@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Эбигейл Шрайер « Плохая терапия. Почему дети не взрослеют»

Оглавление

Введение: Мы просто хотели счастливых детей

Глава 1

. Ятрогенез

В 2006 году я собрала все свои вещи и переехала из Вашингтона в Лос-Анджелес, чтобы быть ближе к своему тогдашнему парню. В Калифорнии я побывала лишь однажды, несколькими месяцами ранее, когда прилетела познакомиться с его родителями. Кроме моего парня и его семьи, все люди, которые могли бы опознать мое тело в случае безвременной кончины, жили на Восточном побережье.

Тогда мне было двадцать восемь, и я недавно окончил юридический факультет, столкнувшись с неприятным фактом, что стал адвокатом. Мне было неспокойно. У моего парня был бизнес в Лос-Анджелесе. Если я хотела, чтобы у нас с ним все сложилось, мне нужно было переехать.

Но я также знала, что вполне возможно, что в этой новой жизни - его жизни - я сойду с ума. Моя лучшая подруга, Ванесса, жила в Вашингтоне. Нас обеих взяли на работу в юридические фирмы, что означало долгие часы работы и невозможную разницу во времени, если говорить о звонках. Мне нужен был кто-то, кто выслушивал бы мои тревоги и опасения по поводу моего графика. Мне нужна была запасная Ванесса, , доступная каждый четверг в шесть вечера. И впервые в жизни я могла себе это позволить. Я наняла психотерапевта.

Каждую неделю, в течение "пятидесятиминутного часа", мой терапевт уделяла мне все свое внимание. Если я надоедал ей своими повторениями, она никогда не жаловалась. Она была профессионалом. Она никогда не заставляла меня чувствовать себя поглощенным собой, даже когда я был таким. Она позволяла мне выговориться. Она позволяла мне плакать. Я часто покидала ее кабинет с ощущением, что какой-то гноящийся осколок межличностного взаимодействия был вытащен на поверхность и вырван.

Она помогла мне понять, что я не так уж плох. В большинстве вещей виноват кто-то другой. На самом деле многие люди вокруг меня были хуже, чем я предполагала! Вместе мы поставили им свободный диагноз. Кто бы мог подумать, что так много моих близких родственников страдают нарциссическим расстройством личности? Я нашла это утешение на уровне солнечного сплетения. В кратчайшие сроки мой психотерапевт стал действительно дорогим другом, который соглашался со мной почти во всем и любил говорить гадости о людях, которых мы (вроде как) знали вместе.

У меня был замечательный год. Мой парень сделал предложение руки и сердца. Я согласилась. А потом, за месяц до того, как мы должны были пожениться, мой психотерапевт бросил бомбу: "Я не уверен, что вы двое готовы к свадьбе. Возможно, нам нужно еще немного поработать".

Я испытал деморализующий шок от того, что вошел в стеклянную дверь.

Мой психотерапевт была грозной женщиной. За плечами у нее было не менее пятнадцати лет, докторская степень по психологии и, судя по всему, крепкий многолетний брак. Она вскользь упоминала о том, что никогда не пропускает пилатес. Однажды я застал ее за безупречным столом перед сеансом, когда она ела протеиновый батончик, который тщательно разворачивала, и поразился ее очевидному самообладанию, достоинству, которое она сумела привнести в наши глупые способы потребления. Возможно, ее заявление должно было повергнуть меня в кризис, но по какой-то причине я этого не сделал. При всей своей выучке она все еще оставалась человеком и ошибалась. Я уже переехал через всю страну один, устроил новую жизнь и к тому времени знал: я не согласен с ее оценкой, и ее разрешение мне тоже не нужно. Я оставил ей голосовое сообщение, в котором выразил благодарность за помощь. Но я сказал, что возьму отпуск.

Через несколько лет, счастливо женившись, я возобновила терапию с ней. Затем я пробовал терапию с психоаналитиком в течение года или около того. Каждый мой опыт терапии проходил по континууму от просветляющего до тревожного. Иногда он поднимался до уровня "веселья". Узнать немного больше о работе моего собственного разума было иногда полезно, а часто и приятно.

Когда я соглашался со своим терапевтом, я говорил ей об этом. Когда не соглашалась, мы говорили об этом. И когда я чувствовала, что мне нужно двигаться дальше, я это делала. Иными словами: Я была взрослой в терапии. Я достаточно долго плыл по бурным водам жизни, чтобы обрести некоторое самопознание, самоуважение и чувство точности собственных представлений. Я мог сказать: "Мне кажется, я создал у вас неверное впечатление". Или: "Может быть, мы возлагаем слишком много вины на мою маму?" Или даже: "Я решила прекратить терапию".

Дети и подростки, как правило, не готовы говорить такие вещи. Дисбаланс власти между ребенком и терапевтом слишком велик. Самоощущение детей и подростков все еще развивается. Они не могут исправить интерпретации или рекомендации терапевта. Они не могут оттолкнуть взгляд терапевта на их семьи или на самих себя, потому что у них нет Архимедовой точки; слишком мало жизни собралось у них под ногами.

Тем не менее родители моего возраста записывают своих детей и подростков на терапию в поразительном количестве, даже в профилактических целях. Я разговаривала с мамами, которые нанимали терапевтов, чтобы помочь своим детям адаптироваться к детскому саду или пережить смерть любимой кошки. Одна мама рассказала мне, что наняла психотерапевта, как только ее две дочери перешли в среднюю школу. "Чтобы им было с кем поговорить обо всем, о чем я никогда не хотела говорить с мамой".

Несколько мам рассказали мне окольными путями, что они наняли психотерапевта, чтобы тот следил за мыслями и чувствами их угрюмого подростка. Терапевт не говорит мне, что именно говорит моя дочь, уверяли меня мамы, но она как бы дает мне понять, что все в порядке. И время от времени, как я поняла, психотерапевт передает маме конкретную информацию, полученную от маленького военнопленного.

Если понятие "терапия" здесь кажется расплывчатым, то это во многом заслуга экспертов. Американская академия детской и подростковой психиатрии вместо определения предлагает тавтологию. Что такое "психотерапия"? "Форма психиатрического лечения, включающая терапевтические беседы и взаимодействие между терапевтом и ребенком или семьей". Американская психологическая ассоциация предлагает столь же округлое определение психотерапии: "любая психологическая услуга, предоставляемая обученным специалистом".

Что такое "часы"? Устройство для измерения времени. Что такое "время"? То, что измеряется часами. Любой разговор терапевта с пациентом считается "терапией". Но вы поняли идею: разговоры о чувствах и личных проблемах, стилизованные под медицину.

Родители часто полагают, что терапия у доброжелательного специалиста может только помочь эмоциональному развитию ребенка или подростка. Большая ошибка. Как и любое другое вмешательство, способное помочь, терапия может и навредить.

Ятрогенез: Когда лекарь ухудшает ситуацию

Каждый раз, когда пациент приходит в кабинет врача, он подвергает себя риску. Некоторые риски возникают из-за некомпетентности врача. Пациенту удаляют почку, а врач извлекает не ту. ("Операции не на месте" случаются чаще, чем вы думаете. Или халатность: хирург теряет из виду блуждающий зажим или губку в брюшной полости пациентки, а затем зашивает ее.

Или он "задевает" орган. Или операция проходит успешно, но у пациента развивается оппортунистическая инфекция в месте операции. Или аллергическая реакция на анестезию. Или пролежни - от долгого лежания в реанимации. Или все идет по плану, но все лечение было основано на неправильном понимании проблемы.

Слово "ятрогенез" подходит для всего этого. В переводе с греческого ятрогенез буквально означает "происходящий от целителя" и относится к явлению, когда целитель наносит вред пациенту в процессе лечения. Чаще всего это не является халатностью, хотя и может быть ею. В большинстве случаев ятрогенез происходит не из-за злонамеренности или некомпетентности врача, а потому что лечение подвергает пациента экзогенным рискам.

Ятрогенез встречается повсюду, потому что все вмешательства связаны с риском. Когда больной пациент соглашается на лечение, риск, как правило, оправдывает себя. Когда же лечению подвергается здоровый пациент, риски часто перевешивают потенциал дальнейшего улучшения.

И здесь то, что я называю "вмешательством", - это любой совет или коррекция, которые вы обычно даете только человеку с недостатком или неспособностью. Так что совет детям "есть овощи", "высыпаться" или "проводить время с друзьями" может быть советом, но это не вмешательство. Нам всем нужно делать эти вещи.

При вмешательствах хорошим правилом является следующее: Не делайте рентген, если он вам не нужен. Не подвергайте себя воздействию микробов в отделении скорой помощи только для того, чтобы поздороваться со своим другом-врачом. И, возможно, не отправляйте своего ребенка на терапию, если она ему не требуется. Первые два пункта всем известны, а вот последний может вас удивить.

Психотерапия нуждается в предупреждающем ярлыке

На протяжении десятилетий стандартной терапией, предлагаемой жертвам катастроф, террористических актов, боевых действий, тяжелых ожогов, был "психологический дебрифинг". Терапевт приглашал жертв трагедии на групповую сессию, где участников поощряли "переработать" свои негативные эмоции, учили распознавать симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) и не рекомендовали прекращать терапию. Исследование за исследованием показывало, что такого "голого" процесса достаточно, чтобы усугубить симптомы ПТСР.

Благонамеренные терапевты часто ведут себя так, будто обсуждение ваших проблем с профессионалом полезно для всех. Это не так. Также не факт, что, пока терапевт следует протоколам и имеет добрые намерения, пациенту обязательно станет лучше.

Любое вмешательство, достаточно мощное, чтобы вылечить, также достаточно мощно, чтобы навредить. Терапия - это не доброкачественное народное средство. Она может принести облегчение. Она также может нанести непреднамеренный вред и делает это у 20 процентов пациентов.

Терапия может привести клиента к осознанию себя больным и перестроить его самопонимание в соответствии с диагнозом. Терапия может способствовать отчуждению в семье - осознанию того, что во всем виновата мама и вы больше никогда не хотите ее видеть. Терапия может усугубить супружеский стресс, подорвать жизнестойкость пациента, сделать его более травмированным, более подавленным и подорвать его самооценку, чтобы он был менее способен изменить свою жизнь. Терапия может привести пациента к тому, что он, погрузившись в кожаный диван, с хорошо расположенной коробкой салфеток под рукой, станет чрезмерно зависимым от терапевта.

Это справедливо даже для взрослых, которые в целом гораздо менее легко поддаются руководству со стороны других взрослых. Для детей эти ятрогенные эффекты представляют как минимум такой же, а скорее всего, гораздо больший риск.

У полицейских, которые отреагировали на авиакатастрофу, а затем прошли сеансы дебрифинга, спустя 18 месяцев наблюдалось больше симптомов гиперароузальности, связанных с катастрофой, чем у тех, кто не получал лечения. У жертв ожогов после терапии наблюдалось больше тревоги, чем у тех, кто не получал лечения. Больные раком груди покидали группы поддержки сверстников, чувствуя себя хуже, чем те, кто отказался от участия. А консультации по поводу обычной тяжелой утраты часто не облегчают, а усложняют процесс восстановления после потери. Некоторые люди, которые говорят, что "просто не хотят говорить об этом", лучше экспертов знают, что им поможет: проводить время с семьей; заниматься спортом; ставить одну ногу впереди другой; постепенно приспосабливаться к потере.

Когда речь идет о нашей психике, мы гораздо более индивидуальны, чем это часто признают или допускают специалисты по психическому здоровью. И вторник в четыре часа дня может быть не тем временем, когда мы готовы обсудить свои проблемы с нанятым специалистом. Поболтать с другом, пошутить с супругом, который не осмелился бы пошутить с кем-то еще, помочь двоюродной сестре убрать коробку в квартире, не говоря о своих проблемах, - все это часто помогает выздоровлению гораздо больше, чем сидение в комнате, полной грустных людей. Терапия может нарушить наши нормальные процессы жизнестойкости, прервав способность нашей психики исцелять себя самостоятельно, в свое время и своим собственным способом.

Подумайте об этом так: групповая терапия для тех, кто пережил потерю или катастрофу, заставляет справляющихся с ней людей общаться с грустными. Это может сделать относительно устойчивых еще печальнее и побудить печальных к тушению. Самые удрученные направляют корабль на планету Страданий, а все остальные оказываются в ловушке.

Индивидуальная терапия тоже может усилить плохие чувства. Психиатр Саманта Бордман откровенно написала о пациенте, который бросил терапию после нескольких недель лечения. "Мы только и делаем, что говорим о плохом в моей жизни", - сказала пациентка Бордман. "Я сижу в вашем кабинете и жалуюсь 45 минут подряд. Даже если у меня хороший день, приход сюда заставляет меня думать обо всем негативном". Читая это, я вспомнил, как копил эмоциональные травмы, чтобы сообщить о них своему терапевту, чтобы нам было о чем поговорить на сеансе, - травмы, которые я мог просто забыть.

Интересно, что даже когда симптомы пациентов объективно ухудшаются в результате терапии, они склонны считать, что терапия помогла. Мы в основном полагаемся на то, насколько "очищенными" мы себя чувствуем, покидая кабинет терапевта, чтобы обосновать свое мнение о том, что терапия работает. Мы редко отслеживаем объективные показатели, например, состояние нашей карьеры или отношений, прежде чем сделать вывод. Иногда, когда наша жизнь действительно улучшается, это происходит не потому, что терапия сработала, а потому, что мотивация, побудившая нас начать терапию, заставила нас внести и другие позитивные изменения: проводить больше времени с друзьями и семьей , восстановить связь с людьми, с которыми мы давно не общались, стать волонтером, лучше питаться, заниматься спортом.

Досадное количество психологических вмешательств не имеет доказанной эффективности. Тем не менее, они с большим успехом применяются к детям и подросткам.

D.A.R.E., чтобы сказать "да" наркотикам

Представьте себе: 1992 год. Синяя подводка для глаз, Doc Martens и вымытые кислотой джинсы, простреленные на коленях. В актовый зал вашей средней школы врывается офицер в форме, одетый в клеш, ключи звенят на краю жесткого черного ремня, вооруженный иеремиадой о вреде наркотиков.

