнавала о тебе не поэтому, — призналась я, качая головой. — Я просто боялась, что...

— Что я была недостаточно хороша, — закончила она за меня. — Я знаю, мы уже обсуждали это раньше.

Ее руки были сложены вместе, покоясь на животе, и этот жест был пугающе материнским.

— Я хочу сказать, что ты обратилась ко мне, потому что хотела защитить свою семью, и я действительно люблю тебя за это, — серьезно сказала она, сжав губы. — Но Джордан не сказал тебе, что у него есть ребенок, это было сделано для того, чтобы защитить своего ребенка, себя и тебя.

— Он все еще лгал.

Ее губы задумчиво покачивались из стороны в сторону.

— Секрет — это отстой, я знаю, поверь мне, — ее взгляд смягчился. — Но иногда мы должны заглянуть за пределы упущения, чтобы понять почему.

Именно недвусмысленная убежденность в ее заявлении притупила мой гнев.

— Знаешь, в том, чтобы встречаться с отцом, есть много преимуществ, — продолжила она, глядя на меня, покачивая бровями.

Я верила, что ее намерением было заставить меня почувствовать себя лучше. Почему-то от этого мне стало только хуже.

— Преимущества? — спросила я, и черты моего лица стали какими-то усталыми.

— На них можно положиться.

— Властные, — возразила я.

Она отмахнулась от меня.

— Они в восторге.

— Удушающие.

— Они знают, как любить кого-то больше, чем самих себя.

Мое согнутое тело напряглось на ее диване, мой взгляд опустился на мои колени. У меня не было возражений на это.

— Я не могу указывать тебе, что делать, Мария, но я не думаю, что ты должна бросать его из-за этого.

Почему она не видела того, что видела я? Почему она была такой непреклонной?

— Он солгал, — процедила я сквозь зубы.

— Хорошие люди иногда совершают ошибки. Мы судим о них по сумме целого, а не по сноске.

Ракель почесала затылок, склонив голову вправо. Она пробормотала что-то неразборчивое себе под нос, а затем решилась: — Я думаю, тебе нужно спросить себя, совпадают ли ложь и наказание. Это должно много значить для меня.

Ее лицо сморщилось, ее глаза впились в мои.

— Если бы я могла вернуться и сыграть некоторые роли по-другому, Мария, чтобы наверстать время, которое я потеряла с твоим братом, потому что была такой... Чертовски упрямой, — она громко выдохнула, с сожалением качая головой. — Я бы так и сделала, потому что это время я не вернусь, даже несмотря на то, что сейчас у нас все хорошо.

Мое сердцебиение громко отдавалось в ушах. Я практически чувствовала, как каждый кровеносный сосуд сжимался и раскрывался в моих венах, когда я встретилась с ее взглядом.

— Мы ведем себя так, чтобы выжить, и потому что верим, что у нас нет ничего, кроме времени, и если внутри тебя есть хотя бы капля сомнения, которая заставляет сомневаться в справедливости твоих действий, следует прислушаться к этому.

Разочарование заставило меня выпалить:

— Он скрывал это от меня...

Ракель повысила голос, ее заявление перекрыло весь водоворот шума в моей голове.

— Мария, перестань упрямиться, ради всего святого. Ты защищаешь себя не так, как думаешь. Я знаю, в это трудно поверить, когда твоя голова так глубоко засунута в собственную задницу.

Мой рот приоткрылся, меня охватило чувство вины за то, что я вызвала ее гнев. Она сдула прядь волос с лица.

— Я не пытаюсь быть сукой, правда, нет. Но с самого начала то, как ты вела себя с ним, напомнило то, как я вела себя с Шоном. Давила на него сильнее, чем на кого-либо другого, чтобы он доказал, что достоин. Позволь мне быть той, кто скажет тебе, что это того не стоит.

Шум шин на подъездной дорожке прорезал напряжение, назревающее между нами.

— Я не собираюсь указывать тебе, что делать, — поспешно продолжила Ракель, переводя взгляд с их фойе обратно на меня. — Просто дай ему возможность изложить свою точку зрения, и если ответа окажется недостаточно, то, по крайней мере, ты будешь знать, что приняла разумное решение, а не исходила из эмоционально иррациональных побуждений.

Была ли я эмоционально иррациональна?

Входная дверь открылась, длинная тень Шона заполнила коридор, когда солнце коснулось его спины. Мой брат послал мне дерьмовую ухмылку, когда вышел за дверь. Его рука сжимала коричневый бумажный пакет.

— Ты далеко от дома, Дороти.

Я беззастенчиво отмахнулась от него, чем заслужила его лающий смешок. Он сбросил туфли на коврик для обуви и прошел в гостиную. Ракель просияла, взглянув на пакет с продуктами.

— Ты получил товар?

Он измученно выдохнул, что-то, очень похожее на отвращение, искривило его рот.

— К сожалению.

Она легкомысленно захлопала в ладоши.

— Твои дети в долгу перед тобой.

Ракель протянула ему руку, нетерпеливо шевеля пальцами. Шон поставил сумку на кофейный столик, обеими руками помогая жене подняться на ноги. Я наблюдала, как она рылась в пакете с продуктами, вытаскивая банку маринованных огурцов и зефирный крем.

НЕТ… не было никакого способа...

Она бросила на него застенчивый взгляд, хлопая ресницами и протягивая банку с маринованными огурцами.

Шон громко застонал.

— Я готовлю ужин через час, Хемингуэй, — сказал он.

Она не сдвинулась с места.

— Моя матка буквально давит мне диафрагму, — ответила Ракель, надув губы. — Маринованные огурцы, пожалуйста.

Было ясно, что он проиграл эту недолгую войну. Шон покачал головой, взял банку, пока она снимала крышку и защитную кожуру с крема. Он с легкостью открутил крышку, и в нос мне ударил неприятный, хотя и острый запах уксуса и душистого укропа. Я с ужасом наблюдала, как Ракель без малейших угрызений совести выудила маринованный огурец из банки и размашистым движением воткнула его в ровный слой зефирного крема.

— Это... — я наблюдала, как она откусила от него, и на ее лице тут же появилась улыбка, как будто она только что съела блюдо, отмеченное звездой Мишлен, а маринованный огуречный сок потек по ее руке.

— Отвратительно, — закончил за меня Шон.

— Восхитительно, — простонала Ракель, откидывая голову назад и продолжая жевать.

— У тебя все платье в маринадном соке, — сказал Шон, изо всех сил пытаясь сдержать веселье от выходок жены. — И у тебя крем в уголке рта.

Ракель пожала своими изящными плечами, испустив еще один восхищенный вздох, откусив еще один щедрый кусочек от маринованного огурца, а затем попыталась смахнуть языком крем во рту.

— Ты пропустила это.

Он медленно приблизился к ней, проведя большим пальцем по уголку ее рта, чтобы поймать оставшийся там кусочек зефира. Сунув подушечку большого пальца в рот, он приподнял бровь, глядя на нее, его кадык дернулся, когда он сглотнул.

Она улыбнулась ему.

— Неплохо, правда?

— Я настаиваю на ужин, — он взглянул на меня, окидывая беглым взглядом. — Хочешь остаться на ужин?

Я покачала головой.

— Мне пора идти.

— Горячее свидание с Джорданом? — он поддразнил.

Мое сердце ушло в пятки, желудок сжался, когда американские горки эмоций заставили меня прокатиться еще раз, прежде чем я была готова.

Прежде чем я успела отреагировать, вмешалась Ракель.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь получать ответы, — сказала она, пытаясь пролить свет на ситуацию, пока я барахталась.

Шон сделал паузу, когда до него дошло, что она намекала на непристойность, затем издал драматический звук рвоты. Он поднял руки в знак капитуляции, едва сдерживая гримасу на лице.

— Хорошо, хорошо. Иди.

Сначала я обняла свою невестку, крепко обняв ее за плечи и пробормотала слова благодарности. Шагнуть в объятия Шона было совсем по-другому, потому что, хотя он ничего не делал, кроме дурачился со мной, он заметил то, что осталось невысказанным.

— Рискни, — пробормотал он мне в волосы.

Я судорожно сглотнула, наслаждаясь знакомым безопасным ароматом его пряного одеколона. Моя голова дернулась с быстрым кивком, затем я отстранилась, приглаживая свой конский хвост.

— И не будь незнакомкой, — он потрепал меня по подбородку. — Ты хорошо выглядишь в пригороде.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

У меня не было ни единого аналогового будильника в моей квартире, но тиканье было непрерывным. Каждая секунда почему-то громче предыдущей, постоянное напоминание о том, что, хотя я оставалась непоколебимой в своей решимости, время упорно шло.

Тик— так. Тик— так.

Если бы я призналась кому-нибудь, что в моей голове раздавалось неумолимое тиканье, мне бы посоветовали обратиться за профессиональной помощью.

Тик— так. Тик— так.

Я всегда считала себя той, кто полностью контролировала мысли и эмоции, но если я чему-то и научилась за последние пару недель, так это тому, что все это был фарс.

У меня никогда не было контроля, и это пугало меня.

Сидя на краю кровати, я уставилась на потемневший экран своего телефона, затаив дыхание, умоляя его зазвонить. Прошло три недели с момента моего открытия, и одна неделя с тех пор, как я видела его на прошлой неделе с дочерью перед Pru.

По общему признанию, с тех пор я намеренно медлила, пытаясь поймать его в кабине лифта, но обнаружила, что она пуста. Я вернулась в кофейню, где наши пути пересеклись, только для того, чтобы обнаружить, что она кишила людьми, воздух наполнен ароматом кофе, но его присутствия там нет. Я вышла из своего офиса, чтобы прогуляться, когда узнала, что он вышел на улицу пообедать, затаив дыхание и отчаянно надеясь, что смогла бы его заметить, но я этого не сделала.

Если бы я была наивной, если бы это вездесущее чувство трепета в моей груди и бешеный стук моего сердца, которые существовали только для него, прекратились, я бы поверила, что всего этого не было на самом деле — что я никогда не прикасалась к нему, что я никогда не чувствовала, как его чарующий рот накрывал мой, или ровный стук его сердца.

Он был реальным, но независимо от того, насколько сильно я заставляла свои мысли воплощать его в материальную форму перед моими глазами — телефон не звонил.

И я тоже не звонила. Хотя и не из-за отсутствия попыток. Я пыталась сделать это дважды, но слишком разнервничалась и повесила трубку до того, как звонок соединился.

Что я собиралась ему сказать? Говорить было нечего. Мы оба сделали выбор. Его выбор состоял в том, чтобы держать своего ребенка в секрете от меня, а мой состоял в том, чтобы пренебречь им, как только эта деталь стала известна.

Ракель была права во всем. Время ни для кого не останавливалось. Оно продолжало тикать. Напоминание об этом факте, очевидное в том, как мир продолжал вращаться. А я была упряма.

Это упрямство всегда шло мне на пользу. Именно оно подтолкнуло меня к тому, чтобы пренебречь желаниями моей мамы; оно привело меня в Гарвард. Эта упрямая решимость поддерживала меня все эти годы. Она помогла мне обойти то, что могло бы подстеречь меня. И все же каким-то образом я чувствовала, что находилась в тупике. Влево или вправо?

Я не выбрала ни то, ни другое. Я стояла неподвижно, мое сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах, а легкие горели. Чего я ожидала после всего? Помимо моего упрямства и решимости, я боролась с чем-то худшим, с тем, что, как всегда предупреждали мои родители, когда-нибудь укусило бы меня за задницу.

Моя гордость.

Я не могла найти в себе силы признать, что нуждалась в нем. Признать, что я хотела Джордана, нет, что я нуждалась в нем.… это бросало вызов всему, что, как я думала, я знала о себе.

Но время прояснило еще одну вещь. Если я была недостаточно важна для него, чтобы признать то, что я видела, и моя гордость была для меня важнее, чем обращение к нему, то так было лучше.

Поэтому, как только я смогла бы оторвать себя от края этой кровати, я нажала бы на полную перезагрузку и заново открыла то, кем, черт возьми, я была, и использовала бы это безжалостное упорство, чтобы получить то, что я хотела — контроль.

Я собиралась на партнерский ужин и хотела показаться на людях, как делала это всегда.

Одна.

Уэллсли был частью Большого Бостона, где проживало более двадцати тысяч человек со средним доходом семьи значительно больше ста тысяч. Много лет назад такое богатство произвело бы на меня впечатление. Сегодня все это казалось показным. Жадность. Пустота.

Чарльз жил в ярко-желтом доме в колониальном стиле, окруженном пышной зеленой растительностью, рядом с которой протекала извилистая и спокойная река Чарльз. Припарковавшись в конце выложенной кирпичом подъездной дорожки, я крепко сжала руль, разглядывая красивое здание.

Всего пару недель назад я была слишком взволнована, чтобы даже спать, из-за мысли о том, что находилась здесь. Теперь… теперь все это создало гложущую яму у меня в животе. У меня было так много, что я могла предложить этим людям. Я отдала им так много себя в этот момент, и даже не хотела требовать того, что заработала, только для того, чтобы попасть сюда.

Подъездная дорожка уже была забита шикарными автомобилями, прекрасно отделанный дом был ярко освещен, сдержанный свет пробивался из-за прозрачных штор, украшающих створчатые окна на каждом этаже. Заглушив машину, я прерывисто вздохнула, затем потянулась за телефоном, возмущаясь надеждой, которая пронзила меня, когда я коснулась кнопки "Домой".

Ничего. Ни единого уведомления. На самом деле, чего я ожидала?

Джордан однажды пресмыкался, и я... Я была неспособна общаться. Я действовала в рамках сделок и договоренностей, и теперь нашим отношениям пришел конец. Время заставило меня в полной мере осознать это.

Иногда люди были именно теми, за кого себя выдавали, и нам просто приходилось с этим мириться — включая вашего покорного слугу. Потянувшись за клатчем, я посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Моя броня была идеальной, в ней не было ни единой щели, несмотря на мое сомнительное психическое состояние. Моя фирменная помада oxblood нанесена идеально, черная подводка нанесена ровно с обеих сторон, ресницы длинные, темные и завитые.

Внешне я выглядела, как всегда, непроницаемой. Если бы только я могла наложить макияж, чтобы исправить эмоциональную опустошенность во взгляде. Я сильно покачала головой, как будто это могло выветрить эту мысль из моей головы, как Вытравливали Эскиз.

Я справилась бы с этим, как и всегда. Открыв дверцу машины, я выскользнула наружу. Весенний воздух окутал мои ноги. Дрожь ужаса разлилась по моей коже. Шелк платья-сорочки коснулся моих бедер, когда мои каблуки застучали по кирпичной дорожке, ведущей к двери. Мое черное платье было выбрано в консервативном стиле с высоким круглым вырезом и бесформенной талией, заканчивающейся немного выше колена, но...

Часть меня просто хотела слиться с толпой, найти признание среди них. Я сделала делом своей жизни всегда выделяться — быть самой красивой, самой умной, самой могущественной. И все же мысленно все, чего я хотела сегодня, — это исчезнуть, отказаться от всего, к чему я стремилась в этот самый важный вечер в моей карьере. Я не знала, что со мной было не так, куда подевалась моя решимость, кто я такая.

Возможно, Генри был прав во всем, что он утверждал. Мне все еще нужна была помощь, все еще нужно было выполнять работу. Недостаточно было просто ходить на еженедельный сеанс, сидеть в позе ребенка, используя момент неподвижности, чтобы просмотреть список моих счетов за месяц. Ведение дневника не было эффективным, если бы все, о чем я писала, было карьерными целями. Звонить маме было бессмысленно, если это просто приводило к тому, что один из нас раздраженно вешал трубку, когда неизбежно возникало недопонимание.

И это всегда приходило потому, что я не могла понять ее так же, как и она не могла понять меня. Я никогда не решалась попробовать.

Подняв украшенный львиной головой медный дверной молоток, прикрепленный к двери, я услышала осторожный, контролируемый шум празднества, происходящего внутри.

— Ты сможешь это сделать, Мария, — сказала я себе под нос, проводя рукой по животу, чтобы унять волнение трепещущих нервов. — Ты переживала и похуже.

Дверь открыла женщина миниатюрного роста, одетая в черно-белое платье с короткими рукавами, доходившее ей далеко до колен, и пару черных туфель на плоской подошве. Ее седеющие волосы были зачесаны назад и собраны в низкий пучок у основания шеи, а улыбка была гостеприимной.

— Добро пожаловать.

Она протянула руку в знак руководства, отодвигаясь с моего пути, чтобы показать изысканное фойе дома с его ярко-каштановыми полированными полами, искусно переливающейся люстрой с чем-то, что казалось сотней крошечных кристаллов, в центре высоких потолков и широкой изогнутой лестницей.

— В гостиной подадут напитки. Пожалуйста, следуйте за мной.

Женщина повела меня по широкому коридору на звук голосов.

— Мисс Таварес, сэр, — объявила она, к моему изумлению. Я даже не назвала ей своего имени.

С другой стороны, я полагала, что была единственной женщиной моего уровня в фирме. Чарльз посмотрел в мою сторону. Женщина по меньшей мере на десять лет моложе его держалась за его руку, одетая в дорогое светло-голубое платье с баской того же цвета, что и ее глаза. Платье облегало ее изящную талию, орехово-каштановые волосы были зачесаны волнами прямо за ниткой крошечного жемчуга на безмятежной шее.

— Мария, — произнес Чарльз голосом, который привлек все взгляды в мою сторону. — Я рад, что ты наконец смогла присоединиться к нам.

Наконец-то? Я пришла на десять минут раньше, но, оглядев комнату, заметила, что на меня смотрели еще дюжина пар глаз.

Шесть партнеров и их безупречные жены.

А потом появилась я — не на своем месте и, по-видимому, опоздала.

Что я делала? Ради этого момента я надрывала задницу. Я отказывалась проебать все это к чертям собачьим только потому, что впервые испытала приступ неуверенности. К черту все.

Вытянув спину, я проигнорировала трепет, пульсирующий во мне. Я проделала весь этот путь не для того, чтобы чувствовать себя дерьмово. Я, блядь, заслужила быть здесь, и я собиралась заставить их всех это осознать.

— Боюсь, пробки на Пайке, — сказала я, заработав несколько сочувственных, хотя и сдержанных смешков.

Чарльз понимающе улыбнулся и шагнул ко мне.

— Все эти деньги потрачены на дорожные сборы, и это остается одним из худших впечатлений от вождения в стране, — он взглянул на брюнетку, которая одарила меня изысканной улыбкой. — Мария, это моя жена, Нэнси.

Я протянула руку, вежливо пожимая ее.

— Рада с вами познакомиться.

— Я так много слышала о вас.

Она говорила с наигранным сочным акцентом, который казался натянутым — не совсем естественным, как у матери Пенелопы. Затем Нэнси сделала немыслимое. Она вытянула шею, перенеся свой вес вправо, чтобы заглянуть мне за спину, ее улыбка погасла.

— Чарльз упоминал, что ты приведешь кого-нибудь...?

Я внутренне съежилась. Я прямо не сказала, что приведу кого-то, Чарльз сказал мне привести кого-нибудь, и…

— К сожалению, он не смог присутствовать.

Ложь прозвучала почти правдоподобно для моих собственных ушей, настолько плавно и гладко, что, конечно, никто не усомнился бы в ней.

— Жаль, — усмехнулся Бретт с другого конца комнаты, выпятив грудь.

Его каменный взгляд метнулся к лощеной рыжеволосой девушке, сидящей рядом с ним на диванчике.

— Полагаю, именно это и происходит, когда такие люди, как ты, работают в этой области.

— Какие люди? — спросила я, наклоняя голову вперед.

Неужели он начал это дерьмо сейчас? Никто не произнес ни слова в ответ на его вопиющее женоненавистничество. Чертовски типично.

Никто, кроме одного. Его партнерша не ответила взаимностью на его чувства. Рыжеволосая уставилась на него, ее плечи поникли, когда она крутила большой камень на безымянном пальце.

— Я полагаю, Бретт имеет в виду, что, когда у двух людей есть собственные амбиции, иногда бывает трудно согласовать графики, — она скрестила руки на груди, свирепо глядя на него. — Разве это не так?

Он прочистил горло, его лицо покраснело, когда он кивнул.

— Именно… занятые люди, — поправился он.

Мудак.

Женщина оглянулась на меня.

— Я София, невеста Бретта.

— Приятно познакомиться.

— Напиток, Мария? — спросила Нэнси, привлекая мое внимание к себе.

— Пожалуйста.

С такой скоростью? Мне нужно было бы напиться, чтобы пережить остаток этой ночи.

Оставшееся время, проведенное в гостиной, прошло без сучка и задоринки. Бретт остался на своем диванчике, но его невеста взяла за правило подходить ко мне с самого дальнего от всех места, избегая его пристального взгляда.

— Надеюсь, он не всегда ведет себя с тобой как придурок.

Прежней мне хотелось рявкнуть на нее в ответ. Мне не нужен был ее медицинский осмотр. Вместо этого я опрокинула остатки шампанского обратно.

— Я имела дело и с худшими, — заверила я ее с тонкой улыбкой, получив от нее усмешку.

София украдкой оглянулась через плечо, а затем снова посмотрела на меня, ее темные глаза округлились.

— Я, наверное, не должна тебе этого говорить, но ты ему угрожаешь. Всегда угрожаешь.

Я хотела бы притвориться, что не знала о ее отзывах, но я знала. Я всегда знала, потому что Бретт был прав. В этом пространстве доминировали мужчины, и я знала, во что ввязывалась, когда занималась корпоративным правом. Я всегда должна была быть на три шага впереди него, а это означало, что я должна была показать ему, что к чему.

Я знала, что они установили бы для меня планку выше, чем для кого-либо другого, а стеклянный потолок разбить еще толще. Мне пришлось бы капитулировать перед вещами, которые мне не нравились, просто для того, чтобы разрушить это. Изучая комнату, слушая хор медных баритонов, гармонирующих с нежными интонациями, мне пришло в голову, что мы все просто играли роли тех, кем, по нашему мнению, должны были быть.

Я всегда верила, что мне суждено быть здесь. Теперь, с моим пустым бокалом из-под шампанского, который отражал огромную пустоту внутри меня, я не была так уверена. Внезапное прозрение заставило меня почувствовать себя немного неуверенно.

Несколько мгновений спустя нас провели в роскошную столовую с, возможно, самым длинным обеденным столом, который я когда-либо видела; деревянные стены украшали старинные портреты, изображающие обстановку девятнадцатого века.

Я устроилась в одном из чиппендейловских кресел с высокой спинкой и белой обивкой, наблюдая, как заполнялись остальные.

— Я попрошу Барбару убрать эту сервировку, чтобы освободить немного места, — сказала Нэнси, недовольно поджав губы и дотрагиваясь до нитки жемчуга у себя на шее, в ее голубых глазах вспыхнула жалость.

Я слабо улыбнулась ей, отчаянно пытаясь скрыть смущение со своего лица.

Я продолжала говорить себе, что не так уж и важно, что я одна. Многие люди были одни, но когда все посмотрели на свободное место рядом со мной, прежде чем обменивались взглядами со своими супругами, во мне поднялся уровень адреналина.

Почему мы не могли нормализовать отношения с успешными женщинами? Что более важно, почему я тратила каждое мгновение этого вечера, пытаясь предотвратить эмоциональный срыв, тоскуя по Джордану? Он этого не заслужил.

Проводя вспотевшими ладонями по шелку, я проигнорировала то, как они зацепились, и слегка вздохнула. Мне не нужна была терапия. Мне нужен был рецепт, чтобы взять это дерьмо под контроль — что-нибудь, что превратило бы мой мозг в белый шум, но не поставило на колени. Мне все еще нужно было быть работоспособной. Мне все еще предстояло поработать и проявить себя как личность.

Выступления. Боже, мы все просто выступали на сцене под названием жизнь. Но почему казалось, что это применимо только к людям в этом зале? Почему Шон и Ракель казались искренними? Почему Джордан... Нет, Джордан солгал.

Он неискренен, он такой… что, Мария? Он что? Он — единственное, о чем ты можешь думать, когда тебе следует сосредоточиться на самой важной ночи во всей твоей гребаной карьере.

Моя кожа горела с каждой секундой, капельки пота скатывались по позвоночнику, цепляясь за материал платья. Сколько еще осталось до окончания этой ночи? Если я пришла последней, могла ли я уйти первой?

— Барбара? — нетерпеливо позвала нэнси, ее взгляд сузился в направлении коридора. — Что удерживает...

Настойчивый стук мокасин Барбары по полированному полу был оглушительным. Я взглянула на грандиозную сервировку стола, ничего так не желая, как оказаться дома, на своем диване, с бутылкой красного вина на коленях, подальше от этой шарады, от этих людей, от...

— Приношу всем свои извинения.

Моя голова откинулась назад, мои глаза расширились при виде мускулистой фигуры Джордана в арке. Он провел рукой по переду своего облегающего блейзера. У него добродушный вид, волосы уложены, в прядях больше серебра, чем я помнила в последний раз — или, может быть, это было благодаря темно-синему оттенку его блейзера. Я забыла, какая острая у него челюсть, но без небольшого количества волос на лице я могла воочию убедиться, как напряглись эти мышцы, когда его глаза встретились с моими.

— Я задержался в офисе.

Ложь, правдоподобная, но ложь. Никто не сомневался, что была суббота. От нас ожидали сверхурочной работы.

— Джордан Ковач, мальчик мой! — Чарльз воскликнул, чуть ли не откидываясь на спинку стула, на его лице отразилось изумление.

Вспышка гнева застала меня врасплох, по моей коже побежали мурашки. Как, черт возьми, они узнали друг друга?

— Сэр, — модулировал Джордан, входя в комнату со всей уверенностью в мире.

Он протянул руку в направлении Чарльза.

— Мы живем в одном здании, но мне кажется, что прошло много времени с тех пор, как наши пути пересекались.

— Чарльз, пожалуйста, — поправил Чарльз.

Я никогда не видела, чтобы он улыбался так, как сейчас, как будто ему только что сказали, что он в шесть раз богаче или являлся дальним родственником королевы. — С кем ты... — он замолчал.

Джордан взглянул на меня, едва заметно кивнув головой.

— Извини, что опоздал, Мария.

Это было извинение. Не то, которого мы оба хотели от другого, но… Я стиснул зубы, заставляя себя не ломать маску.

— Я рада, что ты смог прийти, — ответила я, стараясь говорить как можно более намеренно и естественно.

Да, мы были парой, которая вместе разгадывала воскресный кроссворд для Boston Globe. Которые знали причуды друг друга — он забывал вытереть столешницу в ванной, когда брился, а я всегда старалась выдать еду навынос за домашнюю. Мы никогда не говорили о нашей работе за ужином, потому что это было наше время отвлечься от напряженной работы. Иногда я ночевала у него, иногда он у меня. У нас были отдельные ящики в комнатах друг у друга. Он знал обо мне все, и я знала о нем все, включая ребенка. Между нами не было секретов, только правда.

Именно так функционировали настоящие пары, верно?

Моя кожа вспыхнула, когда он изучал меня с другого конца комнаты.

— Я бы ни за что не пропустил это, — сказал он.

Тяжесть этих слов осела в коре моего головного мозга, посылая сообщение моему бешено колотящемуся сердцу, а в животе все перевернулось. Его длинные ноги сами донесли его до свободного места рядом со мной, но прежде чем он сел, он наклонился вперед, чтобы неожиданно поцеловать меня в изгиб щеки. Я боролась с волнением, пока его одеколон проникал в мои носовые пазухи, согревая ноющее тело.

Я скучала по нему. Я хотела большего. Больше от него, потому что в тот момент я поняла, что Ракель была права. Я отталкивала его, наказывала его, заставляла его что-то мне доказать. Я использовала тот факт, что он не был откровенен насчет того, что он отец, как оружие, чтобы оправдать свой гнев.

На мой взгляд, если он держал это в секрете, что мешало мне раскрыть это другим способом?

Барбара юркнула обратно в комнату, за ней последовали еще двое человек с подносами с едой. Не успела я опомниться, как ужин был в самом разгаре — столовые приборы звенели о хороший фарфор, бокалы снова наполнялись, негромкий смех перекрывал шепот голосов.

А еще был неуклюжий мужчина, который не осмеливался сказать мне ни слова, но непринужденно беседовал со всеми окружающими, как будто всегда была рядом.

Я подключила свой голосовой аппарат к работе.

— Спасибо, что пришел, — сказала я вне пределов слышимости всех остальных.

Джордан согласно кивнул в ответ на то, что сказал ему Мэтт, один из других партнеров. Его большая ладонь легла на мое бедро, заставив меня пульсировать, его сильные пальцы ободряюще сжали, показывая, что он услышал меня.

Наконец, его пристальный взгляд нашел мой, заставив мое сердце пропустить удар. Почему он мог одним взглядом застать меня на месте и выбить весь воздух из моих легких?

— Для тебя все, что угодно, — пробормотал он и быстро отвел взгляд.

Пять слов, которые пробились сквозь мою ледяную внешность. Пять слов, которые вызвали во мне незабываемую теплоту, от которой захотелось раствориться на месте. Пять слов. Не те, которые я хотела, поняла я слишком внезапно.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но, увидев понимающий блеск в его зелено-голубых глазах, передумала.

Мы поговорим позже.

Нэнси предложила провести экскурсию по дому, проведя нас по огромному зданию. На кухне была установлена первоклассная бытовая техника subzero. Из большой комнаты с хорошим остеклением открывался вид на реку и утопающий в темноте пышный сад. Джордан казался равнодушным ко всему происходящему, как будто Нэнси вовсе не вела его, а он ходил по этим коридорам тысячу раз раньше. Думаю, подобные вещи больше не производили на него впечатления. Как только экскурсия направилась наверх, он схватил меня за запястье и повел к выходу в сад по тускло освещенному коридору.

Было холодно. Я скрестила руки на груди, по спине пробежал холодок. Шелест ткани ударил мне в уши. Джордан выскользнул из своего блейзера и накинул его мне на плечи, когда вечерний воздух коснулся моей обнаженной кожи. Затем он зашагал, шлепая оксфордами по мощеной дорожке, не потрудившись проверить, шла ли я за ним. Он знал, что я пошла бы. Это, вероятно, должно было разозлить меня, но все, что я делала, это преследовала его.

— Откуда ты знаешь Чарльза? — я спросила его.

Его руки были засунуты в карманы, мышцы спины двигались при каждом шаге.

— Он был адъюнкт- профессором в Гарварде.

— О, — пробормотала я.

Я не могла представить, чтобы Чарльз когда-нибудь делал что-нибудь для получения дополнительного дохода, когда его дом был таким роскошным.

— На самом деле он приличный профессор.

— Чему он учил?

— Оценка и анализ бизнеса... Чертовски сухо, но он сделал это интересным.

Жужжание телефона, вибрирующего в кармане, привлекло его внимание. Сделав паузу, он вытащил тонкий кусочек металла, и на затемненном экране я разглядела имя его бывшей жены по телефону, но фотографию ангела с карамельными волосами.

Я ожидала, что Джордан извинился бы, но он этого не сделал.

— Лана?

Я никогда в жизни не слышала, чтобы его голос был таким мягким. Я практически могла расслышать в нем улыбку.

— Ты готовишься ко сну?

Лана.

Я понятия не имела, какая она. Маленькая девочка, которая держала его сердце в своей крошечной ладошке. Источник его тайны и обмана.

— Где я? — эхом отозвался он, поворачиваясь ко мне лицом, прижимая телефон к уху. — Я в доме старого учителя... — он сделал паузу, и его лицо расплылось в улыбке. — Да, у учителей действительно есть дома, и они не живут в школе... — он усмехнулся, и басовитость отозвалась вибрацией в моих костях. — С кем я здесь?

В этот момент он обернулся, его влажный взгляд растопил мои внутренности, в то время как его рот покачивался из стороны в сторону в задумчивости.

— Особенная подруга.

Мой взгляд упал на мои туфли. Я злилась на него за то, что он держал в секрете тот факт, что у него есть дочь. Я никогда не задумывалась о последствиях преждевременного сообщения мне правды.

— Ты права, что беспокоишься... Я спрошу ее, сделали ли ей прививку от вшей… таких вещей обычно хватает на всю жизнь, понимаешь? — ее визг в трубке был резким и металлическим. — Мне пора, Персик.… спасибо, что позвонила. Спокойной ночи, я тоже тебя люблю.

Джордан закончил разговор и, надежно засунув телефон в карман, продолжил свой путь через сад Чарльза, его широкие шаги увеличивали расстояние между нами.

— Лана, — тихо произнесла я, игнорируя кульбит в животе.

— Лана, — эхом отозвался Джордан, тепло окутало гласные в ее имени, когда он взглянул на меня через свое широкое плечо, его губы сжались в тонкую задумчивую линию. — Моя дочь.

— Почему ты называешь ее Персиком?

— Когда она была маленькой и плакала, ее кожа приобретала тот же оттенок розового, что и персик. Прозвище вроде как прижилось, — его лопатки сжались под рубашкой. — Естественно, ее мать ненавидит это прозвище.

Мои шаги замерли, лодыжки задрожали на каблуках, а на лице появилось выражение недоверия.

— Почему ты не рассказал мне о ней с самого начала?

Его смех был натянутым, без всякого веселья.

— Когда бы ты хотела, чтобы я упомянул об этом? Когда прошлой осенью мы слишком напились, и ты сбежала при упоминании о свидании? Когда ты пригласила меня на свадьбу, когда у тебя был случай раскаяния покупателя в форме экзистенциального кризиса в отношениях, и я предложил попробовать установить строгий график?

Джордан бросил вызов, моя кожа покрылась болезненным мурашками ужаса, когда его слова атаковали мой разум.

— Дети явно были твоей пусковой точкой. Я подумал, что лучше не пугать тебя раньше времени, Мария.

— Ты не можешь решать за меня.

Я скрестила руки на груди, нахмурившись. Разве у меня не было права голоса в том, с чем я могла бы справиться, а с чем нет?

От моего разочарования его челюсть дернулась в вызове.

— Я не сказал тебе по этой точной причине, — он обвиняюще наставил на меня палец. — Ты повела себя именно так, как я от тебя ожидал, ты сбежала.

— Не вешай все это на меня, — прошипела я, опуская руки. — Ты скрыл, что у тебя есть ребенок.

Он постукивал ногой, поворачиваясь ко мне в профиль, его взгляд был устремлен к небу, и он массировал свое, казалось бы, напряженное плечо.

— Я защищал тебя от того, с чем, как мне казалось, ты не могла справиться, пока не была готова, и все, что ты сделала, это подтвердила все мои опасения, что ты никогда этого не примешь и не поймешь.

Я усмехнулась.

— Тогда почему ты здесь? — потребовала ответа я, решив, что мне больше все равно, заключим мы мир или нет. — Если я не в состоянии понять, зачем ты пришел сюда?

Он откашлялся и оглянулся на меня, его брови сошлись в глубокой хмурости, когда он неохотно оценивал меня.

— Потому что, к сожалению для нас обоих, сердце хочет того, чего оно хочет, и оно хочет тебя.

Признание пронзило меня, мои брови взлетели до линии волос. Это была подходящая интерпретация цитаты Эмили Дикинсон. И точно так же, как задували фитиль зажженной свечи, моя ярость погасла сама собой.

Джордан ухмыльнулся, но это не было ни жалобным, ни довольным. Затем он покачал головой, прежде чем принял решение. Мое тело затряслось, когда он вторгся в мое пространство, его тело напряглось.

— Ты пугаешь меня так же сильно, как я пугаю тебя, Мария. Ты заставляешь меня чувствовать то, что я никогда ни к кому не испытывал, даже к Кэтрин, — он с трудом сглотнул, поднял руку, чтобы погладить изгиб моей щеки тыльной стороной костяшек пальцев. — Но ты также выявляешь и худшее во мне. Сторону, которая мне не особенно нравится, потому что она первобытна и не соответствует современному миру.

Моя поза напряглась, но я не отстранилась от него, как будто мое эго призывало меня сделать это.

— Например? — спросила я.

— Недавно я понял, что злюсь на то, что Кэтрин изменила мне, но я смирился с этим... Но мне вообще невыносима мысль о том, что кто-то прикасается к тебе, — пальцы Джордана скользнули в мои волосы, подушечками массируя кожу головы. — Я не такой собственнический засранец, правда, нет.

Он поморщился, прикусив нижнюю губу.

— Но мысль о том, что я когда-нибудь потеряю тебя из-за кого-то другого, вызывает у меня желание пробить кулаком гребаную стену.

Джордан продолжил, прежде чем я успела ответить.

— Мне нужно было время подумать, и я хотел дать тебе возможность сделать то же самое. Я сильно привязался к тебе, и я думал, что время порознь поможет. Я не пытался отгородиться от тебя.

Он отпустил меня, отступив назад, чтобы посмотреть на меня, засунув руки обратно в карманы.

— У меня есть дочь, ей шесть лет, и она — весь мой мир. В любой момент, когда я не работаю, я с ней или с тобой. Ее мать прячет свои проблемы за дорогими вещами, а я помогаю ей лечить это с помощью черной кредитной карточки. Она пытается тщательно спланировать жизнь нашей маленькой девочки, и я помогаю ей, когда знаю, что не должен. Я отец, не самый лучший, но отец. И я ревную, — признался он, глядя на меня сверху вниз. — Я ревную из-за того, что хочу тебя всю для себя и не могу обладать тобой так, как хочу.

— У тебя есть я...

Он прервал меня, покачав головой.

— Там, Мария, — он указал на мою грудь. — Вот где я хочу быть. Я думал, что временная шкала, вынужденная близость, расписание облегчат получение того, чего я хотел, но все, что я сделал, оттолкнуло тебя.

В этом было мало смысла. Это противоречило его действиям.

— Ты не позвонил.

— И ты не послушалась, — возразил он, сменив тон. — Ты быстро судишь о людях, и когда ты на что-то решилась, нет простого способа вернуть себе расположение.

— Ты меня заморозил.

— Я так и сделал.

На этот раз он не уклонился.

— И ты, можно сказать, сделала то же самое. Мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга.

Я скрестила руки на груди, водя носком каблука по брусчатке. В любой другой день я бы побеспокоилась о том, чтобы не поцарапать лакированную кожу. Сегодня мне было наплевать на все это — ни на обувь, ни на свою карьеру, ни на роскошь дома, за пределами которого мы находились. Ничего. Эти материальные блага казались такими пустыми, когда вы отсутствовали в том, что действительно имело значение.

Это не изменило того, что наша договоренность началась не с той ноги, что давление временных рамок было сутью проблемы, заставившей нас спешить с завершением или предотвратить неизбежное.

— Ты же знаешь, что это не работает.

— Это не так, — он кивнул в знак согласия. — Ты могла бы сказать, что это потому, что ни один из нас не старается изо всех сил.

— Это потому, что ты солгал.

— Да, я увиливал от ответа, — согласился он. — Но ты тоже был по-своему обманчива.

Отшатнувшись, как будто он дал мне пощечину, я уставилась на него прищуренными глазами.

— Что?

— Ты сказала что ты моя, — он пожал плечами, шмыгая носом. — Ты сказала, что ты моя и что сделаешь это честно со мной, но ты этого не сделала.

Напрягшись, мои лопатки сомкнулись так, что там пронзила боль.

— Если это снова из-за Дуги...

Рычание клокотало в его груди, его гнетущий взгляд прервал мой следующий вдох.

— Это о тебе, Мария. Ты и я, — его заявление не оставило у меня ничего другого, как вжаться в его блейзер. — Ты можешь обвинять меня всю ночь, если тебе от этого станет легче, но ты так же ответственна за эту ситуацию, как и я.

Он шагнул ко мне, затем убрал волосы с моего плеча, его пальцы задержались на моей челюсти, вызывая пульсацию там, которая усиливалась в тандеме с болью у меня между ног.

— Хочешь знать, почему я думаю, что у тебя были приступы паники?

Мой язык прилип к небу, в горле пересохло. Я вяло покачала головой.

— Наш разум понимает, что мы живем в фарсе, задолго до того, как это делает наше эго.

Я попыталась заговорить, защитить свое эго, но из горла вырвался лишь хриплый звук.

— Я много думал об этом… задай себе этот вопрос, — Джордан указал на заднюю часть дома. — Насколько все это делает тебя счастливой? Какая часть твоей жизни является преднамеренной, а какая — потому, что ты пытаешься бросить вызов чьему-то рассказу о тебе?

Это было так, как будто мои инстинкты борьбы или бегства сработали, адреналин ударил по газам в моем двигателе, мои ноги приготовились помочь мне в моем великом побеге. Джордан схватил меня за бицепс, притягивая ближе, делая выбор за меня. Я больше не могла убегать.

— В день свадьбы, что сказала тебе твоя мать?

Я покачала головой, не желая переживать это снова, мое дыхание участилось, но он не сдавался. Он был человеком на задании, и ему было наплевать, если последствия приведут к моему эмоциональному срыву.

— Скажи мне.

Моя голова склонилась вниз, ноги заныли, когда я дернула правой ногой.

— Я не хочу.

— Мария.

С тех пор я маме не звонила. У Генри не было никакой ответственности или обязательств делать это, и, честно говоря, это было чертовски жестоко даже по ее стандартам.

— Пожалуйста, — взмолилась я, мои глаза защипало. — Не заставляй меня повторять это.

Его лицо смягчилось, сочувствие вспыхнуло в его взгляде, когда серебристый отблеск света луны упал на его лицо, когда облако рассеялось, осветив сад.

— Все было настолько плохо, да?

Мои глаза прикрылись, воспоминания нахлынули на меня. Разочарована. Я разочаровала Ма и не останавливалась. Я не могла остановиться, потому что отчаянно хотела быть противоположностью всему, чего она хотела.

Я хотела наказать ее так же, как она наказала меня.

— Она не хотела, чтобы я была юристом, — сказал я, наконец открыв глаза и уставившись на поникшие ветви ближайшего вяза. — Она хотела, чтобы я была точно такой же, как она. Вышла замуж молодой, родила детей.

Я слегка улыбнулась.

— Какое-то время я думала, что тоже этого хочу. Я имею в виду, что большинство детей вырастают, желая быть похожими на своих родителей...

Я покачала головой, затем прочистила горло от эмоций.

— Мой отец часто говорил мне: Ты слишком умна, чтобы брак был твоей единственной целью.

— Умный человек.

Я задумчиво улыбнулась.

— Через некоторое время я поняла, что единственный способ получить от жизни то, чего я хочу, — это работать ради этого.

Стремление Шона к более приятным вещам разожгло во мне голод, но вера отца в то, что я могу стать более способной, вселила надежду.

— Она не всегда ненавидела меня, — продолжила я, хватаясь за лацкан его блейзера. — Я хочу сказать, что это происходило медленно, но поворот произошел за одну ночь. В один момент у меня был потенциал, чтобы заставить ее гордиться мной… а в следующий… Я была пятнадцатилетней шлюхой.

Джордан придвинулся ближе, его патентованный мимический контроль скрывал его мысли.

— Наблюдать, как твоя самооценка умирает в глазах твоей матери, потому что это зависело от чего-то столь несущественного и хрупкого, как твоя девственная плева, оставшаяся нетронутой, это что-то сделало с тобой, — я выдохнула, тяжесть в моей груди усилилась. — Мой отец не разговаривал со мной неделями, но моя мама… она никогда не позволяла мне смириться с этим. Поэтому я решила контролировать повествование.

Его челюсть дернулась от раздумий.

— Она не смогла бы причинить тебе вред, если бы ты действовала намеренно.

— Именно, — мои коренные зубы соединились. — Мне доставляло удовольствие смущать ее. Я не была осторожна с этим. Я целенаправленно спала с парнями, которые мне даже не нравились и которые, как я знала, были болтунами. Мой отец делал вид, что ничего не происходит, но каждый раз, когда это доходило до моей мамы... — я улыбнулась. издав сухой смешок. — Для меня это было как незначительная победа, потому что я знала, что это не давало ей спать по ночам.

Мне было тридцать четыре года, и я все еще лелеяла обиду почти двадцатилетней давности. Только это была уже не та обида. Это вылилось во что-то совершенно иное. Горечь. Это был медленно убивающий яд, яд, который убивал наши с мамой отношения на протяжении многих лет.

Она возмущалась тем, кем я стала, так же сильно, как и я ненавидела, что ей было недостаточно меня такой, какой я была.

Я хотела быть достаточной для кого-то, для себя.

— Чьей историей ты живешь прямо сейчас? — Джордан серьезно спросил меня. — Ее или твоей?

И впервые за долгое время у меня не было ответа.

— Страх часто заставляет нас искать выход, способ контролировать ситуацию, Мария.

Его холодные руки легли на мою горячую шею, большие пальцы прошлись по колонне.

— Ты встала на ее точку зрения, даже не задумываясь о том, как ты воспринимаешь себя.

Я наклонилась вперед, прижимаясь лбом к его груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

— Я начинаю понимать, что не очень-то люблю себя.

Его тяжелые руки обняли меня за плечи, крепко прижимая к себе, а мое ухо прижалось к биению его сердца.

— Но я не знаю, как это изменить.

Я не знала, как стать тем человеком, которым я хотела быть, не доставив ей удовольствия стать тем, кем она все это время хотела меня видеть.

— Что это значит?

— Связана, — пробормотала я, обнимая его за талию. — Я не доверяю мужчинам, и, возможно, ты был прав. Может быть, я немного мизандрист из-за моих скрытых проблем с отцом. У меня до сих пор бывают моменты, когда я так злюсь из-за финансового положения, в котором он оставил нас, когда умер, потому что солгал об этом.

— У меня есть деньги, Мария.

Кончик моего подбородка прижался к его груди, когда я откинула голову назад, встречаясь с его игривыми глазами.

Я легонько толкнула его, зная, что он поддался легкомыслию. Но дело было не в этом. Даже близко. Для меня не имело бы значения, если бы у нас вообще не было денег, если бы папа просто был честен, вместо того чтобы позволять нам всем увековечивать ложь рядом с ним.

— Дело не в деньгах, а в правде.

Он задумчиво промурлыкал.

— Истина.

— Веритас, — повторила я.

— Итак, какова теперь твоя правда? — спросил он меня, обхватив ладонями мое лицо. — Ты думаешь, что, оставаясь со мной, я скомпрометирую тебя?

— Меня это больше не беспокоит... — я замолчала, качая головой.

Меня беспокоило совершенно другое, что-то, что не давало мне уснуть ночью еще долго после того, как я легла спать. Даже сейчас от одной этой мысли теплая капелька пота пробежала по изгибу моего позвоночника и покраснела.

Влюбляюсь в него по уши.

Он наклонился вперед, его лоб прижался к моему, кончик его носа задел мой собственный.

— Мария.

Меня никогда не тошнило от того, как он произносил мое имя, как будто это было его любимое слово в словаре и одновременно могло физически покалечить его.

— Скажи это.

Мое сердце бешено колотилось в груди, угрожая вырваться на свободу, мое тело вибрировало.

— Мне страшно, — призналась я дрожащим голосом, мои пальцы сжались на его рубашке. — Так чертовски напугана.

— Я не боюсь, — сказал он, его губы ласкали уголок моего рта. — Я тебя не боюсь. Я боюсь наблюдать, как ты тратишь еще одно мгновение, отвергая то, чего хочешь, из-за чьего-то рассказа...

— Я не хочу тебя разочаровать.

Я сжала веки, это слово атаковало меня и вышибло весь воздух из моих легких.

Рука Джордана сомкнулась вокруг моей талии, прижимая меня к его твердой груди. Он сжал мою челюсть, удерживая мой взгляд.

— Ты никогда не сможешь разочаровать меня, Марс. Никогда.

Его пылкие губы нашли мои, связь взорвалась во мне. Я чувствовала его везде, но особенно там.

Мое сердце. Этот орган, на который я никогда не полагалась как на компас, теперь вел меня прямо к нему.

И я доверяла ему. Безоговорочно. Веритас, это было нашим единственным правилом. Правда, честность, доверие.

— Пойдем со мной домой, — пробормотал он. — Позволь мне показать тебе, что значит по-настоящему вернуть себе контроль.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬПЕРВАЯ

Яркие фары Марии осветили затемненный фасад моего дома, когда она въехала на асфальтированную подъездную дорожку позади меня. Задержавшись на мгновение, я наблюдал, как она делала то же самое. Ее изящные пальцы обхватили руль; голова наклонилась вперед, пока она собиралась с мыслями. Я не планировал присутствовать на ее партнерском ужине. Я был не из тех, кто намеренно выставлял себя дураком, когда становилось ясно, что кто-то не хотел меня так, как я хотел их, но...

Мария была не просто кем-то. По крайней мере, так я сказал Дорин, когда позвонил ей в субботу днем, зная, что она будет не только в своем саду, пропалывая сорняки и занимаясь Бог знает чем еще. Мне нужна была ее помощь. Недостаточно было того, что я был ее боссом; мне нужно было сделать так, чтобы она отложила лопату и отошла от своих ноготков. Естественно, она не была рада видеть, что я звонил ей, хотя ее настрой быстро изменился, когда я изложил свое "почему".

Хоть Дорин и была моим исполнительным помощником, но она все равно оставалась моей правой рукой — она знала все. Мне нужна была информация, которую могла получить только она, в том числе о том, как отследить все детали, которые мне понадобились, чтобы выяснить, где проводился этот партнерский ужин.

Увидев Марию, барахтающуюся на своем месте в вычурном доме Чарльза, с ее позой, отличающейся от стандартной уверенности, я чуть не выволок ее из комнаты. Неужели она так быстро забыла, кто она такая?

Повлиял ли я на это изменение ее взглядов? Я никогда не хотел, чтобы она стала кем-то, кем она не была.

Я хотел ее такой, какая она была.

Сейчас и всегда.

Заглушив двигатель, я выбрался из "Порше" с кольцом для ключей, надетым на толстый палец, пытаясь сдержать прилив адреналина оттого, что она наконец-то здесь после стольких лет.

Боковым зрением я заметил следы существования Ланы. Я не спешил вычеркивать ее, убирая футбольный мяч с того места, где она оставила его на лужайке перед домом, или ярко-розовую, цвета фуксии, детскую сетку для ловли насекомых, прикрепленную к вязу-стражу с его низкими нескладными ветвями. Это также не заставило меня поспешить внутрь, чтобы спрятать все следы ее присутствия в доме, не так, как я сделал в день свадьбы, когда тщательно осмотрел машину и спрятал вмятины от ее автомобильного сиденья. Больше никаких секретов, никаких загадок.

Мария знала. Она знала, что была маленькая девочка, которая была центром моей вселенной, единственным человеком, которого я мог любить больше, чем ее. Я остановился на этой мысли, как будто споткнулся о собственные ноги и с глухим стуком ударился о землю, осознание пронзило меня насквозь.

Любовь?

Проглотив нервный комок, подступивший к горлу, я наблюдал за Марией, пока она осторожно выбиралась из BMW, перекидывая волосы через плечо, ее точеный носик был обращен к звездному небу, как будто у ее достоинства и гордости был шанс после того, что я намеревался с ней сделать.

Любовь...

Любил ли я статную брюнетку, чьи глаза перебегали с меня на голландского колониала? Кто наблюдал за мной с пьянящей смесью любопытства и нервозности теперь, когда наступила реальность? Чей магнетизм, к которому меня так тянуло, бросал вызов всякой логике и рассудку?

Я мог бы любить Марию Таварес. Мне могло бы понравиться, что она обладала острым умом, который соответствовал ее еще более острому языку. Возможно, мне нравилось, что, несмотря на то, какой смелой она была, она обладала этой скрытой неизведанной стороной своей натуры, которая была мягкой и неуверенной в себе. Мне нравилось, что в моменты ее наибольшей уязвимости я мог видеть ее. Всю ее.

Она прожила свою жизнь в тени избегания — делала все, чтобы не допустить увековечения чьих-либо ожиданий от нее.

Она направилась ко мне с такой грацией и уверенностью, на какие была способна только она. Рукава моего блейзера натянулись на ее тонкие руки, талия почти касалась подола платья, когда она придвинулась ближе ко мне.

— Хороший дом, — заметила она, рассматривая его со своего места, и ее брови приподнялись с неприкрытым весельем. — Это очень оранжевая дверь.

Цвет выбрала Лана. У меня не было веской причины, почему я принял предложения по дизайну экстерьера от шестилетнего ребенка. Это было бельмо на глазу, и я знал, что мои соседи ненавидели это по сравнению с ничем не примечательными черными, красными и белыми дверями, составляющими большую часть квартала, — это было видно по ошеломленным взглядам, которыми они обменивались, проходя мимо со своими слишком маленькими тявкающими собачками и надевая модную спортивную одежду по завышенной цене, но Лане это нравилось. Когда ты работал столько же часов, сколько и я, вел такую же жизнь, как у меня, и осознавал, что были моменты, когда ты мог бы быть более настоящим, даже если пытался защитить кого-то другого, ты научился терять контроль над несущественными деталями. Вы понимали бы, что было важно, что имело значение. Дело было не в тщательно подстриженной лужайке, или ухоженном доме, или скучных парадных дверях — дело было в мелочах.

Однажды, когда я надолго исчезну с этой земли, и только воспоминания о моем существовании будут бродить на свободе, Лана не вспомнит ни уроков верховой езды, ни школы, в которую она ходила. Она бы помнила, какие чувства я вызывал у нее, когда это было важнее всего. Она бы помнила ту дверь.

— Это клементина, — поправил я, ухмыляясь Марии.

Она приняла мою протянутую руку, мои пальцы сомкнулись вокруг ее, позволяя мне вести ее вверх по коротким и широким ступеням, вымощенным красным кирпичом, к входной двери, в то время как мое тело и мозг бушевали между желанием прижать ее спиной к стене в фойе и овладеть ею, как только дверь закрылась бы, или желанием не торопиться с ней, насладиться ею в моем пространстве.

Мне нужно было еще раз принять свой набор правил, независимо от того, насколько диким она меня доводила. Контроль.

Контроль, по определению существительного, подразумевал, что человек обладал автономией влиять на ситуацию или человека или доминировать над ними. Подчинение предполагало уступку несравненной силе. В коллективе существовала двойственность, вера в то, что двое не могли соединиться в трансцендентальной гармонии. Ожидания общества смотрели на них через искаженную призму. Они считали это табу. На самом деле, подчинение было освобождением. Оно лишало нас власти, которую общество имело над нами. Это была свобода. Свобода, которая всегда принадлежала Марии, которую она могла вернуть, заявить на себя права и распоряжаться ими так, как считала нужным — если она действительно этого хотела.

Рыжевато-коричневый свет заиграл на медовых деревянных полах, когда я нажал на выключатель, осветив фойе. Даже при росте почти в пять футов девять дюймов десятифутовый потолок делал Марию карликовой, заставляя ее казаться скромной и почти кукольной, достаточно маленькой, чтобы сбить с ног и перекинуть через мое плечо. Она окинула взглядом Г-образную лестничную клетку с мягкой дорожкой цвета яичной скорлупы посередине, которая соответствовала цвету стен в фойе. Ее пристальный взгляд застенчиво встретился с моим, мышцы ее горла напряглись, подавляя любые мысли, просачивающиеся в ее разум и образующие крошечные гранулы в ее желудочно-кишечном тракте.

Не было никакой спешки. Не нужно было торопиться делать все то, что я хотел сделать с ней, просто чтобы доказать, какой чертовски безграничной она была на самом деле. Никто не пытался предотвратить появление сверхновой. Мы просто наслаждались ее появлением. Обожали за то, что породило ее столкновение, за рождение большего количества звезд, на которых люди могли загадывать желания. Это был акт искупления, непохожий ни на какой другой, возрождение там, где когда-то существовали хаос и разрушение. В сломленном можно было найти красоту, если только захотеть.

Я выскользнул из своих парадных туфель и положил их на коврик у двери. Она повторила мои движения, снимая свои туфли на шпильках, которые ломали шею, и опустилась немного ниже моего подбородка.

Мои пальцы дернулись по бокам. Не прикасайся к ней. Сопротивляйся.

— Выпьешь? — спросил я.

Она вяло кивнула мне головой, ее взгляд блуждал по фойе, останавливаясь на застекленных французских дверях, которые вели в столовую, которую я превратил в свой домашний офис — абсолютный бардак на данный момент — и организованный беспорядок в гостиной справа. Любопытство было очевидным выражением ее лица, таким же знакомым, как оттенок идеально нанесенной помады "Бычья кровь", окрашивающей ее надутые губы, которые я, черт возьми, намеревался размазать к концу вечера.

Ослабив сплошной черный галстук на шее, я направился в сторону кухни.

— Не стесняйся, осматривайся.

Она издала тихий писк, звук ее резкой позы привлек внимание, вызвав мой смешок, как будто у нее никогда не хватило бы наглости сделать такую вещь. Мария не пошла за мной на кухню, без сомнения, приняв мое предложение. По крайней мере, здесь было презентабельно. Я терпеть не мог оставлять дом с беспорядком на кухне. Назовите это некоторой анальной ретенцией.

— Здесь слишком много места для... — она замолчала, ее голос доносился из гостиной.

Я мог с совершенной ясностью представить себе, как ее пальцы пробегали по каждой поверхности в белых перчатках, которые оценил бы только такой невротик, как Джоан Кроуфорд. Шарканье в комнате подсказало мне, что она взяла одну из множества фотографий в рамках, которые стояли на каждой поверхности, где не стояли книги или какие-нибудь туристические безделушки.

— Полтора человека, — крикнул я ей в ответ, направляясь к бару.

Они возвели дом в двадцатом веке — агент по недвижимости назвал это возрождением или как-то по-другому. Я не мог вспомнить, в то время это казалось мне неуместным. Я действовал своим обычным инстинктом — я хотел этого, и получал это.

Кухня была в основном переделана до того, как появились предыдущие владельцы. Стандартная бытовая техника из нержавеющей стали, темно-синие шкафы L-образной формы, столешница из белоснежного мрамора. В центре располагался островок, сделанный из таких же синих шкафчиков, но столешница там была сделана из контрастного мясницкого материала, а над головой висел металлический подвесной светильник. Балки из мореного дуба тянулись по потолку от одной стороны до другой, добавляя акцентную деталь, которая не уменьшала пространство. Впечатляющая пустая раковина из белого фарфора farm, расположенная под кухонным окном, компенсировала тот факт, что они никогда не устанавливали посудомоечную машину, а у меня так и не нашлось времени ее купить. На подоконнике над раковиной стоял небольшой поднос с переделанными банками из-под чая, в которых лежала пара травянистых растений. Я не был новичком, это было еще одно дополнение Ланы. Тот, кого я был полон решимости сохранить в живых.

Взяв с полки бокал на изящной ножке, я не стал спрашивать Марию о ее предпочтениях… где-то здесь была бутылка красного вина… Во всяком случае, я так думал.

— Шон и Трина провели бы здесь день на природе, — сказала Мария отстраненным голосом. — Эти полы оригинальные?

Я не имел ни малейшего представления, где она сейчас. Возможно, в кабинете. На полу было достаточно места для контролируемого движения ног. Коробка с игрушками Ланы была переполнена, и я не нашел возможности разложить стопку книг, которые она оставила раскрытыми полукругом посреди комнаты, когда она приходила в последний раз. От уборки за ней у меня заныло в груди. Мне нравились маленькие напоминания о вещах, которые приносили ей больше всего радости, когда она была рядом.

— Насколько я знаю.

Я поморщился, ставя на стол еще одну бутылку белого вина. Неужели я действительно не...

— Все в порядке, — мягко перебила она.

Я даже не слышал, как она подошла, ее шаги были легкими. Я обернулся, обнаружив ее позади себя, пославшую мне скромный взгляд, который почти заставил меня упасть на колени в непреклонном почтении.

Не прикасайся к ней. Сопротивляйся.

Но как, черт возьми, я мог, когда она была опасно сексуальна? Жар лизнул мои внутренности, мой член напрягся, когда бешеное сердцебиение заполнило мои уши.

Мария где-то забыла мою куртку, обхватив себя загорелыми руками. Она рассеянно играла с вырезом своего платья, ее верхняя и нижняя губы массировали друг друга.

Я тяжело сглотнул, изучая ее.

— Я хочу дать тебе то, чего ты хочешь.

В подтексте был диссонанс. Я имел в виду не только вино; я имел в виду все. Я приготовился к тому, что ее карие глаза округлились бы, что она проявила угрюмость или заявила о своей юрисдикции, как это часто бывало.

Ее взгляд смягчился, румянец залил всю длину ее шеи и остановился на изгибах острых, как бритва, щек.

— Я просто хочу тебя, Джордан.

Как получилось, что четыре четко произнесенных слова смогли пробудить во мне безумную похоть, из-за которой я чуть не отказался от своего плана в целом?

Я был прикован к месту до того момента, пока Мария не подошла ближе, встав сбоку от меня, и не уставилась на арсенал бутылок, который я оставил, пытаясь найти бутылку красного вина. От нее всегда так чертовски вкусно пахло. Хотелось куда-нибудь в тепло, где не существовало проблем, — на жаркий летний день и частные пляжи, где я мог бы медленно раздеть ее, раздвинуть ноги, пока она развалилась в шезлонге на открытом воздухе, опустить голову между ее бедер и насладиться ее сладким...

Сопротивляться. Бля. Сопротивляться.

Я переместил свой вес, пытаясь отрегулировать эрекцию, мои яйца болели. И затем, как будто Мария не делала заявления, чтобы отправить мою очарованную, опасно возбужденную задницу в альтернативную вселенную, она плавно задала другой вопрос.

— Что ты будешь?

Хмыкнув, я оперся одной рукой о столешницу бара, глядя вниз на ее профиль. Ее черные ресницы были подняты к небу, мягкие губы уютно сжаты. Роскошные темные локоны ее гладких волос то и дело спадали на плечи шелковой сорочки и бесформенного платья.

Я возненавидел это платье в тот момент, когда она встала, потому что оно скрывало ее фигуру от внешнего мира. Мария не пряталась, она была центром притяжения в комнате, и она всегда остро осознавала это... Так почему же...

Она потянулась за бутылкой, изучая этикетку.

— Могу я спросить, почему именно это платье?

Не было ни малейшего шанса, что она добровольно выбрала его из всех потрясающих вещей, которые, как я заметил, гордо висели в ее шкафу.

Мария заколебалась, протягивая руку за бутылкой виски.

— О.

Она взглянула на материал, затем пожала плечами, когда ее рука снова опустилась.

— Это глупая причина.

Я сомневался в этом.

Взяв бутылку виски, за которой она тянулась, я проверил ее. Это был не теннессианский напиток, но с новой винокурни в городе, довольно неплохой, насколько я мог вспомнить. Я не был большим любителем выпить, если количество неоткрытых бутылок о чем-то говорило. Для меня это было чем-то социальным... Чем-то, в чем я принимал участие, когда пытался переспать с некоторыми брюнетками, или успокоительное сейчас, чтобы успокоить свои порывы, когда я пытался контролировать свое желание овладеть Марией на кухонном полу, как животное.

— Я тоже выпью немного, — она ткнула подбородком в бутылку. Ее горло снова сжалось, прежде чем она быстро добавила: — Пожалуйста.

Именно мелочи, которые она делала, заставляли мое сердце разрываться. Я усмехнулся.

— Ты вспомнила о своих манерах… в чистом виде или со льдом?

— Как бы там ни было, — она застенчиво улыбнулась, выставив вперед подбородок. — И я вспомнила.

Я мог бы поцеловать ее, как минимум. Это был бы просто поцелуй.

— Тогда ты тоже не забывай отвечать на вопросы, когда тебе их задают, — прохрипел я, наклоняясь вперед, чтобы коснуться уголка ее рта.

Я перехватил ее руки, прежде чем они успели потянуться к моей груди. Она всегда спешила, в то время как я пытался ее притормозить. Я хотел наслаждаться каждым моментом с ней, как будто это был мой последний.

Терпение. Терпение было добродетелью. Сопротивление было конечной целью, потому что это делало кульминацию намного приятнее.

— Платье, Мария?

Она разочарованно вздохнула, желание бороться с моей хваткой покинуло ее тело.

— Я была не в настроении... Ну, знаешь...

Я поднял бровь, глядя на нее. Нет, я не знал, но у меня было предположение. Хотя лучше бы она сказала это вслух, а не мое предположение. В прошлом наши предположения причинили достаточно вреда.

Мария теребила серьгу-гвоздик, уставившись на свои отполированные, точеные пальцы ног, ступающие по медовому деревянному полу, ведущему на кухню. Наклонившись вперед, я властно коснулся пальцами нижней части ее подбородка.

— Посмотри на меня и ответь на вопрос.

— Иногда смотреть на тебя слишком напряженно, — ответила она, и в уголках ее глаз появились морщинки, как будто она была ослеплена солнцем.

— Мне знакомо это чувство, — посочувствовал я, проводя подушечкой большого пальца по ее острой костной структуре. — У меня от тебя захватывает дух.

Это привлекло ее внимание, ее брови сошлись вместе от сдерживаемого веселья, насмешка оставила ее.

— Это прозвучало крайне неаутентично.

Смех вибрировал во мне.

— Я не хотел, чтобы это прозвучало неаутентично, могу тебя заверить...

Я замолчал, опустив руку, чтобы коснуться изгиба ее плеч, мои пальцы прошлись по шелковому материалу. Всего лишь легкое прикосновение, я не нарушал правил.

— Но ты любишь... И это платье...

— Это...

Я прервал ее невозмутимым тоном:

— Дело не в тебе. Коко могла бы взять это платье и пропустить его через измельчитель бумаги. Оно ужасно.

Ее рот приоткрылся, взгляд упал на платье, а затем снова на меня.

— Что?

— Это не так, — упрямо повторила я, опуская руку.

— Ты практически купаешься в нем. Где твоя талия?

— Почему мне всегда нужно носить облегающую одежду?

Я повернулся к ней спиной.

— Ты не понимаешь, — я открыл бутылку виски, затем потянулся за двумя бокалами. — Тебе нужно быть настоящей.

Услышав ее затянувшееся молчание, я направился к холодильнику с двойной дверцей. Держа стакан у автомата со льдом, пока в каждый не упало по три кубика, я изо всех сил старался не обращать внимания на интенсивность ее расплавленного взгляда, пока она наблюдала, как я перемещался в пространстве.

Она расправила плечи, высоко держа голову и наморщив нос.

— Оно прекрасно.

— Конечно, прекрасно.

Оно было чертовски отвратительно.

— Но это не меняет того, что платье — это не ты, — мягко возразил я. — И я не думаю, что тебе нужно это объяснять, так что просто скажи мне, почему ты выбрала это платье из всех.

— Я не знаю, — процедила она сквозь зубы, положив руки на талию. — Почему ты выбрала этот темно-синий костюм вместо черного?

Я подавил смех, подступавший к горлу.

— А что не так с военно-морским флотом?

— Ты пошел на партнерский ужин в темно-синем костюме. Это было невероятно претенциозно с твоей стороны.

Я кивнул головой в ответ на ее точную оценку, наливая в каждый бокал по три костяшки, потому что, честно говоря, нам обоим это было необходимо, затем снова закрыл бутылку.

— Я претенциозен, как и ты, — самодовольно ответил я.

Лицо Марии омрачилось, из нее вырвался ошеломленный и возмущенный писк.

— Я не...

— По крайней мере, я могу это признать, — перебил я, протягивая ей стакан.

Ее глаза сузились, когда она осторожно взяла бокал длинными когтистыми пальцами; в напряженном выражении ее лица все еще сквозила борьба. Я протянул свой бокал в ее сторону в тосте.

— За претенциозных адвокатов, секс в общественном туалете, двери клементины, уродливые платья и... — я замолчал, наблюдая, как она прикусила нижнюю губу, ее взгляд перестал веселиться — она не злилась.

Даже близко. Жар в ее глазах сказал мне, что я очаровал ее так же сильно, как и она меня.

— Нас, — закончила она за меня.

Я мог бы выпить за это. Она чокнулась своим бокалом о мой, и когда я сделал аккуратный глоток, позволяя своему вкусу насладиться древесно-дубовыми и карамельными нотами бостонского дистиллированного виски, Мария опрокинула бокал обратно и залпом выпила содержимое, не поморщившись, как будто оно было безвкусным, поставив стакан со льдом обратно на стойку.

Она внимательно оглядела свое платье, затем снова вздернула подбородок.

— Я хотела слиться с толпой.

Я изучал ее поверх края своего бокала, взбалтывая содержимое запястьем.

— Но ты не сливаешься с толпой, Мария.

Выражение ее лица вытянулось, рот приоткрылся, когда она попыталась переварить это заявление. Прежде чем она смогла прийти к неправильному выводу, я продолжил:

— Ты никогда не сможешь слиться с толпой, так же как луна не сливается с небом. Ты поглощаешь людей, носишь ли ты это платье или что-то еще. Люди тебя не забывают.…

Я знал, что не смог бы. Я сделал еще глоток из своего бокала, поймав языком каплю, которая скатилась на нижнюю губу. Она резко втянула воздух при этом жесте, румянец, появившийся ранее, вернулся, багрянец окрасил ее золотистый цвет лица.

— Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Держа ее руку в своей, я повел нас к лестнице; половицы приветственно заскрипели под нашим весом. Повернув направо на верхней площадке, она последовала за мной. Моя спальня была моей любимой комнатой во всем доме. Не потому, что у меня было глубокое пристрастие ко сну, и не из-за развратных вещей, которыми мне нравилось там заниматься.

Мария ахнула, звук проник сквозь стенку моей груди, обдав меня неожиданным теплом. Именно по этой причине. Это точная озвученная реакция.

— Джордан...

Она прошла мимо меня, следы ее запаха коснулись меня, когда она пробегала мимо. Лунный свет лился в темную спальню, как огромный серебристый прожектор. Вся задняя стена состояла только из окон от пола до потолка с набором дверей, плавно переходящих в середину и выходящих на небольшую террасу. Никто не ожидал увидеть такие виды в городе, но здесь, под густым пологом деревьев, окружающих дом, и в ночной тишине, окутывающей нас, можно было разглядеть каждую серебряную точку на небе, в которой были видны те самые звезды, которые она изучала на мысе. Она подошла ближе к окнам, ее силуэт окутала темнота, а тень заплясала на покрытом ковром полу.

— Это невероятно, — прохрипела она хриплым от эмоций голосом. — Ты прекрасно видишь звезды.

Я сделал еще глоток из своего бокала, наблюдая за ее спиной, когда она перенесла вес тела на кончики пальцев ног, вытянув голову, чтобы осмотреть двор. Отсюда, сверху, это почти создавало иллюзию, что мы находились у черта на куличках, хотя мы все еще находились в городе.

— Если ты откроешь двери, то сможешь услышать реку Чарльз.

Мария наклонилась, осматривая стекло в поисках признаков двери. Подойдя ближе, мои руки нащупали отдельные ручки, скрытые небольшим пластиковым клапаном того же цвета, что и оконная отделка. Отперев ее, я распахнул двери, и вечерний воздух просочился внутрь, когда я мотнул головой в сторону балкона.

Мария уставилась на меня широко раскрытыми, как у ребенка, глазами.

— Давай, Марс.

На этот раз она не стала спорить. Я вышел первым, оценив шарканье ее мягких ног по ковру, когда она вышла наружу.

— У меня не бывает таких видов в Южном Бостоне.

— Нет, — согласился я, потягивая свой напиток. — Я бы предположил, что нет. Там очень загрязненный воздух.

Она устроилась в одном из современных кресел из тикового дерева, вытянув перед собой длинные подтянутые ноги.

— Как долго ты живешь в Кембридже?

— С тех пор, как я развелся, — ответил я, устраиваясь в кресле рядом с ней. — Около шести лет.

Она переварила информацию, и ее лицо на мгновение омрачилось.

— Должно быть, это было тяжело с ребенком.

Мария заправила волосы за уши. В этом заявлении не было ничего фальшивого или слащавого. Она искренне так думала.

— Это было нелегко, нет, — смиренно согласился я, глядя на переливающуюся полную луну.

В те первые несколько лет Кэтрин наняла няню, чтобы та помогала ей по дому — возила Лану из дома в дом. Чего Кэтрин не знала, так это того, что после того, как ее машина отъезжала от моего дома, я увольнял няню и сам заботился о Лане. Это было тяжело, но уроки отцовства были одними из величайших, которые я когда-либо усвоил. И когда Лана снова была на попечении своей матери и няни, я возвращался сюда и размышлял о том, в чем заключались мои ключевые выводы.

Даже сейчас у меня было привычным по вечерам сидеть на балконе и смотреть на роскошную луну, спокойно размышлять о том, как сложилась жизнь. Этот опыт бледнел по сравнению с тем, что ты испытал, находясь менее чем в футе от Марии.

— Если бы ты завтра стала партнером, как изменилась бы твоя жизнь?

Она напряглась от резкости вопроса. По правде говоря, я не знал, откуда это взялось, но я знал, как сильно она этого хотела, и после сегодняшней ночи я подозревал, что это было в ее планах.

Я просто ненавидел то, что ее общение со мной делало ее намного привлекательнее для Чарльза. Я видел, как изменилось все его настроение, когда я вошел. Он превратился из безразличного в оппортунистического. Это было не просто желание догнать бывшего ученика, это была выгода от чего-то в будущем.

Он не был изначально гнусным человеком — проницательным и мудрым, да, — но время и богатство изменили его. Внешний вид и налаживание связей теперь значили для него больше, чем его — почему. Почему мы все стали юристами? Дети не росли с желанием таскать портфели, работать по восемьдесят часов в неделю или обдумывать счета. Они мечтали стать космонавтами, учителями, может быть, даже художниками.

— Раньше я думала, что это будет означать, что у меня будет все.

Я тоже. Когда я был молод, без гроша в кармане и отчаянно пытался оставить свой след.

— Раньше?

Мария кивнула, сложив руки на коленях и прикрыв веки.

— Я просто хотела стать больше, чем там, откуда я родом. Мне нравилось участвовать в оживленных дебатах, отстаивать свою точку зрения. Это казалось естественным, — она резко вдохнула через нос. — В последнее время я продолжаю задаваться вопросом, по-прежнему ли это то, чего я хочу.

Она тихо рассмеялась про себя, быстро тряхнув головой.

— Я виню тебя.

— Меня? — нараспев спросил я.

— Да, — ее губы вытянулись на букве — а. — Ты появился со своими глубокими философскими вопросами, которые заставили меня задуматься о том, какая часть моей жизни когда-либо действительно принадлежала мне, и какая ее часть была потрачена на бегство от того, чего, как я думала, я не хотела.

— Чего, например?

Она поерзала на стуле, поджав под себя ноги, больше не заботясь о сохранении своей скромности. Платье сбилось вокруг ее бедер, давая мне возможность почти полностью разглядеть то, что прикрывало красное кружево, покрывающее ее холмик. Внезапно это платье стало выглядеть не так уж плохо, благодаря легкому доступу и полному обзору, который оно обеспечивало.

Не думай своим членом, Ковач. Всему свое время.

— Я никогда не осмеливалась задумываться о том, на что была бы похожа моя жизнь, если бы я не была поглощена попытками доказать, что мне все равно, что обо мне думают, особенно мама. Звучит по-детски, что мне тридцать четыре, а я все еще пытаюсь наказать ее.

Не глупо. Я знал, каково это — таить обиду такого рода.

— Ты когда-нибудь пыталась поговорить с ней?

Она сухо рассмеялась, тряся рукой перед лицом.

— Ни за что. Моя мама не из тех, кто говорит "давай сядем и поговорим о чувствах". Она воспитала нас так же, как ее родители воспитали ее. Я говорю, ты слушаешь, и если ты этого не сделаешь... — она сделала широкий жест пальцем, проведя ногтем по ширине своего горла. — Так что, я думаю, ты мог бы сказать, что мои действия донесли до нее то, чего не смогли донести мои слова.

— Я могу это понять.

Она одарила меня жалобной улыбкой.

— Можешь?

— Я не разговаривал со своими родителями с тех пор, как мы с Кэтрин развелись.

Мария побледнела, как будто то, что я сказал, было больше, чем она могла себе представить. Она моргнула, ее губы сжались, когда она вспомнила хронологию событий.

— Что?

Я откинулся на спинку стула.

— Хорваты — ультракатолики... Несмотря на то, что в Хорватии один из самых высоких показателей разводимости на всех Балканах.

Я изучал содержимое своего бокала, наблюдая, как таял лед.

— Но, по их мнению, брак — это пожизненный обет в глазах Бога, и они действительно хотели, чтобы мы с Кэтрин выполнили его.

Я шмыгнула носом, запрокидывая голову назад.

— Но если я не соглашусь с тем, что она спала с моим лучшим другом, не говоря уже о том, что была влюблена в него, и при этом знала, что Лана, возможно, биологически не была моей, это было слишком для меня.

Мария вздрогнула, ее рот открылся.

— Что?

Вытянув ноги перед собой, скрестив их в лодыжках, я коротко кивнул ей головой, чтобы подтвердить, что она меня правильно расслышала. Я бы не остался в своем браке. Кэтрин захотела уйти, и мои родители отлучили меня от церкви. С тех пор я с ними не разговаривал, а с Дианой, моей младшей сестрой, общался только дважды в год. Ей было слишком неловко застрять посередине, и вместо того, чтобы продолжать увековечивать порочный круг, я разорвал его, дистанцировавшись и от нее тоже.

— Джордан... — Мария поерзала на стуле, дважды заправив волосы за уши, словно в нервном тике. — Ух ты.

Моя хватка на бокале усилилась.

— Я считаю Лану своей, независимо от того, разделяем мы кровь или нет, — моя челюсть задергалась из стороны в сторону. — Она — все, что у меня есть.

— И я, — сказала Мария, вставая и медленно приближаясь ко мне.

Она поставила колени по обе стороны от моих бедер, устраиваясь у меня на коленях, и мои яйца наполнили мой член еще большим количеством крови при первом прикосновении ее веса ко мне.

— Теперь у тебя есть я.

— Правда? — спросил я, моя рука обвилась вокруг ее талии, когда она покачала бедрами.

— Да, — ее дыхание сбилось.

Мое желание поцеловать ее шею чуть не сбило меня с курса. Но было кое-что, что я должен был ей сказать, кое-что, что я хотел, чтобы она знала.

Мое сердце колотилось в груди до боли, но я справился с дрожащей энергией, наполняющей мои внутренности.

— Я собираюсь кое-что тебе сказать, и я не хочу, чтобы ты убегала.

Поставив стакан на столик рядом с моим стулом, я притянул ее ближе к себе, мои пальцы погрузились в ее талию, когда еще одна новая волна страха прокатилась по мне. Я не верил себе, что не потерял бы самообладания, если она сбежала бы.

Она посмотрела мне в глаза.

— В чем дело?

Пожалуйста, не убегай, пожалуйста, не убегай.

— Джордан? — настаивала Мария.

Она могла бы сорваться с места. Это могло быть слишком сильно, слишком быстро. Может быть, я увидел в ней слишком много от себя, и именно поэтому чувства приходили легко. Ее теплые руки обхватили мое лицо, ее ладони погладили мои свежевыбритые щеки.

Тревога промелькнула в ее взгляде, узнавание пронзило меня, пока она осматривала меня.

— О.

Я всегда обладал характером. Я всегда получал то, чего хотел. Но впервые за всю, казалось, вечность у меня было что-то, что я, возможно, не смог бы сохранить, и это приводило меня в ужас. Ты не мог поймать звезды в ловушку, ты мог только надеяться, когда загадывал им желание, что они даровали тебе то, к чему ты стремился больше всего.

— Да? — спросил я.

Хитрости были не в наших правилах. Возможно, мы и преуспели в искусстве обмана, но… Я наклонился вперед, притягивая ее к себе, пока ее руки не обвились вокруг моей шеи, а мой рот не завладел ее ртом. У нее был вкус виски и второго шанса. Она была желанием, которое я загадал давным-давно, под серебристыми звездами, усеивающими чернильную ночь над нами.

Я желал Марию, как никого другого, ничего так не хотел, как иметь ее вот так, у себя на коленях, прижать к себе ее отчаянное, горячее естество и ее бьющееся сердце в унисон с моим. Я мечтал о том, как мои пальцы скользили по ее шелковистым локонам, о том, как ее шея изгибалась назад, предлагая, когда я дергал за темные пряди, о музыкальном мягком стоне, срывающемся с ее плюшевых губ и погружающемся в мои тяжелые яйца. Подавшись вперед на своем сиденье, обхватив одной рукой ее бедра, а ее стройные ноги обхватили мою талию, я поднялся на ноги, потянулся за своим отставленным стаканом с остатками виски и тающим льдом и повел нас обратно внутрь.

Поставив стакан на короткую книжную полку рядом со старинными балочными весами в знак уважения к леди Джастис, я подвел нас к своей кровати, позволив нам упасть вперед. Мария хрипло рассмеялась, ее лицо осветилось похотью и чем-то еще...

— Ты знаешь? — спросил я, коснувшись костяшками пальцев внутренней стороны ее бархатного бедра.

Я был готов отредактировать свое предыдущее заявление. Благослови Бог Коко Шанель и ее уродливые, бесформенные платья и легкий доступ, который они предоставляли таким непристойным, ненасытным мужчинам, как я.

Опустившись на живот, я стянул ее платье вокруг талии, приникнув ртом к кружевной полоске, скрывающей ее разгоряченный жар. Она вздрогнула, когда почувствовала прикосновение моего рта к себе, ее бедра покачнулись, а пальцы вцепились в одеяло под ней.

— Знаю что? — Мария выдохнула, не сумев сдержать ложь.

Застенчивость была не в ее характере. Я предпочитал ее откровенность. Она вскрикнула, когда неожиданно почувствовала прикосновение моих зубов к своему прикрытому одеждой клитору.

Я бы вытянул из нее признание под давлением, если бы пришлось. Ее стон, страстный, хриплый отзвук, прошел сквозь меня, заменив визг. Я мог бы получить кайф от этого звука, от того, что он делал с моим разумом, от того, как он наполнял мой член и заставлял преякулят вытекать из кончика.

— Ты знаешь, что я, возможно, влюблен в тебя?

Я приготовился к тому, что ее тело обмякло бы под моим. Чтобы ее позвоночник оторвался от кровати. Чтобы дикий страх вспыхнул в ее глазах, когда она направилась к двери. Когда она уходила бы отсюда в яростном ступоре.

— Ты только что сказал моей вагине, что влюблен в нее?

Я сделал паузу, осмысливая это замечание, затем разразился глубоким приступом смеха.

— Джордан! — воскликнула она, хлопнув меня по плечу, ее тело затряслось от собственного приступа смеха. — Это не смешно!

— Тогда почему ты смеешься?

— Потому что ты смеешься!

— Значит, ты делаешь то же, что и я, да? — я зарычал, цепляясь пальцами за ее стринги.

Она приподняла бедра, помогая мне снять лоскуток материи, ее ноги задрожали, когда ткань скользнула по ним.

— Ни за что в жизни, советник.

Переместив свой вес вперед, я навис над ней, глядя сверху вниз на ее раскрасневшееся лицо и приоткрытые губы. Такой она мне нравилась больше всего.

Дерзкая, не желающая капитулировать только потому, что я попросил. Именно это отличало Марию от всех остальных. Она ни перед кем не унижалась, не подчинялась легко моей воле, не была податливой и сговорчивой ради того, чтобы заслужить мое расположение. Она встретила меня рукопожатием, стояла так же высоко, как и я, командовала комнатой, когда вспомнила, какой чертовски сильной она была на самом деле. Вот почему я бы никогда не позволил ей провести еще один день в своей жизни, не зная, что чувствовал к ней. Я бы никогда не позволил ей поверить, что этот гребаный мир не принадлежал ей.

Опираясь на свои предплечья, я прижался своим телом вплотную к ней. Коснувшись кончика ее носа своим, спросил:

— Если я скажу тебе в лицо, что люблю тебя, ты скажешь это в ответ?

Заряженный эфир, циркулирующий между нами, удушал. И все же все, чего я хотел — это чтобы он еще больше наполнил мои легкие, чтобы каждый мой вдох был таким, как будто он был моим последним.

Голова Марии повернулась вправо, вена на ее шее запульсировала, а ресницы затрепетали от озорства и ликования.

— Я подумаю об этом, — промурлыкала она.

Мое дыхание участилось, когда я посмотрел на нее. Это не было прямым "нет", но и не "да". Это было начало... Это было что-то. Я мог бы поработать с чем-нибудь.

— Ты хочешь попасть мне прямо в самое больное место, Таварес.

Она пошевелилась подо мной.

— Не обязательно, — ее тонкие пальцы прошлись по каждой пуговице на моей рубашке, большим пальцем она ущипнула верхнюю, удерживая мой взгляд. — Я хочу, чтобы ты умолял.

Я хмыкнул, моя кровь закипела от вызова, от трепета подарка, от ее самого желанного владения.

— Ты хочешь поиграть в игры, не так ли?

— Ты же сам сказал, что тебе нравятся нетрадиционные вещи, — ответила она, бросив на меня свой страстный взгляд. — Я просто предоставляю то, что, как ты сообщил мне, является твоим предпочтением.

— Это твой пунктик? Заставлять умирающего от голода мужчину умолять о твоей привязанности?

Ее пальцы потянулись к следующей пуговице.

— Может, у меня все-таки проблемы с питанием?

— Нет, Марс, — пробормотал я, обхватив рукой ее подбородок, сдерживая одобрительное рычание, которое поднялось к моему горлу, когда у нее вырвался небольшой вздох удивления. — У тебя склонность к похвале.

Я провел большим пальцем по ее накрашенным губам, мой пульс участился, когда она приоткрыла губы и приняла предложение моего большого пальца, ее щеки ввалились, когда она сосала, вызвав у меня хриплое рычание, когда ее язык облизал мой палец.

— Хорошая девочка, — хрипло сказал я, наклоняясь вперед, чтобы укусить ее за челюсть, прижимаясь к ней всем телом.

Мария приосанилась от похвалы, липкое возбуждение, скопившееся у ее входа, покрыло волокна вокруг моего члена.

— Такая классная девчонка.

Ладно, мне нужно было притормозить.

Оттолкнувшись от кровати, я отшатнулся, восстанавливая равновесие. Я изучал ее раскинутые конечности. В раздумье я провел пальцами по губам, лишь на мгновение замерев, пытаясь быстро придумать план. Она хотела сыграть со мной в игру, тогда я показал бы ей, что всегда выигрывал. Схватив свой стакан с книжной полки, я опрокинул остатки обратно, затем подошел к прикроватному столику и поставил его обратно.

— Хочешь поиграть? По-моему. Мои условия. Мои правила.

Она приподнялась на локтях, перенося вес тела на предплечья. На мгновение мне показалось, что она бросила бы мне вызов из-за беззаботности, сквозившей в выражении ее лица, из-за растрепанных волос, рассыпавшихся по плечам.

— Сначала я хочу спросить тебя кое о чем. В твоей машине... — ее голос стал хриплым, когда она села. — Ты сказал, что хочешь сделать меня своей...

Мария оглядела комнату, ища что-то странное, что-то врожденно порочное. Затем ее взгляд снова остановился на мне.

— Что ты имел в виду?

— Разве ты не предпочла бы, чтобы я показал тебе? — спросил я, погрозив ей пальцем. — Иди сюда, Мария.

— Ты собираешься снова меня отшлепать? — горячо ответила она, вздернув подбородок к небу от самодовольства.

— Я не знаю, — я шагнул к кровати, обхватив рукой ее изящную лодыжку. — Мне показалось, что тебе это понравилось.

Никто никогда не хотел признавать, что им это понравилось.

— Может быть, ты даже заслужила это.

Она молчала; в комнате было так тихо, что я слышал отдаленный собачий лай.

— Что ты собираешься делать, Мария?

Это была битва желаний, ее глаза сверлили мои, наши эго ждали, когда один из нас уступил бы. Я протянул ей свободную руку, предлагая свою.

— Ты хочешь сдаться вместе?

— Сдаться вместе? — эхом повторила она, как будто это предложение было столь же чуждым, сколь и метко сформулированным.

— Да, — я выдохнул, мне больше нечего было скрывать. — Я скажу тебе, что люблю тебя, может быть, ты скажешь это в ответ. Я отшлепаю тебя по заднице, и, может быть, тебе это понравится.

Она посмотрела мне в глаза.

— А если я этого не сделаю?

— Если тебе это не понравится?

Мария опустила взгляд. Она бы сказала это. Я знал, что так и будет, если она когда-нибудь перестанет замыкаться в темных уголках своего сознания, которые говорили ей, что она этого не заслуживала. Прежде чем я позволил ей зайти слишком далеко в своих мыслях, я убрал руку, которую протянул ей, вместо этого неожиданно перевернув ее на живот, мое тело нависло над ее телом.

— Сдавайся, Мария.

Она говорила в одеяло.

— Я не хочу потерять себя.

— Я бы тебе этого не позволил.

Это прозвучало как обещание, как непреклонная верность, в которой я бы поклялся ей навеки, преклонив колено. Мои пальцы проверили застежку-молнию на спине ее платья, потянув так медленно, что каждый щелчок зубцов на дорожке был громче предыдущего, когда оно соскользнуло.

— Позволь мне любить тебя, Марс, — я поставил ее на колени, затем стянул платье-сорочку с ее плеч, наблюдая, как шелк спадал к ее талии. — Позволь мне показать тебе, что с тобой никогда не случится ничего плохого.

Тишина затянулась, бешеный стук ее сердца наполнил мои уши.

— Ты мне доверяешь?

Спустя еще долю секунды, на этот раз она с готовностью кивнула. С этим я мог бы поработать. Это было начало.

— Ложись на подушки, — пробормотал я.

Обхватив пальцами складки шелка от сорочки, она спустил ее за талию и бросил на покрытый ковром пол, выставив прекрасное тело напоказ. Мои глаза любовались каждым позвонком, из которого состоял ее позвоночник, изгибом талии, бедер и пухлой выпуклостью ее чувственной задницы. Подползая к горе подушек у изголовья кровати, она оглянулась через плечо, ожидая моих следующих указаний.

— Ляг лицом вверх, — ее дыхание стало медленным и прерывистым, как будто она изо всех сил пыталась сохранить контроль над своими мыслями. — Доверься мне, Мария, — пробормотал я, подавляя вспышку беспокойства, несомненно, охватившую ее.

Она опустила спину на матрас, откинув голову на подушки, ее пристальный взгляд встретился с моим. Мария наблюдала сквозь полуприкрытые глаза и приоткрытые губы, как я приближался к ней, матрас прогнулся, когда я опустился на край коленями. Костяшки моих пальцев коснулись внутренней стороны ее правого бедра, мой живот скрутило от возбуждения, когда она вздрогнула под моим прикосновением. Я позволил своим пальцам пройтись вверх по ее упругому животу, каждое томное движение вызывало взрыв мурашек, покрывающих ее разгоряченную кожу.

Я продолжил свое исследование, пока не добрался до ее запястий, притянув ее правое к себе и коснувшись губами ровного биения ее пульса. Положив ее правую руку ей на затылок, и наклонился вперед, нежно прижимаясь губами к ее губам.

Это контрастировало с ее голодом, жизненная сила разливалась по ней, когда она наклонялась вперед, выплескивая свою похоть наружу. Она прикусила мою губу, притягивая меня ближе к себе. Мой язык проскользнул в открытый канал ее приоткрытых губ, ее язык слился с моим, когда мы глубже погрузились в страстный поток, созданный нами самими.

Она заметила, что я надел первый наручник, привинченный к спинке кровати, на ее запястье, только когда холодный металл со щелчком защелкнулся. Ее глаза расширились так же, как и ноздри, челюсть нервно сжалась. Мария не отдернула другое запястье, когда я повторил ее позу с левой стороны, ее изящное запястье было элегантно перетянуто манжетой, как браслетом.

Ранимая. Такая чертовски ранимая и прекрасная.

Мария потянула за наручники, поморщившись, когда обнаружила, что они поймали ее в ловушку, как я и обещал ей так много месяцев назад. В ее глазах вспыхнул вызов, плечи приподнялись, когда она потянула сильнее, деревянная спинка кровати запротестовала.

— Это бесполезно, Мария, — сказал я, мой голос был полон голода, боль потребности болезненно пронзала меня. — Сдавайся.

Словно охваченная очередным случаем афазии, все, что из нее вырвалось, — это невнятные проклятия, слетающие с губ. Я улыбнулся, оценив, как осознание ее затруднительного положения проскользнуло по ней, как каждый глоток кислорода пробивался через ее поднимающуюся и опадающую грудь, как густые ресницы отбрасывали темную тень на дуги ее скул.

Она была восхитительна. И моя. Такая чертовски моя.

Матрас вернулся на место, когда я встал, ее голова повернулась ко мне, чтобы посмотреть, как я открывал ящик прикроватной тумбочки и поднимал повязку на глаза.

Возмущение Марии вырвалось наружу, когда она поняла, что на нее обрушилось.

— Если это когда-либо было на ком-то еще, не смей надевать это...

— Никогда, — пообещал я, и уверенность отразилась на моем лице. — Все, что прикасается к тебе, Марс, принадлежит тебе и только тебе.

Мария расслабилась лишь немного, осознание положения, в котором она оказалась, без сомнения, привело рецепторы ее гордости в состояние ядерного взрыва. Я собирался сделать что-нибудь с этой гордостью, что-нибудь, что обещало показать ей, что она все еще могла быть уверенной, гордой и раскрепощенной даже под руководством и в безопасности кого-то другого, того, кто любил.

И я это сделал. Я любил ее, мне нужно было объяснить это, чтобы она поняла это каждой нитью, из которой состояло ее сердце. Давным-давно она была всего лишь лихорадочным сном. Свидание, связь на одну ночь. Но правила изменились в тот момент, когда она ослабила бдительность, когда позволила мне увидеть, кто она такая за высокими стенами, которые возвела вокруг себя. Уязвимая, напуганная и отчаянно желающая быть любимой, несмотря на несоответствие в ее поведении.

Я протянул ей красную повязку на глаза, проведя большим пальцем по нежному кружеву. Я выбрал ее специально для нее.

Она подходила к ее стрингам La Perla, которые я украл у нее неделей ранее. Мария прикусила нижнюю губу, ярко-красная помада резко выделялась на фоне ровных белых зубов, затем устало подняла голову, предлагая.

Принятие. Уступка. Предложение.

Все это Мария делала в этот момент и каждое мгновение до этого.

Мария сдалась мне давным-давно. Единственное, что у нее осталось — это ее сердце.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Мое дрожащее дыхание сбилось, когда мягкая кружевная повязка на глазах лишила зрения, не давая ничего, кроме пятен света и темных теней. Щелчок зажигалки в комнате казался намного громче, и одно из моих чувств ослабло, я напрягла слух, пытаясь уловить, откуда он донесся. Справа от меня донесся восхитительный аромат корицы и ванили.

Именно тогда я поняла, что он зажег свечу. В комнате уже было темно, как только он нажатием кнопки закрыл жалюзи на окнах, но с добавлением повязки на глазах я с трудом разглядела серебристый отблеск света, которым луна окутала комнату. Мои оставшиеся чувства были задействованы, работая усерднее, чем когда-либо, чтобы уловить каждый нюанс и ощущение в комнате.

Мои запястья натянули холодные манжеты, возбужденный ток забурлил у меня под пупком, киска пульсировала от желания, пока я пыталась определить, где Джордан в этой слишком тихой комнате.

— Расслабься, — прохрипел он. — Борьба не поможет.

— Это не ты прикован наручниками к изголовью кровати.

— Но это так, Мария, — заверил он меня, теперь его голос звучал ближе.

Я услышала звон его бокала, позвякивание льда в тонком стакане.

Глухой удар. Неужели он снова положил его?

— Может, я и не связан физически, но я был связан с тобой с самого начала.

Я сосредоточилась на словах, обдумывая их.… что он имел в виду?

Я чуть не вздрогнула, мой позвоночник выгнулся дугой над матрасом, когда ледяной холод чего-то твердого коснулся моего пупка, и чувствительная кожа содрогнулась от ужаса. Наручники звякнули, боль пронзила мое запястье, когда я потянула. Черт, это было больно.

— Мария, — его губы сменили холод на жар его разгоряченного рта, его теплое дыхание согревало охлажденное место, вызывая пульсацию. — Сдавайся.

Костяшки моих пальцев согнулись, боль в запястье распространилась по всей руке.

— Я сдалась!

— Ты не сдалась, — парировал он диким рычанием, которое заставило бы нормальную женщину звать на помощь, но все, что это сделало для меня, это заставило мой клитор пульсировать для него, нарастала ноющая боль, мои бедра задрожали.

Мне нужно было проверить свою голову.