Это была кампания D.A.R.E., длившаяся несколько десятилетий и призванная повысить осведомленность о том, что наркотики могут разрушить вашу жизнь. Используя терапевтические техники, разработанные Карлом Роджерсом, одним из самых влиятельных психотерапевтов двадцатого века, консультанты D.A.R.E. проводили со школьниками своего рода групповую терапию. Они приходили в школы и предлагали ребятам поговорить о своих личных проблемах, признаться в употреблении наркотиков и разыграть ролевые игры по отказу от наркотиков друг у друга.

Оказывается, можно привести подростка к D.A.R.E., но это может заставить его подмигнуть. Программа провалилась, как Ванилла Айс в своих парашютных штанах, унизив всех участников. Кампания не только оказалась совершенно неэффективной, но и последующие исследования показали, что D.A.R.E., возможно, увеличила употребление наркотиков и алкоголя среди подростков. Кирк Кэмерон с лицом Кьюпи умолял: "Тебе не обязательно пробовать их, чтобы быть крутым", но мы учуяли предателя, который подставляет Человека. Кирк обещал, что есть и другие пути к крутости, но подростки, услышавшие это послание, видимо, решили, что наркотики - это быстрее и проще, чем большинство других. Участие в групповой терапии для обсуждения проблемы, которой у вас еще не было? Этого может быть достаточно для ее появления.

Желание помочь - не то же самое, что помощь

Терапевты почти всегда хотят помочь, но иногда у них просто не получается. И хотя некоторые виды терапии демонстрируют успех в определенных областях - например, когнитивно-поведенческая терапия в лечении фобий, - те, кто изучает эффективность терапий, часто отмечают, что результаты по всем видам лечения не слишком впечатляют.

Эксперты в области психического здоровья имеют богатый послужной список, в соответствии с которым пациенты подвергаются отвратительным процедурам, привнося новые проблемы в контингент пациентов, которых они пытаются вылечить. К счастью, они отказались от многих из самых жутких предполагаемых методов лечения: комы, вызванной инсулином, преднамеренного заражения малярией и, конечно, лобной лоботомии - все они применялись не в Средневековье, а в прошлом веке. В начале двадцатого века психотерапевты вызвали эпидемию фальшивого заболевания - неврастении. Столетие спустя они все еще выдумывали болезни: синдром восстановленной памяти и множественное расстройство личности. Терапевты также попались на обман широко распространенного сатанинского ритуального насилия.

В последнее десятилетие психотерапевты пропагандировали увлечение гендерной дисфорией, что привело к увеличению числа диагнозов у девочек-подростков на 4000 процентов. Растущая армия молодых женщин, которые сожалеют о своем медицинском переходе, "детранзиционисток", рассказывает поразительно похожие истории. Очень часто, когда они прослеживают свою жизнь до перекрестка, где все резко сбилось с курса, там стоит психиатр, играющий роль железнодорожного сигнальщика, который щелкает выключателем.

Это не должно нас удивлять. Человеческий мозг - это, пожалуй, самая сложная и наименее изученная органическая структура в мире. Исправить проблемы человеческого разума несравнимо сложнее, чем вправить сломанную кость. Мы не можем ожидать, что терапевты будут терпеть неудачи реже, чем врачи. Но мы можем ожидать от них большей прозрачности и смирения, чем обычно проявляют практикующие врачи при обсуждении ограничений терапии.

"Занимаясь психотерапией, психологи помогают людям всех возрастов жить более счастливой, здоровой и продуктивной жизнью", - заявляет Американская психологическая ассоциация.

Увы, нет никаких доказательств того, что они достигают чего-то из этого в совокупности. Желание помочь - это совсем не то же самое, что помощь.

Терапевты немного обижаются на ятрогенез

Ятрогенез - не новость для врачей, которые профессионально обязаны признавать, что их лечение может привести к неблагоприятным последствиям. Но когда я спросил терапевтов, несет ли терапия риск, большинство из них минимизировали, а многие прямо отрицали это. Они хотели одновременно продвигать терапию как эффективное средство от психических заболеваний и отрицать, что она несет значительный риск.

Почему терапевты обычно не признают, что их методы могут нанести ятрогенный вред?

Группа исследователей рассмотрела этот вопрос и пришла к выводу, что, в отличие от врача, "психотерапевт является "производителем" лечения" и "поэтому несет ответственность, если не ответственность, за все негативные последствия". Терапевт часто не хочет признавать, что лекарство не работает, - потому что она и есть лекарство. Признание - это немного личное.

Психиатры плохо стимулируются, когда речь идет о ятрогенезе. Врач может решить, что пациенту больше не помогут лекарства для щитовидной железы, отменить их и оставить пациента. Терапевту платят за дозу. Как только она решит, что терапия вам не нужна, она потеряет клиента.

На самом деле все еще хуже: в интересах терапевтов лечить наименее больных как можно дольше. Спросите любого терапевта, каково это - лечить пациента с биполярным расстройством или шизофренией. Ответ: необычайно трудно. (Многие отказываются лечить таких пациентов по этой причине.) Но сидеть раз в неделю с подростком, страдающим социальной тревожностью? Семья платит вовремя, проблемы подростка незначительны, никто не буянит во время сеанса. Неудивительно, что, получив такого пациента, терапевт может не захотеть от него отказываться.

Большинство терапевтов понятия не имеют, кому стало хуже от их терапии, потому что они не прилагают никаких усилий для отслеживания побочных эффектов. Профессия этого не требует. Врачи-психиатры, которые когда-то доминировали в терапевтической практике, в последние десятилетия вообще перестали предлагать психотерапию. Медицинский авторитет, который они придавали терапии, перешел к людям без медицинского образования.

А поскольку в психологии отсутствуют четкие рекомендации относительно того, что считать терапевтическим "вредом", неясно, как терапевты будут отслеживать ущерб, нанесенный терапией, даже если захотят это делать. Как выразилась одна группа исследователей: "развод может быть как позитивным, так и негативным, и плач в терапии может отражать болезненный опыт и терапевтическое событие".

Когда ятрогенные риски остаются незамеченными, вред накапливается, угрожая здоровым гораздо больше, чем больным. Нетрудно понять, почему: Получите огнестрельное ранение, и риск подхватить оппортунистическую инфекцию в операционной перевесит необходимое для спасения жизни лечение. Пострадав от царапины, вы ничего не выиграете от операции - ничего, кроме риска.

Что мы ожидаем обнаружить, если подвергнем в целом здоровое население чаю ненужных психиатрических процедур? Беспрецедентные ятрогенные эффекты. В связи с этим, пожалуйста, познакомьтесь с подрастающим поколением.

Глава 2.

Кризис в эпоху терапии

В шестнадцать лет Нора сидит на задорной грани женственности. Ее волосы - каскад густых каштановых локонов. Ее улыбка, вся в деснах и брекетах, оживляется всякий раз, когда она упоминает о своих друзьях. Она всегда, всегда на связи с ними, говорит она мне в Snapchat, весь день, даже во время уроков. В своей большой частной средней школе в Южной Калифорнии она поет в школьном хоре, участвует в каждом спектакле и является лучшей ученицей.

Мягким апрельским днем мы сидим на стульях Adirondack в патио на заднем дворе дома ее матери и отчима. Нора откидывает волосы и перекрещивает ноги, обнаженные в воланистой юбке, проверяя на прочность представление о том, что мы двое взрослых - она, более симпатичная, более современная модель.

"У меня всегда есть друг, который переживает что-то очень серьезное", - говорит она мне. "Я не знаю, почему так происходит всегда".

Для старшеклассниц это звучит вполне нормально, поэтому я спрашиваю: через что они проходят? Тревожность, депрессию, - перечисляет она. Проблемы с родителями. Много самоповреждений.

Например?

Царапины, порезы, анорексия, - перечисляет она. "Лишение базовых потребностей. Например, одна из моих подруг будет принимать душ и сделает его слишком горячим или слишком холодным".

Хорошо. Что еще?

"Трихотилломания".

"Простите?"

"Вырывание волос. Это очень важно".

Также известное как "расстройство выдергивания волос", это стремление выдергивать волосы с кожи головы, ресниц и бровей, вызванное неконтролируемой потребностью в самоуспокоении. Диссоциативное расстройство идентичности, гендерная дисфория, расстройство аутистического спектра и синдром Туретта входят в ее список некогда редких расстройств, которые среди подрастающего поколения вдруг стали не такими уж редкими.

Нора небрежно осведомлена о десятках психических расстройств, как будто у ее кровати лежит "Руководство по диагностике и статистике психических расстройств". (Это не так.)

Учитывая, как плохо идут дела у многих из них, можно предположить, что этим подросткам действительно не помешала бы психотерапия. На самом деле "значительное большинство" друзей Норы уже проходят терапию - многие из них, по ее словам, уже много лет. Некоторые из них принимают психиатрические препараты.

Кажется, это помогает?

"Я бы сказал, что для некоторых - да. А для других?" Нора пожимает плечами. "Моя подруга, я не буду называть ее имя - с тех пор как начался COVID-19, у нее появилось сильное беспокойство. Она принимает лекарства уже несколько лет. Она ходит к психотерапевту, и я должна сказать, что, похоже, ей становится только хуже". Нора задумывается. "Честно говоря, до приема лекарств она выглядела лучше".

Я спрашиваю Нору, что, по-видимому, беспокоит ее друзей. Нора повторяет, что они переживают "очень тяжелые вещи", но когда я спрашиваю, какие именно, она отвечает неопределенно: напряженные отношения со сверстниками, расставания, разногласия с родителями.

К моменту встречи с Норой я провела достаточно интервью с подростками, чтобы понять, что она не избегает этого вопроса. Подростковое общение сегодня более постоянно, в значительной степени цифровое и, даже среди девочек-подростков, гораздо более поверхностное, чем поколение назад. Меньше обнажения души, больше обмена мемами. Даже своим лучшим друзьям они сообщают только одно: что переживают что-то плохое и серьезное, что потребует от друзей сочувствия и снисхождения.

Некоторые из ее друзей жалуются, что их родители "эмоционально жестоки", но когда я спрашиваю Нору, почему их терапевты не вызвали службу по делам детей, она кажется невозмутимой. Да, она считает, что они немного преувеличивают. Чтобы сохранить дружбу, вы отстраняетесь от неверия.

Есть еще кое-что. Нора опускает подбородок, смущенная тем, что собирается признаться: "Я заметила, что многие люди используют свои психические проблемы - это почти как предмет для разговора. Это почти как тенденция".

Я уверяю ее, что она по меньшей мере двенадцатый подросток, который говорит мне об этом. Она выдыхает.

Каково это - иметь столько друзей, страдающих от тревожных расстройств и депрессии? На самом деле, говорит она мне, те, у кого нет диагноза, чувствуют себя обделенными. "От вас ждут, что у вас будут эти психические проблемы. А эти вещи, которые нормализуются, - это ненормально", - говорит она. Я окружена этим, поэтому я думаю, что в некотором смысле это стало нашей новой нормой". Как можно, имея вокруг себя все это, не подвергать этому и себя - не впадать в депрессию по этому поводу?"

Я спрашиваю ее, почему ее угнетает наличие друзей, которые испытывают трудности. "Я знаю трех человек, которые были помещены в психиатрические клиники на длительный срок, и одного, который покончил с собой, - говорит она. Все они - старшеклассники.

У Норы дела обстоят гораздо лучше, чем у большинства ее сверстников и многих молодых людей, с которыми я беседовал: у нее есть компания друзей, постоянный парень , она отлично учится в школе и строит планы на будущее. Она не принимает никаких психиатрических препаратов и не проходит терапию.

Но она также непринужденно объединяет две группы друзей, как будто они одно целое: тех, чье психическое заболевание настолько глубоко, что требует психиатрического вмешательства, и тех, кто ищет объяснения своему несчастью и открывает для себя диагнозы. Как и многие другие молодые люди, с которыми я разговаривал, она считает школьных друзей с "экзаменационной тревогой" или "социальной фобией" лишь одним из концов психологического континуума, который заканчивается женщиной, пришедшей голой в магазин Target.

Им нужна терапия, говорите?

Истеблишмент психического здоровья успешно продал поколению идею о том, что огромное количество из них больны. Менее половины представителей поколения Z считают, что их психическое здоровье "хорошее". Они не верят, что психическое здоровье - это то, что возникает обычно, в нормальном течении сбалансированной жизни, но, подобно самшитовому дереву, требует постоянного ухода со стороны садовника, которого вы нанимаете для его подрезки.

Подрастающее поколение получило больше терапевтических услуг, чем любое предыдущее поколение. Почти 40 процентов представителей подрастающего поколения прошли курс лечения у специалиста по психическому здоровью - по сравнению с 26 процентами представителей поколения X.

Сорок два процента подрастающего поколения в настоящее время имеют диагноз психического расстройства, что делает "нормальное" все более ненормальным. У каждого шестого американского ребенка в возрасте от двух до восьми лет диагностировано психическое, поведенческое расстройство или расстройство развития. Более 10 процентов американских детей имеют диагноз СДВГ - вдвое больше, чем ожидается по результатам опросов населения в других странах. Почти 10 процентов детей имеют диагноз тревожного расстройства. Подростки сегодня настолько глубоко идентифицируют себя с этими диагнозами, что указывают их в профилях социальных сетей, наряду с фотографией и фамилией.

И если вы спросите экспертов в области психического здоровья, есть ли у молодых людей в целом недиагностированные проблемы с психическим здоровьем, они неизменно ответят утвердительно. То есть, по мнению экспертов, отсутствие проблем с психическим здоровьем становится все более аномальным явлением.

Подрастающее поколение получает больше противотревожных и антидепрессантных препаратов, чем все предыдущие. Мы предоставили им больше возможностей для охраны психического здоровья в школе и в спорте. Они сталкиваются с меньшей стигмой при получении психиатрического лечения и гораздо более эмоционально чувствительны со стороны взрослых в их жизни.