— Ты борешься со мной.

Горячая волна ярости и вожделения поднялась в моем животе, смешиваясь с возбуждением, когда его рот опустился еще ниже. Его язык прочертил влажную дорожку, которая заставила меня извиваться. Я, блядь, не знала, каким было его определение капитуляции, но мое предполагало, что это у меня добровольно снижена двигательная функция и отсутствовали стимулы. Та, кто лежала на кровати с закрытыми глазами, и вокруг не было ничего, кроме ровного аккомпанемента моего бешено бьющегося сердца, перекручивающегося от выброса адреналина, бегущего по венам.

— Ты поймешь, когда сдашься мне, Мария, — заверил он меня. — Но это не так.

Прежде чем я успела запротестовать, мои бедра подались вперед, когда его голодный рот опустился на мою сердцевину, первичная часть моего мозга управляла всей моей волей и борьбой, выхватывая у меня все разумные мысли. Кого я обманывала? Я была одна в опасном месте… Я была одна...

Смесь стона и отчаянного вопля пронзила меня. Холод. Это было действительно чертовски холодно.

Воспоминание о тающем льду, плавающем в его стакане, вернулось ко мне, когда он наносил то, что я теперь различила как кубик льда, на мой клитор, мои нервные окончания подскакивали, а разгоряченная кожа пульсировала. Мое тело выгнулось на матрасе как раз в тот момент, когда он опустил кубик еще ниже и проверил мой вход, продвигая кончик куба вперед.

Он только что проник в меня кубиком льда? Мои соски превратились в затвердевшие точки, мой стон разорвал тишину комнаты. Я подвинулась, чтобы поджать ноги, чтобы избежать ледяной пытки кубиком льда, но резкий удар его ладони по внешней стороне моего бедра заставил меня замереть на месте. Мое хриплое дыхание превратилось в судорожные хрипы, когда он убрал лед, а затем подул на мою замерзшую кожу.

— Твое сердце, Мария, — пробормотал он, проводя своим напряженным языком по моему шву, проявляя особую осторожность, когда его губы сомкнулись вокруг моего клитора и замурлыкал.

Это ощущение заставило меня вздрогнуть от удовольствия, когда он успокаивающе провел рукой по тому месту, куда ударил меня, как будто смазывал мазью.

Мое сердце? Черт бы его побрал.

Наручники зазвенели, звук, смешанный с протестующим мычанием, который сорвался с моих губ, когда мое тело поддалось ощущениям от того, как он лихорадочно работал надо мной, мой желудок затрепетал, когда желание навалиться на него и потребовать моего освобождения почти опрокинуло меня через край. Матрас прогнулся справа от меня, как будто он положил туда руку, его одетое тело накрыло мое, его тяжесть успокаивала меня, как утяжеленное одеяло.

Я судорожно втягивала воздух. Казалось, ничто из этого не наполняло мои легкие так, как мне было нужно. Я практически ощутила аромат корицы и ванили в воздухе. Теперь он был так близко. Я вздернула подбородок, отчаянно желая его губ.

— Это то, что я хочу, чтобы ты отдала мне.

Я сглотнула густой, заряженный воздух, пытаясь собраться с мыслями.

— И ты думаешь, связав меня, ты получишь то, что хочешь взамен? — я ахнула.

— Нет, — сказал он, и это единственное слово отразилось на моем лице и просочилось в клетку моей груди.

Кубик льда скользнул по моему рту, лед растаял от тепла губ, мой язык слизнул капельку, вызвав у него удовлетворенный стон.

Джордан громко выдохнул, словно пытаясь взять себя в руки, прежде чем продолжил:

— Я не думаю, что ты когда-нибудь дашь мне то, что я хочу, даже если я буду умолять... — пауза в его размышлениях была резкой, как будто он пытался собраться с духом. — Но я надеюсь, что любить тебя будет достаточно, потому что факт остается фактом, Мария, — выдохнул он мне в рот, — ты тоже любишь меня.

Я услышала хруст кубика льда под его коренными зубами, каждое движение по льду усиливало сообщение.

Любовь...

Белый шум заполнил мои уши, моя кожа вспыхнула, когда я стала сверхосторожно осознавать свое тело. Я обдумывала это заявление, пока он отстранялся. Не поэтому ли я искала его все то время, что мы провели порознь? Почему я искала его в море людей, отчаянно искала какой-нибудь признак его присутствия? Не поэтому ли мое сердце забилось немного быстрее, когда он появился на партнерском ужине, когда одно его присутствие вселило в меня надежду, не похожую ни на какую другую?

Любила ли я Джордана Ковача спустя столько времени? Все это время я теряла, наказывая его, обижаясь на него за секрет, который он хранил. Означало бы признание того, что я отвечала взаимностью на его чувства, что принадлежала ему? Я не хотела, чтобы мной владели, не хотела, чтобы мной управляли, не хотела сдаваться мужчине... Но...

Я услышала мягкое шуршание его одежды, падающей на пол, а затем его неуклюжее обнаженное тело оказалось поверх моего. Джордан поцеловал меня так, словно пробовал меня на вкус в самый первый раз, сначала медленно, как будто давая мне возможность осознать его притязания. Он положил руки мне на талию, и в том месте, где он меня обхватил, послышался мощный ритм.

Я открыла рот навстречу ему, пробуя себя на вкус его языком, когда он скользнул по моему, посылая еще больше тепла и возбуждения между моих ног. Его тяжелый член дернулся у моего живота, когда одна пара пальцев скользнула в мои волосы, а другая массировала мою грудь, подушечка его исследующего большого пальца обвела мой сосок. Моя настойчивость, казалось, только укрепила его, от интенсивности наших поцелуев у меня закружилась голова под неистовством его восторженного рта.

— Я так долго хотел любить тебя, Мария, — прошептал он мне в губы, — Так чертовски долго.

Моя грудь содрогнулась, интенсивная гальванизированная энергия захлестнула меня, когда пришло осознание, слова всплыли в моем сознании. Я подспудно преследовала его. По-своему, я тосковала по этому мужчине, который всегда был доступен для меня. Я сбежала от него, потому что он не относился ко мне как к легкому варианту, не смотрел на меня через какую-то искаженную призму, как я сама. Так или иначе, прошлой осенью я по сути знала, что Джордан не просто попросил бы большего — он дал бы это и мне тоже. Тогда я не была готова, не желал погружаться в бескрайнее ничто и надеяться на лучшее.

Но теперь я была такой. Я действительно любила его. Может быть, всегда любила. Джордан никогда не пытался загнать меня в угол, никогда не пытался уговорить соответствовать его представлению о том, какой он хотел меня видеть. Он хотел меня такой, какая я была.

Его тело сдвинулось с моего, его язык проложил дорожку вниз по моему горлу, вниз по груди, пока он не втянул мой чувствительный сосок в рот, в то время как его пальцы опустились к скользкому месиву, покрывающему мои бедра, два его толстых пальца нырнули вперед. Мой позвоночник изогнулся, моя киска жадно приняла скользкое вторжение, мои бедра покачивались в такт с его пальцем.

Я провела все это время, беспокоясь о том, что не смогла бы ни в кого влюбиться, что я никогда не рассматривала возможность, которая у меня уже была. Я беспокоилась, что меня никогда не было достаточно, и я всегда оставалась бы такой. Достаточно. С меня было достаточно. Я была достойна этого мужчины, чье тело покрывало мое, который боготворил меня так, словно от этого зависела его жизнь.

Который преследовал меня и боролся за меня так, как никто другой никогда не боролся. Джордан Ковач любил меня, и правда заключалась в том, что… Я тоже любила его.

— Расстегни наручники, — он издал неисправимый звук. — Доверься мне, — эхом повторила я.

Я знала, что он хотел играть, но я хотела дать ему гораздо больше.

Прилива крови, вернувшейся в норму, когда застежка наручников отпустила меня, было недостаточно, чтобы отвлечь меня. Сорвав повязку с глаз, мои руки обвились вокруг его шеи, притягивая его ближе. Мне нужно было, чтобы он почувствовал, как сильно я его любила, и единственный способ, которым я могла передать это, был с помощью моих освобожденных конечностей.

Он издал голодный рык одобрения, мои пальцы запутались в его спутанных серебристо-темных волосах, мои ноги обвились вокруг его талии. Он переместился надо мной, направляя свой член к моему входу, погружаясь вперед, пока не достиг дна, и мы оба синхронно застонали, мое сердце билось в унисон с его.

Джордан уставился на меня сверху вниз, понимание вспыхнуло в его пылких глазах. Он прижался своим лбом к моему, глубоко целуя меня, в то время как его бедра двигались в мучительной, размашистой колее, все глубже вдавливая мое тело в матрас. Стук его спинки кровати эхом разносился по комнате, перекрывая скользкое соприкосновение наших покрытых потом тел. Он прикусил мою нижнюю губу, вызывая во мне еще один опьяняющий прилив тепла.

Мое тело приподнималось навстречу ему, толчок за толчком, трение его таза касалось моего клитора, увеличивая мое удовольствие, пока я не позволила себе переступить через край. Мое зрение затуманилось, испещренное черными точками, когда поток захлестнул меня, объявляя жертвой нашего удовольствия.

Я вскрикнула, мои ногти впились в его спину.

— Черт, Мария, — проворчал он, его рот оторвался от моего, чтобы прикоснуться к месту на моей шее под ухом.

Его толчки становились все более резкими, его тело содрогалось над моим, когда горячая сперма наполнила мои внутренности последним рыком его освобождения. Он рухнул справа от меня, пытаясь восстановить контроль над своим дыханием.

Через мгновение он перевернулся на спину, закрыв рукой лоб.

— Стоило ли преждевременно расстегивать наручники? — спросила я его, перекатываясь на бок.

Он наклонил голову в мою сторону, одарив меня волчьей ухмылкой, от которой мне захотелось расцеловать этого высокомерного засранца… потому что он был моим высокомерным засранцем.

— Возможно… возможно, потребуется еще раз попробовать, чтобы знать наверняка.

Я закатила глаза, затем подвинулась ближе к краю кровати. Я как раз собиралась встать, когда он неожиданно потянул меня назад за запястье. Матрас врезался мне в колени, воздух со свистом покинул меня, когда я упала на спину.

Его зелено-голубые глаза уставились на меня сверху вниз.

— Что я тебе говорил насчет поцелуя на прощание?

— Я не ухожу. Мне нужно пописать, — ответила я.

— Ты покидаешь комнату, — сказал он, наклоняясь вперед, прижимаясь своими губами к моим, как будто он повторно проверял нашу связь и не мог поверить в ее силу или мощь больше, чем я. — И я хочу свой поцелуй.

Я не узнала вырвавшийся у меня смешок.

— Вы очень нуждающийся, советник.

Он чмокнул меня еще раз, затем бросил равнодушный взгляд.

— Я ждал месяцы, чтобы заполучить тебя сюда. Ты, черт возьми, права.

Он хлопнул меня по заднице, чтобы довести свою точку зрения до конца, когда я поднялась на ноги.

— В следующий раз я не буду отстегивать тебя, — крикнул он, когда я закрывала дверь ванной.

— Следующего раза может и не быть.

— Не смешно, — он проворчал.

— Кто сказал, что я шучу?

Спустив воду в туалете, я мыла руки, когда он тихо постучал в дверь. Я изо всех сил пыталась сдержать веселье в своем голосе, бросив взгляд на свое отражение в зеркале. Я была в беспорядке — мой макияж размазался под глазами, помада размазалась. Мне было все равно, я не спешила исправлять это, как сделала бы обычно. Я была странно счастлива быть растрепанной.

Джордан постучал снова.

— Войди?..

Он открыл дверь, прислонившись к косяку, все еще совершенно голый.

— Следующий раунд будет?

Отряхнув руки, я вытерла оставшиеся капли полотенцем для рук, затем уперла их в бедра.

— Я не знаю. Ты собираешься научиться быть милым со мной?

Он зарычал на меня, обнимая рукой за талию, прижимая наши обнаженные тела друг к другу.

— Я очень добр к тебе, — он завладел моими губами, игриво покусывая мою нижнюю губу. — Я также просто маленький самодовольный засранец.

Я смягчилась, обхватив его лицо руками.

— Спасибо, что пришел сегодня вечером.

— Я имел в виду то, что сказал, — начал он, нежно целуя меня в нос. — Для тебя все, что угодно.

Взяв меня за руку, Джордан потянул меня обратно к своей массивной кровати. Он откинул простыни, помогая мне лечь в его постель. Мне не нужна была помощь, но я поняла, что он пытался показать мне, что ему не все равно, поэтому позволила это. Я не привыкла, чтобы во мне души не чаяли, и меня почти возмущало маленькое мерцание внутри, расцветающее таким образом, что предполагало, что я могла бы к этому привыкнуть.

Но, может быть, я могла бы. Может быть, я могла бы привыкнуть любить того, кто тоже любил меня. Я могла бы привыкнуть к ночевкам и шептать, слова любви и то, что кто-то был рядом, когда мы в этом нуждались бы. Мне могло бы понравиться быть важной для кого-то.

Матрас рядом со мной прогнулся, когда он устроился в постели.

— Спокойной ночи, Марс, — прошептал он, прижимаясь губами к моей лопатке.

— Ты не хочешь пройти еще один раунд, старина? — поддразнила я, повернувшись к нему спиной.

Он негромко зарычал, другой рукой нащупав мое бедро. Он предупреждающе сжал меня.

— Держать свою задницу в узде — это большая работа, — прорычал он. — Мне нужно немного вздремнуть.

Я рассмеялась, затем теснее прижалась к нему, стена его твердой груди уперлась мне в спину, когда мои пальцы прошлись по сильным венам на его предплечье, подложенном под мою голову.

— Спокойной ночи.

Я опустила веки, усталость и пресыщение проходили приветствовать меня и погрузили в то, что, я знала, было глубоким сном…

— Джордан?

— Хм? — промычал он в полусне.

Я повернулась к нему лицом, наблюдая, как его глаза с тяжелыми веками медленно открылись, наблюдая за мной в полусонном состоянии.

— Что?

— Я тоже тебя люблю.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬТРЕТЬЯ

Что это была за опять тупая идиома-клише? Время летело, когда тебе весело? Ну, может быть, это было не так уж глупо. Может быть, в пословице все-таки был смысл, потому что недели, казалось, пролетели как в тумане похоти. И под этим я подразумевала, что все свободное от работы время я проводила в наручниках Джордана, свернувшись калачиком рядом с ним, позволяя ему поить меня виски из своего стакана, нежась в тепле его тела. Мои ноги перекинулись через его колени, просто наслаждаясь присутствием друг друга.

Когда его не было со мной, он работал или был с Ланой.

Я еще не встретила ее — спешить было некуда, по крайней мере, с моей стороны. Я была в ужасе. Если быть предельно честной с вами, мысль о необходимости одобрения со стороны ребенка заставила беспокойство, вызванное поездкой в лифте в тот день, несколько недель назад, казаться, ну, детской забавой. Я думала поднять этот вопрос. Мысль о том, что я не знала — когда этот день мог наступить, заставила единственную капельку пота скатиться по моей спине, цепляясь за все тонкие волоски.

Продолжение наших отношений в долгосрочной перспективе зависело от одобрения шестилетнего ребенка. Шестилетняя девочка, которая могла на лету решить из-за чего-то совершенно произвольного, что я ей не понравилась. Может быть, у меня были дерьмово-карие глаза не того оттенка, или ей не понравилось, как я жевала, или что я не разделяла ее пристрастия к жукам.

Но всегда оставался шанс, что, когда настал бы день, я ей понравилась бы. Может быть, ей захотелось бы быть рядом со мной. У меня не было ребенка, на котором можно было бы практиковаться. Я ничего не знала о том, как встречаться с отцом, или… Я не знала, что такое быть частью жизни ребенка. Как бы то ни было, я только начинала понимать, что такое преданные отношения...

Хотя Джордан упростил эту часть. Между нами существовала естественность, которой мне, казалось, не хватало в моем прежнем наигранном поведении. Все, чего он когда-либо хотел, чтобы я отдала ему свое сердце. И как только он понял, что оно у него было, он не упустил ни минуты, чтобы я хоть раз передумала в своем решении отдать его ему вообще. Он был неизмеримо терпеливым, понимающим, чего я часто чувствовала себя недостойной, и любящей.

От такой невероятной любви у меня закружилась голова. Это было в сумме всех тех мелочей, которые он делал. Я не была поклонницей широких жестов; он уважал это, но его готовность без моей просьбы освободить для меня место в своем шкафу, чтобы мне не приходилось постоянно паковать сумку на ночь или убирать ящик в ванной для своих вещей, чувствовалась так, как будто он каким-то образом открывал мне свою жизнь.

Поначалу мне приходилось привыкать к патентованным жестам, но теперь я не могла представить, как можно без них обойтись. Например, когда он играл с моими волосами, пока я работала на его диване, положив ноутбук на бедра и удобно устроив пятки на его кофейном столике. Или когда он будил меня утром с чашкой горячего кофе на прикроватном столике с моей стороны кровати, прежде чем снова забирался ко мне в постель. Но мое любимое подтверждение из всех — то, как он целовал меня, когда мы снова воссоединялись, пробуя меня на вкус, как будто это было в самый первый раз, заставляя мое тело покалывать, а разум кружиться.

Я всегда думала, что мой язык любви — это то, что удобно и легко, но моим языком любви было то, чем Джордан владел свободно. И, как чрезмерно усердный ученик, я жаждала большего, скучала по нему, когда его не было рядом, быстро отвечала на его сообщения, с непривычным нетерпением ожидала, когда мы снова будем вместе. У меня не было привычки признавать поражение или даже признавать, что я была неправа. Но, возможно, Ракель все-таки была права. Мне нужно было только просто слушать.

Ветерок из открытого окна моей спальни охлаждал тело, а теплое солнце Новой Англии светило в окно моей спальни, согревая кожу, даже когда оно низко опускалось над сверкающими небоскребами по ту сторону гавани, отражаясь в большом бассейне с водой. Открыв другой ящик, я искала белую майку, чтобы надеть ее завтра под прозрачную блузку, когда мой телефон зазвонил от входящего текстового сообщения.

Мое сердце затрепетало — в последнее время оно так и трепетало. Как будто я была косоглазой, с прядью волос, намотанной на ее палец, влюбленной девочкой-подростком...

Подъездная дорога твоего брата несколько перегружена, — написал Джордан.

Я ухмыльнулась, вспоминая полукруглую подъездную дорожку перед новым зданием в американском колониальном стиле, которое Шон восстановил для своей жены и для себя, мои пальцы скользили по бесключевому экрану.

Я знаю.

Он просто забежал обратно в дом, чтобы в последний раз проверить Ракель. Когда ты приедешь сюда?

Мой рот скривился в раздумье, прежде чем я покачала головой. Чрезмерная паранойя Шона выходила из-под контроля. Ракель призналась мне на прошлой неделе, что теперь это переросло в ночные кошмары, когда он взволнованно кричал, прежде чем вскакивал и в панике тянулся к ней.

Что, возможно, больше всего беспокоило, так это параллель, которую он провел, когда я проверяла состояние здоровья в ресторане, когда он был в городе в последний раз. Шон сказал, что не испытывал ничего подобного с тех пор, как у них с Ракель начались неприятности. Он назвал это предчувствием; я списала это на надвигающийся стресс отцовства, потому что Джордан посочувствовал ему и заверил, что он проходил через то же самое. Я не занималась предчувствиями. Там были только факты и вымысел. Дело в том, что такие перемены в жизни были стрессом для любого. Они были только вдвоем, и до этого момента они уже столько пережили как пара — теперь их должно было быть четверо. Один ребенок — это уже тяжело, но два? Ого.

Шон совмещал два разных ресторана, дом, который, вероятно, был слишком велик для их крошечного выводка, и очень непреклонную жену, которая не особенно заботилась о том, чтобы делать то, что ей говорили. У него не было никаких доказательств того, что ему нужно беспокоиться, только навязчивые мысли, просачивающиеся в его голову и направляющие его. Такой растущий стресс и беспокойство неизбежно взяли бы верх над кем угодно.

Это определенно не было работой какого-то скрытого шестого чувства. Я почесала кожу головы от покалывания, мои мышцы на мгновение напряглись. Затем я очистила свои мысли двумя быстрыми морганиями. Мне тоже нужно было помнить, куда направлялись мои мысли, иначе я скоро стала бы очень похожей на него.

Снова взглянув на свой телефон, я набрала другой ответ.

Скоро, просто собираю сумку.

Ты собираешься прислать мне что-нибудь, чтобы помочь мне уснуть?

От этого непристойного предложения я прикусила нижнюю губу. Я сфотографировала простую красную ткань на пуговицах, впитывающую пот, из которой был изготовлен пижамный комплект из двух частей, который я взяла с собой.

Вот предварительный просмотр.

Я не это имел в виду.

Я рассмеялась.

Вы, ребята, живете в одной комнате, пощади моего брата.

Я уже собиралась положить телефон, когда пришел его ответ.

Кстати о дьяволе, он в машине. Я напишу тебе, когда мы доберемся. Подумай о фотографии...

Я наблюдала, как точки заплясали по экрану, пока он печатал что-то еще.

Люблю тебя.

Мой желудок сжался, а сердце забилось сильнее. Если бы я была влюбленной девочкой-подростком, мне было бы все равно. Я бы никогда не устала читать эти слова.

Веди машину осторожно. Я тоже тебя люблю.

Или писать их в ответ.

Выйдя из приложения "Сообщения", я нажала на значок "Книга контактов", затем прокрутила список имен, пока не нашла список Ракель и не нажала "Набрать". Телефон звонил слишком долго, беспокойство скрутило мои внутренности.

Как раз в тот момент, когда я думала, что сработает ее голосовая почта, она наконец ответила.

— Слава Богу, это всего лишь ты, — проскрежетала Ракель с натужным облегчением. — Ты бы поверила, что Шон дважды написал мне и один раз позвонил? Он только что ушел!

Облегчение охватило меня изнутри от гнусавых интонаций ее голоса. Я не собиралась перенимать ни одну из чрезмерных склонностей Шона к беспокойству. Была причина, по которой он был любимчиком мамы — где Трина могла быть ее двойником. У него был мамин характер и наивная вера в шестое чувство.

— Все еще так плохо?

— Мария, это я беременна, а он тот, кого я каждое утро нахожу дышащим в бумажный пакет на заднем крыльце! — воскликнула она.

Я практически могла представить, как у нее из ушей шел пар. Ракель была не из тех, кто следил за каждым своим движением во время бодрствования. Неудивительно, что ее терпение быстро иссякало.

— Я бы начала давать ему успокоительные, если бы знала, что ему не придется садиться за руль.

Я обмахивалась веером, пот выступил на моей коже. Проклятое солнце. Я обдумала то, что сказал Джордан.

— Он почувствует себя лучше, как только ты родишь.

— До этого еще несколько недель. Я не могу так долго этим заниматься. Он сводит меня с ума! — ее южнобостонский акцент усилился.

Так было всегда, когда она злилась. Она зашаркала по комнате, эхо от того, что она закрыла дверцу микроволновки с большей силой, чем было необходимо, отразилось в телефоне.

— Я не могу даже пописать, не увидев его тень под дверью. Я люблю его до смерти, но Иисус, блядь, Христос! — она разразилась потоком неисправимых, разочарованных проклятий. — И хуже всего то, что, когда он не маячит поблизости, твоя мама звонит мне по восемь раз на дню, чтобы убедиться, что я позабочусь о себе. Почему эта гребаная семья считает меня некомпетентной? — фыркнула она.

Я поморщилась. Мама теперь тоже в этом замешана? Я предполагала, что она бы вмешалась. Это были ее первые внуки. И хотя я не хотела распространяться о том, что Ракель не могла позаботиться о себе, когда впервые встретила нашу семью, она была такой худой, как будто питалась пачками лапши быстрого приготовления, сигаретами и кофе. Хотя этого не было уже много лет, у Ма, очевидно, было достаточно места в ее списке, чтобы беспокоиться о своей невестке. Она была чертовски уверена, что не жалела на меня ничего из этого, что меня вполне устраивало.

— А еще Роза звонит мне каждый день и обвиняет в том, что я недостаточно ем, потому что твоя мама звонит ей с очередными новостями!

Роза была калифорнийской суррогатной матерью Ракель и матерью ее литературного агента… да, это была еще одна долгая история.

— У меня будет гребаный нервный срыв.

Ладно, возможно, ситуация немного вышла из-под контроля. Я попыталась говорить ровным голосом, решив успокоить Ракель, а не играть на ее напоре.

— Я, конечно, понимаю твое разочарование, — заверила я ее. — Шон просто напуган. Саморегуляция никогда не была его коньком. И уж точно не маминой.

Она встряхнула что-то на заднем плане, очень похожее на попкорн, и высыпала его в металлическую миску.

— Да, ну, я тоже, но он делает все намного хуже... — ее голос на мгновение дрогнул, эмоции, которые она пыталась обуздать, взяли верх над ней. Она шмыгнула носом и сделала серию сдерживаемых вдохов. — Джон в предлежании, так что у меня стопроцентное кесарево сечение. Я пытаюсь не психовать, потому что Шон в бешенстве, но… Я действительно просто хотела бы быть той, кто волнуется, а он мог бы быть опорой силы, в которой я отчаянно нуждаюсь прямо сейчас, потому что я чертовски напугана.

Они остановились на именах для близнецов — так сказать, разнояйцевых — Джон и Холли. Джон был англизирован в честь моего отца, а официальное имя Шона — Жуан, а Холли — в честь покойной сестры Ракель.

— Мы всегда знали, что это реальная возможность, но сама идея приводит меня в полный ужас. Половину времени я пытаюсь заверить его, что все будет хорошо, но страх с моей стороны тоже реален. Что, если что-то пойдет не так и я истеку кровью?

Я перекинула волосы через плечо, накручивая пряди на руку и размышляя о ее беспокойстве.

— Я не думаю, что в современной медицине стоит слишком беспокоиться по этому поводу.

— Но это может случиться, — возразила она с твердостью юриста. — Я уверена, что это где-то происходило… Боже, в этом доме чертовски жарко...

Если что-то и было не так, то, очевидно, Ракель чувствовала необходимость подавить свое беспокойство. Она эмоционально регулировала жизнь горстки людей, в то время как сама просто хотела быть той, кто сломался бы.

— Привет, — вмешалась я, прерывая чрезмерно тревожный ход мыслей для нас обоих. — Почему бы тебе не пойти и немного не размять ноги?

Она прочистила горло.

— Да...

— Я просто звонила, чтобы сказать тебе, что скоро уезжаю отсюда, — сказала я, зажимая телефон между ухом и плечом, пока бродила по своей комнате в поисках сумки для нижнего белья.

— Тебе действительно не обязательно это делать, — ответила она уже более спокойным тоном, жуя попкорн, и зерна застряли у нее под коренными зубами. — Со мной все будет в порядке. Это всего лишь одна ночь.

— Я сказала Шону, что так и сделаю.

— Дааааа, — монотонно бубнила она. — Я уже надела свою очень сексуальную пижаму с пуговицами, натягивающимися вокруг пупка, и планирую лечь спать пораньше.

— Вы ела что-нибудь... из продуктов?

Она усмехнулась, хрустя очередным зернышком.

— Поверь мне, все, что я сегодня делала — это ела.

Моя грудь сжалась, это тревожное чувство снова охватило меня, только на этот раз я не могла избавиться от него. Теперь у него были зубы и когти, с красными светящимися глазами, которые я видела за своими веками, и эта сука не отпускала меня.

Черт. Мне просто нужно было сохранять спокойствие и разрядить ситуацию, и мы все почувствовали бы себя лучше. Вся эта паранойя и унаследованная тревога начинали меня раздражать. Я была уверена, что они рассеялись, как только я добралась бы туда.

— Послушай, — начала я, снимая сумку с верхней полки в моем шкафу. — Просто оставь ключ в замке на двери гаража, и я открою дверь сама. Если ты уже будешь спать, когда я приду, я просто устроюсь в комнате для гостей.

Она раздраженно вздохнула.

— Я ведь не выиграю, правда?

— Это заставило бы меня чувствовать себя лучше, так что нет, — я рассмеялась, возвращаясь к сумке Louis Vuitton Keepall 50, лежащей на моей кровати. — Но если ты решишь не ложиться спать, там может быть пончик с бостонским кремом с твоим именем.

Она возмущенно пискнула, но я привлекла ее внимание.

— Ты не можешь пойти в Данкс и не принести мне кофе.

— Никакого кофе. Я буду у тебя через час, — сказала я. — Просто оставь свет на крыльце включенным.

— Ты, блядь, отстой, — сказала она сквозь хриплый смех, хотя я не упустила нотку облегчения, прозвучавшую в ее акценте. — Сейчас я положу ключ туда, куда нужно. Скоро увидимся.

— Пока, Ракель.

Бросив телефон на кровать, я быстро проверила сумку. Это была всего одна ночь, но на случай, если она заснула бы к тому времени, как я приеду, я хотела убедиться, что у меня было чем занять себя. Итон не был центром развлечений. Это было скучное спальное сообщество, где после девяти ничто не открывалось, за исключением круглосуточного магазина Cumby's, и все, что могло дать мне возможность выкурить себя до никотинового забвения.

Заглянув в свою сумку, я обнаружила, что уже упаковала ноутбук и зарядное устройство, но забыла мышку на кофейном столике. Выбравшись из своей спальни, я замерла, услышав еле слышный стук в дверь. Мои ноги застыли на месте, смятение охватило меня, когда я повернула голову в направлении стука, как будто желая подтвердить, что услышала то, что думала.

Снова раздался резкий удар, на этот раз более сильный, не похожий на первый. Повозившись с цепочками своих часов, я повернула циферблат, чтобы проверить время. Была только половина седьмого, но я никого не ждала. Все мои посылки были доставлены в офис. Все эти разговоры о тревоге затуманивали мой рассудок. Это было глупо. Собравшись с духом, я стряхнула с себя остатки тревоги и направилась к двери широкими и уверенными шагами.

Но вся эта вновь обретенная сила была направлена не на то, чтобы посмотреть в глазок, а на то, чтобы страх не поглотил меня целиком.

Это был мираж. Так и должно было быть.

Этого просто не могло быть ни в коем гребаном аду.

Почему он был здесь? Я хотела притвориться, что меня не было дома, но это был мужчина, который, по общему признанию, был осведомлен о моих причудах.

В конце концов, мы выросли вместе.

Как по команде, он позвал меня.

— Открой дверь, Мария, — акцент Дуги, говорящего с округом Бристоль, был как нож в грудь.

Это, должно быть, был кошмар.

Мои дрожащие руки возились с дверными замками, сначала открылся засов, за которым последовал скрежет металла о металл, когда цепь освободилась.

Открыв дверь, я поняла, что это вовсе не мираж. Это была его материальная версия.

И он был гребаной развалиной.

Дуги прислонился к стене прямо перед моей дверью, согнувшись в талии и упершись руками в колени. Он резко вдохнул, когда жидкость со свистом попала в нос через искривленную перегородку.

— Черт, — пробормотал он себе под нос, затем выпрямился, на мгновение покачнувшись, пока не оперся о стену.

В его зеленых глазах вспыхнуло чувство вины, когда он изучал меня так, как не изучал уже давно — как будто снова видел меня в первый раз.

Я подавила желание обхватить себя руками, как будто мне нужно было спрятаться. Я не была здесь незваной гостьей. Вместо этого мои руки легли на затянутые в джинсы бедра, брови приподнялись.

— Что ты здесь делаешь?

Дуги потер затылок, его голова склонилась вправо, после чего последовало покачивание головой.

— Я не знаю.

— Я ухожу, — сообщила я ему, постукивая ногой и стискивая челюсти.

— Да, я знаю, — пробормотал он, поигрывая шляпой в руке. — Едешь к Ракель, да?

Я уставилась в потолок, коротко кивнув ему головой, что он воспринял как разрешение продолжать.

— Твой брат даже не спросил меня, не хочу ли я пойти с ним на ту игру.

Мне даже в голову не пришло спросить Шона, почему он не пригласил Дуги, но, судя по бейсбольной кепке "Сокс" в его руке, можно было с уверенностью предположить, что он был раздражен.

Не моя проблема.

Я пожала плечами, равнодушно хлопнув в ладоши.

— Это вопрос, который тебе придется обсудить с ним. Я не могу помочь, — я сохранила свой тон, не желая уступать ему ни на дюйм.

Он нахмурился, глядя на меня, его кадык дернулся, когда он проследил за строчкой на козырьке кепки.

— У вас, братьев и сестер Таварес, есть привычка отбрасывать людей в сторону, когда находишь что-то получше.

Моя голова откинулась назад, мое тело покалывало от нового прилива ярости. Он не мог подойти к моей двери и сказать это, враждебный засранец.

— Пока, Дуги, — я повернулась, чтобы направиться обратно в дом, но он поймал меня за сгиб локтя.

Я уставилась на то место, где он схватил меня с чувством собственности, которого у него никогда не было, затем перевела взгляд на него. Трудно сказать, что я увидела в слишком зеленых глазах. Уныние, да. Может быть, даже немного сожаления. Все это заставило меня почувствовать себя неловко, когда я высвободила свою руку из его хватки.

Хватка Дуги ослабла, его рука упала, когда он отшатнулся.

— Извини, — у него вырвался долгий вздох поражения. — Я не прошу многого прямо сейчас, Мария, мне просто нужно...

— Что тебе просто нужно?

Он с трудом и очевидным усилием сглотнул, подыскивая нужное слово.

— Друг.

A друг. И он решил приехать сюда из всех мест? Мы никогда не были друзьями. Я сделала это делом своей жизни в тот день, когда встретила его, когда мне было девять, а ему восемь, чтобы убедиться, что он знал, что он мне не нравился.

В основном это оставалось правдой. Конечно, я выросла и трахалась с ним, но мы никогда не были друзьями, никогда. Даже сейчас, когда два проходящих мимо корабля под нашими парусами направлялись в разные стороны, я не думала, что смогла бы быть ему другом в каком-либо качестве.

По крайней мере, до Джордана я этого не знала. Это казалось невозможным, подвиг слишком велик, чтобы его можно было себе представить. Но теперь, когда Дуги стоял здесь, и у меня во рту появилась кислинка, все, что я чувствовала к нему — это жалость.

Именно тогда я заметила, каким изможденным и обветренным он выглядел. Я поискала в его глазах искорку веселья, которая обычно жила в них, но все, что я получила — это еще больше его жалобности. Его волосы были взъерошены, лохматый беспорядок, верх шляпы был плоским, а на голове виднелись едва заметные бороздки, как будто он переплетал пальцы всю поездку на лифте вверх. Его джинсы были, как обычно, потертыми на коленях, но он перепутал пуговицы на рубашке, и в последней петле не хватало дополнительной.

Дуги потер центр груди дрожащими руками, его движениям недоставало силы, как будто оставаться в вертикальном положении было непросто.

Я еще раз взглянула на часы и приняла решение, о котором, как я надеялся, не пожалею.

— Десять минут, потом мне действительно нужно к Ракель, — я отступила в сторону, пропуская его, указывая большим пальцем на свое святилище. — А потом тебе нужно вернуться домой к своей жене.

— Есть что-нибудь выпить?

Я скрестила руки на груди, закинув ногу на ногу.

— Не думаю, что тебе это нужно.

Он поерзал на своем конце дивана, сосредоточив внимание на коленях. Тяжело вздохнув, он кивнул, испытывая отвращение к самому себе.

— Наверное, ты права, — слабо сказал он, его плечи опустились ниже пола.

Мой желудок скрутило узлом. От его негодования на себя мне стало не по себе. Особенность Дуги заключалась в том, что он никогда не испытывал недостатка в уверенности. Он был высокомерным засранцем даже в восьмилетнем возрасте, когда входил в наш дом без стука, как будто ему там самое место, рылся в нашем холодильнике в поисках еды и вальсировал по дому, как будто всегда был частью нашего выводка. Мама не сразу прониклась к нему симпатией — и тогда она тоже не любила его маму — но папе он понравился. Он научил Дуги всему, что Шон не хотел знать об электроинструментах. Раньше он часами просиживал с папой в магазине, примыкающем к дому моих родителей. В подростковом возрасте высокомерие Дуги превратилось в наглую дерзость, которая принесла ему разрыв носовой перегородки, когда он предложил сводить меня куда-нибудь. Но когда он стал взрослым, такая самоуверенность создавала впечатление, что у него были крепкие нервы и он знал это.

Изможденный мужчина, сидевший на моем диване, был совсем не таким, каким я всегда его знала.

— Говори.

Дуги пробормотал что-то невнятное себе под нос, запрокинув голову и уставившись в никуда. Это было нелепо. Я не была психотерапевтом, и независимо от того, во что верил Дуги, мы не были друзьями. Мы никогда ими не были.

Взглянув на часы, я отметила время. Прошло двадцать минут этого дерьма. Я встала, проводя руками по невидимым складкам, которых не было на моих джинсах.

— Десять минут истекли.

Он непонимающе посмотрел на меня, затем перевел взгляд на мое место. Ожидание.

— Я скажу, Мария. Ты просто должна дать мне секунду.

Был только один мужчина, ради которого я была готова подчиняться и получать инструкции, и это был не он. Я бы не села обратно только потому, что этого хотел Дуги.

— У тебя было тысяча двести секунд.

— Пожалуйста, просто сядь, — взмолился он, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени.

— Что с тобой? — предостерегла я. — Я не видела тебя таким подавленным с тех пор, как... — я оборвала себя.

С той ночи.

Он коротко рассмеялся, я не думала, что он почувствовал какой-то юмор по этому поводу. Верно.

— Где ты познакомилась со своим парнем? — в его вопросе была жесткость, которая мне не особенно понравилась.

От того, что я так сильно сжала челюсть, меня пронзила боль, ногти впились в стиснутые ладони. Я посмотрела на него, сузив глаза.

— Ты проделал весь этот путь не для того, чтобы поговорить со мной о Джордане.

— Джордан, — от меня не ускользнуло презрение, с которым он произнес свое имя, поджав губы. Дуги опустил голову. — Нет. Я этого не делал.

— Тогда что?

— Я просто... — он слабо пожал плечами, затем провел грубой рукой по своему лицу, прикосновение его мозолей наполнило воздух. — Я не знаю. Кажется, что куда бы я ни посмотрел, все либо игнорируют меня, либо заменяют более блестящей, лучшей версией меня самого… даже ты.

Я задержала дыхание, мое тело покачивалось там, где я стояла. Я потянулась к подлокотнику дивана, используя его, чтобы сохранить равновесие, когда опускалась обратно на свое место.

Однажды я подумала то же самое. Какого черта он это сказал? Вот что я чувствовала. Как будто он встал и ударил меня кулаком с грубой силой утверждения, на которое у меня не было ответа, потому что оно было ошибочным.

Наконец, слова пришли ко мне.

— Я не заменяла тебя. Как ты можешь заменить то, что тебе никогда не принадлежало?

Мне потребовалось много времени, чтобы осознать это. Я так долго внутренне оплакивала то, чего, как мне казалось, я хотела. Я обижалась на Пенелопу за то, что, как считала, она отняла у меня, но Дуги никогда не был моим, а я никогда по-настоящему не была его. У нас было что-то, да, но это не были отношения. То, что существовало между ним и мной, отличалось от того, что существовало между мной и Джорданом, потому что Джордан никогда не пытался сделать из меня ту, кем я не была.

Но Дуги пытался. Дуги хотел, чтобы я сыграла роль. Он мечтал о той версии меня, которой раньше не существовало, и месяцами неустанно пытался убедить меня погрузиться в нее, даже не задумываясь о том, чего я хотела и как.

— Мне действительно так кажется, — сказал он с недоверием и решительно покачал головой. — В один прекрасный день ты говоришь мне, что никогда не выйдешь замуж, никогда не остепенишься, а в следующий — у тебя есть парень.

Это был не один день, это были годы, но я подозревала, что дело не в этом. Мою кожу покалывало от дискомфорта, волосы на затылке встали дыбом, когда мой рот опустился вниз. Это была опасная траектория для любого из нас, лед становился тоньше по мере того, как мы подбирались к сути его гнева.

— Я никогда прямо не говорила тебе, что не хочу этих вещей.

Он напрягся на диване, черты его лица перекосились.

— Верно, — сказал он, фыркнув. — Ты просто не хотела быть со мной.

Я сорвала пластырь.

— Совершенно верно. Я этого не говорила. И конечно, мои первоначальные обиды и опасения были вызваны тем, что я думала, что наши миры слишком разные, что мы были планетами, вращающимися вокруг одной галактики, что нашим путям никогда не суждено было пересечься, потому что не было гравитационного притяжения.

Это не было личным, общим смехом или украдкой соприкасанием пальцев в битком набитых лифтах. Это не были лихорадочные занятия любовью с отчаянием, которые заставляли тебя хотеть продлить их в страхе, что они станут для тебя последними. Наша связь не была терпением страха, желанием быть замеченным. Дуги не видел меня. Он никогда не видел. Он увидел то, что видели все остальные — красивую оболочку человека, именно такую, какую я всегда хотела, чтобы видели.

Но Джордан… Джордан увидел меня так, как никто другой не смог бы. Он увидел меня, не произнеся ни слова, изучал меня задолго до того, как приблизился. Я горела ярче от его любви, и этот свет затмевал все, что когда-то одурманенный лучший друг моего брата дарил мне.

Лицо Дуги исказила гримаса, его брови сошлись в жесткую линию, такую же суровую, как и уголки рта.

— Могу я спросить тебя кое о чем?

— О чем?

— Почему не я? — прохрипел он. — После всего.

У меня зазвенело в ушах от этого прямого вопроса, от скептицизма по поводу его первоначального намерения прийти сюда у меня встала дыбом шерсть.

— Ты женат, и этот вопрос неуместен, — прошипела я, поднимаясь на ноги. — Тебе следует уйти, пока ты не сказал еще чего-нибудь, о чем потом пожалеешь, Дуглас.

— Мария, — хрипло произнес он. — Мне это нужно. Как... — его горло сжалось, — как твой друг, я нуждаюсь в этом.

— Зачем?

— Ты дала Шону совет ухаживать за Ракель много лет назад, когда у тебя даже не было квалификации давать советы по отношениям. Мне было нелегко смириться с тем, что ты тот же самый человек, который предложил этот совет и отверг меня. Назови это закрытием.

Какого черта он об этом заговорил? Конечно, я сказала Шону пойти за Ракель — он любил ее. Все было по-другому. Но сравнение, втягивающее в это моего брата и Ракель, привело меня в ярость.

— Расставание произошло четыре года назад, — язвительно бросила я, пронзая воздух между нами. — Расставание заключалось в том, что ты женился на ком-то другом.

Мышцы моего тела напряглись, пока мой ответ мариновался в голове.

Я перевела взгляд на ряд окон вдоль задней стены, солнце уходило все дальше и дальше вдаль. Зачем я это сказала? Я любила Джордана. Так почему же имело значение, женился ли Дуги на ком-то другом?

Верно, потому что, каким бы двойственным я ни была по отношению к человеческим эмоциям, отказ все равно причинял боль, даже когда исходил от кого-то, кто никогда не был бы твоим.

— Может быть, это должна была быть ты.

Мои ноги задрожали, глаза расширились. Я всегда гордилась тем, что оставалась апатичным, что полностью контролирую свою лимбическую систему. Но в этот момент он пригрозил оспорить это. Дуги прижал большой и указательный пальцы к глазам.

— С моей стороны было дерьмово говорить это, — он разочарованно фыркнул. — Я не знаю, что на меня нашло.

— Ты женат, Дуги, — повторила я, мой голос был полон решимости выставить его из моей квартиры. — Ты любишь Пенелопу, и ты любишь своего сына, и ты любишь свою...

Это было как-то неправильно сказано, потому что это потянуло за последнюю ниточку его и без того ослабевающего самоконтроля.

— Она меня не любит! — неожиданно взревел он, выбив из моих легких следующий вдох, мои глаза расширились от шока. — Она любила, что я был окончательным ‘пошел ты’ для ее родителей. Теперь она пытается превратить меня в какого-то гребаного степфордского мужа или еще какое-нибудь ебаное дерьмо, и это не я, Мария.

Жизнь. Я собиралась сказать, что ему нравилась их живописная совместная жизнь. Он получил все, что хотел, не так ли? Девушка, ребенок, дом в пригородном аду, так почему же он вел себя так, словно его обманули?

Кроме того, было очевидно, что моя невестка не стала бы лучшей подругой тому, кто сделал бы что-то подобное. Я сжала челюсти, внимательно изучая его.

Ладно, объяснись с ним, Таварес. Успокой его и отправь восвояси.

— Она лучшая подруга Ракель. Я не думаю, что она стала бы лучшей подругой с кем-то вроде этого...

— Ты знаешь, как она сейчас ревнует Ракель? — он прервал меня, его плечи сжались до ушей, лицо исказилось от злобы. — "Почему она забеременела двойней, она даже не хотела детей" — насколько это хреново, Мария? Какой-то гребаный лучший друг!

Он откинулся на спинку дивана в знак поражения, сцепив руки за шеей.

— Я не знаю, на ком я женился, но это не та женщина, в которую я влюбился.

Изучая гостиную, делая все, чтобы не смотреть на него, я перевела взгляд с часов на него. Мне следовало взять с собой мобильный телефон.… Я оставила его на кровати.

— Мне действительно жаль, что у тебя возникли некоторые семейные трудности, но я ничем не могу тебе помочь.

— Ты могла бы, — тихо сказал он, с тоской глядя на меня поверх своей искривленной перегородки — той самой, которую я сломала. — Но я подозреваю, что мне и в подметки не годится твоему богатому бойфренду, да?

— Тебе пора уходить.

— Это всегда было из-за денег, не так ли? У меня их никогда не будет достаточно, — крикнул он мне в спину, когда я вскочила с дивана, стремясь создать дистанцию.

— Возвращайся домой к своей жене, Дуглас.

Я поплелась к двери, мои пальцы потянулись к замку, когда я почувствовала, как его руки обвились вокруг моей талии, притягивая меня к нему. На мой вкус, это было слишком знакомо, слишком лично.

Слишком неправильно.

Его грудь сотрясалась, его сердце колотилось о мой позвоночник, его дыхание касалось моего затылка. Я надавила на его руки, чтобы взломать замок, но как только я высвободилась, он прижал меня к двери, в его горящем взгляде отразилось то, что я видела четыре года назад.

Я вздрогнула, когда он прижался лбом к моему плечу, глубоко вдыхая. Его пальцы коснулись кончиков моих волос — жест, который я могла воспринять только от кого-то другого. Камень застрял у меня в животе, беспокойство зазвенело в ушах.

— Мне нужно к Ракель, Дуги.

— Я знаю...

Четыре года назад интимность его пальцев, обхвативших мои бедра, послала бы непроизвольную волну тепла прямо через мое нутро, ритм которого вибрировал бы в унисон с моим учащенным пульсом. Теперь же мне захотелось выплеснуть на него весь свой гнев.

— Дуги, — предупредила я. — Не надо.

Звук моего голоса, удерживающий его от того, чтобы сделать что-то, чего он не мог взять обратно, захватил его. Он был так близко, что я чувствовала запах дешевого пива в его дыхании и отчаянное желание быть желанным кем-то, кем угодно. Впервые в жизни мне стало жаль его.

Дело было не во мне и не в нем. И никогда не было.

Я держала его за заросшие щетиной щеки, удерживая на месте, пока торговалась с тяжестью, кружащейся внутри меня, чтобы снять ее.

— Я не являюсь решением твоей проблемы.

И вот так просто чары рассеялись. В его глазах промелькнула боль, точно такая же, как много лет назад, как будто он снова переживал травму.

В некотором смысле, так оно и было.

— Она не хочет меня, — он задохнулся от поражения, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи.

Мои руки обвились вокруг его плеч, поглощая сотрясающую его дрожь. Его руки сомкнулись на моей талии, сдавленный рев агонии прорвался сквозь него, когда он прижал меня к себе так, словно от этого зависела его жизнь.

— Она не хочет меня, и я, черт возьми, не знаю, как это изменить.

—Конечно, она хочет тебя...

— Мария, у меня уже несколько месяцев не было секса со своей женой. Месяцы.

Он отодвинулся от меня, вытирая раскрасневшееся лицо рукавом, хотя это не имело никакого значения для того, чтобы стереть унижение, запятнавшее его кожу.

— Я даже не могу вспомнить, когда у нас в последний раз был настоящий разговор.

Он развернулся на каблуках, хлопнув открытой ладонью по моей стене, прежде чем я успела отреагировать. Я подпрыгивала при каждом ударе его руки.

— Черт!

Это было больше информации, чем я ожидала, и абсолютно не мое дело.

Нервы сковали меня изнутри. Я снова взглянула на часы. Сколько прошло времени? Мне нужно было, чтобы он ушел, а потом мне нужно было позвонить Ракель, чтобы извиниться. Шон собирался убить меня.

— Мне действительно нужно идти, Дуги, — прошептала я, кладя ладонь ему на плечо. — Иди домой.

Он отошел от стены, его лицо опухло, а неземные зеленые глаза покраснели.

— Ты любишь Джордана, Мария? — спросил он меня так тихо, что я почти не расслышала его.

Я одарила его жалобной улыбкой, не желая причинять ему еще большую боль, несмотря на то, что в моей груди потеплело при упоминании Джордана.

— Да, — прошептала я в ответ, кивая ему. — Да.

Он потер глаза, принимая решение.

— Тогда убедись, что он знает это каждый день.

Дуги обернулся, уставившись на свои руки. Он поиграл золотым ободком на толстом пальце.

— Я не знаю, когда я потерял ее... Где я облажался... — сказал он себе, его подбородок задрожал. — Или как вернуть ее.

На этот вопрос не я могла ответить, только он мог.

— Ты разберешься, Дуги, — заверила я, положив руку ему на плечо и слегка сжав его.

Если в этой комнате и был ктофто героем, то это был он.

— Ты всегда так поступаешь.

Его поза резко упала.

— Прости… за все... — его лицо покраснело от явного смущения, он опустил взгляд. — Мне не следовало делать ничего из этого.

— Ошибка в суждении, которую ты остановил до того, как серьезно пересек черту. Все в порядке, — сказала я, хотя на самом деле это было не так.

Ему просто нужно было привести в порядок голову, а потом пойти домой.

Дуги сунул ноги обратно в ботинки, провел рукой по взъерошенным волосам, взял кепку "Сокс" с приставного столика у двери и водрузил ее на голову.

— Не говори ей, что я был здесь, хорошо? — сказал он, выпрямляясь. — Ты наконец-то начинаешь ей нравиться, и я не хочу быть причиной того, что все испортится.

Что ж, это было неожиданно. По крайней мере, я точно знала, что у меня было с Пенелопой.

— Возвращайся домой целым и невредимым.

Он кивнул. Я прошла мимо него. На этот раз он освободил мне достаточно места, чтобы пройти. Я потянулась к дверным замкам.

— Мария?

— Да?

Он на мгновение заколебался, заламывая руки.

— Я не думаю, что мы когда-нибудь станем настоящими друзьями, не так ли?

Я слегка улыбнулась ему, и неглубокий вздох покинул меня.

— Мы никогда не были вместе.

Открыв дверь, я в последний раз окинула его взглядом, адреналин, наконец, схлынул, теперь, когда все закончилось.

— Береги себя, Дуги.

В этих трех ничтожных словах была окончательность. И впервые? Я была полностью согласна с этим.

И, судя по одному движению его головы, он тоже это понимал.

Мы не были друзьями и никогда ими не стали бы, и это была правда. Некоторые люди приходили в вашу жизнь, чтобы чему-то научить вас, некоторые были там всего лишь на сезон, другие — на всю жизнь. Мой сезон с Дуги научил меня всему, что мне нужно было знать — я вообще никогда не знала себя, потому что не хотела. Только сейчас я по-настоящему жила. Только сейчас я по-настоящему задумалась о том, чего хотела дальше, и я должна была поблагодарить за это Джордана. Джордан не был сезонным, он был раз в жизни.

И он был моим.

С Дуги все было бы в порядке, но и со мной тоже.

Я открыла дверь, готовясь перенести вес тела на бедро...

Только для того, чтобы быть брошенной в черную дыру, не похожую ни на какую другую, когда я обнаружил, что на меня смотрят очень зелено-голубые глаза Чарльза Ривера, горящие яростью.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Раньше...

Пальцы Шона вцепились в кожу пассажирского сиденья; заходящее солнце отбрасывало тени, которые делали его и без того суровое выражение лица еще более резким. Тишина, воцарившаяся между нами, была бы невыносимой, если бы не жалобное пение Андреа Бочелли, доносившееся из аудиосистемы автомобиля.

Обычно я бы поменял его ради него, но я подумал, что это могло бы его успокоить.

— Спасибо, что пригласил меня, — сказал я, пытаясь изобразить ледокол. — Я не был в балтиморе много лет.

У меня никогда не было для этого причин. Семейное отчуждение облегчало это, и расторжение брака, в котором родители были так полны решимости заставить меня остаться ради их внучки и сохранения лица, также ни черта не изменило в их моральных принципах.

Кэтрин не повезла Лану к бабушке с дедушкой, и их не застукали бы мертвыми в Массачусетсе. Их гордость перевесила их любовь.

Он не ответил, его взгляд переместился с уличного движения на потемневший телефон, лежащий у него на коленях.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — вяло спросил он.

За исключением поучительной беседы о налоговом законодательстве, я был готов говорить о чем угодно. Я и раньше ездил тихо, но не почти семь часов подряд в напряженной тишине, когда пассажир в машине был на грани психического срыва.

— Это когда-нибудь прекратится?

Я указал на смену полосы движения, следуя указателям в сторону I-195W.

— Что когда-нибудь прекратится?

Шон помассировал центр груди, его резкие черты лица, так напоминающие черты Марии, омрачились чем-то мрачным.

— Беспокойство.

Я сдержанно вздохнул, полностью осознавая, о чем он меня спрашивал.

— Нет, — признался я. — Это просто меняется.

Я беспокоился о Лане каждую свободную минуту, когда ее не было прямо у меня под носом. Беспокойство только усилилось, когда она пошла в школу, где появились дополнительные угрозы или аномалии, от которых я не мог ее защитить. Мне больше не приходилось сталкиваться с незапертыми дверцами шкафов, острыми предметами, незакрытыми настенными розетками или лестничными проемами. Теперь существовала опасность, исходящая от других детей, двойные вызовы собак, взрослые хищники и опасное стремление к одобрению сверстников.

Беспокойство изменилось, но оно все еще существовало.

— Как я должен справляться с этим всю оставшуюся жизнь? — плечи Шона поникли, он прижал пальцы к вискам. — Сейчас я с трудом могу справиться с этим чувством, а они еще даже не родились.

— Каких детей ты хочешь?

Он потер сжатый кулак, понизив голос.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, если бы ты мог собрать их личности, как Строят Медведя, какими бы они были?

Брови Шона на мгновение нахмурились, раздумья смягчили острые, как бритва, края его подбородка, покрытого щетиной, в то время как его взгляд скользнул от движения перед нами ко мне.

— Они были бы умными, как их мама... Смелыми, как я.… уверенными, как Мария... Забавными, как Трина... Прямолинейными, как Ливи.

Я рассеянно кивнул.

— Все это выдающиеся характеристики, — я побарабанил пальцами по рулю, готовясь высказать свою точку зрения. — Они были бы встревожены?

Его голова откинулась назад, ноздри раздулись.

— Черт возьми, нет.

Я перевел взгляд с него на дорогу.

— Это было бы отстойно, правда?

Он нетерпеливо кивнул, его глаза округлились, как будто он готовился услышать, что я собираюсь предложить ему лекарство, которое все исправилось бы. В каком-то смысле так и было, но это не было бы решением проблемы, это был бы механизм преодоления трудностей, поскольку он адаптировался к своей новообретенной роли на всю жизнь. Ему потребовалось бы время, чтобы усвоить этот отзыв, но это был единственный непрошеный мудрый совет, который я принял от школьного папы, который проводил первый день в школе — только у него было трое старших, которые махали ему на прощание у дверей, когда он вел младшую в том направлении, куда я направлялся с Ланой.

— Дети подражают любому поведению, которое мы им моделируем, — напомнил я.

В то время я был на грани того, чтобы сказать незнакомцу засунуть это себе в задницу самым диснеевским способом с рейтингом G, когда нервная, потная ладонь Ланы сжимала мою, но когда я понял, что с него не капал пот, как с меня, — и только одному из нас предстояло пойти домой, чтобы принять душ и переодеться в свежую одежду, — и его ребенок не был охвачен паникой, как мой, что ж, незнакомец и добродушная улыбка расслабленного ребенка были правы.

Этот момент будущий отец собирался усвоить. Шон сжал челюсти, его рот превратился в жесткую линию, когда надежда, казалось, покинула его.

— Что ты имеешь в виду?

Я прочистил горло, готовясь провести связь между советом и примером из реальной жизни.

— Когда я рос, моя мать боялась водить машину, — начал я, вспоминая это воспоминание. — После многих лет пребывания здесь она наконец получила права, и как только в ее руки попал этот тонкий кусок пластика, она больше никогда не садилась за руль. Бывало, садилась в машину и к тому времени, как добиралась до конца улицы, впадала в полномасштабную паническую атаку. Чистая, иррациональная истерия.

Я не смотрел на него, но мог сказать, что привлек его внимание.

— Каждый раз было одно и то же. Пока я сосредотачивался на том, чтобы успокоить ее, моя младшая сестра Диана обычно расплакивалась на заднем сиденье рядом со мной. Это ужасная вещь — быть свидетелем того, как твой родитель подвергался подобному принуждению без какого-либо рационального объяснения. Ну, моя мама перестала водить машину, и когда Дижане тоже пришло время получать права, она не смогла.

Правая нога Шона подпрыгнула, когда он вытер свои большие, липкие ладони о джинсы.

— Дижана переняла неадаптивные меры предосторожности нашей матери и ее страх. Насколько я знаю, она до сих пор не водит машину. Я хочу сказать, что дети всегда делают одно из двух — они наследуют страх своих родителей или используют его как топливо, чтобы обойти стереотип.

— Так ты хочешь сказать... — он замолчал, с трудом сглотнув.

Я периферическим зрением уловил, как напряглись костяшки его пальцев.

— Что я испорчу жизнь нашим детям, если буду все время беспокоиться о них?

— В значительной степени.

Он собирался создать чертову кучу беспокойства и неуверенности, если не взял бы себя в руки.

— Это не выключатель. Если бы я мог выключить это, я бы это сделал, — возразил он, разочарование отразилось на его лице. — Поверь мне. Я, блядь, ненавижу это. Половину времени я не могу функционировать.

Он взъерошил волосы, сжимая коренные зубы.

— На прошлой неделе я испортил целый заказ на кейтеринг. Я перепутал соль с сахаром. Это было за шестьсот долларов.

Он откинулся на спинку сиденья, сцепив руки на макушке.

— Я не знаю, как это остановить.

Не было простого решения, кроме как просто положиться на это.

— Ты принимаешь это и учишься верить, что у тебя будут замечательные дети. Облажаться неизбежно, но ты тоже должен нести за это ответственность.

Мускул на его челюсти дернулся, голова дернулась в кивке. Руки Шона расслабились, он убрал ладони с макушки и скрестил их на груди.

— Как зовут твоего ребенка?

— Лана.

— Какая она из себя?

— Предприимчива, разговорчива и имеет глубокую склонность к коллекционированию насекомых.

Он фыркнул, проводя рукой по лбу, чтобы вытереть выступившую там полоску пота. Я потянулся к циферблату термостата, и порыв холодного воздуха вырвался из вентиляционных отверстий и охладил мою кожу. Ему это было нужно. Я страдал молча.

— Кто коллекционирует жуков?

Я усмехнулся.

— Единственное, что коллекционирует ее мать — это дизайнерская обувь, а жуки — не мой конек.

— И что?..

— Ну и что?

— Ты сказал, что дети моделируют поведение.

Я кивнул.

— Они это делают, или они могут позволить себе роскошь стать теми, кем они хотят быть, когда мы даем им свободу исследовать, — я сочувственно улыбнулся ему. — У тебя есть выбор, как ты хочешь влиять на них. Ты можешь внушить им страх или подбодрить их.

Он выдохнул, уставившись усталыми глазами на свой эмоциональный костыль на коленях — свой телефон.

— Ладно, думаю, я понял, — он схватил свой телефон, проведя большим пальцем по твердым краям. — Я закину это на заднее сиденье, чтобы не чувствовать необходимости снова звонить Ракель.

Маленькие шажочки, молодец.

— Хорошая идея.

Шон повернулся на своем сиденье, вытягивая руку, пока неоспоримое жужжание не ударило нам обоим в уши. Это длилось недолго... И по какой-то необъяснимой причине в тот момент мой желудок сжался, на меня нахлынул поток неожиданного беспокойства, которое я приписал всем разговорам о...

— Хемингуэй? — он старался говорить небрежно, но я услышал нотку страха, который, как я подозревал, несмотря на все мои усилия, всегда будет присутствовать в нем.

Энергия изменилась мгновенно, температура упала, и это не имело никакого отношения к термостату. Он выпрямился в кресле, резко выдохнув.

— Я… я.. что случилось? Детка, притормози, я тебя не понимаю.

Резкий и непрерывный поток мучительных рыданий донесся с другого конца провода.

Особенность жены Шона заключалась в том, что, несмотря на то, что я почти не знал ее, у меня сложилось впечатление, что она не из тех, кто плакала из-за чего попало. Нет, в ее мягких карих глазах жило что-то такое, что создавало впечатление, что она повидала на своем веку всякое дерьмо и была не из тех, кто растворялся в луже слез по пустякам, беременна она или нет.

О чем бы она ни истерически рыдала, это было плохо.

Он подтвердил мою теорию, до боли сжав мою руку, как бы говоря мне развернуться, но я уже разворачивал машину в нескоординированном развороте.

— Я еду, хорошо? Я вернусь, просто подожди.… Где Мария? Дай мне поговорить с ней... — он сделал паузу. — Что значит, ее еще нет?

Шон вскипел, не в силах сдержать свое раздражение.

Мой позвоночник напрягся, коренные зубы сжались, когда мой разум разогнался до ста миль в час. Если Марии там не было, то где же она? С ней все было в порядке?

Шон прикрыл трубку телефона ладонью, его кожа посерела, глаза расширились от страха.

— Ракель упала с лестницы... — его голос дрожал.

Черт.

— Ее нога запуталась в нижней части пижамы… Я... Там кровь, она сказала, что там чертова кровь... — он задыхался, его тело тряслось от осознания серьезности ситуации.

Я знал, что он хотел сказать. Забудьте все, что я только что сказал. Ему не следовало уходить.

Но он знал, что должен был сказать.

Я бросил на него взгляд, мои губы превратились в озабоченную складку. Он тяжело сглотнул, его глаза заблестели. Шон прочистил горло, обретая решимость.

— Просто не двигайся, ладно? Я позвоню в 911, — сказал я, пытаясь сохранять спокойствие, хотя чувствовала совсем другое.

Он отчаянно закивал. Он взглянул на экран, нахмурился, прежде чем снова прижал его к уху.

— Хемингуэй, ты звонила Пенелопе?… Она звонит мне на второй линии… Нет? Ладно, Джордан звонит в 911.… Ты хочешь, чтобы я ответил и сказал ей, чтобы она шла к тебе? Нет... Ладно, все в порядке, детка. Я… я буду делать все, что ты захочешь. Всегда.

Я зажал телефон между плечом и ухом, бормоча о ситуации оператору 911. Я взглянул на Шона, который с каждой минутой становился все бледнее, его волосы прилипли ко лбу, а на нем выступили капельки пота. При виде него моя нога чуть сильнее надавила на акселератор, смена полосы движения стала похожа на что-то из более ранних фильмов "Форсаж".

— Они высылают скорую помощь.

Для нас быстрее отправиться в больницу Святой Анны и встретить их там. В Итоне не было больницы, поэтому они отвезли бы ее прямо в одну из больниц Фолл-Ривер.

Но где, черт возьми, была Мария?

Костяшки моих пальцев сжались на руле, беспокойство закипало в моем бурлящем животе. Мгновение спустя на заднем плане телефона завыли сирены. Он прижал руку ко рту, чтобы подавить то, что, как я знал, было гортанным и бессильным воем, и крепко зажмурил глаза.

Он торопливо заговорил, когда парамедик забрал телефон у Ракель. Пока он это делал, я попробовал дозвониться Марии.

Однажды.

Дважды.

Трижды.

Ничего. Телефон просто звонил и звонил не переставая, пока не включилась ее голосовая почта, словно резкий гул в моих ушах, который угрожал довести меня до крайности, когда адреналин взял верх.

Шон проводил меня до больницы, все время сокрушаясь сквозь затрудненное дыхание, что ему не следовало уезжать. И впервые я подумал, что он был прав. Едва "Порше" успел припарковаться, как он распахнул дверцу.

— Я вернусь. Я собираюсь найти твою сестру.

Я не думал, что он услышал меня, но я боялся того, что случится с его и без того хрупким психическим состоянием, если он вышел бы из больницы один.

Спустя сорок пять минут езды на большой скорости, "Порше" вздрогнул, когда я поставил его на стоянку и быстро заглушил двигатель. Любой автолюбитель посмотрел бы на меня с презрением, если бы увидел, как я маневрировал и управлялся с машиной всю дорогу сюда, но мой драйв подпитывали беспокойство и адреналин. В тот момент мне было наплевать на машину; ее можно было заменить.

Девять раз. Я звонил Марии девять раз, и ни разу она не ответила. Я внимательно осматривал затемненные улицы, пока ехал сюда, выискивая в темноте какие-либо признаки того, что ее машина двигалась в противоположном направлении — непреодолимый подвиг, который оказался бесплодным.

Распахнув дверцу машины, я окинул взглядом ее дом с растущей тревогой, пульсирующей в моих венах, мои ноги разъедали бетонный тротуар, когда я целеустремленно направлялся к двери, сжимая телефон в кулаке. Швейцар внимательно посмотрел на меня, когда за мной закрылись первые стеклянные двери, в уголках его добрых глаз появились морщинки, когда он улыбнулся воспоминаниям.

Замок открылся нажатием кнопки.

— Добрый вечер, сэр.

Он кивнул мне. Я протянул руку в знак благодарности, чертовски желая, чтобы у меня была хоть секунда, чтобы поблагодарить его так, как я хотел, но каждая проходящая минута, казалось, только подводила меня все ближе и ближе к краю пропасти.

Что бы я делал, если бы ее здесь не было? Видение ее машины, перевернутой в канаве, охваченной пламенем, дразнило меня. Нет, выхода не было.

Я не мог вспомнить, когда я когда-либо испытывал такой парализующий страх, направленный на кого-то, кто не был Ланой. Нажав кнопку "Вверх" в лифте, я пробормотал слова благодарности высшей силе, когда двери мгновенно прозвенели и раздвинулись передо мной с приглашением. Я нажал кнопку шестого этажа, моя нога нетерпеливо подпрыгивала, пока кабинка поднималась. Мой желудок был тяжелым, ребра сдавливали легкие с каждым тяжелым вдохом, который я делал.

Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Двери были едва приоткрыты, прежде чем я вышел на площадку. Я не знал, усугубило ли это беспокойство или адреналин, но я испытывал случай фантосмии. Фантомный запах. Несмотря на то, что квартира Марии находилась в конце коридора, просто находясь на ее этаже, я мог уловить ее запах. Этот декадентский кокосовый орех с чем-то напоминающим лето, чем-то скрыто сладким, как мороженое, но насыщенным на вкус, как карамель.

В любой другой день сила ее запаха принесла бы мне облегчение.

Сегодня он сжал мои внутренности и заставил кожу покалывать от осознания. Она была здесь; я знал, что она была. Итак, что случилось? Она пострадала? Что помешало ей оказаться там, где она сказала, что собиралась быть?

Я бросил быстрый взгляд на экран своего телефона. Ничего.

Мое сердце колотилось до боли, хриплое дыхание вырывалось из меня, когда я приблизился к ее двери, изо всех сил надеясь, что, когда я постучал бы, она ответила. Время, казалось, замедлилось, когда я приблизился к ее двери, уже занеся кулак. Сквозь огнеупорный металл просачивались голоса. В одном я отчетливо узнал Марии... Но в другом... Мужественном, глубоко родом из Новой Англии и до ужаса знакомом.

Нет.

Вы когда-нибудь видели, как дерево прогибалось под ударом молнии? Зрелище было не из приятных. Упершись рукой в стену, мои пальцы пробежались по текстурированным белым обоям, чтобы замедлить бег моих мыслей, я вытянул шею в сторону ее соседей.

Она бы так со мной не поступила.

Может быть, это исходило от них, может быть, это было…

— Черт! — ругательство, вырвавшееся из ее уст, разрушило последнюю оставшуюся у меня надежду.

Мои пальцы вцепились в обои, реальность, наконец, проникла в них. С Марией был мужчина. Не просто мужчина. По телу пробежала дрожь. Мария воспользовалась первой оказавшейся в ее распоряжении возможностью, чтобы сделать именно то, чего я просил ее не делать.

С ним.

Если музыка была проклятием Марии, Дуглас Паттерсон был моим. И он был там с моей девушкой. С моей. Не его. Мой пульс участился, когда ярость взяла верх, туннельное зрение выхватило у меня все осознанные и рациональные мысли, потребность яростно разорвать что-то на части, разрывая оставшиеся остатки самоконтроля, живущие внутри меня.

После всего, что случилось, она действительно это сделала. Какого черта я ожидал?

Внутри у меня все кричало, кулаки сжимались и разжимались, пока я приближался к двери, загораживающей мне путь, и ждал с иссякающим терпением. Дуги не ушел бы в глянцевом гробу из красного дерева, как Бен. Нет, Дуги обидел не только меня — он обидел и свою жену. Красный цвет затуманивал мое зрение с каждой проходящей секундой, их голоса стихли до приглушенного шепота. Защелкнулся засов на двери, оглушительный, как жестяной звук, отдавшийся у меня в ушах. Я оттянул воротник рубашки для гольфа, широко расставив ноги.

Затем дверь открылась.

Когда вскоре после похорон Бена я рассказал Кэтрин о том, что знал, она удивила меня. Она не отрицала этого и не извинялась за это.

Но Мария... У нее хватило наглости на долю секунды выглядеть непонимающей. Затем ее напряженный взгляд вспыхнул, плечи опустились до ушей, когда масштаб ее лажи проник в ее хорошенькую, самозваную головку. Не было смысла искать признаки этого хорошо оттраханного взгляда. Я знал ее. Знал, что она поправила бы свои растрепанные волосы, когда все закончилось, подкрасила бы помадой уголки рта, когда она размазалась после того, как ее обернули вокруг члена, и убедилась, что даже непослушная ресничка не выбилась из колеи, прежде чем отправиться туда, где она должна была быть на ночь.

После ее свидания с кем-то другим.

— Джордан, — резкость в ее тоне почти вызвала у меня желание попросить у нее объяснений.

Почти. Но это было бы слишком мучительно для меня. Мне не нужны были объяснения, когда доказательства были столь же очевидны, как ванильное мороженое.

Не тот мужчина был в ее квартире. Не тот мужчина смотрел на меня в ответ с красным лицом, покрытым пятнами, как будто он перенапрягся.

Я был уверен, что так оно и было. Возможно, он понял, как с ней нужно обращаться. Он смог бы удержать ее, если бы узнал раньше. Давление в моей челюсти усилилось, когда я стиснул коренные зубы, кровь прилила к ушам, когда я подполз ближе к двери.

Она протянула ко мне слабую руку, прижимая ее к моей трепещущей груди.

— Это не то, что ты думаешь, — взмолилась она.

Рычание прорвалось сквозь меня.

— Двигайся.

Дуги напрягся, его глаза сузились от скрытой угрозы, прозвучавшей в этой единственной команде.

— Я знаю, как это выглядит, но мы ничего не делали.

Он что, принимает меня за идиота? Я зарабатывал на жизнь враньем сквозь зубы. Я ему не верил. Я знал, чему был свидетелем в ресторане Шона. Увидел это по пылкому взгляду, которым он одаривал ее. Засвидетельствовал это по тому, как он прикасался к ней, как будто отдал бы левую руку, чтобы изменить свое решение. Напряженный воздух угрожал поглотить нас обоих, когда мы встретились взглядами друг с другом. Два вспыльчивых петуха приготовились подраться из-за одной курицы.

Он не прикасался к ней? Они ничего не сделали? Это был гребаный смех. Все, что он делал с того момента, как я встретил его ничем не примечательную задницу — это пытался заявить о своих правах.

Он хотел ее? Он, блядь, мог бы заполучить ее, но не раньше, чем я получил бы то, что он, блядь, мне должен.

Мои руки легли на худые плечи Марии, ее ноги боролись за то, чтобы оставаться на месте. Мне было все равно, сколько поз собаки вниз головой она практиковала каждое утро, ее сила никогда не могла сравниться с моей. Я заметил, как вздулись вены на моих обнаженных предплечьях, как тяжело вздымалась грудь, пытаясь замедлить повышение температуры тела, но это было бесполезно.

Единственный способ, которым я мог успокоиться — это сломать ему гребаный нос. Мои широко раскрытые глаза окинули обстановку позади них, остановившись на диване.

— Где ты это делала, Мария, а? — я схватил ее за подбородок, притягивая ближе к себе, ее стройные ноги охотно двинулись.

— Успокойся, чувак, — прорычал Дуги, сверля меня взглядом, но я его почти не слышал.

Я хотел получить гребаный ответ, мой пристальный взгляд впился в нее.

— Твой диван? Твоя кровать?

Кровать, в которой я спал всего два дня назад, обняв ее за талию, зарывшись кончиком носа в ее волосы, а подъем ее ноги касался моей лодыжки.

Горло Марии сжалось у основания моей ладони, страх затуманил ее взгляд. Ее рука обхватила мое запястье, ее пульс забился напротив моего. Еще одна мольба сорвалась с ее мягких губ.

— Джордан, ничего не было.

Ложь. Она не смогла перехитрить меня. Неужели она забыла сам девиз нашей альма-матер? Веритас. Истина. Щиты с выгравированным словом украшали почти каждый уголок кампуса Гарварда. Это слово было выгравировано на витражном стекле. Оно было частью печати одобрения, украшавшей наши степени.

Нас приучили говорить правду. Ничего, кроме правды. Даже если эта правда причиняла кому-то боль.

Правда заключалась в том, что я любил Марию Таварес.

Я любил ее, несмотря на ее недостатки. Мне нравилось, что она была упрямой, что могла позволить себе научиться хорошим манерам. Что, помимо склонности к эгоцентризму, она могла быть вдумчивой. Я преклонялся перед ее острым умом и язычком, независимо от того, осыпали ли они меня оскорблениями или пускались в дикий танец страсти со своим собственным. Я любил ее мягкость, ту, которую, как я верил, она приберегала только для меня. Я любил, когда она искала меня в постели и окутывала своим телом. Мне нравилось, что она была полна жизни, когда я говорил ей, что любил ее. Мне нравилось, что я видел ее такой, какой не увидел бы никто другой.

Я дал ей все, что мог предложить. В конце концов, она стала моей ловушкой, моим последним спуском в безумие, потому что она сделала то единственное, чего я почти умолял ее не делать, потому что знал, что это непоправимо расстроило бы меня. И теперь она хотела продолжить свои попытки обмана, солгав об этом, как будто я был чертовски глуп. Я больше не был дураком в любви.

Ложь причиняла боль, когда ее произносил кто-то, кого ты любил, но эта ложь давалась легко, когда этот человек на самом деле не отвечал тебе взаимностью.

Джордан, ничего не было. Эти три слова, само их произнесение, вывернули меня наизнанку. Но я бы не стал барахтаться, нет. Когда-то давным-давно я проделал эту процедуру с зачарованным видом, зализывая свои раны. Я смотрел на тело мертвеца и приказывал его холодному, пропитанному формальдегидом трупу гнить в тишине моих мыслей, в то время как моя беременная жена оплакивала его на церковной скамье.

Дуги бы так не повезло. Я даже не был заинтересован в том, чтобы успокоиться. Нет, единственное, что могло бы послужить выключателем — это треск костей под ударом моего кулака. Месть была единственным, что могло положить конец моему отвращению. Подходящее завершение этой саги с Марией. В противном случае не было бы ничего, что могло бы пробиться сквозь вязкий туман, окутывающий мой разум и мешающий мне принимать решения.

Я отпустил подбородок Марии, игнорируя мучительный стон, рвущийся из ее горла. Она знала, что последовало бы дальше, когда я поспешил к Дуги. Вы не смогли бы остановить детонирующую бомбу, как только выдернули чеку.

Вы просто ждали неизбежного взрыва.

Были люди, которые были благородны, даже когда их поступки таковыми не являлись. Были люди, которые признавали свой позор склоненными головами, опущенными плечами и уступкой. Они не поднимали кулаки и не били себя в подбородок, одаривая вас вкрадчивыми улыбками.

Они смирились бы с напряжением на твоем лице. Они напрягались при звуке животного рычания, вырывающегося из горла. Они отшатывались от грубой силы, когда твой кулак, наконец, взлетел и врезался в лицо, как яблочко, выпущенное хорошо тренированным стрелком.

В моем кулаке вспыхнула боль, костяшки пальцев сжались под ударом единственного хорошо нанесенного удара. Дуги прижал руки к носу, его коренастое тело врезалось в стену.

— Джордан! — голос Марии наполнил меня, но этого было недостаточно, чтобы погасить мою ярость.

Тепла ее рук, обвивающих мою талию, было недостаточно, чтобы заглушить боль, которая прорезалась сквозь гнев, как отточенный нож.

Я вырвался из ее объятий, отшатываясь от нее, как от больной. Боль, вспыхнувшая в ее глазах, никак не повлияла на меня. Я ничего не чувствовал, кроме знакомого опустошающего оцепенения, проходящего через меня. Мария оказалась именно той, кем я не хотел ее видеть.

Это вынудило меня причинить ей боль, точно так же, как она сделала мне.

— Пока тебя трахал кто-то другой, твоя невестка попала в больницу, — ровно сказал я, покачивая челюстью из стороны в сторону.

Мария побледнела. Она потянулась ко мне, но я отшатнулся.

— Я не...

— Она упала с лестницы, — продолжил я с возмущенной усмешкой. — Она упала с лестницы, пока ты была здесь, — я рубанул воздух между нами, — трахаясь с женатым мужчиной.

От ее внимания не ускользнуло, что я сделал ударение на слове — женат.

Ее подбородок задрожал, когда она посмотрела мне в глаза.

— Пожалуйста, ничего не было.

Я уставился на Дуги.

— Ты не заслуживаешь Пенелопы.

По какой-то причине этот комментарий задел его за живое. Я думал, он почувствовал бы облегчение от того, что я устал Марию ему, но все наоборот. Все то приятие, которое читалось в его позе, пока он ухаживал за своим лицом, растворилось в воздухе. Выражение его лица ожесточилось, руки упали по бокам, а кулаки сжались. Кровь растеклась вокруг его ноздрей; зеленые глаза пылали яростью.

О, значит, ему не нравилось, когда ему это говорили. С Марией было весело только во время погони, и мысль о том, что он ниже своей жены, была больным местом. Я заметил, как он прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь подавить презрение.

Я кивнул Марии в подбородок.

— Все в порядке, — заверил я. — Можешь оставить ее себе.

— Джордан, — прошипела Мария. — Я с ним не трахалась!

Но я ее не слышал. Все, на чем я мог сосредоточиться, это на повышении моего кровяного давления и тике челюсти Дуги, как будто он обдумывал свой следующий шаг.

Он собирался ударить меня? Я, блядь, надеялся на это. Я сказал то, что сказал, и я это имел в виду. Парни вроде него не заслуживали женщин не своей лиги, потому что они не видели ни хрена хорошего в том, что у них было. Они всегда хотели то, что им не принадлежало. Они стали самоуверенными, потому что однажды забили гол.

— Пенелопа, вероятно, не понимает, что вышла замуж за кусок дерьма-изменщика.

— Держи подальше свой рот от имени моей гребаной жены, придурок! — Дуги заорал, бросаясь на меня.

Мария подстерегла его обеими руками, пытаясь оттащить назад.

— Дуги, прекрати!

Я рассмеялся в нос при виде этого зрелища, качая головой, когда гнев рассеялся в пользу чего-то другого, с чем я был более хорошо знаком, чему я научился у статной красавицы, за которой по ошибке погнался — апатии. Негодование закалило мои вены, вытеснив все следы любви, которую я питал к ней. Они подходили друг другу.

Я повернулся, засунув руки в карманы, и направился обратно к лифту.

— Джордан! — Мария закричала.

Некоторое время назад она выразила беспокойство по поводу того, что ее соседи подслушивали, но сегодня она почти пригласила их в свой мир. Ее босые ноги с разбегу коснулись пола, ковер поглотил звук ее торопливых шагов, ее хриплое дыхание, которое она изо всех сил пыталась регулировать, ударило мне в уши.

— Я бы никогда, никогда так с тобой не поступила.

Я не стал бы баловать ее ответом. Она не заслуживала моего времени. Я ткнул пальцем в кнопку "Вниз", указывая на лифт, уставившись на указатель, пока менялись этажи. Мария догнала меня, ее глаза сверлили дыру в моем профиле.

— Я не твоя бывшая жена, — выдохнула она, нервно касаясь моей руки. — Ты сказал, что больше не будешь относить нас к одной категории.

Самое забавное в подобных обещаниях заключалось в том, что мы часто давали их, когда считали, что знали все карты. Я преждевременно, как дурак, показал Марии свои карты, и она разыграла меня, как джокера.

Мерзкий смешок, вырвавшийся у меня, сдавил мне грудь.

— Ты знаешь, в чем разница между тобой и Кэтрин, Мария? — спросил я резким и чужим тоном, когда наклонил голову в ее сторону, одарив ее взглядом, лишенным всякого сострадания, понимания или любви. — Кэтрин, по крайней мере, смирилась с тем, что она шлюха.

Она отшатнулась, как будто я дал ей пощечину, и я почувствовал, что распух.

— Она не отрицала. Тебе не мешало бы сделать то же самое.

Звякнули дверцы. Я шагнул в кабину, нажав кнопку "Вниз", и повернулся к ней спиной. Она не вошла вслед за мной.

Но я услышал отчаянный всхлип, означающий, что я сломал ее точно так же, как она поступила со мной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Дело в том, что в подобных историях другой парень не должен был получить отдельную главу. Мы являемся катализатором разрыва отношений — никто не хотел бы о нас слышать.

Только я не был тем другим парнем. Я даже не был сноской, недостойной упоминания в этой истории.

Я просто был там. Я всегда просто был там.

Устойчивый Дуги. Легко доступный. Легкий на подъем. Расслабленный. Удобный.

Но у меня были чувства — их было много — и вместе с чувствами пришло сожаление.

У меня его было даже больше.

Наверное, мне стоило начать с самого начала. Я знал, что мне не следовало становиться высокомерным, когда я выходил на тачдаун в выпускном классе средней школы, когда защита противоположной команды окружала меня, в то время как моя команда была далеко позади. Я был окутан ослепительным белым светом, подвешенным на высоте пятидесяти футов в небе, который шатался по полю, освещая мой путь, восторженным весельем, окутавшим меня на трибунах, и адреналином.

Я просто был так уверен в себе, что у меня все получилось бы, что не предполагал, что оказался бы схваченным, брошенным, как мешок картошки, между ублюдками вдвое больше меня, с порванным ACL и сгоревшей футбольной карьерой в колледже.

По правде говоря, единственная причина, по которой я тогда записался в команду, заключалась в том, что я знал, что Мария неравнодушна к футболистам. Те же самые, которые называли ее «легкодоступной» в раздевалке за ее спиной. Те, кто хвастался, что трахнул ее под трибунами, когда парковка опустела, а их испачканные презервативы остались запекаться на солнце на следующий день. Я знал, что все это было уловкой, чтобы замаскировать их неприятие, что они не смогли сделать то, чего я тоже не смог сделать позже.

Заставь ее влюбиться в них, связать ее. Ты не смог бы привязать кого-то, кто был бы неуловим, как воздух; ты всегда был бы на грани, цепляясь за надежду, когда ее не существовало.

Вторым сожалением было то, что я ошибочно принял уязвимость Марии за то, что она впустила меня тогда. Никого в семье Таваресов не удивило бы, что у Жоао Тавареса был любимый ребенок в его впечатляющем выводке из трех дочерей и сына. Конечно, он одинаково любил своих детей — так должны были говорить все родители, — но его глаза загорались, когда Мария входила в комнату. И не важно, сколько ей было лет, Мария была папиной дочкой. Она подходила к нему и оставляла поцелуй на его обветренной коже после палящих солнечных дней на стройке. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его карих глазах не было ничего, кроме гордости, а на языке вертелось ее прозвище:

— Минха пекена раинья.

Его маленькая королева. Хотя в Марии вообще не было ничего особенно маленького.

Я мог понять, почему он уставился на нее широко раскрытыми от изумления глазами. Было трудно не смотреть на Марию вот так, даже если ты не имел права разделять эту гордость. Нельзя было не восхищаться ее достижениями, потому что ради них она работала не покладая рук. Мария любила своего отца, любила его больше, чем когда-либо кого-либо.

Что означало, что она тяжелее всего восприняла его смерть и больше всего чувствовала себя преданной из-за его тайны, даже если он сделал это, чтобы любой ценой защитить ее мечту и благополучие своей семьи. Мы все делали выбор, которого не хотели, когда речь шла о детях. Но если раньше Марии было холодно, то опускание гроба Жуана в твердую землю вызвало арктический шторм, охвативший жестокую тундру. Я не планировал оказывать ей эмоциональную поддержку в годовщину смерти ее отца четыре с половиной года назад.

Я тоже любил этого старика. Он был самым близким мне отцом после того, как мой бросил нас с мамой, когда я был ребенком. Когда я пошел на кладбище, чтобы отдать дань уважения в его годовщину, она была там — измятая, эмоционально расстроенная, достигшая предела. Ее пальцы вцепились в траву, плечи сильно тряслись, она подняла голову только для того, чтобы выкрикнуть проклятия в адрес мраморного надгробия.

Наверное, мне следовало уйти, но все говорило мне, что я нужен был ей, даже если я был парнем, на которого она потратила большую часть своей жизни, пренебрегая им, обмениваясь колкостями или напоминая мне, что у нее не было ни единого шанса уделить мне хоть минуту своего времени. Я все равно пересек лужайку, опустился на корточки рядом с ней и приготовился к приступу ее ярости. Вместо этого она вытерла мокрое от слез лицо; крик вырвался из ее горла, когда она бросилась в мои объятия.

Это единственное событие превратило нас из врагов в приятелей по сексу. Я увидел часть ее, которую она не хотела, чтобы я видел, а затем она показала мне больше. Это были мои собственные безнадежные романтические наклонности, которые заставляли молиться о том, чтобы ее новый сексуальный интерес ко мне послужил отправной точкой для возможных отношений — но мы все знали, чем это закончилось.

Что заставило меня пожалеть о том, что я женился на своей жене таким образом. Нет, я не жалел, что женился на Пенелопе. Как можно сожалеть о женитьбе на самой невероятной женщине, с которой тебе когда-либо удавалось перемолвиться двумя словами? Я сожалел о том, как. Я жаловался, что не вмешался раньше, когда стало чертовски ясно, что свадьба, которую мы обсуждали в темноте, после секса, когда мой размягчающийся член все еще был прижат к ней, была совсем не тем, к чему мы пришли в итоге.

Я ненавидел то, что стресс вбил между нами клин размером с айсберг. Я сожалел, что единственное, что у нас было общего — это наш сын, и я оплакивал ее потерю. Каким-то образом моя жена ускользнула у меня из рук, а я и не заметил этого.

Я имел в виду то, что сказал. Последний раз, когда я занимался сексом с Пенелопой, был ранним утром Нового года, за несколько месяцев до нашей свадьбы. Не было никаких споров. Никаких разумных объяснений. В один прекрасный день я потянулся к ней, а на следующий она отстранилась. Я списал это на то, что свадебный стресс — это перебор.

Но потом наступила свадьба, и наш стресс усилился еще больше. И когда через два дня нам пришло время уезжать в наш медовый месяц, я нашел ее плачущей в нашей ванной, с каплями крови по всему кафелю, стекающими по ее ногам, когда она сгорбилась над унитазом, уткнувшись лбом в колени, в белых трусиках с малиновыми пятнами на лодыжках. У нее начались месячные.

Она крикнула мне, чтобы я убирался. Пенелопа не была крикливой, этого не было в ее воспитании, но она визжала на меня с агонией в каждом слоге, как будто от этого зависела ее жизнь. После той ночи все стало только хуже. Несмотря на то, что мы отменили наш медовый месяц, с каждым днем она становилась все злее — более порочной, демонстрируя поведение, настолько несвойственное ее характеру, что это чертовски пугало меня. Я не узнал свою жену, но человек, спавший рядом со мной, был не тем, кому я делал предложение.

Женщина, которой я сделал предложение, не жаловалась, что ее лучшей подруге досталось все после того, как она родилась ни с чем. Она не стала вполголоса комментировать, когда Ракель позвонила, пытаясь восстановить связь. Моя жена, моя добросердечная счастливица Пенни, никогда ни о ком не могла сказать ничего плохого. Но о Ракель ей вдруг стало что сказать. Много сдерживаемой, необъяснимой ярости. Но время от времени она вздрагивала, как будто осознавая всю серьезность тех язвительных высказываний, которые бросала.

С пятнами стыда на ее щеках и опущенной головой я снова получал частичку ее — настоящую ее.

— Я не должна была говорить таких вещей… у нее наконец-то есть семья, и никто не заслуживает этого больше, чем она.

Я не думал о том, куда ехал, когда садился в свой грузовик вскоре после того, как Пенелопа назвала меня мудаком за то, что я не захотел пойти на ужин к ее родителям в воскресенье. Это был один и тот же спор неделю за неделей. Я не хотел тратить два часа на дорогу в одну сторону, чтобы поужинать с людьми, которые никогда не теряли ни минуты, чтобы вставить двусмысленный комментарий. Я не хотел устраивать возлияние — кто, блядь, это так называл — с ее отцом и обсуждать теннис, или его портфель акций, или когда я собирался найти настоящую работу. Что плохого в строительстве? Это была честная работа. Я не хотел слушать болтовню ее мамы о том, каким успешным был парнем, за которого они хотели выдать Пенелопу замуж. И когда они не заваливали меня напоминаниями о моих недостатках, они изучали нашего сына Кристофера, затаив дыхание, беспокоясь, что он тоже мог стать таким, как его отец.

Я думал, что слово, которое я случайно услышала, когда они использовали в отношении меня, было "неполноценный". Раньше я подслушивал их разговоры, когда они думали, что я вне пределов слышимости. Пенелопа ругала их. Ругани больше не было. Все, что теперь раздавалось — это ее оглушительное молчание.

Когда я встретил ее, она была сгустком необузданной энергии, страстной, веселой. Тогда, когда она появилась на первом месте работы, выглядя как настоящая блондинка-бомба в самой неподходящей обуви и джинсах в обтяжку, со стратегически расположенными слезами и ее накрашенными глазами цвета Атлантического океана, заарканившими мое сердце — я хотел взбодриться, и она призналась, что ей легко наскучить и она просто хотела повеселиться.

Я мог бы повеселиться. На этот раз я бы не стал вдаваться в подробности. Я мог бы следовать условиям.

Встреча во время обеденного перерыва в моем грузовике, припаркованном под сенью деревьев на окраине города, с запотевшими окнами и ароматом ее кожи, окутывающим мой. День за днем, неделя за неделей. Но, к моему удивлению, эти встречи превратились в свидания — тоже по ее предложению. Потом походы в кино и на игру "Сокс". На публике, где люди могли бы нас видеть. Вечеринки с ночевкой, где она не выпроваживала меня утром, как просроченное молоко, а прижималась ко мне, как сытый котенок. В конце концов, ужины у меня дома, где ее не волновало, что у меня сломался кондиционер или что у меня почти не было мебели из-за моего затруднительного финансового положения. Она призналась, что плохо готовила, а потом все равно поразила меня, потому что все, что ей нужно было делать — это просто существовать.

Мне больше всего нравилось на этих свиданиях, когда она забиралась в мой грузовик в конце работы, и мы возвращались в город. Она всегда хотела сходить в Whole Foods, говорила, что ей нравилось делать там покупки, даже несмотря на то, что все было наценено. Я не сопротивлялся ей из-за этого, потому что это делало ее счастливой, а сделать ее счастливой стало важно для меня.

Спрашивать ее в таком глупом месте было глупо, но в один прекрасный день, когда ее пальцы переплелись с моими, в отделе консервов Whole Foods, и ее улыбка согрела меня изнутри, я выпалил этот вопрос так неожиданно, что мне захотелось ударить себя за то, что я сыграл на ноль.

— Ты хочешь быть моей девушкой?

С бешеным биением моего сердца, отдающимся в ушах, и прерывистым дыханием я ожидал увидеть, как исчезла бы ее улыбка, и услышать то же самое. Что я пытался изменить условия нашего простого соглашения. Что я отличный парень, но она не могла привезти меня домой к своим богатым родителям в Коннектикут. Ничего из этого не произошло.

Моя будущая жена подошла ближе ко мне и, обвив руками мою шею, прижалась своими мягкими обнаженными губами к моим и прошептала вторую по красоте фразу, которую я когда-либо слышал, слетевшую с ее губ.

— Черт возьми, я думала, ты никогда не спросишь.

Мне не следовало бы их сравнивать, но в чем-то Пенелопа была похожа на Марию, но не одновременно. Там, где Мария была замкнута, Пенелопа была открытой книгой, вызывающей адское привыкание. Я хотел прочитать все ее страницы, главу за главой, а потом перечитать снова. От нее исходили тепло и поцелуи, которые всегда ощущались как в первый раз. Я жаждал ее, всю ее, все время.

Если Мария была тенью, вызывающей любопытство, то Пенелопа была солнцем, вдохновляющим на любовь. О таких Шекспир писал сонеты.

Но без предупреждения мое солнышко, моя милая, искрометная жена превратилась во что-то, чего я больше не узнавал. Кого-то, кто ненавидел меня. Кого-то, от кого я был так оторван; мы чувствовали себя двумя незнакомцами в одном доме. Она вышла за меня замуж, и я не был уверен, почему. Черт, я не мог вспомнить, когда в последний раз у нас с ней был разговор, который не касался Криса.

Отсюда возникал вопрос — зачем мне идти к Марии?

Это было глупо, я знал это — непростительно. Дело в том, что все мы жаждали близости в моменты слабости. Такова природа человека. Мы гнались за чувствами там, где когда-то существовало желание, где расцветала любовь, даже безответная.

Мне было стыдно признаться, что, если бы Мария ответила мне взаимностью сегодня вечером, я, возможно, перешел бы черту. Я бы непоправимо разрушил свой брак… но я разрушил чужие отношения.

Я уничтожил то, что осталось от одного из самых сильных людей, которых я знал. Я должен был помочь ей все исправить, а потом... Потом я придумал бы, как спасти свой брак.

Если бы я собирался нарушить свои клятвы сегодня вечером, то у нас с Пен были бы более серьезные проблемы, чем я хотел признать. Мой худший кошмар приближался к осуществлению. Я терял жену, семью и жизнь, о которой мечтал. Я думал...

Черт, я хотел заболеть. Что со мной было не так? Как я мог даже представить, что такое сотворил бы с Пен? Я вцепился в руль, костяшки моих пальцев напряглись. Я должен был быть с ней откровенен. Это то, что я должен был сделать с самого начала. Я должен был заставить ее заговорить со мной, даже если бы обращался к стене и не получал ничего, кроме ее молчания, а не идти к Марии.

Я не был тем парнем. Я не был своим отцом.

Мои решения, мой эгоизм имели последствия.

— Я поговорю с ним, Мар, — заверил я ее, рыжевато-коричневый свет уличных фонарей отражался от темных волос Марии, как блики, ее резкий профиль был повернут в противоположную от меня сторону.

У меня разболелся нос. Этот сукин сын размахнулся, как — ирландец Микки Уорд, вложил в удар все свое тело. Я это заслужил. Я бы тоже ударил себя.

Мария провела рукой под глазами.

— Я не хочу, чтобы ты что-нибудь делал, но оставь меня в покое, — ответила она дрожащим голосом.

Я покачал головой, мои пальцы сжались.

— Я могу помочь тебе все исправить.

Я знал, что Джордан хотел услышать. Это было то же самое, что мне нужно было услышать от Пенелопы — она хотела его и только его.