С того момента, как они впервые зашагали по ковру в гостиной на нетвердых ногах, родители применяли к ним терапевтическое воспитание. ("Я вижу, что ты испытываешь большие чувства. Как бы ты хотел их выразить, Адам? Может, топаешь ногами? Или поскрипеть зубами?"). Их учителя использовали терапевтические методы педагогики ("Расскажи мне о своем рисунке, Мэдисон. Что он для тебя представляет?") и читали им книги о том, как справиться со своими чувствами.

Десятилетие назад один из авторов Slate отметил, что вместо того, чтобы использовать язык морали для описания плохого поведения, образованные родители стали использовать терапевтический язык. Герои-подростки из списка "А", от Гека Финна до Дилана Маккея, вдруг показались нам недиагностированными страдальцами от "оппозиционно-девиантного расстройства" или "расстройства поведения". Агентство выскользнуло через заднюю дверь.

Внезапно у каждого застенчивого ребенка появилось "социальное беспокойство" или "генерализованное тревожное расстройство". Каждый странный или неловкий подросток был "на спектре" или, по крайней мере, "спектральным". У одиночек была "депрессия". У неуклюжих детей - "диспраксия".

Родители перестали укорять "привередливых едоков", а вместо этого диагностировали и приспосабливали "избегающих еды". (Официальный диагноз: "избегающее ограничительное расстройство потребления пищи", или АРФИД). Если ребенок ныл из-за зудящей бирки на спине рубашки или жаловался, что шум в коридоре мешает ему спокойно спать, родители не говорили ему игнорировать это; они покупали одежду без бирок из мягкого хлопка Pima и устанавливали в его комнате аппарат с мягким звуком, чтобы решить его "проблемы сенсорной обработки". Не ругали детей за неаккуратный почерк (это была "дисграфия"). Не говорить детям с синдромом "блюз", что нужно время, чтобы адаптироваться к новому городу или новой школе (у них «депрессия переезда»). Не успокаиваем их, что скучать по друзьям летом - это нормально («летняя тревожность»).

Мы все плаваем в терапевтических концепциях так давно, что уже не замечаем присутствия воды. Кажется совершенно разумным говорить о "травме" ребенка, полученной в результате смерти домашнего животного или обычного унижения от того, что его выбрали последним в спортивную команду.

В течение одного месяца в новостях прозвучали три истории, вызывающие эпатаж: Американская академия педиатрии в 2022 году отменила, возможно, столетний стандартный протокол и заявила, что детей с активными головными вшами больше не следует отправлять домой из школы; лучше разбросать кровожадных паразитов по всему ученическому коллективу, чем кому-то нести эмоциональное клеймо того, что его отправили домой. "Специалист по психическому здоровью" из The Washington Post сообщил читателям, что неправильное произношение вашего имени вредит психике. А в Нью-Йоркском университете уволили знаменитого профессора органической химии, автора главного учебника по этой дисциплине, за то, что студенты-докторанты придерживались тех же стандартов (и шкалы оценок), которые он применял на протяжении десятилетий, и вдруг благополучие студентов оказалось не в приоритете.

В наших самых престижных университетах появились "Студенческие оздоровительные центры". Наши лучшие спортсмены отказываются от участия в соревнованиях, чтобы заняться своим психическим здоровьем; а молодые голливудские звезды, принц Гарри и множество лауреатов премии "Грэмми" заявляют о "работе", которую они проводят в терапии, борясь с постоянной тревогой и депрессией. "Хорошее самочувствие" и "травма" образуют контрапунктический саундтрек, под который подрастающее поколение достигло совершеннолетия.

Семьдесят пять лет стремительного развития системы лечения и оказания услуг в области психического здоровья привели к тому, что мы оказались здесь, удивляясь беспрецедентной психологической хрупкости американской молодежи.

Парадокс лечения и распространенности

Все началось с солдат, вернувшихся домой после Второй мировой войны. В немыслимых ранее масштабах солдаты видели смерть и страдания - и несли их. Многие вернулись домой пошатнувшимися, некоторые - разбитыми.

Конгресс дал добро на резкое расширение профилактических терапевтических услуг. Не довольствуясь лечением больных, терапевты стали решительно поддерживать здоровых. С 1946 по 1960 год число членов Американской психологической ассоциации увеличилось в четыре раза. Затем, с 1970 по 1995 год, число профессионалов в области психического здоровья снова увеличилось в четыре раза. В Соединенных Штатах с 1986 года почти каждое десятилетие расходы на психическое здоровье удваивались по сравнению с предыдущим.

В этой истории об экспоненциальной экспансии заложен парадокс. Более доступное лечение должно снижать скорость (и тяжесть) заболевания.

Возьмем, к примеру, рак груди, безжалостный убийца более сорока тысяч американских женщин в год. С 1989 года, когда улучшилось раннее выявление и лечение рака груди, уровень смертности от него резко упал. Или материнская смертность: по мере того как антибиотики становились все более доступными, уровень материнской смертности при родах рухнул. Более качественное и доступное стоматологическое обслуживание привело к уменьшению числа беззубых американцев. А по мере развития иммунизации и лечения детских болезней уровень детской смертности снизился до нуля.

И все же, по мере того как методы лечения тревоги и депрессии становились все более сложными и доступными, подростковая тревога и депрессия разрастались.

Не я один обнаружил что-то подозрительное в том, что больше лечения не привело к уменьшению депрессии. Группа академических исследователей недавно заметила то же самое. Они опубликовали рецензируемую работу под названием "Больше лечения, но не меньше депрессии: The Treatment-Prevalence Paradox." Авторы отмечают, что с 1980-х годов лечение большой депрессии стало гораздо более доступным (и, по их мнению, более эффективным) во всем мире. И все же ни в одной западной стране это лечение не привело к снижению заболеваемости большим депрессивным расстройством. Во многих странах этот показатель увеличился.

"Повышение доступности эффективных методов лечения должно сократить продолжительность депрессивных эпизодов, уменьшить количество рецидивов и сократить число повторных эпизодов. В совокупности эти достижения в области лечения однозначно должны привести к снижению точечных оценок распространенности депрессии", - пишут они. "Произошло ли это снижение? Эмпирический ответ однозначен - НЕТ".

Я проконсультировался с несколькими авторами статьи. Двое подтвердили, что то же самое можно сказать и о тревожности. Поскольку лечение стало более доступным и распространенным, показатели распространенности должны снизиться. Этого не произошло. И хотя авторы признают, что в прошлом, вероятно, было больше депрессий, чем мы думаем, они утверждают, что сейчас их как минимум столько же, а возможно, и больше.

После нескольких поколений усиленного вмешательства это не должно быть так. Более широкий доступ к антибиотикам должен означать меньшее количество смертей от инфекций. А более доступная терапия - меньше депрессий.

Напротив, психическое здоровье подростков неуклонно ухудшается с 1950-х годов. С 1990 по 2007 год (до того, как у подростков появились смартфоны) число психически больных детей выросло в тридцать пять раз. И хотя гипердиагностика или расширение определений психических заболеваний могут частично объяснять эти быстрые изменения, трудно отмахнуться от поразительного роста подростковых самоубийств: "С 1950 по 1988 год доля подростков в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет, покончивших с собой, увеличилась в четыре раза", - сообщает The New Yorker. Психические заболевания стали основной причиной инвалидности у детей.

Да, совпадение этих двух тенденций - ухудшение психического здоровья в эпоху значительно возросшей осведомленности, выявления, диагностики и лечения психологических расстройств - может быть именно таким: совпадением. Оно не раскрывает причинно-следственную связь. Но оно необычно. По крайней мере, это может служить подсказкой, что многие методы лечения и многие помощники на самом деле не помогают.

Терапевты будут настаивать на том, что я все неправильно понял. Они - спасатели, а не акулы; просто подрастающее поколение плавает в кишащей акулами воде, встречаясь с более грозными испытаниями, чем все предыдущие поколения.

Карла Вермюлен, доцент кафедры психологии Университета штата Нью-Йорк в Нью-Пальтце, прямо сказала мне об этом в нашем интервью. И она говорит об этом в своей книге, где пишет: «Ни одно прошлое поколение американцев не сталкивалось с такой кумулятивной нагрузкой многочисленных одновременных стрессов, с которыми столкнулись сегодняшние молодые взрослые» (выделение ее).

Терапевты помогают молодым людям, настаивают они. Просто сегодня молодые люди сталкиваются с более серьезными проблемами, чем их предшественники. Терапевты обычно указывают на три: смартфоны, блокировка COVID-19 и изменение климата.

Это из-за смартфона, дурачок?

Тиковые расстройства, гендерная дисфория, анорексия, диссоциативное расстройство идентичности, трихотилломания, порезы: парад ужасов, вызываемых смартфонами, мог бы заполнить целый справочник по психиатрии. Если бы смартфоны были мальчиком, который хотел увидеть вашу дочь, поколение назад родители, взглянув на него, сказали бы: Я ни за что не пущу этого ребенка в дом. Смартфон и рост социальных сетей - убедительный кандидат на роль экологической причины плохого психического здоровья подростков.

Восемь лет прошло с тех пор, как Твендж и Хэйдт (и четыре года с тех пор, как вы) впервые предупредили общественность о вреде социальных сетей и смартфонов для подростков. Это должно было дать нашим нетерпеливым экспертам по психическому здоровью очевидный мандат: относиться к социальным сетям, как к сигаретам. Призываем запретить использование смартфонов в средних и старших классах школ. Призыв к компаниям размещать предупреждение "черный ящик" в социальных сетях, если они действительно чувствуют себя вздорными.

Не было. Ни одна из психологических организаций - ни Американская психиатрическая ассоциация, ни Американская психологическая ассоциация, ни Национальная ассоциация школьных психологов, ни Американская ассоциация школьных консультантов - не выступила с подобным призывом к оружию. В последнее десятилетие, когда средний возраст ребенка, у которого появляется первый смартфон, снизился до десяти лет, этим организациям почти нечего было сказать по этому поводу.

Они были озабочены собственным стилем и методом вмешательства. Ведь любой родитель может отобрать телефон, но только психолог может поставить ребенку диагноз или направить на медикаментозное лечение. Самое важное, что они могли бы сделать для улучшения психического здоровья детей, - это то, что не требует их специальных знаний.

По правде говоря, все общество опустило руки, когда речь зашла о детях и смартфонах. Почему родители продолжают снабжать этими устройствами все более и более юных детей? Флип-телефоны полезны в экстренных случаях; GPS-устройства и цифровые камеры стали качественнее и дешевле, чем когда-либо прежде. Почему родители продолжают дарить детям телефоны за 1000 долларов, прекрасно зная, что они связаны с ростом депрессии, тревожности и самоповреждений? Самые добросовестные родители в лучшем случае требуют, чтобы их дети убирали телефоны на кухню и прекращали прокручивать их в телефоне перед сном. Вот что считается ограничением использования устройства, которое убедительно связано со снижением концентрации внимания, бессонницей, сильным беспокойством и депрессией.

Когда я спрашиваю родителей, зачем им вручать своим детям устройство, которое подвергает их риску возникновения широкого спектра психических расстройств, они неизменно дают один ответ: Так они строят планы с друзьями. Я не хочу, чтобы они были единственными, у кого его нет". Психотерапевты обычно не советуют родителям вообще отбирать у подростка смартфон, мотивируя это тем, что это только испортит отношения между родителями и детьми.

И раз уж мы задаем вопросы, почему государственные средние и старшие школы массово отказались от попыток контролировать их использование даже в учебное время?

Я разговаривал с одним руководителем частной средней школы, где ученики держат свои телефоны при себе в течение всего дня, даже на уроках (сейчас это стандартный протокол в большинстве средних школ). Это отвлекает их внимание, пока они пытаются учиться, сказал я. Это мешает им знакомиться друг с другом. Они не разговаривают и не заводят друзей так, как могли бы, если бы не было телефонов. А еще социальные сети саботируют их эмоциональное состояние. Почему вы это допускаете?

Он приветливо кивнул, пока не настала его очередь говорить. "Это помогает им успокоиться", - сказал он.

Никто не предпринимает серьезных усилий, чтобы заблокировать использование подростками смартфонов - ни родители, ни учителя, ни, конечно, эксперты по психическому здоровью, - потому что смартфоны стали еще одним средством защиты психического здоровья, которое мы выдаем молодым. Мы знаем, что это вредно для них. Мы знаем, что долгосрочные последствия могут быть от мрачных до ужасных. Мы знаем, что эти устройства вызывают привыкание, лишают сна и провоцируют патологии. Но на данный момент они обеспечивают непревзойденную паллиативную помощь - успокаивающую, как любое одеяло.

Если бы эксперты по психическому здоровью хотели сделать все возможное для подростков, то советовать родителям не давать им смартфоны было бы просто немыслимо. Они бы сказали, как врач: Нет смысла приводить сюда ребенка, если вы собираетесь позволить ему продолжать курить. Они выступают в роли хранителей психического здоровья молодежи; они должны давать самые радикальные советы, когда речь идет о смартфонах и нашей молодежи.

Вместо этого эксперты по психическому здоровью устремляются в противоположном направлении, одобряя использование смартфонов, отвергая их влияние на подростковую депрессию как преувеличенное; предлагают подросткам и их родителям семинары по "ответственному использованию социальных сетей", что немного напоминает лекции консультантов по наркотикам о целесообразном использовании экстази. Эксперты по психическому здоровью приходят в школы, чтобы предупредить родителей и подростков о "рисках" социальных сетей, всегда тщательно взвешивая их с многочисленными замечательными преимуществами, а затем заключают: Дерзайте!

А поколению, которое и так с трудом переносит личное общение, специалисты по психическому здоровью предлагают капельницу морфия: терапию, встроенную в смартфон. Некоторые отказались от голосового и видеообщения, предлагая терапию с помощью текстовых сообщений.

Если вы хотите улучшить психическое здоровье ребенка, то для начала заблокируйте его смартфон. Как минимум, смартфоны удаляют подростка от мира личных друзей и занятий, способных укрепить его чувство благополучия. Они, несомненно, способствуют обострению различных социальных инфекций, от тиковых расстройств до гендерной дисфории. Но изгнать смартфон и исправить целое поколение? Я не уверен.