Она любила его.

Мария изогнулась на своем сиденье, оскалив на меня зубы. Злые слезы ручьем хлынули из ее глаз, только на этот раз она не смахнула их.

— Почему ты всегда слышишь противоположное всему, что кто-то говорит? Мне ничего от тебя не нужно. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Мы не друзья. Мы никогда не были друзьями. Ты надоедливый друг моего младшего брата, который хотел трахнуть меня и трахнул! — она вскинула руки в воздух, ее голос сорвался, когда она прокричала: — Поздравляю, Дуги. Ты получил свое кармическое правосудие много лет спустя, потому что был прав. Я не думала, что ты достаточно хорош. Я разорена. Теперь ты счастлив? Теперь ты доволен, что увидел, как я сбила несколько колышков?

Правда открылась, но она ошибалась. Я не чувствовал себя ни на йоту лучше.

— Мария.… Я никогда...

— Отвали! — заорала она на меня, ее горло казалось пересохшим. — Вот почему я никогда не хотела быть с кем-то, — сказала она.

Ее ярость схлынула, боль исказила черты лица. Мария согнулась в талии, приблизив голову к коленям настолько близко, насколько позволял ремень безопасности, ее крики вырывались наружу, а волосы соскользнули на лицо.

— Я даже не хотела парня, так почему, черт возьми, это так больно?

Я не знал, как на это ответить, потому что я тоже жил этим. Любить кого-то было одним из лучших чувств в мире, но в мгновение ока могли набежать тучи, украсть у тебя солнечный свет и погрузить в холодный ад, не похожий ни на какой другой.

Я припарковался у церкви Святой Анны и выключил зажигание. Она медленно села, стирая размазанный макияж.

— В бардачке есть салфетки, — слабо предложил я.

Мария не ответила, но открыла бардачок и принялась за работу, пытаясь привести себя в порядок в зеркале солнцезащитного козырька. Это было тщетное усилие, и через несколько мгновений она, казалось, сдалась.

— Никогда, я имею в виду, никогда, — начала она, комкая салфетки в кулаке, — даже не смотри в мою сторону снова. Ты понимаешь меня?

Она не стала дожидаться моего согласия. Мария распахнула дверцу машины и захлопнула ее, ее каблуки разрушили тишину парковки, исчезнув из моей жизни. Жизнь, в которой ей никогда не суждено было остаться.

Я уткнулся лбом в руль. Я устроил гигантский гребаный бардак в своей и ее жизни. О чем, черт возьми, я думал? Казалось, что-то щелкнуло в моем мозгу, когда я увидел ее счастливой — счастливой с кем-то другим. Счастливой, в то время как моя жизнь разваливалась на куски.

Удары маленькой ладони, которые я мог бы различить с завязанными глазами, бились о мое окно, от тупого позвякивания обручального кольца у меня захолодела кровь. Я не смог сдержать ни удивления, ни страха, пока боролся за то, чтобы вернуть тепло своим тяжелым и замерзшим костям.

Атлантическо-голубые глаза Пенелопы, полные слез, уставились на меня. Ее взгляд скользнул от меня туда, где вдалеке виднелся силуэт Марии размером с Полли Карманного размера, устремившейся ко входу в больницу.

Я не припоминал, чтобы играл в эту искаженную версию Monopoly, где у меня было больше проблем каждый раз, когда я проходил дальше, но вот я здесь.

После всего? Я это заслужил.

Лебединая шея моей жены двигалась над вызванной эмоциями комом, которая жила там, ее голова недоверчиво качалась. Я потянулся к ручке своей двери, потому что впервые, как мне показалось, за целую вечность, я увидел в глазах моей жены проблеск чего-то похожего на любовь, но эта любовь была вычеркнута и запятнана тем, чему, как ей казалось, она была свидетелем, — предательством.

Я уверенно открыл дверцу машины, молча умоляя ее не убегать. Слезы стекали по подбородку, скатывались по изгибу шеи, стекали по ключице и исчезали в туннеле грудей, обтянутых белой рубашкой с вырезанным воротником длиной три четверти.

Пенелопа всплеснула руками. Она всегда так делала, когда волновалась.

— Я звонила тебе, — тихо прошептала она, в ее глазах мелькнуло недоверие.

Черт возьми, она звонила? Мой телефон был в бардачке.

— Я звонила тебе, а ты не отвечал... — она оглянулась на двери, за которыми скрылась Мария. — Ты был с ней?

— Не так, как ты считаешь, Пенни, — я сказал правду, но на вкус она была как пепел на моем небе, меловая от тяжести лжи — у меня не было намерений причинить зло моей жене.

Я не был невиновен. Мне не следовало притворяться невиновным.

Пенелопа тоже на это не купилась.

— Что тогда случилось с твоим лицом? — требовательно спросила она, ее взгляд сузился.

Она сухо рассмеялась, кивая, поскольку пришла к собственному выводу.

— Вас двоих поймал Джордан?

Я поднял обе руки, намереваясь успокоить ее.

— Никто не был пойман ни на чем.

Эта часть была правдой. Вроде того.

Она скрестила руки на груди.

— Я тебе не верю, — призналась она, ее голос был наполнен чувством вины, которого у нее не должно было быть, потому что она вообще не причинила мне вреда.

Но потом она произнесла слова, от которых этот придурок ударил меня.

— Я видела, как ты смотришь на нее.

Беспомощность расцвела в ее заявлении, когда она попыталась сглотнуть, в то время как мой следующий невозможный вдох ускользнул от меня.

— На свадьбе, нашей свадьбе... Был момент, когда ты посмотрел на нее так, как должен был смотреть на меня.

— Пенни...

Она покачала головой, уставившись на прилипшую к земле жевательную резинку.

— Нет, я правда… Я не хочу этого слышать, — она облизнула губы языком, ее ноздри раздувались, когда она заставляла себя больше не плакать.

— Что значит — ты не хочешь этого слышать, Пенелопа?

— Именно то, что я сказала, — ответила она, медленно отодвигаясь. — Я не могу заставить тебя хотеть быть в этом браке со мной, когда ты так явно хочешь быть с ней.

Я знал, что делал. Я знал, что намеревался сделать, но она все поняла неправильно. Я не хотел быть с Марией. Я хотел ее — она не хотела меня; она ничего не сделала, только оттолкнула меня.

— Пенелопа, я подвез ее до больницы.

Она увеличила расстояние между нами, когда я наклонился, и мне это не понравилось. Все, чего я когда-либо хотел, это держать ее рядом с собой, даже когда она отстранялась.

— Я хочу быть с тобой. Я просто хотел, чтобы это чувство было взаимным.

Ее челюсть напряглась, от стука зубов у нее задрожали губы.

— Тогда как ты оказался в городе? — Пенелопа вытянула шею. — Это далеко от дома.

Тишина. Все, что я предложил ей — это мое молчание. Намерение все еще было преступлением. Намерение не освобождало меня от моего преступления. Мне не нужно было ходить в юридическую школу, чтобы знать это, но все равно это лишило меня дара речи.

Мой мозг снова заработал, когда она ушла, мягкое шарканье ее ботинок Birkenstocks и тихие крики вырвали меня из моей альтернативной вселенной, где этого не происходило.

Я бы сказал ей. Я бы не оставил ей выбора, кроме как выслушать. Пенелопа знала не хуже меня, что мы были не в лучшем положении, но каждый раз, когда я пытался завести этот разговор, он накалялся, и она уходила.

Это было оправдание, не так ли? То же самое, которым я продолжал кормить себя, чтобы оправдать свои действия. Кого я обманывал?

— Я скажу тебе правду, только позволь мне...

Пенелопа развернулась и уперлась руками мне в грудь, дикий крик вырвался наружу.

— Прибереги это для того, кто тебе поверит, Дуги, потому что этот человек — не я, — она смахнула слезы со своих щек тыльной стороной костяшек пальцев. — Больше нет.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬШЕСТАЯ

— Где ты, черт возьми, была? — заорал Шон.

Его голос разнесся по больничному залу ожидания, привлекая к нам внимание. Ма вздрогнула на своем сиденье рядом со мной, когда мой брат наклонился в талии, приблизившись к моему лицу достаточно близко, чтобы я могла разглядеть все крошечные поры на его носу, темные волоски в его бороде, которые изменили цвет с возрастом, и ярость, затуманившую его взгляд. Я откинулась на спинку стула, пока мои волосы не коснулись стены. Стерильная среда обжигала мои носовые пазухи с каждым размеренным вдохом, который я делала, чтобы успокоиться.

У меня болела грудь. Болело все.

— Господи, Шон, — прошипела Трина, ее взгляд скользил по комнате ожидания, останавливаясь на незнакомцах, которые не смогли незаметно наблюдать за разворачивающимся дерьмовым шоу.

Он пронзил ее взглядом, который мог бы лишить ее головы, пронзив воздух в ее направлении. От его убийственного тона у меня кровь застыла в жилах.

— Держись подальше от этого, Катрина.

— Ты придурок, ты знал это? — невозмутимо возразила она в ответ. — Мы все беспокоимся...

— И только один из нас женат на Ракель, и это я, — огрызнулся он в ответ. — Так что перестань пытаться защищать кого-то, кто этого не заслуживает. Мария может сделать это сама.

Он уставился на меня, его пальцы погрузились в дешевый и облупившийся винил вокруг тонких подлокотников кресла, в котором я сидел.

— Ну? Просвети меня, черт возьми.

Кто-то другой уже поковырялся в виниле, чтобы успокоить нервы. Я буду следующей. Я бы перешла к дешевой начинке. Я потянула ногтями за маленькую полоску, перекатывая ее. Я судорожно сглотнула, моя нервная система загудела, предупреждая о новой панической атаке, если я не осторожно разыгрывала свои карты.

Шон выглядел таким беспомощным, что на мгновение он снова напомнил мне то время, когда был ребенком. Я ненавидела подводить его тогда, и сейчас ничего не изменилось. Сжав веки, прежде чем, наконец, набраться смелости встретиться с ним взглядом, я сказала:

— Я должна была быть там. Я была в пути.

— Никакого гребаного дерьма. Так почему тебя там не было? — взмолился он срывающимся голосом. — В Сакс на Пятой авеню была какая-то распродажа? Что могло быть, блядь, намного важнее, чем быть со своей женой, когда ты обещала мне?

Он всегда был обо мне невысокого мнения, но я предположила, что это было в бренде с моим наброском персонажа.

— Я бы не поехал, Мария. Я доверял тебе.

Доверие. Как слово из пяти букв могло стать таким уродливым? Он доверял мне, а я потерпела неудачу. Джордан доверял мне, и...

Я покачала головой, уставившись на свои сжатые кулаки на коленях. От пристального взгляда Пенелопы у меня в голове образовалась дыра. Инстинктивно я знала, что она знала, где я была. Доказательством были ее покрасневшие глаза, которые она разыгрывала как беспокойство за свою лучшую подругу. Время от времени она забывала о печали, и ее гнев брал верх в виде резкой линии рта и дрожи тела, сотрясавшей ее тело.

Тишина. Она не произнесла ни слова, но ей и не нужно было. Я тоже услышала это слово на ее языке.

Шлюха.

Дуги приложил немало усилий, чтобы сесть рядом со своей женой, но как только он опустился в кресло, она встала и перешла к другому проходу.

— Где Джордан, Мария?

Мои ноздри раздулись, боль рикошетом пронзила меня при одном упоминании имени Джордана.

— Ты можешь перестать меня раздражать? — я вздернула подбородок в сторону Шона.

Он хотел драки, а я не дала ему ни одной.

— Мне следовало быть там раньше, прости.

— Пошла ты, — он оттолкнул мой стул назад, и тот врезался в стену.

Я почувствовала удар до костей.

— Ты ни о чем не сожалеешь, ты никогда не сожалеешь.

Комментарий был сродни пощечине, но я не стала спорить. Это была неправда. Было много вещей, о которых я сожалела. Эта ситуация была одной из них. К тому времени, как я добралась сюда, Ракель уже была в операционной.

Они запретили Шону входить в операционную, и все прошло так хорошо, как вы можете себе представить. По общему признанию, это был не первый раз, когда нам приходилось отрывать моего брата ростом шесть футов два дюйма от пола — история для другого раза, — но я молила Бога, чтобы это был последний.

Катрина издала звук, ее рот приоткрылся, как будто она снова собиралась заговорить от моего имени, но я успокоила ее, постучав своей ногой по ее ноге. Мне не нужно было, чтобы она попала под перекрестный огонь. Я заслужила его гнев.

— Я сказала, что собиралась быть там, но меня там не было.

Шон расхаживал передо мной, выражение его лица исказилось от боли, слезы снова наполнили его глаза. Время от времени он останавливался и скалил на меня зубы, его пальцы ни за что не хватались, как будто он отдал бы все, чтобы задушить меня сам, в то время как веревки в его горле натягивались, когда он боролся с необходимостью контролировать себя.

Я не могла этого сделать.

Я оперлась на подлокотники кресла, чтобы принять вертикальное положение. Шон наблюдал за мной прищуренными глазами, изучая меня, когда я подошла к нему. Насмешка на его лице исчезла, когда я обхватила руками его дрожащее тело, уткнувшись головой ему в подбородок.

— У тебя есть полное право злиться на меня. Мне так жаль, что я подвела тебя.

Сильные пальцы Шона схватили меня за плечи, и я приготовилась к тому, что меня оттолкнули бы. Его грудь вибрировала напротив меня, дыхание было диким и неконтролируемым. Но затем раздался стон, разбивший вдребезги то, что осталось от моего и без того разбитого сердца.

— Я не могу потерять ее, Мария. Я просто не могу, — он крепко прижал меня к себе, его лоб прижался к моей макушке, его горячие слезы капали на мой череп. — Это не твоя вина, это моя. Я не должен был оставлять ее.

Кости в моей спине заскрипели, но я не протестовала.

— Мне следовало остаться. О чем, черт возьми, я думал?

Моя рука описывала успокаивающие круги посередине его спины.

— С ней все будет в порядке, — заверила я шепотом. — Она сильная.

Он вздрогнул, пытаясь отдышаться. При звуке голоса, зовущего его, он оторвался от меня, прижимая тыльные стороны ладоней к глазам.

— Мистер Таварес? — стройная женщина с глубоко посаженными глазами и клинической улыбкой, одетая в медицинскую форму, ее черные волосы были заправлены под хирургическую шапочку, стояла в начале коридора. — Поздравляю с рождением ваших сына и дочери.

Ма издала крик облегчения, осеняя себя крестным знамением, прежде чем прижалась губами к крестику, прикрепленному к четкам, которыми она молилась.

— Спасибо, черт возьми, — сказала Катрина, выдыхая.

Она взяла телефон, лежавший у нее на коленях, без сомнения, отправляя сообщение Оливии, которая все еще заканчивала семестр в Нью-Гэмпшире.

— С ними все в порядке? — дрожащим голосом спросил Шон.

Хирург кивнул. Но эта улыбка… это вырвалось у него, когда он спросил, о чем мы все думаем.

— А Ракель?

Доктор выпрямилась, сцепив руки перед собой.

— Могу я поговорить с вами наедине?

— С ней ведь все будет в порядке, правда? — спросила Пенелопа с паникой в голосе, когда она, пошатываясь, поднялась на ноги — ее обычная грация отсутствовала.

Я знала этот звук. Сожаление. Сожаление за все ужасные вещи, которые она когда-либо говорила о своей лучшей подруге за ее спиной. Вещи, которые она никогда не смогла бы вернуть. Дуги подался вперед на своем сиденье, готовясь поймать ее, если понадобилось бы.

Доктор не ответил.

Шон кивнул, шмыгнув носом, его плечи поникли. Я поймала его за руку, когда он двинулся к доктору.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

Его рука крепче сжала мою, и я последовала за ним.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Понедельники, как налоги и смерть, были неумолимы. Они кончались слишком быстро, торопясь трахнуть тебя в задницу без ужина и кино, прелюдии или смазки.

Я сел в постели, глядя на первый рассвет, окутывающий голубое небо, на полосы розовых и оранжевых оттенков вдалеке, проглядывающие сквозь вьющиеся ветви деревьев под навесами.

Рассвет наступал всегда. Новый день, другая неизбежность.

Вчера я кое-что сделал. То, чего я никогда не делал за тридцать восемь лет. Я остался прямо здесь, с опущенными шторами на стеклах комнаты с хорошим остеклением, спал время от времени, игнорируя все остальное вокруг, кроме звонка Ланы на ночь. Тогда я разыграл спектакль. Подарил ей отмеченное наградами выступление, потому что Лана об этом не беспокоилась.

Ей не нужно было знать, что ее отцу причинила боль женщина, которая все это время только говорила ему, кто она такая. Люди были именно теми, за кого себя выдавали. Мы просто не хотели слушать, когда любовь ослепляла нас.

Несмотря на то, что я знал, что моя грубость казалась оправданной, время от времени это слово из пяти букв крутилось у меня в голове. То, которым я швырнул в Марию, как грязью, без всякой сдержанности, зная, что она чувствовала по этому поводу. Возможно, я поймал ее на месте преступления, но...

Почему-то я все еще чувствовал себя придурком.

Я потянулся за телефоном на прикроватном столике, отключая его от зарядного устройства. Я не знал, почему ожидал, что она завалила бы меня сообщениями или звонками. Такой она никогда не была. Она не преследовала, и я предположил, что теперь она получила то, что хотела с самого начала, не так ли?

Я был просто инструментом. Меня от этого тошнило. Новый поток гнева захлестнул меня, когда я соскользнул в темные закоулки своего разума, моя кожа горела, а дыхание вырывалось короткими рывками. У Марии хватило наглости выглядеть уязвленной, вести себя так, будто я неправильно понял то, что видел собственными глазами. Я моргнул, прогоняя воспоминание о ее лице. Она так отчаянно пыталась дать мне объяснение, но что тут было сказать?

Он был там с ней, когда не должен был быть — а она солгала и, в свою очередь...

Нет, это была не ее вина. Как бы я ни был зол на нее, она не была причиной падения своей невестки с лестницы. Я знал это лучше, чем кто-либо другой. Гнев заставлял нас хотеть возложить вину и бремя ответственности на кого-то, но это была не ее вина.

Я нашел имя Шона в своей книге контактов, быстро набрав ему сообщение. Было рано, но что-то подсказывало мне, что он встал. Почти все новые папы были такими.

Просто проверяю, как дела.

Как я и подозревал, его реакция последовала незамедлительно.

Они родились.

Поздравляю, папа.

Укол беспокойства пробежал по мне, когда я задала следующий вопрос.

Как там Ракель?

Он не ответил.

Огороженный фасад школы Ланы гудел от утреннего веселья перед выпуском из школы. Иногда Лана оставалась со мной до утра понедельника, если Кэтрин была занята в воскресенье, когда Лана обычно уезжала домой. Но это были не мои выходные. Мои глаза обшаривали толпу взрослых, склонившихся над маленькими девочками в сарафанчиках и блестящих туфлях Мэри Джейн с круглым носком, чьи возбужденные визги невозможно было сдержать даже в присутствии их нарочитой школы.

— Папочка! — этот слащавый голос чуть не поставил меня на колени.

Лана бросилась прямо на меня, взмыв в воздух со всей уверенностью в мире, что я ее поймал бы. И я поймал, как делал бы каждый раз, потому что эта девушка была для меня приоритетом номер один. Я пригладил ее гриву карамельных волос, уткнувшись лицом в ее шею. От нее пахло кленовым сиропом от всего, что она съела этим утром, и ее фруктовым шампунем. Ее руки крепко вцепились в мою шею, как клей в бумагу, ее удовлетворенный вздох прорвался сквозь густую паутину виноградных лоз, прикрывающую мое сердце.

Затем раздался голос. Настоящая причина, по которой я пропустил утреннюю пробежку в пользу душа и поездки на другой конец города, хотя в этом не было необходимости.

— Что ты здесь делаешь? — в вопросе Кэтрин не было раздражения.

Я взглянул на нее через плечо Ланы. Она выглядела нелепо в ярко-розовом велюровом спортивном костюме, ее иссиня-черные крашеные волосы были убраны с лица и собраны высоко на макушке в конский хвост, собранный еще выше с помощью заколки, демонстрирующей толстые бриллиантовые заколки в мочках.

Поставив Лану на ноги, я заправил ей волосы за уши, еще мгновение игнорируя ее мать.

— Ты хорошо провела выходные?

— Ага! — прощебетала она, одарив меня улыбкой. — Я поехала кататься верхом... И это было весело.

— Не так уж плохо?

Она покачала головой, и ее волосы зашевелились вместе с ней.

— Нет. Мой учитель верховой езды сказал, что принц может быть просто немного заурядным.

— Злобным, — поправила Кэтрин. — Честно говоря, я думала, что мы выбрали для нее хорошую лошадь.

Она прикоснулась ко рту своими покрытыми французским лаком ногтями, прикусив уголок нижней губы.

Позади нас пронзительно прозвенел школьный звонок.

— Я рад, что тебе весело на уроках верховой езды, персик.

Она ухмыльнулась, переставляя вес своей ярко-флуоресцентной бирюзовой сумки с бабочками сзади.

— Мне нужно идти, папочка, — сообщила она мне, обнимая мою ногу. — Спасибо, что пришел навестить меня.

Я взъерошил ей волосы, уже скучая по ней.

— В любое время.

— Эй! — крикнула Кэтрин, когда Лана направилась к школе. — Где мои объятия?

— Пока, мамочка!

Вместо этого она помахала рукой, ее волосы развевались за спиной, пока она бежала к дверям, исчезая в толпе девочек.

Кэтрин сокрушенно вздохнула и покачала головой.

— Знаешь, ты ее любимиц. Когда ты рядом, она забывает о существовании кого-либо еще.

— Конечно. Я хороший полицейский, потому что она бывает со мной только каждые выходные.

Я усмехнулся, наблюдая, как последний из детей исчез за дверями, а двое учителей в последний раз обошли школьный двор, выискивая отставших, прежде чем закрыли двери.

Кэтрин посмотрела на меня сузившимися глазами, затем скрестила руки на груди.

— Что предвещает вопрос, почему ты сейчас здесь?

Опустевший школьный двор внезапно заставил меня осознать причину моего пребывания здесь. Я сунул руки в карманы серых брюк и склонил голову вправо.

— У тебя есть время выпить кофе?

Выражение ее лица изменилось, поза напряглась.

— Ты и я?

Я мог понять ее замешательство. В последний раз, когда я добровольно согласился на какой-либо разговор с ней в публичной обстановке, это было в присутствии наших юристов. Я пожал плечами, не обращая внимания на стук, когда кровь хлынула через меня.

Недоверие промелькнуло в ее глазах, когда она еще мгновение обдумывала это. Трудно сказать, что повлияло на нее, но что-то подсказывало мне, что годы, которые мы провели вместе как пара, дали ей способность понимать, когда что-то не так.

— Хорошо.

По крайней мере, кто-то знал меня, даже если этот кто-то сделал меня тем, кем я был сейчас.

— Ну? — Екатерина спросила, обратив меня из задумчивости.

Утром в понедельник на площади Коммон было тихо, если не считать бегунов трусцой, чьи кроссовки стучали по тротуару, огибающих Лягушачий пруд Бостон-Коммон, и тех, кто срезал путь через парк по дороге на работу. Солнце висело высоко в небе, его лучи пробивались сквозь просветы между ветвями деревьев, вокруг не было ни облачка.

Я потягивал свой американо, проводя большим пальцем по рифленой поверхности бумажного стаканчика и глядя на вяз-страж.

— Я хотел тебя кое о чем спросить.

Кэтрин попробовала свой латте и выдохнула с таким видом, который наводил на мысль, что она ожидала этого.

— Если ты хочешь изменить соглашение об опеке, это нормально.

Я взглянул на нее, сдвинув брови. Это было совсем не то, о чем я хотела ее спросить, но…

— Я не дура, Джордан. Но нам не нужно было пить кофе, — она склонила голову. — Я знаю, что ты не настаивал на полной опеке из-за...

Она. Я сделал это ради нее. Моя последняя попытка альтруизма, мой последний акт любви к моей бывшей жене.

— Я не хотел причинять тебе боль.

Даже если она причинила мне боль, я не хотел причинять ей боль в ответ. Она и так достаточно пережила между потерей Бена, потерей меня и тем, чтобы стать матерью.

Я говорил, что я мудак, но это ни в коем случае не сделало меня излишне жестоким.

По крайней мере, не всегда.

Она взглянула на меня. У Ланы были лазурные глаза, слияние лазури океана и темно-синего неба над нами.

— Ты уже горевала, Кэтрин. Забирать ее у тебя... — я сделал еще глоток, проглотив горячую жидкость. — Я не хотел давать тебе так много времени наедине с собой.

Некоторые из нас были созданы лучше, чтобы переносить страдания. Кэтрин не была одной из них.

Кэтрин уставилась на свои безупречно белые "Адидасы"; она понимающе кивнула.

— Спасибо.

И все же, если бы она дала мне больше времени с Ланой, я бы согласился.

— Мы можем попробовать провести половину недели со мной и половину недели с тобой, или...

— Раз в две недели, — предложила она, проводя потной ладонью по штанине своего спортивного костюма. — Я могла бы… Возможно, я буду готова к этому.

— Все, что будет менее навязчивым для Ланы.

— Согласна, — она слабо улыбнулась мне. — Видишь? Это совместное воспитание со мной не так уж плохо, правда?

Я пожал плечами, глядя в небо.

— Могло быть хуже, но нам нужно перестать подталкивать Лану к исследованиям, о которых она не просит.

На самом деле это были не мы, это была она. Но я хотел смягчить удар, чтобы она не стала спорить.

Она выдохнула, ее губы задрожали.

— Я просто хочу, чтобы она испытала как можно больше того, что мы можем ей предложить, вот и все.

— Ей шесть, Кэт.

— Я знаю, знаю, — она соединила лодыжки. — И это Китти, — поправила она.

У меня вырвался смешок.

— Я никогда, никогда не буду называть тебя так. Это заставляет тебя говорить как шестидесятилетнюю пуму.

Кэтрин попыталась подавить улыбку, когда насмешка сорвалась с ее губ, но на ее щеках появились ямочки, и она проиграла битву.

— Прекрасно, — захныкала она. — Я думала, это было мило.

Я поморщился.

— А Лана?

Она поиграла со своей серьгой, фыркнув.

— Ладно. Все будет хорошо.

— Хорошо.

В моей груди была тяжесть, которая не хотела уменьшаться, несмотря на то, что все было кончено, чувство становилось тяжелее с каждой минутой.

— Есть кое-что еще.

Истинная цель этой импровизированной беседы за чашкой кофе.

Выдохнув, я взглянул в ее сторону.

— Если ты была влюблена в Бена, почему вышла за меня замуж?

Кэтрин вздрогнула, ее тело обмякло на скамейке в парке. Она провела ладонью по бедру, затем расцепила лодыжки.

— Вау, э… э...

Она закрыла глаза, ее губы сжались, когда она пыталась осмыслить мой вопрос.

— Это не то, о чем я думала, что ты спросишь.

Спустя столько времени, мысленно закончил я за нее.

На выходных мне пришло в голову, что здесь была какая-то закономерность, которую я упускаю. Что-то, чего я не видел ни в себе, ни в партнерах, которых я выбрал. И если бы у меня был хоть какой-то шанс разорвать порочный круг, мне нужно было вернуться к началу и понять, почему.

Она надула щеки, затем попыталась сесть прямо.

— Возможно, ты этого не знаешь, но до того, как появились ты и я, были Бен и я.

Я нахмурился, откинув голову назад.

— Что?

Она кивнула.

— Это не было чем-то серьезным, по крайней мере, не для него.

Мой желудок сжался, пока я переваривал информацию. Как он скрывал это от меня?

— И он никогда не хотел никому рассказывать.

— Когда это было?

— На втором курсе средней школы, — она вытянула ноги перед собой, глядя вдаль. — Я была совершенно без ума от него. Раньше у него была одна ямочка, которая была глубже с одной стороны, чем с другой, когда он улыбался. Да, я помнила эту ямочку. Из-за этого он перестал... Он никогда не был... Ну, знаешь, — она подняла брови, — не держался стойко.

— Держался стойко? — я рассмеялся над архаичным термином.

Она усмехнулась мне.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ладно, ладно...

Но потом меня осенило.

— Вот почему ты пристала ко мне.

Стыд застилал ей глаза, горло перехватило.

— Я не думала, что мы с тобой когда-нибудь...

— Повзрослеем, поженимся и заведем общего ребенка?

Она облизала губы, перекатывая их вместе, прежде чем сделала твердый и очевидный глоток.

— Были ли вы...

Я изо всех сил пытался найти лучший способ сформулировать свой вопрос.

Она изменяла мне все это время?

— Нет, — она покачала головой. — Конечно, нет.

Ее пальцы сжались на брюках, прежде чем расслабились.

— Это произошло перед свадьбой.

Моя челюсть задергалась, переваривая информацию. Я откинулся на спинку скамейки, положив лодыжку на противоположное колено.

— Это было неправильно, Джордан. Я знала, что это так. И я хотела сказать тебе тогда, — ее голос дрогнул. — Я просто снова так легко влюбилась в него, что с каждой новой встречей это становилось все труднее и труднее.

— Значит, было лучше это скрыть? Вся наша жизнь выглядела бы иначе.

— Нет, — прохрипела она.

Я взглянул на нее, ее слезы прилипли к ресницам, как крошечные кристаллики.

— Я не хотела причинять тебе боль.

— Но ты это сделала, Кэтрин, — признался я. — Скрывая это от меня, вышла замуж за меня, позволила этому продолжаться годами за моей спиной, второй телефон… Лана.

— Я знаю, — она прикусила дрожащую губу. — Все стало сложнее, когда я была беременна, и к тому времени я сказала Бену, что мы должны остановиться.

Я бросил на нее скептический взгляд. Она подождала, пока не забеременеет, чтобы обрести моральный компас.

— Он хотел, чтобы я ушла от тебя, Джордан... И… Я тоже хотела уйти.

— Даже если бы Лана была биологически моей? — спросил я.

Она показала мне свой профиль, натянуто кивнув головой.

Это было похоже на еще один удар. Несмотря на то, что прошли годы с тех пор, как мы были женаты, услышав, что это еще раз подтвердило, что я всегда была вторым лучшим вариантом, я сразу снял почти зажившую корку. Что ж, это решило проблему. Я потрогал внутреннюю сторону своей щеки, прочищая горло.

— А потом он умер.

Кэтрин напряглась рядом со мной, повторяя слова ломким шепотом:

— А потом он умер.

Я думал, что получение ответов от нее сейчас помогло бы внести хоть какую-то ясность, но все, что это, казалось, сделало, это подтвердило то, что я всегда подозревал. Ты не смог бы претендовать на то, чтобы быть чьей-то великой любовью, если бы на твоем месте уже был кто-то другой. Ты был просто тенью, а не солнцем.

Ты никогда даже не был вариантом, просто теплое тело, чтобы заполнить пустоту в ком-то другом.

Она прочистила горло от нахлынувших эмоций.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

Я фыркнул, почесывая щетину на подбородке.

— Я кое-кого встретил.

Я не смотрела на нее, но краем глаза уловила, как смягчилось выражение ее лица.

— О, — она опрокинула остатки кофе в чашку, затем опустила подбородок. — Я рада за тебя.

Я не был уверен, что она на самом деле имела в виду именно это. Не то чтобы сейчас это имело значение. Я провел рукой по лицу.

— Мы расстались.

— Ох.

Затем я нанес ей смертельный удар.

— Я застукал ее с другим.

Кэтрин поморщилась, прежде чем между нами повисло затянувшееся молчание. Наконец, она нарушила его.

— Понятно.

— Думаю, это могу быть я, — заключил я, издавая сдавленный смешок через нос. — Я выбираю недоступных женщин. Должно быть, мне подсознательно нравится мысль о том, что я могу занять чье-то место.

— Может быть, это твой комплекс героя, — сказала Кэтрин, пытаясь изобразить легкомыслие.

Она одарила меня меланхоличной улыбкой, уголки ее глаз смягчились.

— Ты всегда пытаешься кого-то спасти.

Я с любопытством посмотрела на нее.

— Правда?

— Разве ты не поэтому стал юристом?

Я пожал плечами.

— Корпоративное право вряд ли предусматривает спасение кого-либо.

Кэтрин пожала плечами.

— В глазах твоих клиентов ты герой. Для Ланы ты тоже герой.

Она потерла костяшки пальцев на противоположной руке, давая понять, что собирается спросить меня о чем-то, что мне не понравилось бы. Я собрался с духом.

— Где ты их поймал?

— В ее квартире.

Ее брови удивленно подпрыгнули от такой наглости. Она не знала Марию. Марии было насрать на всех.

— С поличным?

Это было чертовски навязчиво.

— Господи, Кэтрин, — огрызнулся я. — Разве это имеет значение?

— Я имею в виду... — она поправила заколку в волосах, выигрывая немного времени. — Вроде того.

— Вроде того?

— Джордан... — она помедлила, тщательно подбирая слова. — Я обманула тебя. Это сожаление, с которым я буду жить всю оставшуюся жизнь, потому что я знаю, что из-за этого для тебя практически невозможно открыться кому-либо.

— Неправда, — возразил я. — Я был очень откровенен с момента нашего развода.

Затем она показала мне ту свою сторону, которую я не видел с тех пор, как она узнала, кто такой Кристиан Диор и что означали туфли с красной подошвой. Просто Кэтрин, обычная старая Кэт.

— Я не это имела в виду, ты, засранец.

Она сердито посмотрела на меня, намек не ускользнул от нее. Ее гнев вызвал у меня ностальгию. Это напоминало о том, какой я знал ее до того, как деньги и статус забили ей голову.

— Засовывать свой член в кого-то — это не то же самое, что быть открытым.

Ее резкий выбор слов не помогал моему делу. Я закрыл глаза и сделал успокаивающий вдох, чтобы унять тошноту, поднимающуюся в моем животе.

— Я знаю.

— Что я пытаюсь тебе сказать, так это то, что я задаю сюжет для всех твоих будущих отношений. Из-за моих действий тебе стало трудно доверять людям, и еще труднее не сравнивать их со мной.

— Так надо самому себе сигналить, Китти. Она не была идеальным воплощением "жены года".

Она бросила на меня презрительный взгляд, прекрасно понимая, что я насмехался над ней. Наконец выражение ее лица смягчилось, в глазах промелькнула грусть.

— Ты сравниваешь их с моими недостатками, Джордан, — прошептала она. — Так что, да, важно, как ты их поймал. Важно, какая у них совместная история. Важно, на что похожи их отношения сейчас. Я знаю, трудно представить, что можно кому-то когда-нибудь снова поверить, но не... Не вини ее за то, что я сделала тебе. Не обвиняй ее в чем-либо, пока не будешь точно уверен, что именно это ты видел.

Мои коренные зубы срослись, в челюсти разлилась жгучая боль.

— Разве ты не должна критиковать меня за то, что я двигаюсь дальше?

— Разве тебе не следовало попытаться уничтожить меня во время нашего развода вместо того, чтобы баловать?

Итак, она знала, что я этим занимался. Туше.

— У нас ничего не вышло, но это не значит, что я хочу вечно видеть тебя одного. Лане нужно видеть своих родителей счастливыми, как бы ни выглядела эта новая версия счастья.

Я выбросил остатки своего кофе в мусорное ведро рядом со скамейкой.

— И что? — настаивала она, скрестив руки на груди.

— Ну и что?

— Ты поймал их с поличным?

Я покачал головой, но я знал, что видел... Не так ли?

— Он уходил.

— И?

— И что?

— Джордан, — она прищурилась, глядя на меня. — Ты только что закончил намекать, что у тебя был секс со множеством других женщин. Ты хочешь сказать, что не можешь сказать, занималась ли женщина, с которой ты встречаешься, сексом с кем-то другим?

Я закрыл глаза, проигрывая тот момент. Мария выглядела такой же лощеной и утонченной, как почти всегда, но в ее глазах жила вина, а на щеках проступили пятна стыда. И этот ублюдок.… костяшки моих пальцев сжались, жжение все еще ощущалось от того, как сильно я его ударил.

Мария ни перед кем и ни перед чем не падала ниц, но она гналась за мной босиком по коридору, совершенно не заботясь о том, кто ее услышал бы. Контраст с той ночью, когда я пришел к ней, когда она проводила меня внутрь, подальше от любопытных ушей.

Ей было все равно, кто видел, как она умоляла меня о понимании, когда я застал ее с Дуги.

Черт. Блядь. Черт!

Я прижал тыльные стороны ладоней к глазам, кланяясь в пояс. Я был таким гребаным идиотом. Неужели я действительно был о ней такого низкого мнения? В тот момент я так и сделал. Я убедил себя, что доказательство было в пудинге, и доказательства были ясны как божий день. Я был настолько ослеплен своим негодованием, что не хотел слушать ее объяснения. Я только что увидел ее с ним, и это заставило меня покраснеть, и я сорвался. Обвинил ее в том, что она обманула меня, и я назвал ее...

Черт возьми. Я застонал, сцепив руки на затылке и уставившись в землю.

— Я думаю, тебе нужно подтвердить, что ты видел то, что видел, Джордан, — настаивала Кэтрин, прерывая мое заключение, хотя это никак не помогло избавиться от страха, переполнявшего меня изнутри.

Мы оба знали, что я ни хрена не видел, независимо от того, какая травма или мое эго размером с дом говорили мне об этом, но я все равно ценил ее снисходительность.

Я облажался непоправимо. Я не мог взять назад то, что сказал Марии, но мог попытаться.

— И если она для тебя не просто какая-то женщина — а я подозреваю, что она таковой не является с тех пор, как ты утащил меня с занятий по спиннингу — тогда тебе нужно это исправить.

Кэтрин подтолкнула меня локтем, одарив уверенной улыбкой.

— Ради Ланы. Ей нужно увидеть своего отца счастливым. Хотя бы раз.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Предполагая, что близнецы смогут кормиться грудью самостоятельно, доктор сказал, что мы можем отправиться домой через несколько дней, — вяло объявил Шон. — Они немного прибавили в весе благодаря питающей трубке.

Я прислонилась плечом к окну своего офиса, глядя вниз на кольчатую полосу движения, образующуюся внизу, теплое солнце согревало мою кожу.

— Ракель проводила меня до родильного отделения. Мне пришлось сказать ей, чтобы она притормозила, чтобы не разорвался один из швов, но она так спешила увидеть их.

Падение было серьезным, и сила тяжести была не на стороне Ракель. У нее произошла отслойка плаценты, которая вызвала немедленное кесарево сечение и потребовала переливания крови. Какое-то время обсуждался вопрос о том, нужно ли им делать гистерэктомию только для того, чтобы остановить сильное кровотечение.

Именно это они и хотели обсудить с Шоном — Ракель была слишком накачана снотворным, чтобы согласиться на что-либо. Решение было несложным, но мне все еще было трудно это слышать. Ей еще не было и тридцати одного, и хотя я не знала, какими были их мечты о семье, я был уверена, что на этом все не начиналось и не заканчивалось. К счастью, кровотечение удалось остановить, и она, наконец, пошла на поправку.

Мои племянница и племянник были маленькими, их комбинезоны были больше их самих. Но они были здесь, наконец-то дышали самостоятельно, с крошечными чертами лица, которые изменялись по мере их роста.

— Это здорово, — ответила я, прикасаясь к стакану.

Если прошедшая неделя и показалась мне долгой, я знала, что она меркла по сравнению с тем, каким время казалось Шону — невыносимым, болезненным, вышедшим из-под его контроля.

— Мама погостит у нас некоторое время, чтобы помочь.

— Я уверена, что это будет полезно.

— Мария, — его тон был неожиданно настойчивым, но за ним последовал тревожный вздох. — Джордан прислал мне сообщение, проверяя как дела пару дней назад.

Шон запнулся, но я услышала вопрос еще до того, как он был произнесен.

— Что произошло между вами, ребята?

Отставив стакан, я направилась обратно к своему столу.

— Думаю, у тебя сейчас есть дела поважнее, чем моя личная жизнь.

— Мне все еще не все равно. Ты моя сестра.

Я убрала эмоции из своего голоса.

— Просто ничего не получилось.

— Да, — он прочистил горло. — Я понял это, но это как раз то, чего я на самом деле тоже не понимаю.

Я практически могла представить, как он склонил голову набок, пытаясь разглядеть меня.

— Когда он был со мной, вы, ребята, были вместе, и к тому времени, как ты добралась до больницы...

— Мы закончили, — закончила я.

Ничто и никогда не стало бы прежним. Я признала это, снова и снова прокручивала в голове события прошлой ночи, плакала об этом наедине. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой опустошенной и маленькой. Я обдумывала "что, если", все, что я могла бы сказать или сделать. Я пожалела, что вообще открыла дверь Дуги.

— И что? — настаивал он.

Если не считать того, что я вышвырнула Дуги или прогнала нас с четырехлетней давности, я ни черта не могла сказать.

— Это не моя история, чтобы ее рассказывать, Шон.

— Ты говоришь загадками. В этом нет никакого смысла.

Мой мысленный образ поразительных, угловатых черт Шона вспыхнул за моими веками, так похожих на мои — его едва заметная хмурость, несомненно, усилилась из-за моих загадочных ответов.

— В этом нет необходимости.

Я услышала, как он почесал бороду, а затем выдох, от которого задрожали его губы.

— Ну, если ты передумаешь и захочешь поговорить об этом...

— Пришли фотографии Холли и Джона, — предложила я вместо этого, потирая затекшие ребра, когда они сжались вокруг моих легких.

Я была благодарна, что он не стал драться со мной за лучшее объяснение.

— Ты поняла.

На экране моего компьютера в правом верхнем углу появилось напоминание из календаря.

— Мне нужно бежать. У меня встреча с отделом кадров.

— О… о… о, — он рассмеялся. — Звучит не очень хорошо.

Честно говоря, в тот момент мне было все равно. Если они снова хотели сделать мне выговор за то, что я стерва, для меня это больше не имело значения. На этой неделе я едва ли перемолвилась с кем-нибудь десятью словами и общалась с Сашей почти исключительно по электронной почте.

— Пока, Шон. Передай Ракель от меня привет, и я скоро принесу ей этот пончик.

— Я постараюсь. Не слишком усердствуй, — он на мгновение замолчал. — И я надеюсь, что у вас с Джорданом все наладится. Он мне нравится, даже если он из Балтимора.

Когда он повесил трубку, я положила телефон обратно на стол, затем поднялась на ноги и сделала глубокий, укрепляющий вдох. Проведя руками по переду моего сиреневого платья-футляра James black с глубоким вырезом, в котором выделялись обнаженные туфли Louboutins на моих ногах, я попыталась вернуться к игре. Я не потрудилась проверить косметику в пудренице, прежде чем взяла блокнот, ручку "Монблан" и выскользнула из кабинета, направляясь к Бернадетт.

Я постучала в косяк ее открытой двери. Она улыбнулась мне.

Бернадетт ни разу не улыбалась мне.

— Мария, входи! — ее энтузиазм выбивал из колеи. — Закрой дверь.

Мой кивок был коротким. Я осторожно прикрыла дверь, подходя к одному из свободных мест перед ее столом.

— Как ты? — спросила она.

Это был чертовски сложный вопрос. Сколько прилагательных у меня было для слова "ужасный"? Я не могла вспомнить, когда в последний раз спала шесть часов подряд и съела сегодня меньше трехсот калорий. Меня подпитывало пугающее количество выпитого кофе и граничащее с парализующим беспокойством.

О, и мой парень бросил меня. Ты знаешь, парень, с которым я никогда не хотела быть. Тот, кто убедил меня влюбиться в него, пообещав хронологию событий?

Тот самый.

— Я в порядке, — ответила я, закидывая ногу на ногу.

Она с надеждой ждала, что я сделаю что-нибудь вежливое, и на мгновение я чуть было этого не сделала.

Веди себя прилично, Мария, голос Джордана просвистел в моей голове.

— Как дела? — добавила я.

Ее улыбка стала еще шире, как будто она посмотрела на меня другими глазами или что-то в этом роде.

— Я в порядке, — ответила Бернадетт, складывая руки перед собой.

Она прикусила уголок своей тонкой губы, отпустив его только для того, чтобы снова улыбнуться мне.

— У меня есть потрясающие новости.

Она поняла, как использовать ALT + DEL для всего, что было сделано за последние два месяца?

— О?

Она энергично кивнула.

— Чарльз и Алан хотели бы продолжить твое партнерство.

Я сдулась, тревожный холод пронзил мою грудь.

— О.

Ничего. Я абсолютно ничего не чувствовала.

Все эти годы я ждала этого момента, и это было противоречиво.

Улыбка Бернадетт дрогнула, ее брови на мгновение сошлись на переносице.

— Да, хм...

Она теребила свою серьгу, явно не в восторге от моей реакции, и это делало нас одинаковыми. Кроме лоботомии, ничто не могло вызвать восторга. Даже то самое, за что я боролась задолго до того, как окончила среднюю школу.

— Они оба очень впечатлены твоим развитием за последние несколько месяцев, — продолжила она, пытаясь подойти с другой стороны.

Я была мокрым фитилем на свече. Даже огнемет не смог бы разжечь пламя.

— Мое развитие? — я спросила.

Ничего не изменилось. Мои счета были все теми же. Я была все такой же.

Она попыталась изобразить еще одну улыбку, которая не подействовала.

— Твои мягкие навыки.

Читай между гребаных строк, Мария.

Мои мягкие навыки. Я рассмеялась в нос, качая головой. Точно. Они поняли, что я человек, что я могу завязывать отношения вне офиса, что был кто-то, кто любил меня, и что я была больше, чем фригидной сукой, как они все меня называли.

Нет, это не было делом рук Генри. Или крови, пота и слез моего собственного тяжелого труда. Финансовые трудности, в которые моя мечта ввергла мою семью. Часы моей жизни, которые я отдала этому месту. Именно влияние Джордана сделало меня достойной этой великой чести.

Великий гребаный Джордан Ковач и его модная юридическая фирма, и темно-синие костюмы Brioni, его самодовольство, и похвалы, и тот факт, что он любил меня.

Любил. Он любил меня. Он любил меня достаточно, чтобы видеть сквозь мое дерьмо, видеть меня насквозь. Но он не любил меня настолько, чтобы доверять мне. В конце концов, веритас имелось в виду "к черту все".

Они дали мне это партнерство не из-за того, что я что-то сделала; это было из-за него.

А я этого не хотела.

— Нет, — мои брови взлетели до линии волос, существительное прозвучало оглушительно.

— П… п… прошу прощения? — Бернадетт запнулась, наклонившись вперед, как будто не слышала меня.

— Нет, — повторила я, на этот раз немного громче.

Я рассматривала ее офис, фотографии ее семьи, их воспоминания о наследии, которое она когда-нибудь оставила бы после себя.

У меня ничего этого не было. У меня не могло быть даже этого, потому что это никогда не было по-настоящему моим, не так ли?

— Мария, — продолжила Бернадетт, и ее лицо покраснело, как будто ей никогда раньше не говорили «нет» в такой ситуации.

Честно говоря, весьма вероятно, что так и было. Это было карьерное самоубийство — и я не могла представить ни одного траха, который можно было бы устроить. Ее дискомфорт был очевиден по тому, как она ерзала на своем стуле.

— Почему бы тебе не подумать об этом?

— Тут не о чем думать, — я отодвинула стул, укрепившись в своем решении. — Я работала здесь задолго до того, как прошел аттестат зрелости. Я выставляла счета больше, чем любой другой сотрудник, любой партнер за всю историю этой фирмы. И все, что я слышала за все время, проведенное здесь — это то, почему я недостаточно хороша.

Она подняла руку, намереваясь успокоить меня.

— Это никогда не входило в намерения фирмы...

— Так и было, — перебила я. — Фирма, по определению, подразумевает единство группы людей. Но та же самая группа людей всегда была тверда в своем решении не впускать меня.

Она побледнела.

— Итак, нет, я не хочу обсуждать дальнейшие шаги с моим партнером... И... — Бернадетт изучала меня с отвисшей челюстью и округлившимися глазами, как будто я согла с ума. — Я увольняюсь.

О Боже. Неужели я только что сказала это вслух? Я выдохнула, ожидая, что сожаление затопило бы меня. Чтобы мое эго подстерегло меня. Чтобы я поняла, что сошла с ума. Может быть, я согла с ума, или, может быть… может быть, я только что поняла, что действительно важно.