Ведь психическое здоровье молодежи ухудшается на протяжении последних пяти-шести десятилетий. А еще родители упорно не хотят отбирать у наших детей смартфоны. Чем объясняется такая беспечность перед лицом очевидной угрозы, которую они представляют? Сам факт того, что мы так давно знаем об их опасности и не делаем абсолютно ничего, чтобы ограничить их повсеместное распространение в руках подростков, требует своего объяснения. То, что мы продолжаем вручать эти устройства подросткам, само по себе является симптомом более серьезной проблемы.

Не понравилось одиночное заключение?

Запреты COVID-19 привели к тому, что многие дети оказались в изоляции. Если наши эксперты в области психического здоровья и предвидели предсказуемую катастрофу для психического здоровья, связанную с принуждением детей к социальному одиночеству в течение более года, они в основном держали это понимание при себе. Ни одна из их главных национальных профессиональных организаций даже не выступила против продолжения изоляции на второй учебный год подряд осенью 2020 года, когда можно было бы предотвратить дальнейшее углубление изоляции детей.

Организации, занимающиеся вопросами психического здоровья, не стесняются вступать в дискуссии по вопросам государственной политики: Американская психологическая ассоциация выступила против истории системного расизма в Америке. "Наша нация находится в эпицентре пандемии расизма", - заявил генеральный директор АПА в своих показаниях в Конгрессе в июне 2020 года, выступая за изменения в тактике работы полиции.

В этом ключе АПА превозносила преимущества позитивных действий для психического здоровья и, в роскошном пресс-релизе, объявила о своей готовности "помочь обществу реагировать на изменение климата".Но против насущной и всепроникающей угрозы принудительной социальной изоляции? Сверчки.

Как эксперты могли пропустить столь очевидную и предсказуемую катастрофу для психического здоровья?

Родители протестовали, но их в основном игнорировали. Комплекс экспертов в области психического здоровья, со всей своей институциональной мощью, отказался предложить политикам хотя бы публичное предупреждение о воздействии на детей. Возможно, они не знали, что блокировки будут разрушительными для молодых людей, за помощь которым они несут уникальную ответственность. Какова бы ни была причина этого колоссального провала, есть что-то извращенное в их последующих попытках использовать пандемические блокировки, чтобы отмахнуться от парадокса "лечение - распространенность", или, что еще хуже, чтобы утверждать, что они играют более значительную роль в разработке государственной политики и в жизни американских детей.

По правде говоря, еще до того, как новый коронавирус покинул границы Китая в 2019 году, почти треть американцев в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет заявили, что страдают психическими заболеваниями. Число госпитализаций по поводу несмертельного членовредительства выросло на 62 процента по сравнению с предыдущим десятилетием, при этом почти 20 процентов девочек в возрасте от двенадцати до семнадцати лет сообщили, что у них был большой депрессивный эпизод в течение предыдущего года. Число детских самоубийств выросло на 150 процентов по сравнению с предыдущим десятилетием.

"Климатическая тревога"

Карла Вермеулен носит волосы в виде крутой стрижки пикси, подстриженной близко к коже головы. Линзы ее квадратных пластиковых очков по размеру и форме напоминают два почтовых знака. У основания ее шеи - нитка глиняных бус, дополняющая образ бесстрастного исследователя. Действительно, Вермюлен превосходит почти всех американцев как авторитетный эксперт в области психического здоровья подростков.

Вермюлен обучает психотерапевтов и пишет книги, чтобы помочь им в консультировании подрастающего поколения. Ее специализация - "психическое здоровье в условиях катастроф", то есть людей, оказавшихся в кризисной ситуации. Можно сказать: Это ее момент.

Когда я узнал, что она написала книгу "Поколение катастроф: Coming of Age Post-9/11, я немедленно связалась с ней. Я предполагала, что перед нами родственная душа - человек, изучавший ту же когорту, которая так восхищает меня.

Молодые люди стойкие и сильные, - заверила она меня. Просто они сталкиваются с более грозными проблемами, чем любое другое поколение до них. "Они имеют дело со всеми другими стрессовыми факторами, но все это плавает на нестабильной поверхности изменения климата", - сказала она.

Оказывается, "Generation Disaster" может быть самым вводящим в заблуждение названием в истории печатного слова. Говоря "катастрофа поколения", Вермюлен на самом деле имеет в виду: Это поколение не катастрофа - отнюдь нет. Если уж на то пошло, то все остальные - катастрофа, раз они так критично относятся к этим великолепным, социально сознательным молодым людям.

Как и Вермюлен, многие терапевты убеждены, что "климатическая тревога" - это реальная и важная категория психических расстройств. Для ее лечения возникла целая индустрия: "климатоориентированная терапия". Учитывая таяние полярных льдов, бушующие тропические болезни, ураганы и наводнения, которые должны обрушиться на землю с местью Ноахида, молодые люди, конечно же, впадают в депрессию! Nature, медицинский журнал The Lancet и NPR сходятся во мнении: депрессия - это всего лишь рациональная реакция на удушающее воздействие парниковых газов.

Редактор Atlantic Франклин Фоер высказал аналогичную мысль в статье о своей четырнадцатилетней дочери, страдающей от тревожности. "Я мечтаю построить морскую стену, которая защитит ее от страхов", - пишет Фоер о своем решении разрешить дочери пропустить школу, чтобы посетить акцию протеста против изменения климата, вдохновленную активисткой Гретой Тунберг. "Но ее пример, а также предсказания Тунберг заставили меня понять, что мое родительское желание успокоить - это детские фантазии; тревога - это зрелая реакция. Чтобы защитить наших детей, мы должны принять их отчаяние".

Но является ли беспокойство по поводу климата, смею спросить, рациональным? И лучшее, что мы можем предложить детям, - это подтверждение их страхов?

На самом деле, хотя мало кто сомневается в том, что на Земле происходит потепление, есть много поводов для экологического оптимизма: многие экологические тенденции развиваются в правильном направлении.

"За последнее столетие смертность от стихийных бедствий снизилась более чем на 95 процентов. Сами стихийные бедствия за последние двадцать лет уменьшились. Катастрофы измеряются строго как число погибших и ущерб от экстремальных погодных явлений", - говорит Майкл Шелленбергер, давний активист экологического движения и автор нескольких книг об окружающей среде. "Мы стали более устойчивыми, чем когда-либо".

В прошлом году число людей, погибших от погодных или климатических катаклизмов, составило 6 000 человек по всему миру, отметил он. Для сравнения: в этом году (2023) только в Соединенных Штатах от передозировки наркотиков и отравлений умрет 106 000 человек. Что касается выбросов углекислого газа, то за последнее десятилетие они несколько снизились во всем мире.

И все же люди говорят исследователям, что сегодня, когда большинство тенденций развиваются в правильном направлении, они испытывают гораздо большее беспокойство за состояние окружающей среды, чем когда-либо в прошлые эпохи. Где был всплеск экологического беспокойства, когда мы почти полностью сжигали уголь для производства электроэнергии или проделывали дыру в озоновом слое с помощью фреонов? Или когда покрывало коричнево-желтого смога закрывало жителям Лос-Анджелеса вид на близлежащие горы Сан-Габриэль? Все эти проблемы были известны, но диагноза "психическое здоровье" не существовало. Уже одно это могло сдержать распространение беспокойства.

Иными словами, даже для взрослых, глубоко обеспокоенных проблемой изменения климата, подтверждение и подкрепление ужаса ребенка перед вымиранием человечества в результате изменения климата не является рациональным императивом. Напротив, это очень специфический выбор, который взрослый делает по своим собственным причинам.

"Прими их отчаяние"

По мнению Фоера и Вермюлена, задача родителей - не купировать страхи дочери, а рассматривать их в перспективе. Не пичкать ее успокаивающей болтовней - на которую, видимо, ведутся только глупые дети, - вроде идеи о том, что Земля будет существовать еще очень долго. Не напоминать ей о том, что на протяжении газиллионов лет человеческий вид справлялся с любыми испытаниями, включая жестокие колебания климата. Не заверяйте ее в том, что есть блестящие и преданные своему делу люди, которые очень усердно работают над тем, чтобы справиться с изменениями, вызванными потеплением климата. Сопротивляйтесь желанию взять верх и дать ей понять, что однажды, когда она закончит свое образование, она сможет стать одним из этих ученых. А пока у нее есть другие заботы. Например, сдать математику за девятый класс.

Вермюлен и Фоер невольно помогают разгадать недавнюю загадку. В то время как у девочек-подростков наблюдается серьезное ухудшение психического здоровья, те, кто причисляет себя к либеральным и левым политикам, пострадали больше всех. У либеральных мальчиков-подростков депрессия проявляется сильнее, чем у консервативных девочек-подростков. Это должно навести на мысль, что большая часть того, что мы наблюдаем, не является кризисом психических заболеваний. Это глубоко связано с ценностями и мировоззрением, которые мы прививаем нашим детям, с тем, как их воспитывают, с влиянием, которое их окружает.

Многие прогрессивные родители, похоже, считают, что их задача - пугать детей до смерти, когда речь заходит об изменении климата. Используйте фразу "вымирание человечества" перед сном. Как можно чаще.

Я спрашиваю Вермюлена, уместно ли когда-нибудь сказать ребенку: "Слушай, ты сейчас сильно преувеличиваешь угрозу изменения климата. Давай переживем эту неделю.

Вермюлен заметно растерялся. "Я бы никогда не сказал кому-то, что он преувеличивает. Это очень обидно и не помогает. Это поднимет оборону и заставит их чувствовать себя неуслышанными".

Но дети вываливают на своих родителей множество забот, иногда просто для того, чтобы посмотреть, какие из них отзовутся. Родители, которые следуют указаниям психотерапевтов и принимают отчаяние своих детей, вдыхают жизнь в монстра под кроватью. В небольшом количестве семей, где родители сами охвачены апокалиптическими страхами, нас не должно удивлять, что такие страхи угрожают и ребенку.

Бет, медсестра-психолог: Перестаньте пытаться заставить климатическую тревогу пройти

Сейчас ей за тридцать, Бет уже более десяти лет работает медсестрой-психологом в медицинской клинике, обслуживающей студентов трех университетов Бостона. Как бы все ни были встревожены психическим здоровьем молодых людей, Бет говорит мне, что ситуация хуже, чем мы думаем. К ней регулярно приходят студенты, которые не могут заставить себя позвонить в ее офис. Они просят консультанта колледжа - или даже родителей - назначить прием от их имени. Они утверждают, что их "социальная тревожность" не позволяет им выполнить эту элементарную задачу. Но Бет, которая выписывает им рецепты, говорит мне, что дело не в этом. Просто их никогда не заставляли делать что-то самостоятельно.

В качестве примера Бет вспомнила, что одна студентка колледжа привела на прием свою маму. Мама следила за менструациями дочери с помощью приложения на своем телефоне.

Я спросила, не была ли дочь умственно отсталой. Нет, - ответила Бет. Просто она была управляемой. Ей никогда не позволяли упасть или потерпеть неудачу, она стояла на двух шатких ногах, которые едва прощупывали почву. Затем, вырвавшись из-под семейного навеса в колледж, университетская жизнь обрушивается на этих детей, как град.

По словам Бет, многие молодые женщины студенческого возраста курят марихуану по несколько раз в день, в одиночку, чтобы заглушить свою боль. Она говорит, что это что-то новенькое. Употребление марихуаны не социальное, а компульсивное и лечебное.

Я спросил Бет, сколько из тысяч студентов, с которыми она работает, упоминают изменение климата или системный расизм в качестве причины своего расстройства. Она ответила мне категорически - ни одного. Ни один. "Я не думаю, что кто-то вообще. Может быть, они как-нибудь вскользь пошутят на эту тему?" Ответ Бет совпал с моей работой. В десятках моих интервью с молодыми людьми об их психическом здоровье ни один из них не назвал изменение климата причиной своих эмоциональных проблем или проблем своих друзей. Все, за исключением одного человека (влиятельного пользователя TikTok), прямо отрицали, что изменение климата является важным источником душевных переживаний молодых людей.

Так какие же причины боли они называют? Экзаменационный стресс. Перегруженность накопившейся работой. Полная неспособность соответствовать ожиданиям профессоров, которые - в отличие от учителей государственных школ, которые были у них раньше, - могут действительно завалить их, если их оценки того требуют.

По словам Бет, многие их переживания относятся к категории неудачных социальных взаимодействий - то, что они сказали или написали в Интернете, о чем потом пожалели и не могут перестать вспоминать. Парень, который бросил их или оставил их сообщения "на прочтение". Они хотят забыть об этом. Они верят, что не могут.

Почему же тогда так много психотерапевтов, исследователей и интеллектуалов настаивают на том, что изменение климата - главная причина их бед? И почему молодые люди говорят исследователям, что изменение климата - причина их тревоги? Оказывается, когда молодые люди не находятся в состоянии сильного стресса, они предлагают причины, которые покажутся рациональными окружающим их взрослым и привлекут сочувствие и внимание, в которых они хотят или нуждаются.

Исследователи часто придумывают молодым людям объяснения, которые кажутся им наиболее рациональными, исходя из их собственных политических пристрастий. Для консервативных исследователей рациональными объяснениями могут показаться рост безотцовщины, снижение уровня брачности или уменьшение религиозной принадлежности - все это совпадает с ростом уровня психических заболеваний. Для либеральных исследователей изменение климата, школьные расстрелы, системный расизм, экономическое неравенство и политика MAGA - это благоприятные кандидаты.

Итак, да, современная молодежь больше обеспокоена изменением климата, чем предыдущие поколения, точно так же, как школьники 1962 года были больше обеспокоены ядерной войной с Россией, чем сегодняшние школьники. Но нет никаких данных о том, что дети шестидесятых, напуганные ядерным апокалипсисом, не явились в школу. Если уж на то пошло, как американские школьники отправились в школу 8 декабря 1941 года? И все же они это сделали.

Но для психотерапевтов, которые продолжают рассматривать "изменение климата" как рациональное основание для серьезных психических расстройств, оптимизм - не вариант. Светлой стороны не существует, и нет смысла указывать подростку, заявляющему о "климатической тревоге", на то, что он, возможно, страдает от эмоционального параллакса. За некоторыми примечательными исключениями, рассмотрение тревог подростка в перспективе - это не то, чем занимается терапия, и даже не то, к чему она стремится. Это было бы не утверждением пациента.

Нет. Мы. Не можем.

Подрастающее поколение разительно отличается от предыдущих, считает академический психолог и автор нескольких книг о поколении Z Джин Твенге. Их отличает не только количество диагностированных психических заболеваний. Они гораздо более послушны авторитетам, покладисты и привязаны к маме. Они более радикальны в политике (чаще предпочитают левые позиции) и гораздо менее склонны к самовозвеличиванию, чем, скажем, миллениалы . На самом деле, похоже, что большая часть представителей поколения Z, родившихся в период с 1995 по 2012 год, руководствуется не надеждой, оптимизмом или верой в себя, а страхом. Это, пожалуй, самое боязливое поколение на сегодняшний день.

В апреле 2021 года я встретился с Твенге в ее доме в Сан-Диего, чтобы написать о ней для The Wall Street Journal. Я хотела узнать больше о поколении, которое уже начало казаться мне ужасно беспокойным. Мы сидели на сырых пластиковых стульях в десяти футах друг от друга на ее пышном заднем дворе, а вокруг бушевала пандемия.

По словам Твенге, представители поколения Z гораздо реже ходят на свидания, получают водительские права, устраиваются на работу или общаются с друзьями лично, чем миллениалы в том же возрасте. В 2016 году старшеклассники проводили до часа в день, общаясь друг с другом, меньше, чем школьники 1980-х годов. Они также меньше всех занимаются сексом (при том, что он, возможно, наиболее доступен) и сообщают, что у них меньше всего романтических отношений и романтических встреч. Они неохотно преодолевают рубежи, на которых с нетерпением стартовали предыдущие поколения. Как сказал мне один молодой человек, выразив мнение, которое я услышал от других: "Мне было очень страшно поступать в колледж. Но, наверное, всем было страшно в моем возрасте?" На самом деле, я был там. Нет, мы не были.

Они также гораздо более пессимистичны, чем представители предыдущих поколений, - особенно пессимистичны, чем миллениалы. В чем же современная молодежь так пессимистична? спросила я Твенге.

"Все", - сказала она. "На свои собственные перспективы, на перспективы всего мира. И вы должны спросить, что является причиной? Это потому, что мир так плох, поэтому они в депрессии? Или они считают мир плохим, потому что у них депрессия? Это может быть и то, и другое".

Но есть и кое-что еще. В невиданных ранее количествах молодые люди сомневаются, что в их силах улучшить свое положение.

"Локус контроля" - это термин, который психологи используют для обозначения чувства самостоятельности человека. Если у вас внутренний локус контроля, вы считаете, что способны улучшить свои обстоятельства. Если же у вас внешний локус контроля, то вы этого не делаете. Вместо этого вы склонны приписывать события тому, что находится вне вашего контроля, например другим людям или невезению.

Подрастающее поколение перешло к внешнему локусу контроля, говорит Твенге. Поколение, стоящее в самом начале жизненного пути, также считает, что не может ничего сделать для улучшения своего положения.

Эти глубокие чувства беспомощности, неэффективности и зависимости могут быть симптомами депрессии поколения. Или же все они могут быть симптомами третьей причины - чего-то, что терапия не может вылечить, но может ухудшить. Но современные эксперты по психическому здоровью редко задумываются о том, что существует проблема, с которой сталкивается современная молодежь и которую они не решают в неизменном виде. Итак, больше терапии. Насколько больше? Нагрузки.

Бекка: Мой психотерапевт помогает мне подготовиться к тому, чтобы завести друзей в колледже

Когда мы разговариваем, Бекка только что окончила большую государственную среднюю школу в Санта-Кларите, штат Калифорния. У нее нет ни работы, ни планов по ее поиску. Пока что она просто пытается настроиться на нужный лад перед тем, как осенью отправиться в университет. Она надеется изучать - вы уже догадались - психологию. Ее психотерапевт помогает ей подготовиться к тому, чтобы завести друзей.

"Для меня это было проблемой всей жизни. Я думаю, что это больше похоже на то, что я просто хочу себя показать", - говорит мне Бекка. "И мой психотерапевт говорит, что именно я должна первой протянуть руку помощи. Так что я пытаюсь это сделать, особенно сейчас, когда я уезжаю в колледж. Я еще не знаю, как будут обстоять дела у моих соседей по комнате, но я определенно постараюсь поговорить с ними и стать ближе. Это что-то вроде нового старта".

На протяжении многих поколений этот обыденный факт жизни - необходимость завести новых друзей на новом месте - молодые люди просто решали самостоятельно. Но Бекка ходит к психотерапевту с тех пор, как ее родители развелись, когда ей было шесть лет. Вы не сможете убедить ее в том, что ей не нужен психотерапевт, чтобы помочь ей спланировать, отрепетировать и пересмотреть свои попытки завести друзей.

Возможно, неудивительно, что для человека, столь близкого к своему психотерапевту, Бекка не так уж хорошо знает своих нынешних "лучших друзей". Бекка не может сказать, какого вероисповедания большинство ее друзей или чем занимаются их родители. Они также не знают многого о ней. "С моими подругами мы в основном говорим о мальчиках и тому подобных вещах. Но с моим психотерапевтом я говорю о более глубоких проблемах, например о своей тревожности. Она дает мне методы, которые помогают справиться с ней, например медитацию, просто сесть и подумать, действительно ли стоит переживать из-за этого".

Советы профессионального психотерапевта, скорее всего, будут более зрелыми и взвешенными, чем советы другого подростка. Во всяком случае, родители, оплачивающие услуги, на это надеются. Но вряд ли это однозначная победа. Ведь ваш психотерапевт не будет звонить вам в день рождения каждый год на протяжении следующих тридцати лет.

Она не станет заставлять вас унижаться в караоке-баре в день вашего двадцать первого дня рождения только потому, что любит вас так сильно. Она не станет знакомить вас с коллегой или уговаривать своего парня устроить вам встречу только потому, что ей невыносимо видеть вас одну. Ваш психотерапевт не сядет в поезд, чтобы присутствовать на вашем девичнике, только для того, чтобы выпить за ваши злоключения, и не будет стоять рядом с вами на свадьбе, со слезами на глазах сжимая в кулаке пионы. Она может пообещать понять вас, но давайте посмотрим правде в глаза: ваш психотерапевт не будет отрываться от своей почасовой оплаты, чтобы отпраздновать рождение вашего ребенка, просто потому, что это так грандиозно, что у кого-то из вас родился ребенок.

Нет, это дивиденды от настоящей дружбы. А столько часов, проведенных в ношении душ, в автомобильных поездках, в избегании аварий и в заблуждении в плохих районах, - это инвестированный капитал. Терапевты заботятся о вас в практической манере и в той степени, в какой любой профессионал заботится о клиенте, - в течение "пятидесятиминутного часа", пока она принимает вашу страховку или вы остаетесь с положительным денежным потоком.

Социальный критик Кристофер Лаш однажды заметил, что терапия "одновременно объявляет пациента непригодным для управления собственной жизнью и отдает его в руки специалиста". И я не мог не вспомнить о положении Бекки, когда прочитал следующее высказывание Лаша: "По мере того как терапевтические точки зрения и практика получают общее признание, все больше людей оказываются лишенными, по сути, права выполнять взрослые обязанности и становятся зависимыми от той или иной формы медицинского авторитета."

Терапия для каждого ребенка?

Подрастающее поколение уже получило много терапии. Благодаря искусственному интеллекту ливень скоро может превратиться в наводнение. Об этом мне сообщили четыре разных венчурных капиталиста: Большие технологии уже совершают революцию в области психического здоровья, создавая приложения, которые вскоре смогут обеспечить терапией каждого отдельного ребенка.

Желая познакомиться с будущим психотерапевтом моих детей, я зарегистрировалась на сайте myala - приложения для отслеживания самочувствия, "доступного любому студенту старше 16 лет". Мой сеанс начался с "регистрации", чтобы оценить мое текущее психическое состояние.

Вот шесть из первых десяти вопросов, которые задал мне мой робот-терапевт:

"Насколько одиноко вы себя чувствуете?"

"Как вы себя чувствуете?"

"Насколько сильно вы сейчас переживаете?"

"Как ты себя чувствуешь сейчас?"

"Как часто вы чувствуете себя обделенным?"

"Насколько грустно тебе сейчас?"

Возможно, вы, как и я, задаетесь вопросом: Что за чертовщина - спрашивать о том, как вам грустно, шестью разными способами у строки кода, неспособной позаботиться о том, чтобы вас выпороли на улице? Казалось, что этой серии вопросов достаточно, чтобы расплющить начинку практически любого человека. Я попытался отказаться от опроса. Он не позволил мне этого сделать.

Оказывается, если вы не готовы признаться ИИ в том, как вам одиноко, вы получите уведомление, напоминающее о том, что и это вам не удалось.

Некоторые из этих приложений облегчают терапию с реальным человеком. Некоторые соединяют подростков с психотерапевтами, которые проводят терапию по смс, чтобы не беспокоить их личной беседой (Charlie Health), или с многочисленными психотерапевтами, которые будут заниматься Zoom. Есть приложения, которые подбирают для безрульных людей всевозможных лайф-коучей (BetterUp). Приложения, позволяющие маленьким детям ("в возрасте от 0 до 14 лет") и их родителям отслеживать свое настроение (Little Otter).

Многие оздоровительные приложения уже отказались от модели "человек-терапевт", сделав "терапию" бесплатной для любого ребенка, имеющего доступ к iPad. "Терапия без терапевта" - это решение Больших Технологий, позволяющее сделать терапию масштабируемой и способной удовлетворить безграничный спрос общества, одержимого терапией. Интеграция искусственного интеллекта может вскоре полностью исключить терапевтов из процесса. И цель почти всех этих приложений - девиз и миссия стартапа Talkspace, специализирующегося на психическом здоровье: "Терапия для всех". Каждый ребенок.

Более трех миллиардов долларов инвестиций влилось в технологические стартапы в области психического здоровья всего за пятнадцать месяцев после появления COVID-19. Терапия и ее ятрогенные эффекты распространяются на все население.

В рекламных материалах, которые стартапы в сфере психического здоровья демонстрируют потенциальным инвесторам, говорится о том, что плохое психическое здоровье подрастающего поколения открывает немыслимые возможности для бизнеса. Они утверждают, что каждый шестой ребенок в США "страдает расстройством психического здоровья". Без смущения и извинений в одном из внутренних питчей для инвесторов дети и молодые люди в возрасте от шестнадцати до двадцати шести лет названы "плацдармом".

Прежде чем отдать нежную психику каждого ребенка в руки тотализирующих и неизбирательных вмешательств в психическое здоровье, стоит внимательно изучить уже предпринятые усилия. В лучшем случае они не смогли облегчить те состояния, которые, как они утверждают, лечат. Но гораздо более вероятно, что методы и способы лечения, которые пропагандируют и распространяют специалисты по психическому здоровью, уже делают молодых людей более больными, печальными и боящимися взрослеть.

Глава 3.

Плохая терапия

Когда ему было два года, Камило Ортис и его родители нелегально въехали в США из Колумбии. Не зная английского языка и не имея права даже на государственную помощь, они поселились в однокомнатной квартире в подвале в Квинсе. Отец Ортиса придумал ряд схем, чтобы прокормить семью - многие из них были незаконными.

Когда Ортису было одиннадцать, его родители развелись. Когда Ортису было семнадцать, его отец был пойман за перевозкой 300 000 долларов наличными в багажнике своей машины. Его отец был арестован, осужден и заключен в тюрьму за отмывание денег.

Но Камило Ортис вступает в нашу историю не как пациент. Он - профессор, ведущий детский и подростковый психолог. И у него есть свой взгляд на то, как психотерапевты должны лечить тревожных, беспокойных и подверженных стрессу детей.

Например, Ортиз опасается, что многие виды терапии, направленные на детей, бесполезны. "Играть с детьми в своем кабинете - это довольно легкая работа, поэтому стимулы совсем не те", - сказал мне Ортис. Я мог бы отлично зарабатывать, если бы просто сказал: "Конечно, приводите своего ребенка, я поиграю с ним в блоки, и мы займемся игровой терапией". И это не принесло бы им никакой пользы. И у меня было бы столько дел, сколько я захочу".

Хотя он получает несколько звонков в неделю от родителей, умоляющих его принять их маленьких детей на индивидуальную терапию, он всем им отказывает. По словам Ортиса, для большинства проблем индивидуальная терапия практически не имеет доказанной пользы. "Доказательства довольно очевидны, что более эффективны подходы, основанные на родительском подходе". Это значит, что терапевт должен лечить тревогу ребенка, обращаясь к его родителям. Родители часто невольно передают детям свою собственную тревожность. И родители находятся в наилучшем положении, чтобы помочь ребенку справиться с его тревогами на постоянной основе.

И все же многие психотерапевты не только предлагают индивидуальную терапию маленьким детям, но и практикуют такие техники, как "игровая терапия", которые продемонстрировали скудные доказательства пользы для детей. На самом деле, существует очень мало доказательств того, что индивидуальная (один на один) психотерапия вообще помогает маленьким детям.

Но почему индивидуальная терапия не работает для маленьких детей? Если это хорошо для гусят, то почему не для гусят? "Возьмем тревожного пятилетнего ребенка, - говорит Ортиз. "Допустим, я лучший психотерапевт в мире и научу ее потрясающим техникам работы с тревогой в понедельник в четыре часа дня. И что, мы должны поверить, что в пятницу, когда у нее дисрегуляция и тревога, в возрасте пяти лет она вспомнит, о чем мы говорили, и сможет применить сложные техники в момент дисрегуляции?" - риторически спрашивает он. "Я не могу заставить взрослых делать это. С детьми это просто не работает". По словам Ортиса, гораздо эффективнее научить родителей, которые проводят со своими детьми много часов в день, лучшим техникам, чтобы, например, избавить ребенка от страха спать одному.