Меня не ценила ни эта фирма, ни Louboutins, которые раздробили мои детские пальчики и заставили болеть ступни, ни партнерство.

Это был мужчина несколькими этажами выше, который увидел меня такой, какой я сама себя никогда не видела. Человек, от которого я отказалась, когда он понял правду, и который захлопнул дверь у меня перед носом, когда подумал, что я сделала то единственное, чего он просил меня не делать.

— Я подам официальное заявление об отставке с уведомлением за три недели, когда вернусь в свой офис. Я готова оказать любую временную поддержку в течение этого времени.

Сожаление так и не поддержало меня, как должно было. Мое дыхание стало немного легче, вездесущая тяжесть в груди заметно исчезла. Все сомнения, которые у меня были, развеялись из-за мучительного ощущения, что, возможно, со временем будущее принесло мне новые вещи — вещи, которые не так-то легко купить, купив черный Amex.

Бернадетт откашлялась и расправила плечи.

— Ну, да, я уверена, ты понимаешь, что Чарльз и Алан не отнесутся к этому легкомысленно.

Я натянуто улыбнулась, снова читая между строк, и коротко кивнула ей головой.

— Я возьму коробку из почтового отделения и провожу себя до выхода.

Эта фирма, эта клетка олицетворяли все, чего я пыталась избежать всю свою жизнь — чьи-то ожидания от меня. Наконец-то я была готов к свободному полету.

— Что значит ты увольняешься?! — завизжала Саша, гоняясь за мной, пока я шла из конца своего кабинета. — Э… э… э, скоро это будет бывший офис с ящиком на моем расчищенном столе.

Когда она это произносила, это звучало еще хуже.

— Я ухожу.

Когда я это сказала, в моих словах была правда.

— Я услышала тебя с первого раза, Мария! — она без особого изящества бросила в коробку еще один учебник, затем провела пальцами по волосам. — Куда ты идешь? — спросила она, недоверчиво прищурившись.

Нет, это было адресовано не другой фирме. Хотя к тому времени, как я вернулась в свой офис, слухи распространились по всему миру и отличались по интенсивности. Я уходила в конкурирующую фирму, и именно поэтому меня выпроваживали, или я открывала свою собственную фирму. Моим любимым до сих пор было то, что у меня случился нервный срыв. Вероятно, это было наиболее близко к реальности, но и наиболее далеко от истины. Я предпочитала рассматривать это как период трансформации в моей жизни. Своего рода отсроченное пробуждение, или о чем там йоги всегда проповедовали во время своей практики.

— Пока не знаю. Я не думала так далеко.

Все, что я знала, это то, что у меня было достаточно денег, чтобы думать об этом больше года, прежде чем дела начали бы налаживаться, чтобы я не ограничивала свои расходы.

О Боже. Год. Что, черт возьми, я собиралась делать в течение всего года?

— Ты уволилась, не найдя другой работы?

Это был самый импульсивный поступок в моей жизни, но в тот момент я чувствовал, что это правильно… все ее пронзительные крики заставляли меня волноваться.

Мои руки легли на виски, массируя приступ мигрени.

— Саша.

— Прости, — пробормотала она, теребя рукав блузки. — Это просто... Так неожиданно.… Я имею в виду... Ты, из всех людей, никогда бы этого не сделала. Не исторически. Не прежняя ты.

Но оказалось, что прежняя я мне не очень нравилась, даже несмотря на то, что у нее был невероятный гардероб. Она была ожесточенной, злой и... неприступной.

— Я уже оставила для тебя отличную рекомендацию у Бернадетт. Твоя должность сохранена, не волнуйся, — я сочувственно похлопала ее по руке. — У них очень скоро появится другой старший юрист в этом офисе.

Я не хотела, чтобы она потеряла работу только потому, что я сделал что-то неразумное. Это было несправедливо по отношению к ней.

Саша отмахнулась от меня.

— Меня это не волнует, — ответила она, надув губы.

Ну, тогда в чем была проблема? Я выгнула бровь, глядя на нее.

— Единственная причина, по которой я когда-либо хотела здесь работать, была из-за тебя.

В животе у меня все сжалось.

— О.

Румянец обжег мою кожу. Я не могла припомнить случая, когда кто-то восхищался мной за что-либо.

Она одарила меня полуулыбкой.

— Итак, ты собираешься начать свое дело, верно?

— Хм, — мои губы сжались в напряженную гримасу. — Я не уверена.

И я не была уверена. Я имела в виду, что это было бы практично. Я была хороша в том, что делала — на самом деле, я бы поменяла свой выбор прилагательных — у меня это получалось чертовски потрясающе. Я начала работать здесь, когда была еще молода, на протяжении многих лет я прошла свой путь через различные подразделения фирмы — от судебных разбирательств и прямых инвестиций до работы с нашими корпоративными клиентами и сделок по слиянию, и все это в погоне за этим желанным партнерством. И ради чего? Корпоративное право было чертовски утомительным. Я занялась им, потому что оно казалось простым и сложным, но это были скорее встречи, чем что-либо еще.

Может быть, я вернулась бы в университет… Я не знала. Мне просто нужно было время, чтобы подумать об этом. Непрерывное время.

— Мой отец занимается недвижимостью. Я могла бы попросить его поискать помещение для офиса? — предложила она, забирая пару вещей с моей книжной полки и направляясь обратно к письменному столу.

Она пощелкала языком по небу, затем принялась приводить в порядок беспорядок в коробке.

— Мне просто нужно время, чтобы подумать.

Саша сделала паузу, ее губы были плотно сжаты, как будто она подавляла вопрос.

— Могу я спросить почему? — спросила она мягким тоном, как будто пыталась разделить со мной бремя моего решения. — Я просто… Я имею в виду… у тебя есть все. Зачем просто так выбрасывать это?

Острая боль сжалась в моей груди, общая тяжесть опустилась на меня.

— Саша...

— Ты мне больше не начальник, и я всегда считала тебя другом, — она склонила голову набок, напоминая щенка. — Я просто не могу представить, что ты откажешься от всего, ради чего так усердно работала, когда добралась до вершины.

Да, я предполагала, что так это выглядело поверхностно. Я тоже так долго смотрела на мир. Любой, у кого было то, что было у меня, или даже больше, был тем, кем я тоже хотела быть. Это помогло мне определить, как относиться к другим людям, сколько моего времени они достойны. Это было моим оружием для уничтожения людей. Деньги и власть… они превратили меня в то, что мне не нравилось. И это лишило меня того, что в конечном итоге имело значение.

Деньги и власть могут купить тебе компанию, но они не смогут заставить их остаться. Они не смогут купить тебе любовь. Они также не смогут превратить тебя в человека, достойного этого. Они были пусты. Они остались здесь, когда ты умирал.

— Тогда могу я дать тебе совет, Саша? — я уставилась на свои отполированные пальцы ног, затем перевела взгляд на лабутены, которые оставила у двери. — Как твой друг?

— Конечно.

Я сморгнула неожиданные слезы и посмотрела на нее.

— Все это не имеет значения, если тебе не с кем этим поделиться.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Какого черта Мария делала на парковке в… Я взглянул на часы.

Полдень.

И почему у нее была коробка?

Что еще более важно… что, черт, случилось с ее туфлями? Неужели она наконец сломалась? Нет. Она была слишком самоконтрольна, слишком уравновешенна, чтобы позволить этому случиться… верно?

Я еще немного посидел на водительском сиденье "Порше", только что вернувшись с раннего ланча, разглядывая Марию, когда она босиком пробиралась через гараж, а подошвы ее ног были испачканы грязью. Выражение ее лица было пустым, как лист бумаги, плечи поникли, в то время как коробка напрягала ее обнаженные бицепсы.

Подождите секунду. Нет. Они ни за что на свете не уволили бы ее.

Открыв дверцу машины без особого изящества, я захлопнул ее с большей силой, чем было необходимо, чтобы привлечь ее внимание, наблюдая, как она вздрогнула от неожиданности, когда я подошел и остановился у багажника.

Ноздри Марии раздулись, ее кожа побледнела, когда она опустила взгляд на свои босые ноги и коробку с туфлями, стоявшую сверху. Черное платье-футляр с глубоким вырезом, которое должно было облегать ее, как клей, казалось свободным в талии. Она еще мгновение смотрела на меня, прежде чем отвела взгляд и продолжила свой путь. Мария выпрямила спину, вздернув подбородок к небу.

Что ж, по крайней мере, у нее сохранилось достоинство.

Вроде того.

— Почему ты ходишь босиком по парковке? — мой голос эхом отозвался ей в спину.

Она не ответила, ее стройные ноги двигались быстрее, шаги становились длиннее. Черт возьми, я ненавидел молчание, но, полагал, после всего, что произошло, я это заслужил.

— Мария.

Ничего.

К черту это. Я последовал за ней, мои учащающиеся шаги подтолкнули ее к отчаянному, нескоординированному бегу, содержимое коробки подпрыгивало с каждым ее быстрым шагом. Мне следовало повернуть назад; я знал, что должен был это сделать.

Но я не мог, потому что в моей голове крутились пустые слова Кэтрин. Исправь это.

Или, по крайней мере, получить ответы.

Мария поставила коробку на багажник своей машины и принялась рыться в ней в поисках клатча Hermes. К тому времени, как я оказался в футе от нее, она дрожала, как гремучая змея.

— Отойди от меня, — прошипела она коробке, ее плечи прижались к ушам.

— Посмотри на меня и скажи это.

Она повернула голову, яд взорвался на ее лице, когда она посмотрела мне прямо в лицо. Мария поступила еще лучше, пронзив воздух между нами.

— Пошел ты.

Я послал ей полный раскаяния взгляд. Она открыла клапан клатча так, что любого поклонника высокой моды хватил бы апоплексический удар.

— Ой, черт, — она вздрогнула, отдергивая руку.

Кончик ее ногтя ударился о землю между нами. Ее челюсть сжалась, когда она поднесла мизинец ко рту, чтобы пососать, ресницы сжались в темную линию, когда нога дернулась, чтобы перераспределить боль.

— С тобой все в порядке?

Злоба исказила ее глаза, когда она открыла их. Убрав руку ото рта, она, словно забыв о своей травме, вытащила ключи от машины и нажала кнопку разблокировки.

— Что случилось? — спросил я.

— Не твое собачье дело.

— Они тебя уволили?

Негодование заполнило ее лицо, ее дерзкая насмешка ударила мне в уши и поселилась у меня под пупком.

— Как будто это возможно, черт возьми, — она подняла коробку с багажника, прежде чем открыла его.

Положив коробку внутрь, она захлопнула его, обойдя багажник. Ее рука лежала на ручке со стороны водителя, когда я занял ее место, мои крепкие руки обвились вокруг ее талии и прижались лбом к ее макушке. Ее аромат пропитал меня, заставляя мое сердце биться немного сильнее.

Я скучал по ней. Я скучал по ней так чертовски сильно.

Я ждал, что она ткнула бы меня локтем в живот, что она закричала бы на меня. Я облажался. Я разрушил ее. После всего, что я сделал, пытаясь разрушить крепость, ту самую, которую она возвела вокруг себя, чтобы не пускать таких придурков, как я, я дал ей повод отстроить ее заново — на этот раз укрепленную гребаным рвом, крокодилами и электрическим забором.

Но Мария обмякла в моих непрошеных объятиях, ее колени подогнулись, из нее вырвался тяжелый, болезненный выдох. Она тоже скучала по мне. Даже если это убьет ее.

— О… о… отпусти меня, — прерывисто выдохнула она.

Я услышал, о чем она на самом деле меня просила. То, о чем она умоляла меня все это время.

Свобода.

Но я не хотел. Все, чего я когда-либо хотел — это держать ее рядом, поддерживать в том или ином качестве. Тогда я думал, что временная шкала была решением, тем, что привязало ее ко мне достаточно надолго, чтобы она влюбилась в меня. Я никогда не предполагал, что ей никогда не понадобилась временная шкала, что все, что мне было нужно — это шанс.

— Нет.

Она надавила на мои руки, ее ногти впились в мою ладонь, угрожая проткнуть кожу, но я все равно не смог. Я бы этого не сделал, потому что знал, что если отпустил бы ее, она улетела бы, и я потерял бы ее навсегда.

— Я облажался.

— Я ненавижу тебя, — процедила она сквозь зубы, вытирая глаза.

— Ты плачешь? — спросил я.

— Отпусти меня!

Она царапала меня, но это только укрепило меня. Я развернул ее, прижимая спиной к машине. Даже сквозь стойкий запах выхлопных газов ее запах пробивался сквозь все вокруг. Подбородок Марии опустился, волосы рассыпались по плечам, когда она шмыгнула носом.

— Ты ведь не трахалась с ним, правда? — ее голова откинулась назад, в глазах заблестели новые слезы.

Она одарила меня улыбкой, в которой не было ни капли тепла, холод, проникший между нами, когда стеснение поселилось в моей груди, угрожая задушить мое сердце до брадикардии.

— Я это сделала, — горячо заявила она.

Я отпустил ее и отшатнулся, пытаясь понять, блефовала ли она, говорила ли это, чтобы причинить мне боль, или...

— Я трахалась с ним. Четыре года назад. Шесть месяцев. А потом он влюбился в меня, а я его не хотела.

Выражение моего лица дрогнуло. Теперь, когда я не злился, я понял, что она говорила все это время. Правду, именно такую, какой я от нее хотел.

— Мария...

Она оскалила на меня зубы.

— Точно так же, как я не хочу тебя.

— Я поспешил с выводами, — я потер челюсть, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Мне так чертовски жаль, я облажался и причинил тебе боль.

— Нет, — вмешалась она, качая головой.

Слезы навернулись у нее на глаза, заблестев в темных заводях.

— Ты был прав во многих вещах обо мне. Я имею на это право, и я боюсь. У меня бывают приступы паники, потому что я боюсь, когда чувствую, что теряю контроль, но ты усугубил этот страх. Со мной все было в порядке до того, как я встретила тебя. У меня было все, а теперь, — она вскинула руки в воздух, — у меня ничего нет.

Марии не нужно было это место.

— У тебя есть я.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

— Я не хочу тебя.

Моя челюсть заныла от боли из-за того, что я так сильно стиснул зубы.

— Я бы никогда, никогда не захотела кого-то, кто мог бы вот так оттолкнуть меня.

Расправив плечи, я попытался перераспределить напряжение, которое существовало там, пока изучал ее.

— Мне не следовало этого говорить.

— Ты был нужен мне! — закричала она, ударяя руками мне в грудь.

Ее гнев вырвал у меня следующий вздох. Я никогда раньше не видел ее такой расстроенной.

— Ты был нужна мне, а ты обесценил меня, как и она.

Ее мать. Как я мог так сильно облажаться? Как я позволил себе быть ослепленным своим прошлым опытом?

Я потянулся к ее рукам, но она отбросила их, забилась.

— Мария, мне так жаль.

— Нет, пошел ты! — крикнула она. — Ты сказал, что видел меня, но ты меня вообще не видел. Ты видел меня такой же, как и все остальные.

— Это неправда.

— Лжец! — ее голос эхом отдавался в гараже. — Ты гребаный лжец!

Она откинула волосы с лица, слезы вырвались на свободу и потекли по ее лицу.

— Я подчинилась тебе, — всхлипнула она. — Я подчинилась тебе, хотя никогда не должна была. Я влюбилась в тебя, а ты все испортил.

Она отчаянно отвела глаза, не желая доставлять мне удовольствие.

— Почему ты так поступил со мной, а?

Потому что я был напуган. Я боялся, что она причинила бы мне боль, и я причинил боль ей первой. Я сделал именно то, чего она всегда боялась. Я воспользовался ее секретами, когда все, что она когда-либо рассказывала мне, было правдой.

Черт.

Она покачала головой.

— Значит, теперь я буду как твоя бывшая жена, — она вытерла под глазами кончиком пальца размазанную тушь. — Я пойду и стану шлюхой.

Я сказал ей, чтобы она никогда себя так не называла. И что я сделал? Я вонзил пальцы в гноящуюся рану и начал копать.

— Прекрати, Мария.

Я потянулся к ней, но она оттолкнула мои руки со всей силой, которая была у нее внутри.

— Не смей прикасаться ко мне, — сказала она натянутым голосом, ее тело дрожало от ярости.

Все слова вертелись у меня на языке, все, что у меня было, чтобы повлиять на нее, заставить передумать. Вместо этого я зажал рот в страхе, что нанесу еще больший непоправимый ущерб.

Другие вещи, которые я не мог исправить.

Хотя покалывание, пронизывающее мои конечности, говорило мне, что, возможно, уже слишком поздно.

— Мне ничего не было нужно от тебя, — прошептала она. — Предполагалось, что ты будешь сексом на одну ночь. Интрижка. И ты хотел большего. Ты всегда хотел большего, чем я хотела тебе дать.

Она провела руками по переду своего платья, резко вздохнув.

— Если бы ты спросил меня, о чем я сожалела, ты был бы на первом месте в этом списке.

Боль. Белая, обжигающая боль пронзила меня. Это было хуже, чем то чувство, которое я испытал, когда увидела Дуги в ее квартире.

Потому что то было нереально.

Это было.

Она прижала руку ко рту, как будто ее могло стошнить, ее лоб сморщился от нерешительности, когда она покачнулась на ногах.

— Лучше бы я никогда не встречала тебя. Я искренне это имею в виду.

— Что? — хрипло спросил я, наблюдая, как она на мгновение передумала, как будто в равной степени не доверяла тому, что сказала мне. — Мне жаль, что я не встретил тебя раньше. Жаль, что я не добрался до тебя раньше жизни, чтобы ты увидела то, что вижу я...

— Шлюха, — перебила она, убирая руку ото рта, чтобы положить ее на талию. — Это то, что ты сказал, не так ли?

Она застряла в петле обратной связи, и это была моя вина. Я загнал ее туда. Все, что я хотел сделать сейчас, это разбить звуковую систему, которая воспроизводила это ей.

— Мария, я не должен был этого говорить.

Я чувствовал себя больным, чертовски больным. Как будто я был на американских горках, наблюдая, как все внизу двигалось, как крошечные муравьи. Как раз в тот момент, когда американские горки собирались начать спуск, они остановились.

Я болтался там. Застрял. В ловушке.

И все, что я мог видеть, это ее лицо, смотрящее на меня так, словно я предал ее самым ужасным из возможных способов.

Стыд окрасил ее лицо, она откинула голову назад, чтобы смотреть в бетонный потолок.

— Я любила тебя, ты знаешь? Я действительно позволила себе любить тебя, и все, что ты делал с самого начала, лишь подтверждало, почему я действовала пустыми и удобными способами.

— Я действительно люблю тебя.

— Нет, — сказала она, качая головой, и наконец посмотрела на меня. — Тебе нравится иллюзия меня.

Она сделала жест между нами.

— Вот что, Джордан.… ты и я... Мы с самого начала были несчастны, потому что ты влюбился в концепцию. Идею о том, во что мог бы превратить меня, но взгляни фактам в лицо, советник, — она тяжело сглотнула, вздернув подбородок. — Это не выдумка. Мы были обречены с самого начала. Чашам весов никогда не суждено было уравновеситься. Мы с тобой с самого начала только и делали, что ссорились. Это не основа стабильных, здоровых отношений. Они слишком хрупкие. Это все, чем я больше не хочу быть.

— Ты не можешь решать это за меня. Или за то, что осталось от нас.

— Да, могу, Джордан, — она поджала губы, глядя себе под ноги. — Сегодня я уволилась с работы, потому что поняла, что она меня не удовлетворяет.

Срань господня. Моя голова откинулась назад от этого открытия, мой разум работал сверхурочно, чтобы переварить серьезность того, что она только что сказала. Она тяжело вздохнула через нос.

— Возможно, этого никогда и не было. Я тоже гналась за фантазией. Но сегодня, сегодня я проснулась и поняла, что все это на самом деле не имеет значения, не так ли?

Мария указала на море машин вокруг нас.

— У меня нет того, что есть у Шона и Ракель, и, возможно, никогда не будет. Но я думаю... — она замолчала, запустив пальцы в свои темные волосы.

Волосы, которые я зачесывал ей за уши несколько недель назад, прежде чем нежно прикоснуться губами к ней, пробуя ее на вкус. Мне не следовало торопиться. Я должен был смаковать это так, словно это было бы моим последним.

Только я думал, что у меня впереди вечность.

— Я думаю, что хотела бы попробовать пожить и посмотреть, что я найду.

Мария произнесла это убежденно, окончательно.

И я услышал то, что было невысказано.

Пожить.

Без меня.

— Мария.

Меня не волновало, что ее имя звучало как мольба на моем языке, как мольба обволакивала каждую гласную и заставляла дрожать мои колени.

Если бы она хотела, чтобы я умолял, я бы сделал это. Я бы встал перед ней на колени.

Но я знал ее так же, как она знала себя. Ей не нужно было, чтобы я умолял. Ей тоже надоело это слышать. Мария покачала головой.

— Я не могу, Джордан.

Она положила руку на мое бешено колотящееся сердце. Я почувствовал бесповоротность в ее прикосновении, ее глаза сказали это раньше, чем ее губы.

— Я не буду.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Два месяца спустя...

— Если бы ты могла рассказать своей матери что угодно, не опасаясь осуждения — что бы это было?

Я знала, что рано или поздно этот вопрос возник бы, но это не избавило меня от желания съежиться в любимом кожаном кресле прямо на солнечной дорожке из окна в кабинете Наташи.

Она не давила на меня, она никогда этого не делала. Я предположила, что именно это сделало ее хорошим терапевтом. Она была сострадательной, поскольку была терпеливой; внимательной, поскольку была ответственной. Я теребила звенья своих часов, скрестив ноги в лодыжках и обдумывая свой ответ.

Что бы я сказала маме, если бы у нее был шанс меня услышать?

— Что я... — я замолчала, еще раз тревожно вздохнув, когда перестала теребить часы. — Что я хотела бы, чтобы она просто любила меня такой, какая я есть.

Я почувствовала себя глупо, как только это заявление слетело с моих губ, даже если это было правдой. Я никогда не чувствовала, что мама меня принимала, и, как дал мне понять Джордан, чем больше она боролась, чтобы сделать из меня того, кем я не была, тем больше я сопротивлялась.

Я сопротивлялась в отчаянии. Было бы легко потакать всем ее прихотям, но это породило бы неуверенность в себе другой породы.

Я наклонила голову, избегая взгляда мудрых светло-коричневых глаз Наташи. Мои щеки горели, смущение пробивалось сквозь мою нервную систему, когда слова, казалось, эхом отдавались в тихой комнате, чем дольше она позволяла им мариноваться, не разбирая их.

Затем пришло осязаемое ощущение, что ты получал безмятежную улыбку Наташи и быстрое царапанье ее ручки по бумаге.

Может быть клиническим.

Я заставила себя рассмеяться над своей шуткой; она прозвучала легким фырканьем.

— Что тут смешного? — спросила она, ее улыбка не дрогнула, когда она вертела ручку в пальцах.

Пересмотрено — определенно клиническое.

— О, эээ.

Теперь это было неловко.

— Я просто думала о том, что ты записываешь во время этих сеансов.

— А.

Наташа положила блокнот на маленький столик рядом с собой. Она была абсолютно далека от Генри почти во всех отношениях. Во-первых, она не смотрела на меня сверху вниз поверх очков и не цокала неодобрительно языком, когда я отвечала не так, как она хотела. Она не раздражалась, когда я не чувствовала желания делиться с ней информацией, к которой не была готова. И когда я все-таки чем-то с ней делилась, она не обрушивалась на меня с фанфарами. Она позволила мне просто посидеть с этим.

И она приготовила мне чай. Тот, который я любила.

— В основном это просто заметки, которые помогут мне вспомнить всех важных людей в твоей жизни, твои воспоминания... Прорывы.

Мои уши навострились. Прорывы? Было ли у меня что-нибудь из этого? Взяв свою керамическую кружку с цветочным рисунком, я отхлебнула уже охлажденный напиток, и во вкусе заиграли нотки мяты.

— А было, — я поставила кружку обратно, поджав губы, — что-нибудь из этого?

— Что-нибудь было? — Наташа разыгрывала скромницу.

В устах кого-либо другого это разозлило бы меня до чертиков. От нее это, казалось, придало мне сил.

Я закинула ногу на ногу, разглаживая невидимые складки на своем макси-платье.

— Прорывы.

Она ответила, не сбиваясь с ритма:

— Конечно.

Я на мгновение надула щеки, обдумывая ее мнение.

— Не все бросают работу, которая их больше не удовлетворяет, переезжают из города или предпочитают не воссоединяться с романтическим партнером, когда пытаются загладить свою вину.

Я вздрогнула. Каким-то образом все эти прорывы все еще причиняли боль, особенно последняя деталь. Мой желудок скрутило, жар покалывал затылок.

Два месяца назад я совершила импульсивный поступок. Поступок, за который любой из моих профессоров поставил бы мне клинический диагноз, если бы они увидели, что со мной стало. Я почти слышал это. Растраченный потенциал.

Мне предложили партнерство в одной из самых уважаемых фирм в Pru, и я совершила немыслимое — уволился.

В любом случае, меня никогда особо не интересовали осы.

Но мне этого было недостаточно. Нет, я была полна упрямой решимости увековечить историю о том, что я сошла с ума, сдав свою дорогую квартиру двадцатисемилетней студентке-фармакологу из BU, которая подрабатывала независимым автором любовных романов. Здравомыслящая Мария Таварес даже не подумала бы о ней как о арендаторе, но эта новая и расстроенная версия меня приняла заявление, приняла ее первой и последней, и произнесла ей прощальные слова, которые, несомненно, противоречили всему, о чем она писала.

Не влюбляйся.

Затем я перешла к тому, с чего началась вся история. Или, по крайней мере, я думала, что это действительно началось. Та искра. То место, которое заставляло меня чувствовать, что я парила, где надежда зародилась так, как никогда раньше. Мыс.

Как я и предсказывала, лето на Кейп-Коде было битком набито туристами, заполнившими пляжи, усыпавшими песчаную полосу яркими зонтиками, откровенными бикини и разгулом лета — только я не чувствовала себя одной из них.

Я не принимала участия в их разврате. Я пряталась в своем маленьком съемном домике, который находился очень далеко от моего жилья в городе, с видом на пляж, выходя только за самым необходимым или на вечернюю прогулку по пляжу, когда он пустел. Сам дом не был современным сооружением. Это был крошечный, потрепанный на вид коттедж с серой черепицей, ярко-желтой входной дверью и еще более яркими ставнями, обрамляющими окна. Кухня была меньше, чем в моей квартире, с ужасными шкафчиками медового цвета, облупившимися оранжевыми полами и древней на вид техникой восьмидесятых, которая все еще функционировала.

И не заставляй меня начинать с этого ужасного матраса. Я уже несколько недель не спала как следовало по ночам.

Нигде в коттедже нельзя было найти ни одной чистой, ровной линии. Цветовая палитра состояла из мягкого синего, ярко-оранжевого и летнего желтого. Но это был дом вдали от дома, и я чувствовала себя там в такой безопасности, какой никогда не чувствовала в городе, спала я или нет.

Мне здесь не было противно. Я наслаждалась своими днями, которые начинались и заканчивались шумом океана, целующего береговую линию, и карканьем чаек. Это место напомнило мне о лучших временах, когда мы с Джорданом были в нашей собственной вселенной.

Возможно, я совершила прорывы — крошечные. Но, как я узнала во время своей второй попытки терапии, осознавать наши достижения, какими бы незначительными они ни были, было необходимо. Я сложила руки вместе, кивая головой.

— Думаю, да.

— Мария, — начала Наташа с легким вздохом, в котором не было осуждения.

Я мгновенно поняла, что ей не понравился мой выбор слов.

— Важно, чтобы вы оставались сострадательными к себе. За последние пару месяцев вы достигли неизмеримого роста. Многие люди капитулировали бы под таким давлением и продолжили бы повествование, но вы этого не сделали. Вы сделали выбор и уважали свое решение. У вас есть все основания гордиться собой.

Гордиться. Я рассмеялась в нос, слегка пожимая плечами.

— Это просто… кажется таким незначительным, когда думаешь обо всем, над чем я работала.

Юридическая школа, фирма, недвижимость. Исчезло в мгновение ока. Пуф.

— Иногда то, чего, как нам казалось, мы хотели больше всего, оказывается не тем, что нам подходит.

Я на мгновение задумалась над этим утверждением, проводя большим пальцем по крошечным впадинкам костяшек пальцев на противоположной руке.

— Он причинил мне боль.

Мой рот дернулся вправо, пока я обдумывала сказанное, грудь сдавило от новой острой боли, которая отразила это заявление.

— Сильно.

Кожа кресла Ниташи заскрипела, когда она поерзала в кресле с подлокотниками.

— То, что он сказал, было очень обидно.

— Я не думаю, что я... — я поднял на нее глаза, оценив, что выражение ее лица осталось непринужденным. — Шлюха, то есть. Я трахалась очень много, но не думала, что это делало меня шлюхой, что бы он ни сказал мне сгоряча.

— Я не верю, что Джордан тоже считает тебя таковой, Мария.

Она облокотилась на подлокотник кресла, подперев подбородок раскрытой ладонью.

— Многим людям чрезвычайно сложно регулировать эмоции, когда что-то травмирующее становится явной реакцией памяти.

Я склонила голову вправо, изучая ее.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы часто срываемся, когда чувствуем, что с нами поступили несправедливо. Миндалина не может отличить реальность от воспоминаний, когда она задействована. На поверхностном уровне она воспринимает все как угрозу. По мнению Джордана, он истолковал твое присутствие рядом с Дуги как признак того, что ему снова изменили.

— Но там ничего не было.

— Мы все это знаем, — согласилась она. — Но разум — странная штука, когда его возбуждает угроза. Именно тогда включается имплицитная память и говорит нам, как реагировать. Он больше не смотрел на факты. Он смотрел на свою когнитивную память. Подумайте об этом с другой стороны, его разум был за рулем, а не логическое обоснование.

Я отвернулась, уставившись в окно в направлении пляжа.

— Тем больше причин не быть с кем-то таким иррациональным. С кем-то таким эмоциональным.

Наташа скорчила гримасу. Выражение лица говорило, что она собиралась спросить меня о чем-то, на что я не знала, как ответить.

— Ты всегда рассуждаешь рационально?

Это был многозначительный вопрос. Я застыла на своем месте, скосив на нее глаза.

— Вы его психотерапевт или мой?

На чьей она была стороне?

Наташа приподняла ухоженную бровь, издав тихий музыкальный смешок.

— Ты же знаешь, моя работа не в том, чтобы пускать дым тебе в задницу. Я здесь, чтобы быть честной с тобой.

Она не всегда была техничной в своих ответах. Это заставило меня уважать ее намного больше.

Я фыркнула, навалившись всем весом на спинку стула. На этот раз Наташа не нарушила тишину, но и не потянулась за своим блокнотом. Она откинула голову назад, закрыв глаза. Солнечные лучи играли на ее смуглом лице, отбрасывая красивые блики на мягкие изгибы щек. Она казалась неземной, когда сидела вот так, в полном мире с собой и жизнью.

Я знала, что она делала. Осознанность всегда расстраивала меня. В муках настоящей панической атаки ни один из методов рассеивания на самом деле не срабатывал. Я зашла слишком далеко, чтобы они были эффективными, но это не означало, что я не могла сделать что-то, чтобы никогда не оказаться на грани того, чтобы завести их. И с тех пор, как я начала встречаться с Наташей шесть недель назад, с тех пор у меня не было приступов.

Такие вещи, как закрыть на мгновение глаза и позволить солнцу согреть мою кожу, или задействовать свои чувства, проводя пальцами по каждому шву сиденья, на котором сидела. Оставаться в настоящем моменте и просто позволять своей нервной системе делать свое дело, не пытаясь задействовать ее или бороться с ней.

Я размяла тяжесть в груди.

— Я не хочу его прощать.

— А как же твои родители? — спросила она, не открывая глаз. — Ты хочешь простить их?

Я нахмурилась.

— Они не родственники.

— Конечно, они такие, — ответила Наташа, глядя на меня одним открытым глазом. — Ваш партнер и ваши родители стали самыми влиятельными людьми в вашей жизни, хорошими или плохими. Между ними есть параллель, потому что вы цените их мнение о себе. Вы хотели их одобрения, поэтому снизойти до уродливого термина — это бросало вызов вашей самооценке, независимо от того, кто что сказал.

Я была на грани того, чтобы поспорить с ней, обсудить свою позицию о том, что я не такая хрупкая, какой она пыталась меня представить, но слова умерли так же быстро, как и расцвели, потому что она была права, и я ненавидела это.

— Вы верили, что ваш отец будет честен с вами, и известие о том, что он обманул вас после своей смерти, разрушило иллюзию и чувство доверия, которые у вас были к противоположному полу. Это спровоцировало отказ от себя, Мария. Все они взаимосвязаны. Никогда ничего не бывает спонтанным.

Я на мгновение оказалась в ловушке этого водоворота мыслей, где отчаянно боролась за то, чтобы Джордан и Ма увидели меня такой, какая я есть, и полюбили меня за это. Чтобы я простила папу за то, что он скрыл от нас правду.… Это было больно. Это было чертовски больно.

Неожиданная слеза скатилась по моей щеке, и я не спешила смахивать ее. Я позволила ей скатиться с подбородка, случайно капнув на руку.

— Я не знаю, что мне теперь делать, Наташа.

— Ты держишься за свой гнев. Ты держишься за то, что тебе больше не служит, Мария.

Ее глаза полностью открылись, выражение лица смягчилось как раз в тот момент, когда минутная стрелка пробила полдень, означая, что наш час подошел к концу.

— И если вы готовы, пришло время пригласить исцеление в свою жизнь, потому что вы этого заслуживаете.

От пронзительного крика, раздавшегося в воздухе, могло бы разбиться окно.

Если это и беспокоило Ракель, она этого не показала. Она казалась слишком усталой, но странно довольной, чтобы беспокоиться.

— Да, да, я знаю, мистер Пижонские штанишки, — проворковала она плачущему младенцу у себя на руках, устраиваясь в кресле-качалке, дерево скрипнуло под ней. — Ты голоден.

Она повернула его вправо как раз в тот момент, когда он издал еще один разъяренный вой, сжав кулаки и покраснев лицом.

— Он всегда голоден, прямо как его папа.

Ма тихо рассмеялась, вспомнив Шона в возрасте Джона, когда он брал Холли на руки с пеленального столика. Она поцеловала ее в щеку.

— Минха Линда Нетинья. Моя прекрасная внучка.

У меня защекотало в носу от витающего в воздухе запаха детской присыпки, оставшиеся пылинки танцевали в потоке света, дразня открывающийся затемненный уголок.

— Честно предупреждаю, — начала Ракель, одарив меня усталой улыбкой, когда одной рукой защелкнула застежку на ремешке, удерживающем ее черный топик. — Одна из моих сисек почти всегда торчит наружу.

Я скривила губы, чтобы подавить смех.

— Это естественно, никаких предупреждений не требуется.

Я на долю секунды повернула голову, чтобы защитить ее, эм, скромность.

— Ракель! — крикнула я.

Мама ахнула, бросив на нее неодобрительный взгляд, и крепче прижала Холли к себе, как будто ее двухмесячная малышка могла понять, что сказала ее мать.

— Что? — ответила она, вздрогнув, когда Джон вцепился в нее, его крики наконец прекратились, хотя звон все еще стоял у меня в ушах.

Она расслабилась в кресле-качалке, выжидающе подняв бровь на ма.

— Это правда. Я как специальный выпуск Нэшнл Джиографик в прайм-тайм или что-то в этом роде.

Мама не поняла намека, но я фыркнула от смеха. Я должна была передать это Ракель. Материнство ничуть не испортило ее грубого, прозаичного чувства юмора.

Прислонившись к стене, я наблюдала за разворачивающимся детским праздником. Ракель, как ни странно, в своей стихии, кормила грудью в белой деревянной качалке, которую мой брат сделал для нее. Мама укачивала на руках довольную Холли, которая вот-вот заснула бы.

Комната была уютной, выкрашенной в мягкий гендерно-нейтральный серый цвет, две детские кроватки стояли впритык с одной стороны комнаты, пеленальный столик и комод — с другой. Их имена были написаны над кроватками витиеватыми каракулями, рядом с белыми полками с мягкими игрушками животных, книгой с надписью "Первый год жизни ребенка" на корешке и фотографией в рамке, на которой были запечатлены отпечатки их рук и ног.

Снаружи взревела газонокосилка, когда Шон под гул кондиционера проложил ровные дорожки на траве. Он не осмелился бы устроить семейное барбекю, если бы его лужайка не выглядела безупречно. Серьезно, она была самой зеленой на их улице.

Шон убирал "хеджес" без рубашки, когда я подъехала к их дому, с него капал пот. Я пошутила, что ему нужно надеть рубашку. Теперь он был отцом.

Он ухмыльнулся, отмахнулся от меня и сообщил: — Я папаша.

Маленькая семья моего брата была дома уже почти два месяца, но они все еще осваивались со своими обычаями, приспосабливаясь к своим новым ролям и идентичностям — некоторые части легче, чем другие.

— Я много лет не плакала, а теперь, — щелкнула пальцами Ракель, — Слезы текут сами собой.

Я поверила ей. Я тоже знала, на что это похоже. Слезы не всегда оказывали такое очищающее действие, как мы хотели.

В комнате воцарилась тишина, мама тихонько напевала что-то Холли, в то время как кресло-качалка, в которой сидела Ракель, гипнотически поскрипывало при каждом движении. Она склонила голову набок, на мгновение неловко поежившись, пытаясь перестроить своего сына.

— И что? — допытывалась она. — Каково это — жить на Кейпе?

— Я там не живу, — ответила я, подыскивая слова. — Я просто...

— Временно проживаешь? — вместо этого она попыталась придать своему голосу беспечный тон.

Да, я предполагала, что была негибка в синтаксисе. Я вздохнула, обдумывая ответ.

— Сдаю свою квартиру и немного пробую что-то новое.

Ма издала насмешливый звук. Для человека, который годами жаловался на мой выбор карьеры, ей было что сказать, когда она узнала, что я уволилась. Ничего приятного из этого не было.

Ракель бросила на нее взгляд, который остался незамеченным. Как только Джон прекратил кормление, с его губ слетели легкие удовлетворенные вздохи, она приняла неожиданное решение.

— Знаете что? Думаю, я возьму эти две штуки и прилягу в своей комнате, пока не пришли все остальные.

Она подалась вперед в кресле-качалке, поднимаясь на ноги.

— Ему нужно отрыгнуть, — ма нахмурилась и подошла к окну спальни близнецов, чтобы задернуть плотные шторы. — И они спят в своих кроватках.

Я заметила, как дрогнула челюсть Ракель, а затем она шумно прочистила горло.

— Я могу помочь ему отрыгнуть в соседней комнате, и они будут спать там, где я скажу, Конни, — саркастически промурлыкала она, пронзив Ма взглядом, который подтолкнул ее бросить вызов Ракель. — И прямо сейчас они собираются спать со мной.

Она была полна дерьма. Мы обе это знали. Ма открыла рот, чтобы возразить, но потом передумала. Поначалу Ракель была терпелива, но было ясно, что Ма вот-вот злоупотребила бы гостеприимством, и ей нужно было тщательно решить, в каких битвах она хотела бы участвовать.

Ракель дала ей то, чего она хотела больше всего, внуков. Но достаточно было одного замечания моему брату, и Шон в мгновение ока отвез бы маму обратно в Фолл-Ривер. Он тоже знал, что лучше не злить свою жену.

Счастливая жена, счастливая жизнь или что там еще.

Ма сжала губы, неохотно пересаживая Холли на противоположную руку Ракель, суета из-за необходимости отрыгнуть и счастливое бульканье стихли, когда моя невестка вышла из комнаты с высоко поднятой головой и слегка пружинистой походкой.

Нелегко было поставить мою маму на место, особенно когда она чувствовала, что знала лучше.

Ма взглянула на меня лишь на мгновение, что-то раздраженное промелькнуло в ее лице, как будто она не могла поверить в свое несчастье теперь, когда оказалась привязанной ко мне. Она вздернула носик к небу, затем повернулась ко мне спиной, занимаясь наведением порядка в детской близнецов.

Сейчас или никогда. Я собралась с духом, гордость наполнила меня изнутри решимостью, которая пронизывала мой вопрос.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала я, затаив дыхание в ожидании следующего вздоха.

Ма отмахнулась от меня, как от мухи, и на ее лице отразилось разочарование. В ее ответе сквозило раздражение, как будто она не могла беспокоиться обо мне, но понимала, что выхода нет.

— Так говори.

Выпустив задержанное дыхание, я попыталась вернуть себе мимолетный момент уверенности, наблюдая, как она поправляла одеяло для кормления, висящее на ручке кресла-качалки.

— Когда я росла, — начала я, потирая напряженное плечо и изучая ее движения, — почему ты была так жестока ко мне?

Ма застыла, выпрямив спину, как шомпол, переваривая то, о чем я только что спросила. Наши отношения были непрочными в течение многих лет, бурными, как взрыв бомбы, полными непонимания и враждебности. Я подбросила бензина в огонь, который она разожгла. Я сама понимала свою роль в этом.

Но она все равно начала это.

— Жестка? — ответила она с усмешкой, раздражение отразилось в тонких чертах ее лица. — Я была твоей матерью.

Но я услышала это в ее отрывистых ответах.

Я не знала трудностей, не то что она.

— Обесценивала меня? — ее брови сошлись на переносице, в ее взгляде мелькнуло непонимание, пока она пыталась понять английскую аналогию.

Я перешла на португальский.

— Ты понимаешь, как обидно было, когда тебя в пятнадцать лет называли шлюхой?

Ее морщинистое горло судорожно сглотнуло, темные глаза сузились. Она хотела вспоминать об этом не больше, чем я. Ее челюсть задвигалась, как будто она обдумывала свой ответ, прежде чем он прозвучал еле слышно.

— Мы с папой тебя не так воспитывали.

— И как эта стратегия воспитания сработала для тебя? — я спросила ее.

Ма прервала зрительный контакт со мной, возвращаясь к одеялу, которое она только что свернула. Решив, что оно недостаточно чистое, она встряхнула его и снова свернула, мышцы ее спины напряглись.

— Ты даже смотреть на меня не можешь.

— Потому что я вижу только его, — ее голос сдавился, в гласных сквозила мука. — Все говорят, что ты такая же, как я, но все, что я вижу или слышу — это твоего папу, когда ты говоришь. Это слишком больно.

Она провела руками по загнутым швам одеяла, ее взгляд метался по комнате в поисках еще одной точки отвлечения.

Желание выбежать из комнаты звучало во мне так же уверенно, как биение моего сердца, в то время как ее ответ просачивался в мой разум. Мои ноги дрожали, но я отказывалась двигаться. Я не убегала, не в этот раз.

— Ты разбила мне сердце, Мезинья.

Она возмущенно фыркнула, качая головой, как будто не хотела этого слышать. Но мне было уже все равно. Она собиралась выслушать меня, даже если это привело бы к еще большему расколу между нами.

— Неужели ты не понимаешь, что все, что я делала, делалось для того, чтобы привлечь твое внимание?

Ма уставилась на меня, уголки ее рта искривились от отвращения.

— Тогда ты получила именно то, что хотела, и должна понять, почему я сделала то, что сделала.

Я покачала головой, борясь с резким ощущением в груди и головокружением.

— Я была подростком.

Она предостерегающе протянула ко мне палец.

— Ты сказала мне, что я тебе не начальник, поэтому я позволила тебе самой себе быть хозяйкой. И посмотри, что произошло.

Она протянула ко мне дрожащую руку, делая размашистый жест.

— Ни работы, ни мужа. Ты сошла с ума.

— Я не сошла с ума, — возразила я, скрестив руки на груди. — Я беру перерыв.

— У тебя нет возможности отдохнуть от реальной жизни, Мария. Мир так не устроен.

Внизу открылась входная дверь, и напряженное молчание между мной и мамой угрожало задушить нас обеих.

Деревянные доски, из которых состояла лестница, скрипели под тяжестью шагов Шона. В тридцать три года он все еще ходил так, словно готов был провалиться сквозь пол, каждый шаг был громким и повелительным.

— Почему бы и нет? — спросила я.

Почему мы все должны были жить так, как она верила?

— Потому что это не то, ради чего мы уехали из Португалии! — взревела она, по-видимому, забыв, что в этом доме были дети, и мы были не одни.

Ее тело задрожало, когда она выдохнула.

— Это не то, ради чего мы так усердно работали. Мы пришли сюда не для того, чтобы ты спала со всеми подряд и ставила нас в неловкое положение.

При этих словах шаги Шона стихли, как будто грубая сила заявления Мамы завела и его.

С таким же успехом она могла дать мне пощечину. Честно? Я бы хотела, чтобы она сделала это. Этот аргумент был пирровым. Я даже не была уверена, стоило ли продолжать.

Но затем мудрый совет Наташи пронесся у меня в голове. Пришло время исцеляться, и единственный способ, которым я собиралась начать — это построить мост, который позволил бы мне выпустить свой гнев. Выбор был за мной.

Я сжала веки, пытаясь успокоиться, пока тепло рассеивалось по моему телу.

— Отсутствие работы... Отсутствие мужа... Независимость... Это не сводит меня с ума... Точно так же, как то, что я решаю переспать, не делает меня шлюхой.

Ма издала сдавленный стон, срываясь с места, где стояла возле качалки, устремляясь к пеленальному столику и возясь с декоративными плетеными корзинками. Она вывалила содержимое одной из них на пол, и на пол посыпались разноцветные комбинезоны.

— Его жена такая неряха, — громко проворчала она, опускаясь на колени.

Интересная тактика отвлечения внимания. Отчитать Ракель за что-то, когда ее не было в комнате и она все равно не смогла бы ее понять. Да, мама становилась мелочной, когда злилась.

Из холла донеслось вновь обретенное раздражение Шона из-за подслушанного оскорбления в адрес его беззащитной жены, которое вылилось в громкое фырканье, прежде чем он протопал по коридору к своей спальне. Можно было с уверенностью сказать, что наша мать тоже была на пределе сил и вот-вот должна была получить уведомление о выселении.

Я разделяла его раздражение. Ожидания мамы были несправедливыми и на грани нереализма — неважно, нездоровыми.

— Я не думаю, что ее приоритет — оставаться организованной с двумя новорожденными.

Она грубо свернула комбинезон, который держала в руке.

— Ей нужно быть такой, иначе она потеряет контроль над своим домом.

Ее дом — это ее семья. Чего добилась мама, пытаясь все контролировать?

— Контроль не так важен для всех, как для тебя.

Ма сжала зубы и, покачав головой, запихнула сложенный комбинезон обратно в корзину.

— У меня никогда не было контроля, если бы я это сделала, жизнь моих детей была бы другой.

Тут до меня наконец дошло. Шаблон, которому я подражала.

— Ты не способна быть счастливой, не так ли?

Совсем как я. Если все шло не так, как мы себе представляли, ничто не могло нас удовлетворить. Нам нужны были вещи и люди, чтобы заполнить пустоту, и когда они не принимали соответствующего участия, мы отказывались от них.

Ма вздрогнула, опустив взгляд вниз.

— Чему тут радоваться, Мария? — наконец спросила она, и ее голос впервые прозвучал искренне. — Ты безработная и одинокая, твой брат наконец-то женился и завел детей от женщины, которая понятия не имеет о том, что такое быть матерью. Катрина забеременела, сделала аборт и пытается управлять бизнесом твоего отца, а Оливия думает, что станет актрисой.

Она стиснула зубы, быстро моргая глазами, но это было бесполезно, слезы хлынули наружу.

— И твой отец умер. Он оставил меня с этим беспорядком, с этим беспорядком, который я не могу исправить.

Она бросила пижаму, которую держала в руке, обратно на пол, ее тело согнулось в талии, когда она уперлась руками в ковер на деревянном полу.

Никто не говорил о том, что мама беспокоилась, потому что португальское сообщество не могло этого понять. Это было то, чем они конфиденциально делились со своими врачами — не португальцами, секрет, который они уносили с собой в могилу или перебирая четки перед сном, умоляя высшую силу дать им силы.

Страдай молча.