Кроме того, дисбаланс сил между терапевтом и ребенком в интенсивном контексте индивидуальной терапии просто слишком велик, говорит он мне. Детей легко убедить в чем-либо. Вспомните терапию восстановленной памяти - мрачный эпизод в истории психиатрии, когда терапевты непреднамеренно внушали детям-пациентам ложные воспоминания.

-

Я встретился с Ортисом в его доме в стиле тюдор в Форест-Хиллз, Квинс, где он живет с сыном, элегантной женой и собакой Песто. (Его дочь уже уехала в колледж.) Ортис выглядит так, будто только что вышел из каталога Brooks Brothers. Подтянутый и аккуратный, он носит очки с черепаховыми стеклами, брюки и свитер с молнией на шее. Его внешность наводит на мысль о детстве, проведенном за изучением латинских склонений, пансионе в Эксетере, лете в Монтауке. Он не погряз в лишениях, пока результаты тестов в начальной школе не обеспечили ему место в престижной средней школе Хантер-колледжа. Там он впервые оказался в окружении "только очень умных детей, у которых были большие надежды на получение образования". Их амбиции были заразительны или, по крайней мере, поучительны. Он понял, что и у него самого были высокие амбиции.

Сегодня Ортис - профессор клинической психологии в Университете Лонг-Айленда, где он обучает психологов и проводит исследования в области лечения детской и подростковой тревожности и депрессии. Что же делает человека хорошим психотерапевтом для подростков? Прежде всего, по его словам, хороший терапевт не относится к терапии с подростком как к аннуитету. "Если ваш терапевт не говорит с вами о прекращении [психотерапии] во время первой сессии, это, вероятно, не очень хороший терапевт".

Ортис абсолютно верит в оздоровительную силу конкретных видов терапии, особенно когнитивно-поведенческой и диалектической (известной как CBT и DBT) для коррекции таких заболеваний, как тиковые расстройства, аффективные расстройства и обсессивно-компульсивное расстройство. Ортис - когнитивно-поведенческий терапевт, и он использует его методы для помощи семьям детей, страдающих от таких заболеваний, как хронический энурез. Он видел, как это улучшает жизнь его пациентов. Но он достаточно уважает силу терапии, чтобы отвергнуть идею о том, что все должны проходить терапию, которую Ортис уподобляет хирургу, который рискует: Ну, он выглядит здоровым, но давайте вскроем его и посмотрим, что мы найдем.

Терапия, когда она работает со взрослыми, получает свою силу благодаря тому, что пациент сам принимает ее. Но ребенок или подросток, пришедший на терапию, неизменно делает это потому, что его принудил взрослый. А иногда и вовсе нет никакого согласия. Тогда терапевту приходится льстить или развлекать подростка, избегая неприятного труда, который в лучшем случае представляет собой терапия. А если подростка все еще не удалось убедить, все можно разъяснить более четко: Мама считает, что все, что с тобой не так, достаточно серьезно, чтобы выложить 250 долларов за час.

Как бы мы ни старались "дестигматизировать" терапию, послание любому ребенку-пациенту будет двойным: ваша мама считает, что с вами что-то не так, и ваша проблема выше ее понимания. Почти обязательно присутствие посредника изменит отношения родителя с ребенком, независимо от того, осознает он это или нет.

Для тех, кто подсчитывает ятрогенные риски психотерапии с детьми один на один, это: деморализация (убеждение подростка в том, что с ним что-то не так) и подрыв родительского авторитета (мама не может справиться с твоими проблемами, поэтому она наняла кого-то, кто может - кого-то, кто разбирается в тебе лучше, чем она). И все это ради процесса с сомнительными шансами на успех.

Ортис рассказывает своим клиентам о риске ятрогенеза, потому что хочет, чтобы они были готовы к ятрогенным последствиям; он хочет, чтобы они избежали вреда. "Я говорю со своими клиентами о том, что в определенном проценте случаев людям становится хуже во время терапии. Это не такой уж большой процент, но такое может случиться", - говорит он.

Это показалось мне не только разумным, но и мудрым. После интервью с Ортисом любой психолог, психиатр или терапевт, которому я начну доверять, должен будет сначала серьезно отнестись к возможности того, что терапия может навредить. К счастью, я нашел дорогу к сорока пяти академическим психологам и пятнадцати психиатрам, многие из которых имели международную репутацию, и все они свободно признавали возможность ятрогенеза. (Некоторые из них были авторами книг и статей на эту тему).

Как выглядит плохая терапия, задался я вопросом. Если бы садист хотел вызвать тревогу, депрессию, чувство неспособности или отчужденности в семье, какие методы он бы использовал? Каким образом злобный мастер может вовлечь целое поколение в тиранию чувств? Нравится это.

Шаг первый: научите детей внимательно относиться к своим чувствам

Юлия Ченцова Даттон возглавляет лабораторию культуры и эмоций в Джорджтаунском университете. Я отправилась в Вашингтон, чтобы встретиться с ней в надежде, что она прольет свет на то, почему американские дети, в частности, испытывают такие серьезные трудности с эмоциональной регуляцией.

"Я занимаюсь исследованием эмоций", - сказала пикси, советская эмигрантка, когда мы осматривали ее лабораторию. "Эмоции очень сильно реагируют на наше внимание к ним. Определенные виды внимания к эмоциям, фокусировка на них, могут усиливать эмоциональный дистресс. И меня беспокоит, что, когда мы пытаемся помочь нашим молодым взрослым, помочь нашим детям, мы лишь подливаем масла в огонь".

За три часа нашего общения Ченцова-Даттон рассказала мне о своих кросс-культурных исследованиях, в которых она сравнивала эмоциональные реакции молодых людей на стрессовые факторы в Японии, России и Китае. Она также показала мне комнату в своей лаборатории, где она прикрепляет электроды к испытуемым и наблюдает за ними через одностороннее окно, пока они смотрят видео, предназначенное для психологической провокации. Нетрудно догадаться, почему ей нравится ее работа.

Богатый эмоциональный словарь может помочь детям описать свои чувства. Но многие из наших терапевтических вмешательств в работу с детьми, по ее словам, выходят далеко за рамки этого. "Мы, по сути, говорим им, что этот глубоко несовершенный сигнал" - то есть то, что они чувствуют, - "всегда валиден, его всегда важно отслеживать, обращать на него внимание, а затем использовать, чтобы направлять свое поведение, использовать его, чтобы направлять то, как вы действуете в той или иной ситуации".

Придавать чрезмерное значение своим эмоциям - все равно что встать на вращающийся стул, чтобы достать что-то на высокой полке. Эмоции, скорее всего, выскочат из-под ног, все ролики и все остальное. Хуже того, внимание к нашим чувствам часто приводит к их усилению. Если заставлять детей концентрироваться на своих эмоциях, это может побудить их быть более эмоциональными.

Ченцову-Даттон беспокоит, что так много терапевтических вмешательств в работу с детьми исходит из представления о том, что дети должны придавать большое значение своим чувствам. Эмоции не только нестабильны, но и легко поддаются манипулированию, сказала она, намекая на то, что может заставить меня чувствовать все что угодно, если очень захочет. Задавая кому-то ряд наводящих вопросов или делая определенные заявления, можно надежно спровоцировать определенную эмоциональную реакцию. ("Это так просто", - сказала она).

В таком индивидуалистическом обществе, как наше, мы склоняемся к ошибочному мнению, что чувства точно сигнализируют о том, кем мы являемся в данный момент. Но на самом деле "чувства реагируют на очень многие сигналы и поэтому так часто ошибаются".

Гнев, который вы испытываете, не обязательно указывает на то, что вы правы или что кто-то поступил с вами несправедливо. Вы можете испытывать зависть к другу, хотя на самом деле не хотели бы иметь то, что есть у него. Вы можете чувствовать себя любимым человеком, который плохо с вами обращается, или обижаться на того, кто относился к вам только по-доброму. Чувства постоянно обманывают нас.

Взрослые должны рассказывать детям о том, насколько несовершенными и ненадежными могут быть их эмоции, считает Ченцова Даттон. Очень часто дети должны скептически относиться к тому, что их чувства отражают точную картину мира, и даже полностью игнорировать свои ощущения. (Вы правильно поняли: здоровая эмоциональная жизнь предполагает определенную долю ежедневного подавления.

Как ребенок сможет продержаться весь учебный день, если он так и не научился откладывать в сторону свои обиды и концентрироваться на уроках? Как она сможет стать хорошим другом, если ее собственные чувства всегда, в любой момент, будут на первом месте? Как она сможет справиться с работой?

Она не может. Не сможет. Они не могут.

Но разве не полезно регулярно интересоваться чувствами детей? Терапевты, учителя и родители в Америке, похоже, считают, что наводить справки - это все равно что выставлять градусник у входной двери: безобидно и иногда полезно.

Майкл Линден, профессор психиатрии из университетской клиники Шарите в Берлине, считает, что это ужасная практика. "Спрашивая кого-то "как вы себя чувствуете?", вы вызываете негативные чувства. Этого делать не следует".

Почему? спросил я. Если вы каждое утро спрашиваете: "Как мы себя сегодня чувствуем, Брейден?", разве ребенок не может дать как положительный, так и отрицательный ответ?

Это неправда, - ответил Линден. "Никто не чувствует себя прекрасно", - сказал он. "Никогда, никогда. Сядьте в автобус и посмотрите на людей напротив вас. Они не выглядят счастливыми. Счастье - это не эмоция дня".

-

Линден - всемирно известный эксперт по ятрогенным последствиям терапии. После того как я прочитал одну из его работ о самых безрассудных приключениях психотерапии, мы договорились встретиться за Zoom. Красивый и веселый, он, очевидно, любит подшучивать над американцами - что, как я узнал, немецкие и североевропейские ученые находят почти неотразимым. У Линдена полная голова аккуратных седых волос, широкая улыбка и спортивное выражение неприязни.

Если проследить за эмоциями человека в течение дня или даже недели, сказал мне Линден, то, по статистике, счастье - очень редкая эмоция. Из шестидесяти тысяч секунд бодрствования в день лишь крошечный процент проходит в состоянии, которое мы бы назвали "счастливым". Большую часть времени мы просто "в порядке" или "отлично", пытаясь игнорировать какой-то незначительный дискомфорт: чувство усталости, упадка сил, расстройства, стресса, раздражения, аллергии или боли. Если регулярно предлагать человеку задуматься о своем текущем состоянии, то, если он будет честен, он получит массу негативных ответов.

Линден заметил мое удивление и попросил подумать, как я себя чувствую во время интервью. Я склонялась к ответу "хорошо", но он вклинился: "Вы не чувствуете себя счастливой в этот момент. Вы концентрируетесь на интервью".

Он был прав. Когда мы разговаривали, в Калифорнии было пять утра, а я, мягко говоря, не любитель утреннего отдыха. Я прекрасно понимала, что трое спящих детей этажом выше могут в любой момент проснуться и прервать интервью. Мне не нравилось, как устало я выгляжу на своей веб-камере. Выделив каждую свободную минуту на сон, я не успела нанести макияж. Я не выпила свой утренний кофе.

Линден выглядел расслабленным в своем свитере из мериносовой шерсти, но я была бледной и изможденной, напрягаясь, чтобы казаться острее, чем я себя чувствовала, пытаясь уловить смысл его слов сквозь резкие пикеты его акцента. Так что не "счастлив", нет. Линден была права. Более четкое осознание и уточнение своих текущих чувств вызывало у меня в основном негативный самоанализ.

Я вспомнила друзей Норы и подумала, кому из них помогло бы более пристальное внимание к их чувствам. Не тем, кто боролся с глубоким психическим расстройством. И уж точно не тем, кто, по словам Норы, склонялся к своим диагнозам, преувеличивая симптомы.

Но есть еще большая проблема в том, чтобы просить детей снова и снова размышлять о своих чувствах, сказала мне Линден. Это связано с психологической ориентацией.

Психологи изучили душевные состояния, которые, как правило, делают нас более успешными, какие бы задачи мы ни решали. Есть как минимум два, которые мы можем принять: "ориентация на действие" и "ориентация на состояние". Принятие ориентации на действие означает сосредоточение на предстоящей задаче без учета текущего эмоционального или физического состояния. Ориентация на состояние означает, что вы думаете в основном о себе: о том, насколько вы готовы в данный момент, о том, как вы переживаете из-за сообщения, оставшегося без ответа, о легком колючем раздражении в горле, о том, что в вашей шее завелся хруст. Принятие ориентации на действие, как выяснилось, значительно повышает вероятность того, что вы выполните задачу.

Наши лучшие тренеры знают это инстинктивно. Вспомните, как они мотивируют команду перед игрой: Мы можем это сделать! говорят они. Уиггинс, ты будешь прикрывать одиннадцатого номера, как будто ты его тень. Тайлер, следи за штрафами. Защита - вы будете оказывать давление на их КБ, я хочу видеть срывы и сэки. Нападающие, поднимите голову, сохраняйте спокойствие, делайте чистые блоки. Сосредоточьтесь, сосредоточьтесь, сосредоточьтесь на предстоящей задаче!

Они не говорят: Давайте послушаем, что чувствует каждый из вас. Тайлер, начнем с тебя. Все еще переживаешь из-за развода родителей? Если вы хотите побеждать - если вы хотите чего-нибудь добиться, - одно из худших занятий, которое вы можете сделать, это заняться своими разочарованиями, дискомфортом и болезненными отношениями прямо сейчас. Ни один главный тренер не просит своих игроков подумать о своих чувствах в перерыве, потому что мысли о себе разрушают вашу способность добиваться поставленных целей.

"Ориентация на государство мешает вам добиться успеха во всем, - говорит Линден.

Я спросил Линдена, что бы он ожидал увидеть в обществе, где детей постоянно поощряли бы прислушиваться к своим чувствам.

"Если вы начинаете свой день с вопроса о том, счастливы ли вы, результат может быть только один - вы несчастливы. И тогда вы думаете, что вам нужна помощь, чтобы стать счастливым. И тогда вы идете к психотерапевту, и в итоге он делает вас по-настоящему несчастным".

Но почему нельзя всегда отвечать "Я счастлив"?

Потому что это никогда не будет правдой, говорит Линден. А время, потраченное на ответ на этот вопрос, лишь отдаляет нас от любой осязаемой цели и удовлетворения от ее достижения.

Второй шаг плохой терапии: побуждение к размышлениям

У каждого из нас есть подруга, которая проводит слишком много времени, зацикливаясь на своем бывшем. Это руминация, стиль мышления, характеризующийся задумчивостью над прошлыми травмами и личными проблемами. Высказывание может принести облегчение, но повторное переживание той же самой боли может стать патологией. Это также один из самых значительных ятрогенных рисков терапии.

Лейф Кеннайр, всемирно известный специалист по лечению тревоги, депрессии и обсессивно-компульсивного расстройства, изучает расстройства руминации. Профессор психологии личности в Норвежском университете науки и технологии, Кеннайр также написал книгу (к сожалению, на норвежском языке), в которой подробно описал, как терапия может стать контрпродуктивной.

"Попытки заставить пациента задуматься о своем прошлом, о том, как все пошло не так, что могло бы быть лучше и как должно быть иначе, что может произойти, каков наиболее вероятный исход и так далее - многие из этих различных вмешательств на самом деле усиливают тревогу и руминацию", - сказал он мне в интервью Zoom. Вместо этого, когда пациенты приходят с депрессией или генерализованным тревожным расстройством, терапевты "должны проводить вмешательства, направленные на устранение тревоги и руминации". То есть хороший терапевт должен делать то, что делают когнитивно-поведенческие терапевты: доказать пациенту, что руминация - это непродуктивный способ мышления, и научить его прекращать ее.

К тому времени, когда я разговаривал с Кеннайр, несколько психотерапевтов заверили меня, что нет никаких доказательств того, что современные молодые люди более подвержены депрессии, чем предыдущие поколения. Я спросила Кеннайра, как мы можем быть уверены, что молодые люди не просто более "открыто" говорят о своем плохом психическом здоровье?

Ответ Кеннайра был элегантен и поразителен: чрезмерная склонность говорить о своей эмоциональной боли сама по себе является симптомом депрессии. "Если вы делаете это" - постоянно озвучиваете свои негативные мысли или личные проблемы - "вы, по крайней мере, со-руминация. Но я считаю, что они размышляют больше. А руминация - главный предиктор депрессии".

Третий шаг плохой терапии: Сделайте "счастье" целью, но вознаградите эмоциональное страдание

Проведите полдня в кругу семей с маленькими детьми, и вы услышите, как родители будут проверять, что их дети наслаждаются мороженым, радуются школе на следующий день, что им было весело в парке. Во многих отношениях мы сигнализируем детям: ваше счастье - это высшая цель, это то, ради чего мы все живем.

Согласно лучшим исследованиям, мы все делаем неправильно. Если бы мы хотели, чтобы наши дети были счастливы, последнее, что мы бы сделали, - это сообщили, что счастье - это цель. Чем энергичнее вы охотитесь за счастьем, тем больше вероятность разочарования. Это верно независимо от объективных условий вашей жизни.

"Мы знаем, что погоня за позитивом для себя на самом деле связана с низким уровнем психологического функционирования - с более выраженными депрессивными симптомами", - сказала мне Ченцова Даттон. "Мы знаем, что люди, которые очень сильно желают быть счастливыми, не особенно счастливы, и что желание быть счастливым служит фактором уязвимости".

Вспомните своих бабушек и дедушек. Моя бабушка, выросшая в бедности, искренне радовалась необычным подаркам жизни: ложечке шоколадного мороженого, простому семейному дню рождения с невзрачным самодельным тортом, сувенирам с ивритскими буквами, оказавшимся в далеком сельском антикварном магазине. Каждый из них вызывал в ней спазматическое ликование человека, который никогда не ожидал, что его собственная жизнь будет наполнена счастьем.

Настаивая на том, чтобы счастье было их целью, мы помещаем детей в горнило. С одной стороны, "погоня за позитивом" приводит к усилению депрессии. По словам Ченцовой Даттон, чувство депрессии получает социальное вознаграждение. Таким образом, дети естественным образом "усиливают свой сигнал о том, как сильно они страдают".

Коди, выпускник государственной средней школы в Бруклине, сказал мне то же самое. Поколение назад дети могли отождествлять себя с тем, что Коди называет своими "сильными сторонами": спортсмен, популярный ребенок, член математической команды, королева красоты. Но сегодня это запрещено. "Сейчас отождествление себя со своими сильными сторонами не считается слишком крутым, потому что некоторые люди могут манипулировать вами, заставляя думать, что благодаря этому вы находитесь в привилегированном положении".

Что плохого в том, что вы отождествляете себя со своими проблемами? "Ну, я вижу, что они не пытаются их решить".

Коди постарался объяснить, что речь идет не о тяжелых депрессантах, а об обычных детях. Как только они получают одобрение от других учеников за свои психические расстройства, "они не могут выбраться из этой колеи", - сказал он.

Четвертый шаг терапии плохого поведения: Утверждайте и принимайте детские тревоги

Мейсон будет есть только лапшу с маслом. Харпер боится собак. Не могли бы вы поместить вашу собаку в клетку на время нашего визита? Или от терапевта: Похоже, у вашего ребенка тревога, связанная с тестированием. Я напишу ей записку, чтобы в школе ей давали тесты без времени. Звучит знакомо?

Терапевты - не единственные, кто подтверждает и учитывает тревожность детей. Родители делают это постоянно. Но терапевты делают это, претендуя на лечение. "Терапевты могут непреднамеренно внушать клиентам, что они должны быть очень обеспокоены стимулами, вызывающими тревогу", - сказал мне Ортиз. "Мы обнаружили, что терапевты, которые сами являются тревожными людьми, склонны проявлять чрезмерную заботу при работе с клиентами".

Терапевт может принести ребенку кратковременное облегчение, согласившись с тем, что собаки могут быть страшными, и обдумав стратегии избегания шоколадного лабрадора по соседству. Но это также может усилить тревогу, внушив, что столкновение с собакой подобно встрече с горным львом: чрезвычайная ситуация, требующая полномасштабных действий по уклонению. Так что да, терапевты могут усилить чрезмерные страхи ребенка или подростка. Терапевты могут усугубить тревогу ребенка.

Основной принцип таких терапий, как CBT, заключается в том, что крайняя неприязнь ребенка, скажем, к грязи, может быть основана на ложной вере в то, что грязь вредна. Лучший способ разрушить это дезадаптивное убеждение - обеспечить ребенку прямой и многократный контакт именно с тем, чего он боится. Если ваш ребенок боится собак, предложите ему погладить собаку. Для пациента с обсессивно-компульсивным расстройством, страдающего гермофобией и моющего руки по сто раз в день, терапевт может настоять, чтобы пациент потрогал унитаз и, в конце концов, сунул руку в грязный бачок. Однажды Ортис заставил пациента сделать это, а затем вытереть руку о подушку и спать на ней.

"Как только они смогут подвергать себя таким возмутительным воздействиям, обычные страхи, о которых они обычно беспокоятся, покажутся им не такими уж большими. Прикосновение к собственной дверной ручке после того, как вы засунули руку в унитаз, меркнет по сравнению с этим".

"Экспозиционная терапия" - это метод CBT, в котором пациента побуждают столкнуться с тем, что причиняет ему дискомфорт. Это один из немногих методов терапии с доказательной историей пользы. Хотя многие терапевты утверждают, что используют методы CBT, лишь малая часть из них обучена им или практикует их методы, основанные на доказательствах.

Школьные психологи и консультанты так часто поступают наоборот: укрепляют тревогу ребенка путем одобрения и приспособления. Они вмешиваются в работу учителя, якобы от имени ребенка, чтобы облегчить домашнюю работу или дать индивидуальные задания, если стандартная учебная программа кажется слишком напряженной. Все это не способствует развитию естественных ресурсов ребенка, позволяющих ему справляться со своими тревогами или преодолевать стрессовые ситуации.

Приспособление лишает детей возможности бросить вызов и делает их "фактически менее способными", - говорит Ортис. Заставьте ребенка спать в доме, окруженном обычными звуками храпящих братьев и сестер, свистом ветра или скрипом балок, и в конце концов он уснет. Более того, она поймет, что может это сделать.

Ортис подчеркнул, что всем нам нужно практиковаться в преодолении дискомфорта - как эмоционального, так и физического. Если мы получаем необходимую практику, то лучше переносим дискомфорт. Если же нет, то мы можем стать еще хуже. И все же многие взрослые стремятся вычеркнуть из жизни детей все раздражения и неудобства, как будто это токсины.

Я спросила нейропсихолога и автора книги Риту Эйхенштейн, почему сегодня у детей так много фобий и тревожности. "Происходит сенсорная депривация. Как только ребенок возвращается домой из больницы, он оказывается в автокресле, лицом назад", - сказала она. "Нетронутая детская. Теперь там все тихо. Все они пользуются звуковыми аппаратами. Они не пачкаются. Они не на улице в грязи. У них нет этого обычного хаоса".

Изгнание нормального хаоса из мира ребенка прямо противоположно тому, что вы бы сделали, если бы хотели вырастить взрослого, способного наслаждаться присущей жизни горечью, маленькими радостями, которые вы могли бы никогда не заметить, если бы ваша жизнь была парком развлечений, сплошной сахарной ватой и аттракционами без трения. И все же, подумайте, как мы поступаем. Мы умоляем врачей дать нашим детям противотревожные препараты, учителей - проводить тесты без зачета. Мы покупаем пластиковые козырьки, чтобы вода в ванной никогда не попадала в глаза нашим малышам, и тщательно удаляем семена кунжута из булочек для гамбургеров. Мы не просто сводим себя с ума. Мы делаем наших детей более боязливыми и менее терпимыми к окружающему миру.

Плохая терапия Шаг пятый: Контролируйте, контролируйте, контролируйте

В прошлые десятилетия родители в основном беспокоились о физических опасностях для детей: незнакомцы, переход улицы и тому подобное. Но когда воспитание приняло терапевтический характер и мы стали беспокоиться об эмоциональном ущербе, мы поняли, что никогда не сможем отвести взгляд. В конце концов, ребенок, сломавший руку, издает крик. Но ребенок, травмированный дразнилкой, не издает ни звука. Нам требовалось гораздо больше информации, причем круглосуточно. Нам нужны были взрослые, следящие за нашими детьми: терапевты, школьные психологи и консультанты, готовые провести инфракрасную тепловизионную съемку эмоциональной жизни наших детей. Мы ожидали, что они будут следить за ситуацией и сообщать нам о ней.

"Современные дети всегда находятся в ситуации наблюдателя", - говорит Питер Грей, профессор психологии Бостонского колледжа и автор классического вводного учебника по психологии. "Дома за ними наблюдают родители. В школе за ними наблюдают учителя. Вне школы они занимаются под руководством взрослых. У них почти нет личного пространства".

Потребовалось всего лишь минутное размышление, чтобы понять, что это правда и что это кардинальное отличие от опыта предыдущих поколений. В школе у моих детей есть "контролеры на переменах" - учителя, которые ввязываются в каждый спор во время игры и предупреждают детей, когда обезьяньи брусья могут быть мокрыми от дождя. В автобусе - "автобусные контролеры". После школы многие дети, которых я знаю, отправляются на запланированные занятия - боулдеринг, укулеле или джиу-джитсу - под руководством взрослого.

Можно подумать, что это лучше, чем отпускать детей бродить по миру без присмотра. Взрослые обычно демонстрируют лучшее поведение, чем дети. Родители дают лучшие советы, чем друзья. Учителя, скорее всего, будут настаивать на соблюдении справедливых правил и пресекать хулиганство. И все они будут следить за тем, чтобы дети не экспериментировали в сексуальном плане или с наркотиками. Больше контроля - это лучше, не так ли?

На самом деле, говорит Грей, добавление контроля в жизнь ребенка функционально равносильно добавлению тревоги. "Когда психологи проводят исследования, в которых они хотят добавить элемент стресса и сравнить людей, делающих что-то в условиях стресса и без стресса, как они добавляют стресс? Они просто добавляют наблюдателя", - говорит Грей. "Если за вами наблюдает человек, который, похоже, оценивает вашу работу, это и есть стресс".

В прошлом поколении мы привыкли считать время, проведенное без присмотра, опасным - местом для детских травм, издевательств и жестокого обращения. Лучше, чтобы контролер на перемене установил четкие правила игры в кикбол на школьном дворе и настоял на том, чтобы все играли честно, чем ребенок будет чувствовать себя обделенным. Лучше нанять контролеров в автобусе, чем рисковать тем, что какой-то ребенок возьмет чужие деньги на обед. Пусть лучше родители отслеживают местонахождение подростков с помощью приложений, чем будут гадать, где они находятся, и верить, что они благополучно доберутся до дома. Но этот постоянный контроль заразил детство стрессом.

Правда, подростки не могут вступать в сексуальные отношения, если за ними наблюдают. Но они также не могут вступать в интимные отношения, отмечает Грей. Иными словами, "свидание под присмотром" - это вовсе не игра, если вы имеете в виду эволюционную деятельность, которая дает огромные психосоциальные преимущества и учит нас ладить с другими людьми.

Настоящая игра, полезная для развития, предполагает риск, переговоры и уединение от взрослых: форт или домик на дереве, построенный, чтобы закрыть взрослым обзор. Вместо этого, предупреждает Грей, мы живем в условиях "эксперимента по лишению игры", когда учителя, родители и терапевты бесконечно инструктируют детей о чувствах и эмоциях, но редко предоставляют им пространство или уединение для развития тех способностей, которые являются предметом их бесконечных наставлений. "Мы убрали то, что радует детей, и заменили это вещами, вызывающими тревогу, а они вызывают тревогу и у нас с вами", - говорит он.