Я оттолкнулась от стены, медленно приближаясь к ней. В таком виде она выглядела такой маленькой, такой хрупкой... Такой напуганной. Опустившись на пол, я оперлась на колени. Моя рука дрожала, когда я осторожно положила ее ей на плечо. Ма подняла голову, ее блестящий темный взгляд переместился с моей руки на меня.

— Ты не несешь ответственности за исправление жизней всех остальных, ма... Так же, как и я.

Она знала, что я имела в виду. Тот самый инцидент, в котором я принимала участие и который много лет назад чуть не разрушил отношения моего брата и его жены — я не была идеальной.

— Твой единственный долг перед нами — любить нас.

— Я люблю вас, — сокрушенно произнесла она, вдыхая дрожавший воздух. — Всех вас.

Она приняла мою руку на своем плече, ее нервозность передалась мне, когда она крепко сжала ее.

— Я просто беспокоюсь о своей семье.

Она обвела взглядом невидимый хаос в комнате.

— Жизнь... Материнство, это нелегко.

Мы могли бы с этим согласиться.

— Я могу это понять, — ответила я, пытаясь извлечь выгоду из этого прорыва. — Но твое отчаяние загнать нас в отдельные рамки, в которые мы не вписывались, не спросив нас, кем мы хотим быть… это ранит.

Она отпустила мою руку, положив свою на свое колотящееся сердце.

— Я не пыталась причинить тебе боль. Я никогда такого не хотела.

Итак, вот она, истина.

— Я пыталась причинить тебе боль, — признался я.

Голова Ма откинулась назад, ее глаза расширились, как будто она не могла поверить, что я призналась в этом. Она открыла рот, чтобы заговорить, но я вмешалась.

— Я подумала, если бы ты могла понять, что такие вещи, как секс, — она вздрогнула, ее губы вытянулись в неприятную линию, — не имели такого уж большого значения, что это не определяло мою самооценку. Что я все еще могу добиться успеха. Несмотря на то, что все остальные говорят обо мне, ты, возможно, научишься гордиться мной.

Выражение ее лица приняло страдальческое выражение, прежде чем она посмотрела на свои скрюченные руки, поглаживая пальцами потертое обручальное кольцо.

— Понимаю.

— Я знаю, ты разочарована тем, что я не выросла такой, как ты, что все мы принимали решения, с которыми ты не согласна, но я думаю, тебе тоже есть чем гордиться.

— Я горжусь тобой, Мария. Я никогда не переставала гордиться кем-либо из вас.

Она сцепила руки.

— Разочарована… да, потому что есть вещи, которые я пожелала для тебя и твоих братьев и сестер, но я знаю, что должна признать, что это не то, чего вы хотите. Но я никогда не переставала гордиться вами, ребята.

Она еще мгновение внимательно изучала меня, а затем раскрыла для меня объятия.

Моя грудь чуть не сдавилась от этого приглашения, мои руки обвились вокруг ее плеч. Впервые почти за двадцать лет я обняла ее в ответ. Я уткнулась лицом в ее шею, мои пальцы вцепились в ее черную блузку, знакомый аромат фрезии и меда окутал меня. Я подавилась рыданием, ее пальцы нежно перебирали мои волосы. В этот момент мне не было тридцати четырех. Мне было пятнадцать. Пятнадцать, и я отчаянно нуждалась в ее принятии. Мама тоже это знала. Ее губы нашли мою макушку, ее правая рука крепко сжала мои плечи, когда она прижимала меня к себе.

— Não chore , filha . Tudo bem .

Не плачь, доченька. Все хорошо.

Это было нормально, не так ли? Это было нормально, что наши жизни не были линейными, что мы все делали не по плану. Что траектория, по которой мы с моими братьями и сестрами пошли, оказалась не такой, какой ее представляли для нас наши родители. Это было нормально, что мы совершали ошибки, что нам было больно, что мы влюблялись и разлучались, что мы снова собирали себя по кусочкам.

Это было нормально, что нам с мамой потребовалось двадцать лет, чтобы завести этот разговор, каким бы тяжелым он ни был. Это было нормально — плакать, все еще нуждаться в ней.

Пытаться было нормально — при условии, что я всегда была честна.

— Что она сказала о моей жене? — спросил Шон сквозь шипение пламени барбекю, не глядя на меня.

Сквозь контролируемый дым от гриля он проверил следы гриля на куриной ножке, зажатой в щипцах, прежде чем быстро перевернул их все, его плечи напряглись.

Я потягивала вино, глядя вдаль на Ма, которая сидела в садовом кресле под навесом рядом с Ракель и что-то объясняла ей, чем заслужила удивленный взгляд Ракель.

— Именно то, что ты подслушал.

— Это не подслушивание, если вы, ребята, кричите друг на друга, — возразил он, поднимая свое пиво, чтобы сделать глоток, наградив Ма равнодушным взглядом, который остался незамеченным.

— Она просто... — я искала слово, глядя на ровные линии на его лужайке. — Обеспокоена.

Он хмуро посмотрел на меня, его челюсть изогнулась под недавно подстриженной бородой.

— С каких это пор ты защищаешь ее?

На самом деле это была не защита. Это было понимание.

— С тех пор, как у нас состоялся разговор, который запоздал на двадцать лет.

— Я не хочу, чтобы она трепала языком о Ракель, — проворчал он, с громким стуком ставя бутылку обратно. — Ей и так нелегко с уже разрушенной системой поддержки, и я не хочу, чтобы она чувствовала себя обузой.

Разрушенная система поддержки? К моему замешательству, он заполнил пробелы.

— Пенелопа полностью ушла, — раздраженно сказал он, положив руки на талию и наклонив голову вперед. — Она не отвечает ни на ее звонки, ни на мои. И Дуги тоже. Все это — гигантский гребаный бардак.

Он посмотрел на меня, выглядя на мгновение беспомощным.

— Я проезжал мимо их дома на прошлой неделе, и у них действительно хватило наглости притвориться, что их нет дома.

Я с трудом сглотнула, в животе у меня образовался ком.

— Трина видела его на работе?

У меня не хватило духу произнести его имя. Это казалось неправильным, хотя ничего не произошло.

Шон кивнул.

— Но он продолжает говорить ей, что все в порядке.

— Ох.

— Есть какие-нибудь теории? — спросил он, вопросительно приподняв бровь.

Я не была уверена, обвинял ли он меня в чем-то, или его вопрос был искренним, но у меня не было возможности ответить. Каждый волосок на моем теле встал дыбом, кожу покалывало от осознания, когда мои внутренности скрутило, а следующий вдох болезненно застрял в легких.

Задняя калитка со скрипом отворилась. Я заметила косички цвета карамели, неровно сплетенные по обе стороны ее головы. Мой взгляд остановился на застенчивости, расцветшей на ее лице, затем скользнул к большой руке, которую она крепко сжимала в своей.

Меня чуть не стошнило.

— Шон, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы, когда полные раскаяния зелено-голубые глаза Чарльза Ривера встретились с моими. — Что за черт?

— Несколько лет назад ты посоветовала мне сделать широкий жест, — небрежно сказал он, беря щипцы для барбекю. — Считай, что это ответная услуга. Я просто обеспокоен.

Он издевался надо мной.

— Ты гребаный мудак, — выпалила я, кипя от злости.

— Я тоже тебя люблю, сестренка.

Он приветственно поднял руку, демонстрируя самую широкую говноедскую ухмылку, на которую был способен, когда Джордан приблизился к тому месту, где мы стояли, выглядя удручающе щеголеватым даже в повседневных темно-бордовых шортах и белом поло.

— Джордан, привет, — голос Шона смягчился, когда он присел на корточки. — А ты, должно быть, Лана.

Я отвернулась. Я даже не хотела слышать голос Джордана. Мои черные шлепанцы от Майкла Кора отнесли меня обратно к дверям в сад, ведущим на кухню, мое макси-платье развевалось у моих лодыжек. Холодный порыв кондиционера встретил меня, холодя кожу, когда мое кровяное давление взлетело до невообразимых высот.

В этот момент я ненавидела своего брата. По-настоящему.

Упершись руками в черную гранитную столешницу, я наклонила голову, мои волосы рассыпались по плечам. Этого было слишком много сразу.

— Что ты делаешь? — спросила Трина, появляясь в кухонном проеме в потертых джинсовых брюках и черном укороченном топе с короткими рукавами, который обнажал ее пирсинг в пупке.

Она сжимала в руке свои поношенные белые кеды Converses с низким верхом. Она снова покрасила волосы, на этот раз в ярко-фиолетовый цвет, который выделял ее медово-карие глаза.

— Прихожу в себя.

Трина швырнула туфли поближе к дверям в сад, не заботясь о том, как они оказались на коврике.

— Почему?

Она скрестила руки на груди.

Я выставил большой палец за спину. Трина наклонилась набок, глядя мимо меня. Черты ее лица исказились, в накрашенных глазах вспыхнуло понимание.

— Ого.

Взъерошив волосы, я громко вздохнула.

— Я упоминала, что в последнее время ты моя любимая сестренка?

— Ни хрена себе.

Трина отрывисто рассмеялась, качая головой. А потом, точно так же, как она делала в детстве, она заскользила по натертым кухонным полам, носки на щиколотках почти не зацепляли ее. Она согнулась в талии, поставив оба локтя на столешницу и создав ладонями опору для подбородка.

— Ты не можешь прятаться вечно.

— Пока я могу спрятаться.

— Разве не предполагается, что ты крупный, влиятельный юрист?

— Неа, — сказала я, выговаривая букву «н», когда наклонилась вперед и, взяв виноградину с фруктового блюда на кухонном столе, отправила ее в рот. — Я безработная сестра.

— Ты можешь быть безработной и не быть трусливой.

Я уставилась на нее, прожевывая и проглотив.

— Его вообще не должно было здесь быть.

Трина пожала плечами.

— Насколько я понимаю, он здесь, — она задумчиво постучала обломанными черными ногтями по губам. — Его появление должно что-то значить для тебя.

Я усмехнулась, закатив глаза.

— И он привел своего ребенка.

Губы Трины растянулись в улыбке.

— Он пялится на тебя… или на твою задницу, я не могу сказать.

— Вкусно, — пробормотала я, потянувшись за еще одной виноградиной. — Это все, что он собирается делать.

Она вздохнула, склонив голову вправо.

— Просто поговори с ним.

— Тут нечего сказать.

Задняя дверь открылась, в нос ударил аромат барбекю.

— Мария, принеси мне стейки из холодильника, ладно? — небрежно попросил Шон.

Я резко обернулась, бросив на брата взгляд, который мог убить. Все, что он сделал, это улыбнулся, его взгляд метнулся к холодильнику, а затем снова на меня, как будто у него не было никаких скрытых мотивов вообще.

Какой был приговор за убийство брата и сестры? Двадцать пять лет? Пожизненное заключение?

Мои плечи болезненно сгорбились, когда я подошла к их холодильнику и распахнула дверцу. Глупый младший брат подружился с моим бывшим, а потом пригласил его на семейное барбекю, дерзкий засранец… Трина открыла мне дверь в сад, следуя за мной на улицу.

— Сюда.

Я аккуратно поставила поднос на площадку для приготовления пищи на открытом воздухе рядом с грилем.

— Спасибо, — прощебетал Шон со смехом в голосе. — Ты помнишь Джордана, верно?

Да, я собиралась сесть в тюрьму. Я собиралась убить своего брата.

Мои руки сжались в кулаки, когда мой взгляд невольно встретился с взглядом Джордана. Он побрился. Его рот слегка скривился вправо, в нем отсутствовало самодовольство, его глаза скользили по мне, как будто он пытался скопировать каждую незначительную деталь.

— К сожалению, — едко ответила я.

Шон бросил на меня взгляд, его взгляд упал на маленькую девочку, все еще застенчиво прижимающуюся к Джордану.

— Лана.

Боже, голос Джордан гипнотизировал. Низкий, грубый и сиплый, даже когда он пытался быть непринужденным. Он на мгновение сорвал мой гнев, отправив меня в альтернативную вселенную.

— Это Мария.

Я внимательно изучала ее. У нее были его губы. Ее улыбка была зеркальным отражением улыбки ее отца, когда он был самым счастливым. Она прижалась к его ноге, спрятав лицо. Время от времени она отрывала лицо и с любопытством изучала меня с улыбкой.

— Мне нравится твое платье, — прошептала она. — Я... Я люблю бабочек.

Я взглянула на принт платья, черный с калейдоскопом ярких бабочек и листьями.

— Я тоже люблю бабочек.

Присев на корточки, я внимательно изучала ее, вбирая в себя каждую деталь. Как он мог никогда не видеть, что она принадлежала ему? Выражение ее лица было в точности таким же, как у него.

Но ее волосы... Мои пальцы дрогнули.

— Лана? — она кивнула головой, прислонившись к его ноге. — Твой папа делал тебе прическу?

Лана прикусила губу, коснувшись своих косичек, затем перевела взгляд с меня на Джордана, чьи брови сошлись на переносице.

— Да, но...

— Но что? — спросил Джордан, заинтриговав ее своим любопытством.

Лана слегка вздохнула.

— Папочка, — в ее голосе прозвучало сожаление, выражение лица на долю секунды стало слишком взрослым. — Они действительно кривые.

Шон разразился смехом, который разнесся по заднему двору, привлекая внимание мамы и Ракель. Трина фыркнула, присоединяясь к веселью Шона.

Да, Лана была немного дикаркой. Мне это нравилось.

— Они не... — Джордан откинулся назад, изучая ее.

Затем он улыбнулся, почесывая затылок.

— Я думаю, они немного неровные, да?

Немного? Он заплетал ей волосы с завязанными глазами?

— Хочешь, я их починю? — я предложила ей, протягивая руку в ее направлении. — Может быть, немного французских косичек?

Лана на мгновение задержала взгляд на моей руке, затем отпустила ногу Джордана, ее маленькая ладонь легла в мою. Что-то незнакомое пронеслось сквозь меня, когда моя рука сомкнулась на ее руке, незнакомое тепло проникло в мои чувства.

— Да, пожалуйста.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬПЕРВАЯ

— Я удивлен, — признался Шон, украдкой бросив взгляд на Марию, стоявшую вдалеке.

Лана устроилась в кресле, за которым стояла Мария, ее пальцы умело сплетали карамельные локоны Ланы.

— Я не думал, что она так к ней отнесется.

Честно? Я тоже.

Мои внутренности буквально растеклись лужицей, когда я наблюдал, как Лана таяла в нежных, блуждающих пальцах Марии, как ее аккуратные косички обретали форму с каждым движением ее волос. Мария сказала что-то неразборчивое, выражение ее лица было серьезным. Лана разразилась пронзительным смехом, прижав руку ко рту и покачивая ногами на стуле.

Мои девочки бросили на меня заговорщический взгляд — Ланы невинный и детский, но Марии… горячий. Я не был уверен, было ли это хорошо или плохо. Мария повязала ленту на последнюю косу Ланы, затем обошла стул и протянула руку Лане. Они подошли к нам, держась за руки, и мое сердце наполнилось гордостью.

Я не думал, что смог бы любить Марию сильнее, но вот я здесь.

Мария наклонила голову, затем снова перевела свой высокомерный взгляд на меня.

— Вот как ты заплетаешь косы.

Надо отдать ей должное, ее косы были в миллион раз лучше моих.

— Тогда тебе придется давать мне уроки, — предложил я.

Мария издала злобный звук, вздернув подбородок, открывая мне свой волевой профиль.

— Не в этой жизни, — пробормотала она.

Шон снял с гриля последний стейк, взглянув на нас.

— Кто голоден?

Мария попыталась сесть как можно дальше от меня за стол под двухъярусным навесом. Но когда Лана подошла к ней с тарелкой, а кукурузные початки были опасно близки к тому, чтобы скатиться с края ее тарелки, Мария в последнюю секунду заменила тарелку.

У нее было все, что нужно для проявления родительских чувств. Я все еще работал с Ланой над осознанием пространства и равновесия.

Катрина предложила передвинуть места, что вызвало эффект домино с музыкальными стульями, в результате чего Лана оказалась зажатой между нами двумя, а Мария колебалась, выглядя так, словно хотела закричать и пырнуть меня своим ножом для стейка, и желая еще немного побаловать мою дочь.

— Ты близкий друг моего папы? — спросила Лана с полным ртом кукурузы, от которой у Кэтрин случился бы апоплексический удар, поскольку разжеванные зернышки выстилали края ее рта.

— Нет, — ответила она, ни на секунду не сбившись с ритма.

— Да, — возразил я, уставившись на нее мертвым взглядом, наслаждаясь тем, что она съежилась на своем месте. — Так и есть.

Лана нахмурилась, рассматривая нас обеих, прежде чем пожала плечами и, наклонившись к Марии, понизила голос.

— Все в порядке. Папочка сказал мне, что тебе сделали прививку от вшей, — она сочувственно похлопала себя по обнаженному бицепсу, затем вытерла рот тыльной стороной запястья. — Это не обязательно должно быть секретом.

Мария потерла место между бровями другой рукой, что-то бормоча себе под нос. Шон сидел напротив нас, счастливый, как свинья в дерьме, закинув одну руку на спинку стула Ракель. Его поза позволяла ему играть с ее волосами, в то время как другая рука держала бутылку пива. Он изучал Марию и меня.

— Извините меня, — пробормотала Мария, улыбаясь Лане и одновременно метая в меня кинжалы глазами.

Она отодвинула стул, ее платье развевалось у лодыжек, когда длинные ноги понесли ее через двор к ряду стульев, расставленных вокруг незажженного очага.

— Лана, ты любишь яблоки? — спросил Шон, ставя бутылку пива на стол.

Она улыбнулась ему, кивая головой.

— Они мои любимые.

— Когда-нибудь пробовал что-нибудь свежее с дерева? — он взглянул на меня. — Ничего, если я дам ей что-нибудь?

Он предоставлял мне неограниченные возможности.

— Конечно.

Дальше ничего не пошло. Отодвинув стул, я извинился и последовал за Марией. Она еще не села, ее взгляд был прикован к опустевшему очагу, в центре которого не было ничего, кроме мелких камней и остатков золы.

Обнаружив мое присутствие, она невпопад вздохнула.

— Самый умный мужчина, которого я знаю, и все же ты не можешь понять намека.

— Потому что намеки — это предположения, а не факты, — я наклонил голову вперед, моя грудь сжалась. — Ты не можешь ненавидеть меня вечно, Марс.

— Это вызов? — спросила она, перебрасывая волосы через плечо и стиснув зубы. — Не недооценивай меня.

Я поднял руки.

— Я бы не посмел.

Я никогда не осмеливался.

— Это мероприятие только для семьи, — нараспев произнесла она, скосив на меня глаза. — Ты не член семьи.

— Меня пригласили, — парировал я, внимательно изучая ее.

И я хотел быть семьей — когда-нибудь. Если бы она позволила мне все исправить с ней. Если бы она дала мне возможность... Мои руки дернулись по бокам, я так отчаянно хотел дотянуться до нее. Обнять ее... Сказать ей, как мне чертовски жаль. Как сильно я скучал по ней.

— Я заходил в твою квартиру несколько недель назад, тебя там не было. Прия показалась мне милой.

Мария отвела взгляд, проведя языком по внутренней стороне щеки.

— Она хорошая квартирантка. Она студентка БУ.

Она выпрямилась, осознав, что сказала слишком много в своей бессвязной, добровольной передаче мне информации, как будто я этого заслуживал. Выражение ее лица исказилось от презрения.

— И ты не можешь...

Она уставилась на Лану, которая была занята рядом с Шоном, принимая яблоко, которое он сорвал с дерева и протянул ей. Мария размашисто взмахнула рукой, еще раз показывая мне свой профиль.

— Приводить ее сюда.

— Почему бы и нет?

— Потому что это неуместно. Безответственно использовать своего ребенка как пешку.

Я выпрямился, сжав челюсти, пока переваривала комментарий.

— Лана не моя пешка, Мария. Она моя дочь. Она часть моей жизни, — я засунул руки в карманы, наклонив к ней голову. — Совсем как ты.

Ее ноздри раздулись, она резко отвернула голову.

— Ты производишь впечатление, и я больше не часть твоей жизни.

Ну, вот тут-то мы и разошлись во мнениях.

— Ты всегда будешь частью моей жизни. Именно так работает семья, особенно та, которую ты выбрал в качестве своего партнера.

— Ты не можешь просто делать подобные заявления и предполагать, что мы все подчинимся.

Жар разлился по моему телу, мои легкие на мгновение стали бесполезными, когда я впитывал ее, охотно задыхаясь от ее сущности. Наконец я сказал:

— Насколько я знаю, тебе понравилось подчиняться мне.

Мария прижала руку к животу, без сомнения, борясь с трепещущим ощущением, вырвавшимся на свободу, похоть поглощала ее так же, как и меня. Она уставилась на меня, ненавидя реакцию тела.

— Иди к черту.

— Я уже в аду, Мария, — смиренно сказал я. — Каждый день, когда я без твоей любви — еще один унылый день.

Ее ноздри раздулись, глаза заморгали.

— Слишком поздно, — слабо произнесла она.

— Лгунья.

Мышцы на ее лице напряглись, из носа вырвался болезненный вздох.

— Я не собираюсь снова заниматься этим с тобой.

— Я тоже не хочу, чтобы ты делала это со мной снова, — согласилась я, кивнув головой.

В ее глазах мелькнуло мгновенное замешательство, она прикусила нижнюю губу.

— Я хочу быть с тобой по-другому.

Теперь я терял всякую сдержанность, весь мой страх таял.

Это была не моя идея. Это была идея Шона. Но это произошло только после того, как я позвонил ему, готовый купить билеты на игры "Брюинз" на весь сезон, когда хоккей возобновился в надежде получить крупицу информации о местонахождении его сестры. Двух месяцев ей хватило, чтобы подумать. В песочных часах больше не было крошечных гранул — я нуждался в ее возвращении. Но когда я пришел к ней домой, а ее там не было.… Я был готов разорвать гребаный мир на части, чтобы найти ее, если потребовалось бы. Я не был выше подкупа или убеждения. Я использовал бы любые средства, которые были в моем распоряжении.

Шон поблагодарил меня за предложение, но сказал, что сделал бы это бесплатно — при условии, что я сделал бы его сестру счастливой — иначе…. Затем пришло приглашение.

— Чтобы быть другим со мной, тебе пришлось бы измениться на самом деле. Ты не хочешь меняться, Джордан. Ты хочешь, чтобы изменилась я, — она вызывающе покачала головой, словно отгоняя мысль о нашем воссоединении. — Это слишком односторонне. Я не пластилин. Ты не можешь просто переделывать меня большими пальцами каждый раз, когда видишь что-то, что тебе не нравится. Что-то, что напоминает тебе кого-то другого.

Я не стремился к совершенству, и я также не был заинтересован в том, чтобы изменить ее. Хотя она была права. Я обременял ее, превратив в мученицу Екатерину, и это было несправедливо.

— Но я могу измениться? — спросил я, придвигаясь к ней ближе.

Я сделала серию укрепляющих глотков, а затем замедлила речь.

— Если бы я сказал тебе, что пожалел, каким гребаным идиотом я был из-за Дуги...

Ее челюсть изогнулась от раздражения при упоминании этого имени, подтверждая то, что, как я узнал, было правдой. Между ними ничего не произошло. Теперь я был достаточно близко, чтобы заметить капельку пота у линии ее волос.

— Как я зол на себя за то, что позволил тебе ускользнуть у меня из рук из-за моей неуверенности...

Я коснулся своими пальцами ее руки, чертовски надеясь, что она не отстранилась бы, чтобы подкрепить мою точку зрения.

У нее перехватило дыхание, но она не отстранилась.

— Как мне жаль, что я причинил тебе боль.… ты позволишь мне измениться?

Мария сделала шаг назад, скрестив руки на груди. У меня сжались ребра от этого жеста, но я не был готов сдаваться.

— У меня есть все, Мария, и ничто из этого не имеет для меня значения без тебя и Ланы.

Ее ноги были направлены в сторону, язык тела выражал ее недовольство моим ответом, но затем… она подошла ближе, уделяя мне пристальное внимание, несмотря на хмурую складку на ее хорошеньких чертах.

— Она хорошая девочка, — пробормотала она, изучая Лану.

— Самая лучшая, — согласился я.

Между нами повисло затянувшееся молчание. Но на этот раз я не спешил заполнить его. Я показал ей свои карты. Я бы отдал ей всю колоду, если бы она попросила. Я просто хотел, чтобы она тоже этого захотела. Она была права в тот день на парковке. Чаша весов всегда склонялась в мою пользу. Я всегда выигрывал, но нам нужен был баланс, чтобы наши отношения работали. Теперь я это знал.

Дул теплый ветерок, убирая волосы с ее лица. Профиль у нее был четкий, словно вылепленный вручную. Темные черты, сверкающие на ее золотистом лице, казалось, углубились в объятиях раннего лета в ее отсутствие. Она всегда была красивой, но больше всего мне не хватало ее ума. Жаждал ее дебатов, ее гнева и ее страсти. То, как она гордо держала голову и как она освещала комнату.

— Я не знаю, как быть чьей-то девушкой, не говоря уже о том, что у моего парня есть дочь.

Боже, она действительно давала мне это? Давала ли она мне шанс, в котором я отчаянно нуждался? Я судорожно сглотнул, пытаясь оставаться расслабленным.

Не тянись к ней, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

— Ты отлично поработала с ее прической. Это довольно хорошее начало.

Она рассеянно кивнула, глядя на свою семью, гудящую вдалеке.

— Я не вернусь в город до конца лета, может быть, даже осенью.

Моя надежда ускользала из моих пальцев, когда я обдумывал весомость того, что она сказала.

— Ты даже не заслуживаешь второго шанса, потому что ты придурок.

Она была озлоблена, и я не мог винить ее, потому что сам поставил ее в эту ситуацию с самого начала. Я дал ей основу для ее гнева, оправдание ее первоначальным обидам, связанным с отношениями.

— Я знаю, что нет, — согласился я, восхищенно изучая ее.

Она прищурилась, заслоняя глаза от солнца рукой.

— Тогда почему ты спрашиваешь?

— Потому что я высокомерный, титулованный сукин сын, который влюблен в тебя. Факты, а не вымысел.

Мария попыталась сдержать вырвавшуюся на свободу улыбку, но проиграла войну. Было очевидно, что она не понимала, чего хотела, и что, по ее мнению, должна делать.

Она прикусила уголок рта, играя с прядью волос.

— Мы можем посмотреть, как это работает на расстоянии, и...

Теперь у меня звенело в ушах, слова сокрушали твердость в животе, а надежда вибрировала в конечностях.

— Мне нужно делать это медленно, — она встретила мой пристальный взгляд, ее брови сошлись на переносице. — Я серьезно. Медленно.

Она предупреждающе подняла палец.

— Я не буду мешать твоей семейной жизни с Ланой... Это нечестно.

— Хорошо, — повторил я, и мое сердце потеплело от ее беспокойства о Лане.

Хорошо, я мог бы любить ее больше.

Каждая секунда, которая, казалось, тянулась между нами, добавляла больше любви в бездонный колодец.

— Так медленно, как ты захочешь.

— И не впутывай в это мою семью, особенно Шона, — с горечью добавила она, презрительно махнув рукой. — И я серьезно, не используй Лану как пешку.

Я покачал головой.

— Она не пешка, Мария. Она — весь мой мир.

— Хороший ответ.

Она на мгновение задумалась, легкая, непроизвольная улыбка тронула ее губы, когда она оперлась на локоть.

— Я тоже была папиной дочкой.

— Могу я попросить кое-что взамен? — ее глаза сузились, пауза была многозначительной. — Ты всегда можешь быть честна со мной? Можешь ли ты быть честной с тем, где у тебя есть свободное пространство, можешь ли ты сообщать о своих потребностях, чтобы я знал, когда их вернуть?

Ее губы дрожали, глаза блуждали повсюду, только не по мне.

— Я не знаю, — она растягивала слова. — Ты можешь любить меня, даже когда я напугана? Можешь ли ты быть терпеливым со мной, даже когда не понимаешь? Можешь ли ты общаться, когда я не могу?

Я положил руки ей на талию, притягивая ее ближе, пока ее нос не коснулся моего. Затем я произнес одно слово, которое могла понять только она, единственное правило, которое когда-либо имело значение.

— Веритас.

Эпилог

Эпилог

Ранняя осенняя гроза бушевала снаружи. Сучковатые ветви дерева во дворе задели дом, повсюду слышался скрежет когтей. Темнота поглотила дом, когда я выдвинул ящик со столовыми приборами. Я рассеянно пошарил вокруг в поисках фонарика.

Ничего.

Ящик мягко закрылся, я нахмурился еще сильнее. Где, черт возьми, фонарик?

— Джордан? — позвала Мария.

Остатки ужина, которым мы наслаждались до того, как шторм вырубил электричество, витали в воздухе. Ароматы острого чеснока и приготовленной панчетты смешивались с ароматом яблока, который Мария зажгла в столовой.

— Пойду проверю выключатель, — сказал я, отодвигая стопку кухонных полотенец в сторону.

Или, по крайней мере, я сделал бы это, как только нашел бы, куда делся фонарик.

— Если ты ищешь фонарик, я убрала его, — голос Марии окутал меня, ее силуэт приблизился к моему. — Он в нижнем ящике.

— Ты передвинула мой фонарик? — я бросил на нее непостижимый взгляд через плечо.

В небе с грохотом сверкнула молния, на мгновение осветив черты ее лица, продемонстрировав ухмылку и взмах неприкрытых ресниц.

— Наш фонарик, — поправила она, игриво толкаясь своим бедром о мое. — Двигайся.

— Наш?

Я наблюдал, как ее тень опустилась на корточки, ее щедрая задница выпятилась наружу, когда она наклонилась, на мгновение лишив меня моего раздражения. Я предполагал, что следовало ожидать, что, когда она переехала, она захотела бы переставить некоторые вещи, но я не думал, что это означало, что она переставила бы все стаканы поближе к холодильнику, превратила столовую в функциональное пространство для приема пищи, а не в офисный перекос, переставила гостиную или передвинула бы мой фонарик.

Теперь у нас были ароматические свечи и мягкие подушки. Мои старые полотенца для рук были заменены на чистящие тряпки. Нет, это не жалоба. Фонарик, с другой стороны...

— То, что принадлежит тебе, принадлежит и мне, — сообщила она мне.

Так могли бы играть двое.

— Твоя задница моя, — прорычал я, когда она встала во весь рост.

Мария носком ботинка задвинула нижний ящик, обхватив рукой стержень фонарика. У меня была идея получше, где должна быть ее рука.

Она щелкнула выключателем, желтовато-коричневый свет высветил ее неясные черты.

— Так мне говорили, — Мария протянула мне фонарик. — Проверь выключатель, я попробую навести порядок на кухне.

Я подумал, входит ли в это мытье посуды. Мария испытывала отвращение к посуде. Она прижалась своими теплыми губами к уголку моего рта.

— И не будь таким сварливым. Ты же знаешь, что фонарику не место в ящике для столовых приборов.

Я взял у нее фонарик и положил его на столешницу, когда он направил луч света на задний двор из кухонного окна. Прижимая ее бедрами к столешнице, приглушенное — уфф сорвалось с ее губ, когда я прижался своим твердым телом к ее. Ее голова приглашающе откинулась назад, когда я прикоснулся ртом к ее шее, нежно касаясь зубами ее бешено бьющегося пульса. От нее пахло, как от ее обычных кокосовых орехов, с легким привкусом орегано из пасты, которую я приготовил, смешиваясь с ее лосьоном.

— Мне нравился фонарик в ящике для столовых приборов, так что давай договоримся, — предложил я.

Снаружи прогремел гром, еще одна яркая вспышка молнии пронеслась по кухне, на мгновение осветив комнату, прежде чем ее снова поглотила тьма. Мария просунула пальцы под подол моей рубашки, положив жадные ладони на выпуклости моего пресса.

— Чего ты хочешь?

Я обхватил рукой ее шею, перемещая рот вверх, исследуя очерченную линию подбородка, пока мы не оказались нос к носу, ее глаза были прикрыты, когда она непристойно рассматривала меня. Она возбудила меня так чертовски, что это было безумием. Мое тело покалывало, когда она вцепилась в меня, ее таз нетерпеливо терся о мой член в поисках трения.

Прикусив ее нижнюю губу зубами, я посасывал ее, пока она не запульсировала под моим вниманием. Отпустив его, я прошептал:

— Ты будешь мыть посуду до конца недели.

— Я ненавижу мыть посуду.

Месяцы спустя я теперь понял, почему кухня Марии в ее квартире была такой безупречно чистой. Это было потому, что она ею не пользовалась; она служила декорацией. Она ела готовые салаты и смузи из продуктового магазина или брала еду на вынос. И теперь, когда она жила здесь, она делала все возможное, чтобы не делать этого. Она неохотно споласкивала и укладывала вещи, но на этом все заканчивалось.

— И я ненавижу фонарик в нижнем ящике.

Мария открыла рот, чтобы возразить, но я просунул руку между нами, расстегнув пояс ее свободных шорт, и мягкая ткань коснулась костяшек моих пальцев. Я застонал от своего открытия, когда моя ладонь обхватила ее гладкий холмик, мои пальцы пробирались сквозь глянцевое месиво ее возбуждения, окрашивая мои толстые пальцы, пока я пробовал ее вход. Мой язык прищелкнул к небу, в груди зародился низкий рокот.

— Без трусиков, Мария? — ее похотливое хихиканье послало еще один прилив тепла к моим яйцам, мое сердце бешено заколотилось.

Даже в темноте я мог уловить озорной блеск в ее глазах.

— Ты такая соплячка.

— Тебе нравится, когда я дерзкая.

— Почти так же сильно, как мне нравится фонарик, где ему самое место...

Она обхватила мой член, крепко сжимая, лишая меня всяких осознанных мыслей.

— В нижнем ящике, — прошептала она, ловко поглаживая меня через ткань.

Моя голова наклонилась вперед, мое дыхание коснулось ее великолепной кожи, пока я раскачивался в такт ее движениям. Ее рука неожиданно опустилась, и она выпрямила шею, чтобы посмотреть на меня.

— Тебе следует пойти проверить предохранитель.

Конечно, давайте посмотрим, насколько я был ловок с появлением синих мячей.

— Тогда ты убирайся. Как следует, — прорычал я, отрываясь от нее, поднося пальцы ко рту и высвобождая ее возбуждение — такое чертовски сладкое, — чем вызвал у нее резкий вздох.

Я был готова к десерту.

— Этот разговор не окончен.

Она проскользнула мимо меня, покачивая бедрами, и исчезла в столовой, посуда звенела, когда она собирала ее, столовые приборы гремели о тарелки.

— Не забудь положить фонарик обратно в нижний ящик, дорогой.

Я бы посмотрел, была ли моя дорогая все такой же болтливой, когда я перекинул ее через колено через следующие десять минут. Она не смогла бы сидеть прямо целую неделю, не ощущая моих рук повсюду, как пульс. Я бы позаботился об этом. Выйдя из кухни с фонариком на буксире, я направился к лестнице в подвал. Потолки здесь были значительно ниже, поэтому мне пришлось нагибаться, обходя коробки из ее квартиры. Она еще не успела распаковать их.

Мария официально переехала сюда всего две недели назад. Предложение было спонтанным. Прия, арендатор ее квартиры, попросила продлить срок аренды до года — нового бойфренда, — и время Марии в аренде Кейпа почти истекло.

Она просила помедленнее, но я тоже был не из тех, кто упускал бы счастливую возможность, когда она представлялась сама собой.

Кроме того, для нее имело смысл снова оказаться поближе к Бостону — она открывала собственную фирму.

— Я хочу работать со стартапами, — сообщила она мне однажды вечером, когда я приехал на Кейп, чтобы повидаться с ней.

Мы сидели на пляже далеко за полночь, растянувшись на одеяле, любуясь звездами и шумом волн на заднем плане, набегающих на береговую линию.

— Люди, которым нужен кто-то с деловой и юридической проницательностью и верой в их концепцию.

То, как ее предыдущая фирма провела сделку с LJD, произвело на нее неприятное впечатление, особенно учитывая то, как сорвалась сделка между LJD и Николовым. Это попало в заголовки всех газет по всей стране, подняв настоящую шумиху по связям с общественностью. LJD искала нового юридического представителя, кого-то, кто видел всю эту чушь насквозь.

Искренне ваш.

А что касается Николова? Фирму Марии они тоже убрали из-за некомпетентности, но не раньше, чем Чарльз лично позвонил мне и попросил помочь уговорить Марию вернуться в фирму — услуга, учитывая, что я переспал с их врагом. Они дали бы ей все, что она хотела — партнерство, деньги, акции, ежегодную премию, вызывающую рвоту, неограниченный отпуск. Она могла бы попросить, чтобы на двери было написано ее имя, и они, вероятно, сделали бы это.

Она устроила милое представление, развлекая меня, пока я рифмовал с упаковки. Она кивнула, затем намеренно обхватила губами пухлую клубнику, ловя языком сок, прежде чем прожевала.

Мария отказалась, и тогда я трахнул ее на уродливом, шатком заднем крыльце дома, в котором она жила, потому что она была чертовски сексуальна, когда стояла на своем.

На фоне этого, конечно, я попытался убедить ее вместо этого пойти работать ко мне, но она тут же сказала мне засунуть это себе в задницу. Я перефразировал. Ее точный выбор слов был таким:

— Я не буду сосать твой член дома и за его пределами, Джордан.

Что? Отдайте мне должное за попытку. Вы бы тоже попробовали, если бы почувствовали ее рот.

Открыв блок предохранителей, я изучил выключатели, держа фонарик левой рукой. Каждый из них находился именно там, где ему и полагалось быть. Должно быть, во всем районе отключили электричество, а я этого не заметил, потому что был больше поглощен фантазиями о том, как отшлепаю Марию по заднице. Закрыв блок предохранителей, я направился обратно к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз.

Прикосновение ноги к ткани, когда я добрался до верха, заставило меня остановиться. Когда я опустил фонарик на пол, мое внимание привлекли шорты Марии для отдыха. Что за...

Я посветил фонариком на кухонную раковину. Посуда была вымыта и аккуратно сложена; кастрюли сполоснуты и отмокали в раковине. Дым от свечи, которую она погасила, попал мне в нос. Она наполовину справилась со своей уборкой, типично. Моя рука дернулась вдоль тела. Боже, она сама напрашивалась на это.

Посветив фонариком по комнате, нигде не было никаких признаков ее присутствия. Глухой стук наверху привлек мое внимание, мои глаза сузились. Мои ноги последовали за звуком. Она повесила свой лифчик на стойку перил на лестнице, и у меня заныли яйца, когда я понял, что она задумала.

Мои ноги заработали в полную силу, мои шаги по деревянному полу были твердыми и настойчивыми, когда я бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Я схватил ее рубашку с перил лестничной площадки, мое дыхание участилось, когда я поспешил в конец коридора к нашей спальне, оставив дверь приоткрытой.

Снаружи донесся раскат грома, когда я толкнул дверь, ее рубашка все еще была смята в моем кулаке. Мария лежала на нашей кровати, являя собой абсолютный великолепный праздник для глаз, ее грудь вздымалась от предвкушения желания, зрение добровольно закрылось у нее благодаря повязке, которую она закрепила на глазах. Звон металла о спинку кровати переместился, когда она заерзала на своем месте. Она уже оказала мне честь.

Ее ноги раздвинулись в знак предложения, как будто почувствовав мою близость.

— Что это? — хрипло спросил я.

— Переговоры, — прошептала она, на мгновение сжимая бедра, прежде чем они снова превратились в бабочек.

Я придвинулся ближе, сильный аромат ее опьяняющего возбуждения коснулся моего носа.

— Я не хочу мыть посуду.

— И я не хочу, чтобы фонарик был в нижнем ящике.

Даже если имело смысл хранить его там вместе с пакетами для мусора. Она судорожно сглотнула, дрожа, когда я провел костяшками пальцев по внутренней стороне ее лодыжки, томно проводя ими вверх по икрам, прежде чем мои пальцы размяли ее бедро.

— Итак, что ты предлагаешь мне, Марс?

— Себя, — прошептала она. — Так, как ты захочешь.

Я усмехнулся, непристойные предположения проникли в мой разум, когда во мне хлынул адреналин. Мои яйца тяжелели с каждой минутой, по мере того как нарастающее между нами сексуальное напряжение смешивалось с бушующим снаружи штормом.

— Любым способом, а? — спросил я, поднимая руку вверх, чтобы провести костяшками пальцев по ее клитору.

Ее спина выгнулась, соски превратились в затвердевшие точки, манящие меня. Матрас сдвинулся под моим весом, мой рот потянулся вперед, чтобы обхватить одну из великолепных, чувствительных жемчужин.

Мария застонала под моим натиском, мелодичные наручники запели в изголовье кровати, когда она извивалась подо мной. Рука на ее киске продвинулась вперед, мои пальцы обвели глянцевое покрытие ее входа, прежде чем скользнуть вперед. Жар разлился по моей коже, когда ее внутренние стенки сжались вокруг моих пальцев, костяшки моих пальцев почти потерялись, когда я зацепил пальцами в поисках места, из-за которого ее рот приоткрылся и изо рта вырвался шквал неразборчивых звуков.

Мои пальцы задвигались, когда я откинул голову от ее груди, наблюдая, как ее бедра отчаянно двигались вместе с моей рукой, ее волосы рассыпались по подушке подобно нимбу, хотя она была далека от ангела. Она была волшебницей.

Мария вскрикнула от разочарования, потеряв мою руку, когда я высвободил пальцы. Мои руки схватили ее за бедра, перекатывая на живот.

— Встань на колени, — гортанно скомандовал я.

Гордость вспыхнула у меня в груди, когда она сделала именно то, что ей сказали, уткнувшись лицом в подушку, выставив напоказ свою задницу.

— Ты была невероятно упрямой, — сообщил я ей, наслаждаясь тем, как у нее перехватило дыхание, когда я перечислял ее проступки. — Мне не нравится, когда ты непослушна.

Ложь. Мне это чертовски нравилось. Мы оба это знали.

Я согнул свои распутные пальцы, желая, чтобы она тоже поиграла.

Сделай мой гребаный день лучше, Таварес.

Как по команде, ее вызывающий, хриплый голос ударил мне по ушам.

— Ты мне не начальник... Ах! — вскрикнула она, когда моя карающая ладонь опустилась на ее задницу как раз в тот момент, когда еще одна вспышка молнии наполнила комнату.

Я согнул пальцы, распределяя жгучую боль.

— Ты собираешься мыть посуду? — я спросил ее.

— Никогда, — выплюнула она в ответ.

Удар!

Она вскрикнула, ее лицо уткнулось в подушку, когда я еще несколько раз провел рукой по ее заднице, ее тело впитывало наказание.

Мария громко задыхалась, когда я массировал нежную плоть, жар от моего нападения разливался по моей ладони. Я опустил руку вперед, собирая пальцами ее возбуждение, и отвел ее назад. Она напряглась, когда мой большой палец коснулся ее ануса.

— Джордан.

— Ты сказала — любым способом, — промурлыкал я. — Ты моешь посуду или нет?

Она тщательно обдумала это.

— Нет.

Конечно, она не стала бы. Она была слишком горда, чтобы снизойти до меня.

Я усмехнулся.

— Значит, мы возвращаем фонарик на место? — она помолчала, обдумывая варианты. — Давай, покажи мне, чему тебя научил Гарвард.

— Кто сказал, что я не делаю именно то, чему меня научил Гарвард, а? — мрачно спросила она, прижимаясь задницей к моему большому пальцу.

Ха. Дерзкая девчонка. Я ухмыльнулся, наклоняясь вперед, чтобы коснуться своими голодными губами нежных косточек ее позвоночника, ее кожа покрылась мурашками под моим горячим исследованием. Убрав руку, я встал и подошел к своему прикроватному столику. Выдвинув ящик, я достал маленькую черную коробочку, которую невозможно было идентифицировать. Я импульсивно купил ее несколько недель назад. Мария повернула голову в мою сторону, мое мягкое шарканье, несомненно, привлекло ее внимание, а не лишенные его стимулы.

— Что ты делаешь? — я не ответил, мои пальцы коснулись холодной игрушки размером с пулю. — Джордан?

Я знал, что Мария не нуждалась в большой подготовке. Она уже сказала мне однажды — после того, как выпила полбутылки "Мальбека", от которого ее губы стали красными без помады — что только один раз взяла его в задницу, и ей это не понравилось.

Потребовался всего один ужасный партнер, чтобы испортить впечатление. Я бы это исправил. Потянувшись другой рукой за смазкой, я коленом захлопнул ящик, затем снова опустился коленями на кровать. Моя рука сомкнулась вокруг игрушки, пытаясь согреть ее.

— Джордан, — повторила она более настойчиво.

— Расслабься, — подбодрил я шепотом.

— Джор…

Мое имя замерло у нее на языке, когда игрушка завибрировала, задевая ее клитор. Ее тело задрожало, стон вырвался из глубины ее горла, все мое тело покалывало, когда она неожиданно кончила, ее киска пульсировала под моими пальцами и игрушкой.

Но я не сдавался. Я бы не убрал ногу с педали газа, когда веселье только начиналось. Открутив крышку на бутылочке со смазкой, я свободной рукой размазал ее по ягодицам, затем капнул скользкой смазкой из отверстия, наблюдая, как она попадала на сжимающееся кольцо тканей при ощущении.

Вибрация от игрушки стала громче, когда я вытащил ее из ее киски вверх, пока она не прокатилась по ее заднице.

Мария вздрогнула от этого ощущения, у нее вырвался резкий вздох, когда она попыталась привыкнуть к незнакомому ощущению.

— Ты будешь вести себя прилично, Мария?

— Никогда, — простонала она.

Ее связанные руки напряглись в наручниках, когда я обвел кольцо нервов, из которых состояла ее складка, наслаждаясь каждым отчаянным вдохом. Я проверил кольцо с игрушкой, вибрация, без сомнения, немного ослабила напряжение, отвлекая ее когнитивные функции достаточно надолго, чтобы она не напрягалась. Я придвинулся к ней ближе, мои губы нашли раковину ее уха.

— Никогда?

— Никогда, — повторила она, издав еще один восторженный звук.

— Хорошая девочка.

Мы оба знали, что его не интересовало мое поведение. Его никогда не интересовало. Это то, что отличало меня с самого начала. Я никогда не была заинтересована в том, чтобы делать в точности то, что мне говорили. Цитируя его, правила были предложениями, максимум руководящими указаниями.

Если честно, в моем прогнозе не было того, что к моменту начала осени я была бы здесь. Что у меня было больше, чем просто ящик в его комоде и ванной. У меня была половина его шкафа и домашний офис в одной из свободных спален. Что у меня были бы семейные фотографии — впервые — в рамках и расставлены по гостиной. Что у меня было место в его сердце, которое я с радостью разделила бы с маленькой девочкой, которая приезжала к нам погостить раз в две недели, которая просила меня заплести ей косу и сворачивалась калачиком рядом со мной на диване с раскрытой книжкой с картинками о жуках на коленях.

Я не собиралась переезжать сюда больше, чем собиралась беспомощно влюбиться в этого мужчину, который собирался трахнуть меня в задницу — и я боялась, что мне это могло понравиться. Но, как и во всем остальном, пришел Джордан и изменил все, что, как я думала, я знала о себе. Оказалось, что я была более сговорчивой, когда была влюблена.

Доступна.

Ладно, не совсем. Я волновалась, что он заставил бы меня мыть посуду, а это просто не годилось. Мыло высушило мою кутикулу и испачкало те ужасные флуоресцентно-розовые перчатки, которые он повесил на трубу под раковиной.

Я бы скорее позволила ему трахнуть меня в задницу, чем была бы застигнута врасплох с этими штучками.

— Последний шанс, — прохрипел он, смазанная игрушка медленно продвигалась вперед, мышцы принимали разрыв. — Фонарик или посуда?

Я делала это раньше только один раз, и мне это было безразлично. Это было больно, неловко и вошло в тройку моих худших сексуальных переживаний после потери девственности под трибунами моей средней школы — я часами вытаскивала веточки из волос — и того раза, когда я встречалась с парамедиком, который тер мой клитор, как контроллер playstation. Ой.

Но опять же, с Джорданом я делала много такого, на что раньше тоже не считала себя способной. Но ведь так происходила любовь, не так ли? Это изменяло вас неизмеримым образом, который вы никогда не считали возможным, сделало вас открытым для новых возможностей и заинтересованным в переписывании прошлого.

— Я не буду… О Боже, — выпалила я.

Вся моя нижняя область содрогнулась от проникновения, моя задница проглотила игрушку. Он одобрительно застонал, посылая еще одну волну удовольствия в мою пульсирующую киску.

— Тебе так приятно это принимать, Мария, — пробормотал Джордан, немного отстраняя игрушку, только для того, чтобы снова подтолкнуть ее вперед, вызвав у меня еще один стон. — Хотел бы я, чтобы ты видела, какая ты великолепная.

Если то, как мое тело расцвело под его натиском, было каким-то признаком, то у меня была довольно хорошая идея. Снаружи завывал осенний шторм, еще одна вспышка молнии осветила комнату, отбрасывая наши силуэты на стену. Джордан навалился на меня всем телом, согнув руку, пока вводил вибрирующую игрушку в мою задницу. Мое тело приподнялось, принимая подарок.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя в задницу, Мария? — горячо спросил он.

Шквал неразборчивых стонов сорвался с моих губ, шуршание его одежды, когда он натягивал брюки на свою мускулистую задницу, было оглушительным. Его свободная рука легла на мое бедро, обхватывая меня с чувством обладания. Джордан направил свой член между моих скользких складочек, возбуждая себя, прежде чем наклонился и выгнулся вперед.

Мое тело качнулось, спина выгнулась, принимая его член в свою киску, в то время как игрушка работала с моей задницей в тандеме.

— Ты хочешь, не так ли? — спросил он, его бедра нашли устойчивую колею, каждый поршень усиливал напряжение.

Он безжалостно входил в меня, мое разгоряченное, чувствительное тело дрожало, когда пьянящее хлюпанье моей киски, в которую вонзались поверх жужжания игрушки, угрожало снова довести меня до крайности.

— Мария.

Он простонал мое имя, как будто это было его любимое слово. Его дыхание участилось, с каждой секундой становясь все слышнее.

— Скажи. Это. — Он подчеркнул команду своим членом, и мой рот приоткрылся.

Я не могла этого сделать. Он затягивал это на несколько часов, если я не сдавалась, подводя меня так близко к краю оргазма, прежде чем преждевременно отнимал его у меня. Это была одна из его любимых игр, когда я становилась непослушной Застаяляя меня умолять об этом.

— Да! — наконец выкрикнула я. — Трахни меня в задницу.

Джордан не колебался. Отсутствие игрушки проявилось незамедлительно, ее жужжание прекратилось, когда он вытащил ее, его член свободно выскользнул из моей киски. Хлюпанье бутылочки со смазкой ударило мне в уши, холодная смазка попала в мою обработанную задницу, прежде чем я почувствовала прикосновение его головки к кольцу.

Тазовые кости Джордана коснулись моих ягодиц, приближаясь с каждой секундой, когда он провел рукой по моей спине, отвлекая разнообразными ощущениями, затем подался вперед.

Мое тело выгнулось вперед, наручники запели, когда его член вошел в редко исследуемый вход.

— О, Марс, — его ворчание превратилось в хриплый звук, от которого в мою киску хлынуло еще больше тепла. — Ты такая тугая, блядь.

Его собственнические руки обхватили мою талию, мое тело затрепетало от удовольствия, когда я привыкла к его обхвату.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я выдохнула.

— Да.

Медленно он входил и выходил из себя, давая моему телу время привыкнуть. Это отличалось от первого раза, который закончился катастрофически и привел к тому, что я несколько дней странно ходила. Я знала, что после этого моя походка была бы сомнительной, но это не было связано с воспоминаниями о дискомфорте, связанном с этим.

Мое сердцебиение громко стучало у меня в ушах, когда он двинулся вперед, размахивая своим твердым членом, его длинные движения участились, а крепкая хватка на моих бедрах усилилась, обещая мне отпечаток его пальцев.

Джордан подался вперед, насколько позволяли его тело и мое, его рука неожиданно потянулась к наручнику, отпуская мою правую руку.

— Потрогай себя, — гортанно скомандовал он, откидывая мои волосы на противоположное плечо.

Его горячие слова коснулись моей щеки.

— Я хочу, чтобы ты пришла со мной.

Я задержала дыхание, моя уставшая рука скользнула под меня, указательный палец нашел мой клитор, потираясь в такт каждому карательному движению его бедер, когда он вонзал себя в мою задницу. Его губы пробовали мою спину, зубы покусывали кожу, когда он трахал меня, его пьянящие стоны становились громче с каждым толчком.

Мой живот затрепетал, кожа покрылась предупреждающими мурашками, когда под пупком разлился поток тепла. Мое и без того закрытое зрение потемнело, лишив меня того, что осталось от моего зрения, мои чувства обострились, когда белые уколы света взорвались в абсолютной темноте под моими веками. Поток удовольствия затопил меня, бросая через край, когда мое тело содрогнулось под ним, и я вскрикнула как раз в тот момент, когда где-то вдалеке ударила молния, посылая еще один взрыв света, заполнивший комнату.

Джордан хрюкнул, его яйца отчаянно забились об меня, когда он вонзался сильнее, затем легкий толчок, медленный, как последний стон, и тепло его семени излилось внутри меня. Он гладил мои бока, мял ягодицы и медленно выходил из меня, его эякуляция выплескивалась вместе с ним. Я сжала бедра, чтобы сдержать беспорядок, покачивая все еще удерживаемым запястьем, привлекая его внимание.

Он расстегнул наручник, и мое только что освобожденное запястье упало на стопку мягких подушек. Я сняла повязку с глаз, комната казалась светлее без шелкового барьера, хотя все еще была погружена в темноту.

— Подожди, я принесу тебе полотенце, — сказал он, запечатлевая нежный поцелуй на моей лопатке.

Пояс его брюк, вернувшись на место, хлопнул по коже. Я кивнула, мое тело болело, но я была сыта, когда стояла на четвереньках, боясь растерять остатки его семени по нашему новенькому покрывалу.

Я услышала, как Джордан выругался из-за крана, затем выключил струю воды. Он выжал полотенце в руках и прошлепал обратно в спальню.

— Бак с горячей водой закончился. Сейчас будет холодно.

Я заскулила при первом прикосновении полотенца к моей коже.

— Прости, — пробормотал он. — Жаль, что я не могу приготовить тебе ванну прямо сейчас.

Именно эта мысль имела значение.

С тех пор, как я переехала, он всегда готовил мне ванну после секса. Он наполнил плетеную корзину бомбочками для ванны, стоявшую на краю ванны. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз отмокала в ванне, но, безусловно, было приятно снова принять ее. Забота обо мне делала его счастливым, или, как он выразился: Прелюдия происходит всегда, даже когда я не прикасаюсь к тебе.

Матрас поднялся, когда он встал. Джордан бросил полотенце в корзину, затем подошел к нашей кровати и откинул простыни.

— Ложись, — сказал он, проскальзывая в образовавшееся отверстие.

Вздохнув, я скользнула под простыни, подложив руку под голову. Он потянулся ко мне, притягивая ближе.

— Ты зашла слишком далеко.

— Я буквально чувствую, как ты снова становишься твердым у моего бедра, — пробормотала я, вызвав его смех.

— Позволь мне поработать твоим ртом, — сказал он. — Я недостаточно целовал тебя сегодня.

Я улыбнулась, находя в темноте его губы, наслаждаясь нежностью его поцелуя, когда он провел языком по складке моих губ, нашел мой язык и провел им по своему собственному. Джордан отстранился, поцеловав меня в кончик носа, прежде чем положил голову на мою подушку.

— Мария?

— Ммм?

— Я люблю тебя, — пробормотал он. — Но в конце концов я заставлю тебя помыть посуду.

— Я тоже тебя люблю.

Я открыла один глаз и увидела его очаровательные зелено-голубые глаза и обезоруживающую улыбку. — Но мы покупаем посудомоечную машину. Странно, что у нас ее не было.

И тут меня осенило. Мы. Было странно, что у нас его не было. Эта мысль заставила меня улыбнуться.

Его улыбка стала шире.

— Договорились.

Я перекатилась на спину, это был намек на то, чтобы приласкать меня. Он придвинулся ближе, его грудь коснулась моей спины. Это была одна из моих любимых сцен — просто лежать с ним, особенно под стук дождя по окну и слабеющий шторм, затихающий вдали. Без сомнения, электричество скоро снова включат.

Сейчас я просто ценю этот момент с ним. Однако оставалось решить еще одну проблему.

— А фонарик? — спросила я, когда ко мне пришел сон.

— При условии, что ты позволишь мне сделать это снова.

Я игриво толкнула его локтем, наслаждаясь вырвавшимся у него — уфф, за которым последовал его гортанный смех.

— Я шучу.

Джордан уткнулся носом в мои волосы, его смех сотряс крепкую грудь.

— Это наш дом. Мы купим посудомоечную машину и поставим фонарик туда, куда ты, черт возьми, захочешь.

И точно так же, как его любовь, я знала, что это правда.

Примечание автора

Примечание автора

Что будет через год? Что ж, если бы вы задали мне этот вопрос в 2019 году, у меня был бы совершенно другой ответ, чем сейчас, и я готов поспорить, что это общее мнение. Что вы делаете, когда мир останавливается? Вы размышляете. Вы снова размышляете. И затем вы размышляете еще немного, просто для пущей убедительности.

Я всегда верил, что шум и суета нашей повседневной жизни — это нормально, это правильный образ жизни. Я впервые посетил Европу в 2015 году и усмехнулся, когда понял, что большинство крошечных городков, которые мы посетили в Италии, были закрыты во второй половине дня на сиесту — разве они не знали, что это лучшие часы работы?

Было нормально расстраиваться из— за пробок в 5 часов вечера. Было нормально работать изнурительные часы. Было нормально бороться за жизнь, которую, по словам кого— то другого, вы должны были хотеть. Стресс был нормальным, скрытое беспокойство было нормальным.

Я был нормальным.

Пока в 2017 году я не оказалась в больнице из— за приступа паники. — У меня не бывает приступов паники, — сообщила я врачу. Он вручил мне Ативан, порекомендовал начать когнитивно— поведенческую терапию и отправил восвояси.

Ну и шарлатан, подумал я.

Затем это повторилось в мае 2017 года. На этот раз не было поездки в больницу, но еще одна таблетка растворилась на моем языке и я искал терапевта.

В течение четырех месяцев я находился в худшем состоянии тревоги в своей жизни. Хроническое, изматывающее и несчастное — и я не знал почему.

Я умолял своего тогдашнего психотерапевта, отчаянно боролся за какой— нибудь мудрый совет или панацею от моей мучительной тревоги; все, чего я хотел, — это снова стать нормальным.

Она без устали убеждала меня, что я was нормальная, но, конечно же, постоянное чувство тревоги не могло быть нормальным. Почему она этого не видела?

Это потому, что она была права — я был нормальным. Что было ненормально, так это то давление, которое я оказывал на себя, желая быть тем, кем я не был, за то, что желал немедленных действий, которые не соответствовали моим ценностям.

Видите ли, несмотря на мой псевдоним, я вырос в довольно традиционной европейской семье старой школы, которая увековечила ядовитую норму, в которой я всегда изо всех сил пытался найти признание. Я плохо владела родным языком моей семьи. У меня были неподходящие для деторождения бедра; я была слишком болтливой и никогда не хотела считаться со своим местом.

Я боролся в коробке, в которую должен был вписаться, и в то же время отчаянно пытался втиснуться в нее. Это казалось страшнее вне коробки, чем внутри нее.

Но я туда не вписывался, и эта первая паническая атака? Это был тревожный звонок, которому я никогда не принадлежал с самого начала.

Характер Марии был отражением — она олицетворяла то, каково это — бороться с тем, чего иногда ожидают от нас культурное происхождение нашей семьи и чувство долга, а также готовность терпеть гнев, когда мы решаем, что хотим для себя чего— то другого. Что— то, что противоречит здравому смыслу. Вместе с этими решениями приходят осуждение, критика и неприятие, даже со стороны нашей первой линии защиты: наших родителей.

Джордан, ну, его характер был незамысловатым, и первоначальная враждебность Марии к нему была совершенно очевидна — он стал именно тем, кем хотел быть, просто потому, что она верила, что мир создан для таких людей, как он.

И хотя Мария, возможно, производила впечатление более упрямой из них двоих, Джордан боролся с травмой, вызванной его собственным неразрешенным семейным отчуждением, потому что иногда отсутствие контакта — лучшая форма выражения "я люблю тебя", и все это время он боролся с прошлым предательством и потенциальным побочным продуктом этого.

Что мне нравилось в Джордане, так это то, что, несмотря на его ошибки, он был готов признать их, с чем Мария поначалу боролась. И именно благодаря ему она тоже многое узнала о себе.

Принять себя Марии было так же трудно для нее, как и для меня, потому что, несмотря на нашу приверженность разрушению стеклянных потолков, разрушению патриархальных систем и бегству от удушающих семейных ожиданий, в нас самих существовала часть, которая просто хотела, чтобы нас любили и прославляли такими, какие мы есть. Когда мы не знаем, как дать это самим себе, нам становится трудно получить это от кого— то другого, не веря в наличие гнусных намерений.

Но она нормальная, такая же, как я, как и ты. Хочешь чего— то большего для себя, желаешь чего— то другого? В этом нет ничего плохого. Ничего страшного, если меняется то, во что вы верили и чего хотели. Это нормально — менять свой путь, и это нормально — хотеть чего— то большего для себя.

Вы так же достойны любви, самопринятия и празднования — независимо от того, как вы решите прожить свою жизнь.

Ты нормальный.

Благодарность

Благодарность

Большое вам спасибо за чтение Veritas! Если у вас есть время, я был бы рад и признателен, если бы вы оставили мне отзыв— они так важны для независимых авторов.

Появление такой книги, как Rain, Veritas, было долгожданной передышкой как для ума, так и для души. Кроме того, возвращение к моей любимой семьетаварес через несколько месяцев после завершения истории Ракель и Шона было своего рода возвращением домой.

Я безмерно благодарен за то, что живу во времена, когда, несмотря на глобальную пандемию, я все еще могу исследовать, испытать и полюбить Массачусетс заново с помощью Интернета. Я в долгу перед такими источниками, как Encyclopedia.com, Investopedia.com, Boston.com, Boston Globe, Викитека (для употребления сленга) и многочисленные страницы Википедии, которые дали мне столько информации о городе и культуре, которые я обожаю в то время, когда путешествия и исследования не совсем безопасны. (И все же я буду там раньше, чем успею оглянуться.)

Эта книга стала возможной благодаря нескольким невероятным людям в моей жизни — старым и новым, — которые постоянно поддерживали меня в процессе написания этой книги.

МАР — Я думаю, ты назвала Veritas лучшим средством для очищения неба после прочтения таких томов, как Rain. Спасибо тебе за то, что ты был таким понимающим, когда я работала в сжатые сроки над этим делом, в результате чего на тебя легла ответственность за то, чтобы мы оба поели и чтобы я не забыла выпить немного воды. Я невероятно счастлив, что ты мой партнер, что у меня есть твоя непоколебимая поддержка и вера в меня. Я люблю тебя!

ABC — Паозинья, Джордан хочет знать, ты все еще злишься на него? ЛОЛ! Я не могу выразить свою гордость и благодарность вам за прошедший год — вы можете поверить, что в этом году мы выпустили пять книг? Пять. Это как... На пять больше, чем я мог себе представить, когда— либо. Мне трудно выразить словами, как я горжусь тобой и насколько ты вырос. Бывают моменты, когда я сомневаюсь в себе, и тогда я тихо обращаюсь к тебе за силой. Видеть, как ты добровольно испытываешь дискомфорт каждый божий день ради большего самосовершенствования, достойно восхищения и укрепляет меня в желании продолжать.

Джей Пи — Если мы чему— то и научились за этот странный год, так это тому, что все возможно, когда мы готовы бросить вызов самим себе. Возьми пример со своей старшей сестры, просто дерзай.

ЛР — Накама, спасибо тебе за то, что села со мной на этот корабль. Немногим так повезло, что у них есть друг, который стремится понять, как установить с ними контакт таким образом, чтобы это находило отклик. Мне не терпится увидеть, куда приведет тебя твое следующее великое приключение. Ты всегда подбадриваешь всех остальных, но я тоже болею за тебя. Ганбатте!

МК — Ты абсолютное сокровище, никогда не меняйся. Нет, серьезно. С тобой потрясающе работать, и я так счастлив, что наши пути пересеклись. Спасибо вам за то, что вы всегда так скрупулезны и верите в мои истории так же сильно, как и я! Уже вышло две книги, впереди еще сотни.

NL — Год назад мы только по—настоящему узнавали друг друга — разве это не дико? Год спустя у вас появилось впечатляющее количество подписчиков, вы открыли бизнес, который, я просто * знаю *, изменит вашу жизнь, вычитали две мои книги и постоянно были для меня скалой, на которую я мог опереться, когда чувствовал, что нахожусь на грани краха. Майк никогда не узнает, насколько важным был тот момент, когда он впервые послушал WAP, но он навсегда изменил наши жизни. Я не могу представить мир без тебя. Люблю тебя! (Если вы ищете маркетинговые, корректурные или рекламные услуги, напишите nishasbooksandcoffee в Instagram!) #SS2022

SA — ELISKA! Самый сумасшедший год в нашей жизни, амирит? У тебя такое же ежедневное — ВТФ, как и у меня? Мы достигли гребаной ТОННЫ ДЕРЬМА с тех пор, как начали это путешествие. Я постоянно поражаюсь твоей силе — тому, как безупречно ты совмещаешь материнство, авторство, роль жены и другую ответственную работу, которая ставит тебя на передовую. Вы — источник силы и вдохновения, и я безмерно горжусь всем, чего вы достигли в этом году — я знаю, что это только начало. Пожалуйста, примите это как мой официальный запрос на книгу Z. Это напечатано, я опубликовал это. Никаких отступлений. Так что теперь ты должна это сделать. Хорошо, милая, бай! (Сходи посмотри сериал "Сила Виктории Вудс". Можешь поблагодарить меня позже. Доверяй.) #SS2022

Генеральный директор — Вся промо— команда Grey's: большое вам спасибо за то, что были невероятно терпеливы со мной, отвечали на поток моих электронных писем и заверяли меня, что у меня все в порядке. Вы все замечательные, и я так благодарна!

СД — Мой любимый юрист по вызову — я чувствую себя на таком высоком уровне, когда могу это сказать, ЛОЛ. Спасибо вам за то, что вы всегда находите минутку в своем напряженном рабочем дне, чтобы ответить на мои вопросы — итак, гипотетически, юридически, что произойдет, если.... Спасибо!

Друзья и семья — Спасибо вам за вашу безмерную поддержку. За то, что всегда первыми делаете заказы, делитесь моими работами или поддерживаете меня.

Читатели ARC, блоггеры, букстаграммеры — я вижу вас, я благодарен вам и за все, что вы делаете! Я чувствую себя как рыба, вытащенная из воды, каждый раз, когда ты протягиваешь мне руку. За этим следует ущипнуть себя, чтобы убедиться, что вы действительно говорите со мной о моих книгах. Это кажется ненастоящим. Большое вам спасибо за чтение и рецензию. Для меня это очень много значит! Авторам невероятно повезло, что у них есть вы.

Начинающим авторам, писателям, которые хотят попасть в издательство, и мечтателям, которым нужно немного больше поддержки — нет лучшего момента, чем этот, чтобы осуществить свои мечты и воплотить их в реальность. Я знаю, это страшно, но что еще страшнее — оглядываться назад на свою жизнь и задаваться вопросом: "а что, если?"

Об авторе

Об авторе

А.Л. Вудс — автор бестселлеров о романах о американских горках, любитель кофеина и коллекционер атрибутики Сейлор Мун.

Она живет в 40 минутах езды к западу от Торонто, провинция Онтарио, со своим партнером Майклом и их миниатюрной таксой Майей весом 8 фунтов.

Она считает, что буррито должны быть в отдельной группе блюд, любит осень, winged liner и слушать металкор на оскорбительном уровне.

Чтобы получить фотографические свидетельства ее проделок или милые фотографии Майи, следите за ней в социальных сетях.

Веб— сайт: https://amandawrites.ca/

Обязательно подпишитесь на ее новостную рассылку на ее веб— сайте, чтобы не пропустить эксклюзивные материалы и розыгрыши призов!

Хотите прочитать все о Ракель и Шоне?

Хотите прочитать все о Ракель и Шоне?

Переверните страницу, чтобы прочитать первую главу " Зеркал — первой книги трилогии "Отражения"!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Все, что мне нужно было сделать, это открыть дверцу машины.

Моя рука задержалась на ручке, металл был таким же холодным, как и мои внутренности. Мой взгляд переместился с рычага на входную дверь офиса, которая начинала истощать мое терпение. Я только что целый час просидел в своей машине, выполняя упражнение с побелевшими костяшками пальцев на руле, соревнуясь с потоком машин на магистрали Массового движения, которое заставляло меня чувствовать себя частью кольчатой черви — и двигаться в темпе кольчатой черви.

Мой стресс еще не спал, когда я добрался до места назначения десять минут назад и сразу же пустился в свою ежедневную ободряющую речь: — Это всего лишь работа, она не определяет тебя и кучу другой мумбо— юмбо мантры нью эйдж, которая не была заложена в моей ДНК, чтобы на нее купиться.

Я ослабила хватку на ручке, ударившись спиной о водительское сиденье моей видавшей виды "Камри", разочарование просачивалось в мою кровь. Мне показалось, что я услышал, как заурчала машина из— за моей агрессии, и мои веки сомкнулись в гримасе. Я не мог позволить себе заменить эту штуку прямо сейчас, если она обосрет мне кровать. Не имело значения, насколько отстойными были обстоятельства, связанные с моей карьерой, — это была работа, единственная, которая у меня была, и мне нужно было извлечь из нее максимум пользы.

В любом случае, это было все, что у меня было.

Признавая поражение, я распахнула дверцу машины и высунула голову наружу, порывистый осенний ветер обжигал мои щеки. День благодарения еще даже не наступил, но снег не стал дожидаться официального прихода зимы в календаре; он вообще никого не ждал. Мне было бы полезно вырвать страницу из книги Матери— природы и научиться просто справляться с этим нахуй.

Перекинув свою курьерскую сумку через плечо, я бедром закрыла дверцу машины. Под подошвами моих черных ботинок Doc Martens на шнуровке хрустел ранее нетронутый снег, который выпал по истинно массачусетской моде прошлой ночью, и этот звук успокаивал мои нервы, когда я подходил к двери перестроенного в середине девятнадцатого века двухэтажного здания из красного кирпича с покатой крышей и декоративными мансардными окнами, в котором я работал.

Волна тепла от термостата чуть не задушила меня, когда я вошла внутрь и закрыла за собой дверь, воздух был спертым. Проблема заключалась в том, что я был единственным человеком моложе тридцати в этом здании. Всем остальным было постоянно холодно, в то время как мои вены закалились от непогоды. С другой стороны, я полагаю, что это было побочным продуктом того, что происходило, когда вы росли с печью, которая половину времени едва функционировала, потому что ваши родители были недостаточно глупы, чтобы попросить домовладельца починить ее.

Ты просто научился приспосабливаться, чтобы выжить.

— Доброе утро, Ракель! — прощебетала Шерил, секретарша в приемной с самыми тугими кудряшками, черт возьми, со времен Ширли Темпл. Я вообще не знал, зачем у нас была секретарша в приемной и чем на самом деле занималась Шерил — без обид. Просто мне казалось роскошью иметь ее рядом, особенно когда наши показатели были дерьмовыми и мы едва держались на плаву.

Не произнося ни слова, я просто поднял руку в знак приветствия. Истертый деревянный пол застонал под моим весом, когда я проходила мимо ее стола, мои ноги несли меня все дальше и дальше в глубины моего кошмара. Отчетливый запах старых газет, сильных духов и запаха тела заполнил мои ноздри, активизируя ту часть моего мозга, которая кричала: — Опять это дерьмо?

Да, мозг. Опять это дерьмо.

Дыхание, которое я сдерживала, вырвалось у меня, когда я завернула за угол к своей кабинке. Круглый стол был пуст, потому что я не увлекался безделушками или чем— то еще, что могло бы дать представление о моем безрадостном существовании. На моем столе не было ничего, кроме моего компьютера, который был одной из ранних моделей imac десятилетней давности, которую мы совсем недавно приобрели в качестве пожертвования от нашего о— о— очень—щедрого мэра — подарили, чтобы я держал рот на замке, но об этом чуть позже — настольного телефона, который был таким же старым, и архива прошлых документов, которые я подшил и хранил.

Не было ни настольных растений, ни фотографий, на которых были запечатлены любимые люди или я, занимающаяся чем— то отдаленно интересным или забавным, ни мягких игрушек от бывших или настоящих парней, ни даже чертовой пудреницы, чтобы пудрить носик за обедом или перед встречами. Я не увлекался этим дерьмом. У меня была одна черная ручка и один желтый маркер. Никому не нужно было знать обо мне больше, чем необходимо. Даже хайлайтер уже казался ненужной поблажкой, на которой настоял мой босс.

— Ракель! — крикнул я. Кстати, о чертовом дьяволе, хотя мой босс больше походил на херувима, все еще нянчащегося с маминой грудью, — он тоже вел себя с присущей ему наивностью. Я бросила сумку на сиденье, стянула с плеч кожаную куртку и повесила ее на спинку стула. Я почувствовала его присутствие еще до того, как он вошел в мое пространство.

— Это так чудесно, что ты здесь, — сказал он.

Мне пришлось побороть желание закатить глаза. Важно отметить, что последние четыре с половиной года я приходил на работу без четверти девять каждый будний день, и Эрл, главный редактор, всегда вел себя так, как будто мое появление было приятным сюрпризом, сродни подарку, обнаруженному рождественским утром под его украшенной мишурой елкой.

— Привет, Эрл, пробормотала я, бросая подделку "Путников" и шапочку на край своего стола. Я заправила растрепанные пряди своих каштановых волос до плеч за ухо.

Эрл был милым человеком, временами даже чересчур милым, и в нем было столько же твердости, сколько в медузе. Он не спорил, когда кто— нибудь говорил ему "нет", включая неодушевленные предметы. Однажды он извинился перед принтером за замятие бумаги и попросил всех нас соблюдать границы дозволенного.

Мы подождали, пока он уйдет на ночь, чтобы высвободить своенравную страницу размером 8½ х 11 дюймов из лап ксерокса, и когда Эрл пришел на следующее утро, он подумал, что типография наконец— то изменила свое мнение.

И кто мы такие, чтобы испортить ему момент?

— Вы готовы к встрече на этой неделе? У меня есть десятки идей для предстоящего выпуска.

Нет, нет, я не была готова. Я не была уверена, что когда— нибудь буду готова. Я одарила его слабой улыбкой, желая, чтобы кофеин Dunks подействовал на меня. Идеи Эрла были примерно такими же оригинальными и изобретательными, как у ребенка, впервые открывающего внутреннюю часть своего носа.

— Конечно, я! Я говорил слащавым тоном, но Эрл был таким космическим кадетом, что ничего не заметил.

— Фантастика! Увидимся там.

Я громко выдохнула, когда он, насвистывая, возвращался в свой кабинет, напевая — Доброе утро каждому встречному.

Я ненавидел понедельники.

Опустив задницу на стул, я потратила пару минут, чтобы войти в свой компьютер и проверить электронную почту за выходные. К моему удивлению, в городе не было ни одной новой зацепки для освещения. Когда часы пробили 8:55 утра, я встал и направился на кухню, где смог незаметно выпить еще одну чашку кофе — я действительно ненавидел светские беседы, — прежде чем пройти небольшое расстояние до зала заседаний, который на самом деле представлял собой не что иное, как круглый стол с пластиковой столешницей и несколько черных пластиковых стульев вокруг него в светлой комнате с окнами из матового стекла. Я устроилась на ближайшем к двери стуле, уже готовясь к побегу, и уставилась на покрытый пятнами потолок, когда в комнату начали входить люди.

В Eaton Advocate работали всего десять человек: пять обозревателей, трое наборщиков и графических дизайнеров, Шерил, к чьей должности я относился с растущими подозрениями, и Эрл, главный редактор. Мы частично финансировались за счет пары субсидий, выданных нам городом, плюс доходов от небольшого количества рекламных площадей.

Люди хотели получать новости быстрее, чем мы могли их предоставлять, и с переходом на онлайн— источники наши доходы сокращались, а наш корабль тонул быстрее, чем мы могли двигаться. Что еще хуже, рецессия убивала экономику. Люди были слишком обеспокоены своими доходами, чтобы покупать рекламу — мало кто больше тратил деньги.

Эрл начал собрание так же, как делал каждую неделю, с быстрой переклички (как будто иначе было бы невозможно отчитаться за всех нас десятерых), краткого изложения историй прошлой недели, наших доходов на сегодняшний день и, наконец, изложения идей для своих историй на неделю. Эрл был восприимчив к другим идеям, но имел склонность проявлять осторожность... Чтобы не взъерошить кому— нибудь перья.

В конце концов, мы газета с рейтингом G.

— Ракель, не могла бы ты оплатить благотворительную автомойку пожарной охраны? Мэру понравилась ваша статья в прошлом году. — Улыбка Эрла была серьезной, честной, непорочной.

Я уловил насмешку, которая угрожала покинуть меня, звук застрял у меня в горле.

Мэр? Да, хорошо. Мэр Патрик Мерфи любил меня примерно так же сильно, как и свою жену, что мало о чем говорило, учитывая, что у него была не одна, а две второстепенные роли — распущенный Лотарио. Я думаю, что слова, которые он использовал, чтобы описать меня во время нашей первой встречи два года назад, когда я пытался вытянуть из него реальную историю, были такими: — Ты не совсем подходишь для нашего города.

Он, наверное, почувствовал исходящий от меня запах горожанки, и, черт возьми, я не винил его за то, что он захотел поднести ко мне аэрозольный баллончик. Запах саути пропитывал волокна твоей одежды сильнее, чем дешевые духи проститутки.

Я бы знал; моя мать была проституткой.

К несчастью для мэра Мерфи, он совершил ошибку, будучи пойманным в буквальном смысле со спущенными штанами на лодыжках и членом глубиной в пять дюймов в киске женщины, которая не была его женой, в декабре прошлого года за кулисами городского театра. Ваш покорный слуга был свидетелем его последних четырех толчков, прежде чем он кончил всем телом на некую леди в красном. Я громко рассмеялась, напугав и его, и его знакомую почетную гостью. Он натянул штаны, доблестно пытаясь придать своему лицу твердость и восстановить равновесие, как будто то, что он делал, было совершенно уместно, но я не упустила страх, который расцвел в его голубых глазах серийного убийцы. Два дня спустя появился imac G3s вместе с запиской от самого мэра, выражающей его бесконечную благодарность и поддержку за нашу крошечную газету.

Я был не против попыток исправить ситуацию в виде компьютеров, которые действительно работали, или негласного соглашения не мешать друг другу трахаться. Я мог бы прожить остаток своей жизни, так и не увидев больше его маленького члена, это уж точно.

Эрл прочистил горло, вырывая меня из моих мыслей. Я встретила его пристальный взгляд, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. В его глазах, обрамленных очками в роговой оправе, слишком маленькими для его пухлого лица, зажегся огонек надежды. Его нос сморщился, когда он указательным пальцем сдвинул оправу еще выше на переносицу пуговкой, а его карие глаза становились похожими на кофейные блюдца по мере приближения линз к зрачкам.

В комнате воцарилась тишина, пять пар глаз ждали моего ответа, их взгляды перебегали с меня на Эрла и обратно, как будто мы были вовлечены в какое— то противостояние, в котором я появился с пистолетом, в то время как Эрл пришел с маленькой гитарой и фальшивым исполнением Imagine.

По крайней мере, Джон Леннон носил очки, которые подходили ему к лицу.

— Конечно, — услышала я свой ответ, и из моего горла вырвался ни к чему не обязывающий звук.

Возбуждение окрасило его лицо, в уголках глаз появились морщинки. — Великолепно!

От его восторга мне захотелось биться лбом об стол, пока не пойдет кровь или я не вырублюсь к чертовой матери.

Это была работа, напомнил я себе. Хорошая работа. Разумная работа. Моя реальность.

Я делал то, чего никогда не удавалось моим родителям: выживал честными средствами. У меня была холостяцкая квартира в сити размером с обувную коробку, которая съедала сорок процентов моего дохода. Я мог позволить себе залить бензин в свою машину, не выкачивая его из какого— нибудь бедного ничего не подозревающего дурачка, и моими единственными пороками были "Пэлл Мэллз" и моя односторонняя любовь к пинтам пива "Сэмюэл Адамс". Они оба согревали оцепенение, которое каждую ночь охватывало мое тело.

Ничто не могло изменить того факта, что это была не та работа, о которой я мечтал, когда изливал душу в красноречивой пурпурной прозе в колледже или набрасывал идеи для рассказов подростком на фоне воинственных криков моих родителей. И не тогда, когда я скрепляла бумагу своими каракулями в стиле карандаша, изображавшими историю девочки, очень похожей на меня, которая обнаружила, что на самом деле она принцесса из далекой страны, посланная на землю, чтобы искупить души своих родителей— злодеев— людей.

Посмотрите, как я использую свою степень по творческому письму в работе.

Я ссутулился на своем месте, ревниво пристроившись сбоку от меня, когда Карен, офисному льстецу, поручили рассказать о новой беседке, возведенной на городской площади в память о талисмане города, индюке по имени Джебедия, который прошлой осенью безвременно скончался из— за чрезмерно усердного подглядывания за листьями, вооруженного охотничьим ружьем.

В этой истории было что— то интересное, каламбур задуман, и он поделился этим с чертовой Карен.

Я не могла поверить, что разозлилась из— за индейки и беседки. Вертя черную ручку между пальцами, я смотрела в заиндевевшие окна, хотя ничего не могла разглядеть.

Защитником Итона не были Boston Globe, New York Times, Wall Street Journal или Washington Post.

Это была общественная газета, и это была работа, и я должен был быть благодарен.

И я был таким во многих отношениях.

Для людей по соседству я с таким же успехом могла быть гребаной Арианной Хаффингтон. Я не попала в очередную статистику южан. Я сама этого добилась. Я не работал в продуктовом отделе Stop & Shop, не качал бензин и не работал в ночную смену на упаковочном заводе за минимальную зарплату. Я не увязла в проблемах с ребенком, которого родила слишком рано, или ни на что не годным мужем— бездельником, который засасывал нашу арендную плату в свою искривленную носовую перегородку.

У меня была работа, настоящая работа, которая платила мне законно, ужасный 401 (k), в который я внес свой вклад только по просьбе моего лучшего друга, и я был на пути к тому, чтобы стать старой девой в двадцать гребаных восемь.

Моя стабильность не заглушала боль в груди, которая пронизывала меня всякий раз, когда я позволял себе вспомнить, что это было не то, куда я видел себя идущим, когда десять лет назад сбежал из своего старого района, чтобы поступить в Бостонский университет, не имея ничего, кроме мечты стать знаменитым писателем в сочетании с силой воли, которая помогала мне двигаться вперед. Пока я продвигался к получению степени, я мечтал о подписании книг, пышных вечеринках по случаю презентации, крупных авансах за книги и потрясающем доме на Кейпе — обо всем, что было бы вдали от заброшенного района, в котором я вырос, где перестрелки и звуки споров служили колыбельной для меня и моей младшей сестры.

Я мечтал дико, без всяких ограничений, и мои мечты были тем, что помогало мне двигаться вперед. Я мечтал вытащить нас с младшей сестрой оттуда к чертовой матери.

В этом и заключалась проблема со снами. Иногда они были просто снами. Я был в отчаянии, когда устроился на работу в этом буколическом городке, который выглядел как персонаж из долбаного фильма "Холлмарк", вплоть до идиллических домов с тщательно ухоженными газонами и жителей, которые знали имена и фамилии друг друга, группы крови и то, не обращались ли вы с мусором должным образом.

Не было ничего плохого в том, чтобы писать для полезной маленькой газеты, ожидая появления Кэндис Кэмерон Буре, выглядящей как принцесса из леденцового тростника, с ее слащавым голоском и мерцающими светлыми локонами, уложенными в зачесанные локоны. Конечно, она бы этого не сделала, потому что Итон был пригородом в часе езды от Бостона, и у него не было особых перспектив для этого. Если только вас не волновали заблудившиеся кошки, застрявшие на деревьях, благотворительные автомойки пожарной охраны и новые беседки.

В этом была некоторая ирония, учитывая, что я вырос в компании самых ужасных людей — моему беспокойству, вероятно, требовалось сменить темп, особенно после того, через что я прошел. Здесь не было необходимости оглядываться через плечо, потому что если кто— то шел по вашему следу глубокой ночью, то, вероятно, потому, что хотел вернуть оброненный вами бумажник или напомнить вам, что алюминий подлежит вторичной переработке.

Люди здесь восприняли мой сарказм и двойственность как резкость и молодость, истинное представление о том, как мог выглядеть — большой город —Адвокату Итона понравилось то, что я хотел сказать, и интервью длилось всего пять минут, прежде чем Эрл практически бросился мне в ноги и сказал: — Ты просто обязан присоединиться к команде! В качестве обозревателя.

Пока Эрл что— то напевал и раздавал задания на рассказ, я подперла подбородок ладонью, опершись локтем о край стола, как раз в тот момент, когда на моем телефоне, лежавшем лицевой стороной вверх на столе, высветился идентификатор вызывающего абонента моего лучшего друга. Я извинился и покинул собрание, приняв серьезное, многозначительное выражение лица, когда выходил из зала заседаний, устремляясь к заднему выходу и бормоча что— то вроде — Мне нужно ответить на это; это зацепка для рассказа. Никто не задавал мне вопросов, по— видимому, забыв, что зацепки не было, как и истории.

Пенелопа Луиза Каллимор родилась и выросла в Коннектикуте, и как бы сильно я ни ругал ее за то, что в те ранние годы она была дебютанткой, со временем она стала настоящей Знаменитостью. Когда мы впервые встретились десять лет назад, она была такой же острой, какой они казались. На бумаге она была идеальной, как клише, уравновешенной блондинкой, полной сил, а на первый взгляд настолько искусственно милой, насколько это вообще возможно. Она вальсировала в нашей общей комнате в общежитии, выглядя как Эль Вудс в "Блондинке в законе", вплоть до Мэри Джейнс на ногах и светлых локонов в волосах.

То есть до тех пор, пока ее тугодумные родители, наконец, не покинули нашу комнату в общежитии, чмокнув ее в обе щеки и задрав носы. Ловким ударом ноги она почти сбросила эти душные туфли, а затем расстегнула тугие пуговицы своего кардигана, обнажив футболку Iron Maiden, которую заправила в свой плиссированный килт. Улыбка, которой она одарила меня в тот день, была лукавой и знающей, как будто она прямо тогда и там решила, что мы станем лучшими подругами.

— Меня зовут Пенелопа. Мне нравятся Maiden, Marlboros и мускулистые мужчины — не обязательно в таком порядке, но я бы взяла все три одновременно. Как тебя зовут?

С тех пор мы были неразлучны.

— Привет, — выдохнула я, вздох облегчения вырвался у меня, когда я толкнула выходную дверь, и в меня ворвался свежий, холодный воздух. Я выудила сигарету из пачки, засунутой в карман просторной джинсовой рубашки, которую купила в комиссионном магазине, и зажала ее между губами. Трение колесика зажигалки вызвало подозрения моего лучшего друга, и на другом конце провода послышался неприятный звук.

— Келл, ты прямо сейчас куришь? — Подозрительно спросила Пенелопа, даже не потрудившись поздороваться.

Я удержался от того, чтобы закатить глаза, хотя она и не могла меня видеть. Я приготовился к предстоящей лекции о морщинах, раке легких и всех других гнусных вещах, которые моя никотиновая зависимость могла сотворить со мной. После окончания учебы она предприняла сумасшедшую попытку оздоровиться и бросила это занятие. Честно говоря, я курил достаточно для нас обоих, так что, вероятно, это было к лучшему.

— И тебе доброе утро, куколка, — пошутил я, зажимая палочку от рака между пальцами и делая затяжку, выдыхая дым, который оседал в моих легких, окутывая меня туманом спокойствия.

— Ракель.

— Пенелопа. Я проговаривал гласные в ее имени, мой акцент усилился по мере того, как я повышал интонацию, как говорили все в Саути.

— Ты раньше времени будешь выглядеть на пятьдесят.

— Хорошо. Может быть, это загонит меня в яму немного быстрее.

— Это нездорово даже для тебя, — шутливо заметила она.

— Ты все еще надеваешь футболки Iron Maiden в постель?

— Девственность — это не болезнь; Девственность — это жизнь, — заявила она, как будто я только что сказал ей, что носки с сандалиями — приемлемый наряд для воскресного посещения церкви.

— Да, да. Я стряхнул пепел с сигареты, наблюдая за стаей канадских гусей над головой, улетающих на юг зимовать. — Итак, в чем дело? Пенелопа окончила университет со степенью по английской литературе и в конечном итоге увлеклась дизайном интерьера. Она открыла свой собственный бизнес вопреки желанию родителей— отказавшись считаться с ними, вскоре после окончания колледжа. На протяжении многих лет она руководила постоянным потоком проектов. Ее нынешний дом находился в Итоне, что было здорово для меня, так как дало мне повод встретиться с ней за ланчем.

Прочистив горло, она перешла к объяснению причины своего звонка. — У меня была самая блестящая идея.

У меня кровь застыла в жилах, я боролась с желанием застонать. У Пенелопы была склонность к — блестящим идеям, и часто они требовали от меня делать то, чего я не хотел делать. — Помнишь, я говорил тебе, что выполняю дизайнерскую работу для босса Дуги?

Я нахмурилась. Дуги был новым вкусом месяца от Пенелопы. Ну, вроде того. Этому удалось продержаться шесть месяцев, так что мы были в хорошей форме. Ни слез, ни жалоб, и, очевидно, он был наделен членом размером с Аляску, который слегка наклонялся вправо.

Не то чтобы я требовал таких подробностей, но Пенелопа никогда не стеснялась в выражениях. Она была буквальным воплощением открытой книги.

— Ага? Промурлыкала я, затягиваясь сигаретой.

— Ты думаешь, что сможешь убедить Эрла опубликовать статью об этом?

Я закашлялся от никотина в легких. — Э— э... — донесся до меня голос, пока я обдумывал эту идею.

Эрл влюбился в Пенелопу на праздничной вечеринке, на которую я привела ее в качестве своей подружки на прошлое Рождество, не то чтобы я могла винить его. Пенелопа выиграла в генетическую лотерею благодаря своему аристократическому лицу, гибкой фигуре и сине— зеленым глазам цвета Атлантического океана с желтыми искорками в них, от которых сердце чуть не останавливалось в груди, если смотреть на них слишком долго.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь прочитать еще одну историю о благотворительной акции пожарной службы? — Спросила я.

— Ты можешь сделать намного лучше этого; давай.

Я повернулся, чтобы прижаться всем весом к стене. Заявление Пенелопы было взвешенным; это было не просто — Ты можешь написать что— нибудь поинтереснее, это было — Какого хрена ты все еще там работаешь? Она практически умоляла меня позволить ей попросить ее отца подергать за кое—какие ниточки, чтобы устроить мне репортаж для Boston Globe — он дружил с издателем газеты Джоном У. Генри. Я поддался искушению. Оплата была бы выше, поездки на работу практически отсутствовали бы, и это было бы в миллион раз лучше, чем у адвоката. Но я не нуждался ни в чьей подачке, и уж точно ни о чем не хотел просить папочку Каллимора.

Было невозможно смириться с тем, что родители Пенелопы на самом деле были ее родителями. Ее мать смотрела на меня так, как будто бедность была заразной болезнью, а ее отец бросал на меня взгляды, которые предполагали, что он не мог решить, хочет ли он трахнуть меня, потому что я соответствовала его скрытому фетишу богатого мужчины / бедной женщины, или потребовать, чтобы я держался подальше от его дочери, чтобы она не начала говорить с отчетливым южнобостонским акцентом. (Возможно, с последним было слишком поздно; извини, папаша.)

— Так это услуга для тебя или для твоего парня?

— И то, и другое, быстро ответила она.…слишком быстро.

— Я начинаю думать, что у тебя с Дуги все становится серьезно. Посмотри на себя, пытаешься добиться от него благосклонности, поддразнила я, на самом деле ничего такого не имея в виду. Пенелопа быстро заскучала, и я подумал, что это только вопрос времени, когда она заменит Дуги на кого— нибудь повыше.

Пенелопа откашлялась с неистовством, которое вызвало у меня внутри водоворот неуверенности, что мне на самом деле не нравилось. Пенелопа регулярно ходила на свидания, я — нет. Честно говоря, у нее было достаточно свиданий за нас обоих, так что я никогда не чувствовал, что что— то упускаю. И это меня вполне устраивало.

Я подозревал, что это был только вопрос времени, когда ее родители попытаются выдать ее замуж за какого— нибудь принца голубых кровей с дипломом Лиги Плюща и семизначным доходом. По стандартам WASP, она — приближалась к этому возрасту, и ее мать уже пару лет пыталась подчинить ее, бросая комментарии вроде: — Неужели ты еще не избавилась от этого образа жизни среднего класса? Честное слово, Пенелопа Луиза.

Тем не менее, я эгоистично надеялась, что наш план состариться и поседеть вместе осуществится, и что я никогда больше не рискну остаться одна. Она была Тельмой для моей Луизы. У нас были планы покинуть Новую Англию в поисках чего— нибудь климатически более теплого и, честно говоря, более далекого от обеих наших проблем.

— Что мне с этого? — спросил я. — Спросил я, бросая сигарету в ведро, которое было наполнено песком специально для меня.

— Серьезно? Пенелопа фыркнула так, что, я знал, заработала бы нагоняй, если бы это услышала ее мать. — Ты действительно хочешь снованаписать о поездке на автомойку?

— Не совсем, — признала я, зажимая телефон между ухом и плечом, чтобы поковырять кутикулу на большом пальце, — но я уже придумала броский заголовок: Благотворительная инициатива Blazing бьет тревогу среди нуждающихся детей—.

— Во— первых, это ужасный заголовок.

Я издала судорожный звук, изображая оскорбление.

— Во— вторых, — продолжила она, тебе на это насрать. Поверь мне. Тебе понравится этот дом. Босс Дуги ничем не занимается, кроме реставрации домов столетней давности.

Я на мгновение задумался, прокручивая эту концепцию в голове, как кусок пластилина для лепки. — Значит, это вроде как дать вещам новую жизнь?

— Точно! — взвизгнула она, и мне не нужно было видеть ее лица, чтобы понять, что она улыбается от уха до уха, а на щеках у нее глубокие ямочки.

Эта идея показалась мне немного утомительной, но, по крайней мере, для меня это была бы смена темпа. Мне было немного любопытно, что происходит со всеми этими столетними домами в округе Бристоль. В Итоне, Нью— Бедфорде и Дартмуте, если назвать лишь несколько городов, их были тысячи, которые отчаянно нуждались либо в реставрации, либо в свидании с разрушительным балом. И этот парень взял на себя ответственность, как настоящий Боб Строитель, починить их все. Как благородно. Я мог бы что— нибудь с этим сделать. Мои мысли закружились, и ракурс для сюжета переместился на место, где раньше располагалась благотворительная автомойка.

Я снова нащупал в кармане сигареты, но решил не закуривать еще одну. Обдумывая эту идею еще целых тридцать секунд, я откашлялся, готовый заключить сделку. — Если Эрл согласится...

— Когда Эрл согласится, — вмешалась она, — отправляйся на Риверсайд— авеню, дом пять— восемнадцать. Вам нужно проехать по мосту на Мейн— стрит и повернуть направо мимо пресвитерианской церкви. Это будет по левой стороне. Вы не сможете пропустить всю съемочную группу. Ты дашь интервью, а потом мы сможем сходить в то кафе с сэндвичами, которое тебе так нравится в городе.

— Ты покупаешь, — проворчала я, отталкиваясь от стены, чтобы вернуться внутрь.

— Да, да. Просто тащи свою задницу сюда. И не появляйся, воняя, как пачка "Пэлл Мэлл". Пенелопа повесила трубку прежде, чем я успел возразить.

Мудак.

Я перевела взгляд на дверь, моя рука осторожно задержалась на ее ручке на несколько мгновений, прежде чем я потянула ее на себя. Пенелопа была бы мне очень обязана за это.