То, что радует детей: опасность, открытия, грязь. Игры, правила которых они придумали вместе с тем нелепым набором персонажей, которых они называют друзьями. Их сердца не обманут мамины симулякры: гипоаллергенная, нетоксичная "слизь", которую она просит всех детей сделать вместе с ней из набора, пришедшего с Amazon. Разве это не весело? Это так мерзко! Правда, девочки?! Вполне безобидно, но это не помогает ребенку выпустить пар, проверить свои границы или договориться о взаимоотношениях со сверстниками. Это не помогает ей познать себя и в процессе узнать, какие виды деятельности или людей она может однажды полюбить.

Плохая терапия Шаг шестой: Свободно расставляйте диагнозы

Ваш пятилетний сын бродит по классу своего детского сада, отвлекая других детей. Учительница жалуется: он не может высидеть ее увлекательные уроки по изучению двух звуков, которые произносит буква э. Когда учительница приглашает всех детей сесть с ней на ковер для исполнения песни, он смотрит в окно, наблюдая за танцующей по ветке белкой. Она хотела бы, чтобы вы отвели его на обследование.

И вы так и делаете. Это хорошая школа, и вы хотите понравиться учителю и администрации. Вы ведете его к педиатру, который говорит вам, что это похоже на СДВГ. Вы чувствуете облегчение. По крайней мере, вы наконец-то знаете, в чем дело. Приступайте к лечению, которое превратит вашего сына во внимательного ученика, каким его хочет видеть учитель.

Но получение диагноза для вашего ребенка не является нейтральным действием. Нет ничего страшного в том, что ребенок вырастет с верой в то, что с его мозгом что-то не так. Даже профессионалы в области психического здоровья с большей вероятностью будут интерпретировать обычное поведение пациента как патологическое, если их проинформируют о его диагнозе.

"Диагноз означает, что у человека не просто есть проблема, а он болен", - говорит доктор Линден. "Один из побочных эффектов, который мы наблюдаем, заключается в том, что люди узнают, насколько сложна их ситуация. Раньше они об этом не думали. Это деморализация".

Наше благородное стремление общества к дестигматизации психических заболеваний также не защищает подростка от детерминизма, который настигает его - осознания ограниченности - после постановки диагноза. Даже если мама облекла это в радостную речь, он все равно улавливает суть. Трудотерапевт признал его неспособным к обучению, а нейропсихолог - нейродивергентом. У него больше нет возможности перестать лениться. Его чувство собственной значимости уменьшилось. Официальное заключение врача означает, что он не может самостоятельно улучшить свои обстоятельства. Только наука может его исправить.

Идентификация серьезной проблемы часто оказывается правильным решением. Друзья, которые годами страдали от дислексии, рассказывали мне, что открытие названия их проблемы (и следствие: что они не глупые) принесло каскадное облегчение. Но я также разговаривал с родителями, которые отправились за диагнозом - в одном случае для совершенно нормального дошкольника, который не слушал свою мать. Иногда мальчик выходил из себя или бил ее. Ему требовалась вечность, чтобы надеть ботинки. Несколько нейропсихологов провели обследование и решили, что он "в пределах нормы". Но родители продолжали искать, полагая, что непокорности ребенка должно быть какое-то объяснение. Они и не подозревали, что, купив диагноз, они, возможно, навяжут своему сыну новое, негативное представление о себе.

Плохая терапия Шаг седьмой: Наркотики

Сначала ставится диагноз, затем назначаются лекарства. Но если бы "Лексапро", "Риталин" и "Аддерол" были решением проблемы, снижение уровня психического здоровья молодежи закончилось бы десятилетия назад.

Изменение химического состава мозга вашего ребенка - это самое серьезное решение, которое вы когда-либо принимали в качестве родителя. Но для многих детских психиатров и слишком многих педиатров это не более чем формальная подпись и отрыв листа, приклеенного к рецептурному бланку.

Стивен Холлон занимает должность профессора психологии в Университете Вандербильта, где он изучает этиологию и лечение депрессии. "Вы должны быть очень осторожны, начиная давать детям и подросткам антидепрессанты", - сказал он мне. Еще более категоричен он в отношении противотревожных препаратов, таких как Ксанакс и Клонопин. "Все, что заставляет вас чувствовать себя лучше в течение тридцати минут, будет вызывать как минимум психологическое и физиологическое привыкание, а скорее всего, и то, и другое".

Я спросил Холлона, стоит ли в отсутствие серьезного психологического кризиса прерывать развитие подростка, вводя антидепрессанты. Эволюционные биологи сказали бы "нет". Эволюционный биолог сказал бы, что это часть жизни. Вы учитесь справляться с горем, вы учитесь справляться с потерей, - говорит он. Нам необходимо развивать эти способности для собственного выживания". "То, что вы можете научиться делать - иногда это немного больно, иногда страшно. Но те вещи, которые вы можете научиться делать, - лучше научиться делать их, чем полагаться на химические вещества".

Для детей и подростков доказательств эффективности антидепрессантов гораздо меньше, чем для взрослых пациентов. Доказательная база гораздо меньше, чем для взрослых. А дети, по определению, являются подвижной мишенью, претерпевающей изменения так быстро, что врачи рискуют принимать лекарства от обстоятельств, которые скоро окажутся в зеркале заднего вида.

Есть и болезненные побочные эффекты лекарств, навязанные подростку, который и без того испытывает трудности: увеличение веса, бессонница, снижение полового влечения, тошнота, усталость, нервозность, риск привыкания и, конечно, иногда жестокая ломка. Суицидальность остается побочным эффектом антидепрессантов по не вполне понятным причинам.

Но, возможно, самый страшный риск антидепрессантов, противотревожных препаратов и стимуляторов - это основной эффект самих препаратов: поместить молодого человека в медикаментозное состояние, пока он еще не привык к ощущениям и посадке собственной кожи. Заставляя его чувствовать себя менее похожим на себя, лишая его возможности когда-либо ощутить острые ощущения неопосредованной когнитивной остроты, жгучую праведную ярость, животное стремление найти возможность - роман, позицию, место в команде - и прыгнуть за ней. Заставляя его играть роль удаленного зрителя в своей собственной жизни.

Многие взрослые, привыкшие принимать ксанакс, чтобы пережить трудную минуту, испытывают искушение применить его и к своему страдающему подростку. Но последствия начала приема психотропных препаратов для ребенка несравнимо другие. Каждый опыт жизни ребенка - так много "первых" - теперь будет опосредован этим химическим сопровождающим: каждый триумф, каждое желание и угрызения совести. Когда вы начинаете давать ребенку лекарства, вы рискуете отучить его от жизни в тот самый момент, когда он учится выверять риски и справляться с жизненными трудностями. Если вы обезболиваете ребенка от превратностей успеха и неудач, любви, потерь и разочарований, когда он встречается с ними впервые, вы лишаете его эмоциональной мускулатуры, которая понадобится ему во взрослой жизни. Приняв лекарства, он, скорее всего, будет считать, что не сможет справиться с жизнью в полную силу, и благодаря подростковому возрасту, проведенному на них, он, возможно, даже окажется прав.

Если вы можете снять тревогу, депрессию или гиперактивность вашего ребенка, не прибегая к лекарствам, стоит перевернуть свою жизнь, чтобы сделать это.

Восьмой шаг терапии плохого поведения: Поощряйте детей делиться своими "травмами"

"Действительно хорошая работа с учетом травмы не означает, что вы заставите людей говорить об этом", - сказал мне врач и специалист по психическому здоровью Ричард Бинг. "Совсем наоборот".

Байнг помогает бывшим заключенным в Плимуте, Англия, привыкнуть к жизни на воле. Многие из этих бывших заключенных пережили невыразимое насилие в детстве и юности. И все же, говорит Байнг, решение для них часто заключается в том, чтобы не говорить о своих травмах.

Одним из самых значительных недостатков психотерапии, по мнению Байнга, является ее отказ признать, что не всем помогает разговор о своих проблемах. Многим пациентам, по его словам, это вредит.

"Если вы знаете, что кто-то подвергся травме, я обычно просто легко признаю это", - сказал мне Байнг. "Очень легкомысленно признать, что да, отчасти вы такой, потому что случилось что-то плохое. И мы отложим это в сторону. Но я стараюсь говорить о том, что происходит в настоящем".

Не каждому ребенку, пережившему серьезные испытания, поможет "поделиться" своими травмами? Сам факт разговора о своей прошлой боли не обязательно облегчает ее? Обсуждение травматического опыта, даже с психотерапевтом, прошедшим обучение на сайте , иногда может усилить страдания? Вот мое потрясенное лицо.

По словам Байнга, терапевты будут лучше обслуживать пациентов, если будут придерживаться более скромного подхода - такого, который "признает, что некоторые люди не хотят говорить об этом. Он признает, что некоторым людям нужно просто уйти и побыть самим по себе, но также и то, что некоторым нужна поддержка, и что трудно понять, что нужно людям и что им поможет".

Но многие учителя, консультанты и терапевты сегодня считают наоборот: Дети не могут жить дальше, пока не проанализируют и не выплеснут свою боль. В фильме "Умница Уилл Хантинг", удостоенном премии "Оскар", главный герой (его играет Мэтт Дэймон) может избавиться от своего травматического прошлого и найти девушку только после того, как он тщательно изучит историю своего насилия над детьми со своим психотерапевтом (его играет Робин Уильямс). В переполненных кинотеатрах по всей стране замирали сердца, лились слезы, а американский разум вновь обрел веру в чудо исцеления - разговорную терапию. За пределами Голливуда повторное обращение к печальным воспоминаниям часто создает больше проблем, чем решает.

Существуют методы лечения, например диалектическая поведенческая терапия, которые используют лучший подход, чем модель, настаивающая на том, что вас можно вылечить только в том случае, если вы будете вынуждены "говорить об этом". Этот лучший подход, по мнению Байнга, включает в себя "признание того, что вам причинили вред, и признание того, что только вы можете изменить ситуацию", не заставляя людей говорить о своей боли. Но он признает, что "это довольно трудно осуществить".

И все же зачастую это то, что лучше для пациентов. Доза подавления снова оказывается довольно полезным психологическим инструментом для продолжения жизни - даже для тех, кто сильно травмирован среди нас.

Мы редко даем детям такую возможность. Вместо этого мы требуем, чтобы они находили любые темные чувства и делились ими. Возможно, мы уже видим плоды этого: поколение детей, которые никогда не смогут игнорировать боль, какой бы пустяковой она ни была.

Девятый шаг плохой терапии: Поощряйте молодых взрослых разрывать контакт с "токсичной" семьей

Клинический психолог и писатель Джошуа Коулман посвятил всю свою практику явлению, известному как "семейное отчуждение": взрослые дети отрезают своих родителей, отказываются с ними разговаривать, даже запрещают им видеться с внуками. Крупномасштабный национальный опрос подтверждает рост этого явления в последнее время: почти 30 процентов американцев в возрасте от восемнадцати лет и старше отрезали от себя члена семьи.

Как правило, родители, подвергшиеся остракизму, жестоки? Нет, говорит Коулман; в целом он считает, что это не так. Из своей практики Коулман заметил, что взрослые, подвергшиеся насилию в детстве, очень часто винят себя в этом. "Часто они больше заинтересованы в том, чтобы спасти все, что можно, от родительской любви".

Так что же происходит? Почему так много молодых людей сегодня, кажется, не могут отказать маме в помощи? Неважно, насколько она надоедлива, вы же не отменяете маму только потому, что она вам надоедает. (Вы кладете трубку, ждете пять минут, перезваниваете, делаете вид, что ничего не произошло, и непринужденно просите ее забрать ваших сыновей с футбольной тренировки).

По словам Коулмана, когда родители сталкиваются со взрослыми детьми, которые их оборвали, самое типичное объяснение, которое они дают, это: "Ну, мой психотерапевт сказал, что ты эмоционально злоупотреблял мной или у тебя эмоциональный инцест. Или у вас нарциссическое расстройство личности". Родители, конечно же, защищаются, и для взрослого ребенка это выглядит как доказательство".

Коулман добавил: "Я давно хотел написать статью под таким названием: "Ваша самая большая угроза отношениям с ребенком - это не воспитание. Это терапевт, к которому они собираются обратиться в какой-то момент". "

По мнению Коулмана, одна из самых вредных идей, просочившихся в кровеносную систему культурного , заключается в том, что все несчастья взрослых связаны с детскими травмами. Терапевты извлекли бесконечную пользу из этого необоснованного и не поддающегося проверке утверждения.

Именно так терапия часто побуждает молодых людей взглянуть на свою жизнь. Если у вас не складывается карьера, если у вас проблемы в отношениях, если вы недовольны своей жизнью, начинайте охоту за скрытыми детскими травмами. А поскольку родители в конечном итоге несут ответственность за ваше детство, любая обнаруженная "детская травма" неизбежно воспринимается как обвинение в адрес родителей.

Отчуждение семьи - главный ятрогенный риск терапии не только потому, что оно, как правило, приводит к отчаянию и хроническому расстройству отрезанных родителей. Она также лишает взрослого ребенка основного источника стабильности и поддержки - и на несколько поколений вперед. Отчуждение означает, что внуки растут без помощи любящих бабушек и дедушек, которые забирают их из школы или сдерживают плохое настроение родителей. Хуже того, у внуков складывается впечатление, что они происходят от ужасных людей. Людей настолько извращенных и неисправимых, что мама не пускает их в дом. Даже бездомный у магазина Walgreens время от времени получает приветствие и доллар. Но люди, от которых я произошел? Они, должно быть, совершили что-то непростительное.

Дети учатся тому, что все отношения - это расходный материал, даже в диаде родитель-ребенок. Мама отрезала своих собственных родителей. Нет никаких оснований полагать, что она не поступит так же со мной, если я сделаю что-то, что ее расстроит.

Плохая терапия Шаг десятый: Создайте зависимость от лечения

Терапевты могут нанести вред самостоятельности человека и его вере в себя, сказал мне доктор Байнг. Зависимость от лечения - распространенный ятрогенный риск терапии . "Я думаю, что это, вероятно, самое простое объяснение проблемы: мы просто учим людей тому, что они не являются адекватными людьми".

Пациент, которого приучили советоваться с психотерапевтом, может убедиться, что никогда не сможет действовать без явного одобрения авторитетной фигуры. Молодой человек, которого взрослые приучили искать одобрения, прежде чем пойти на небольшой риск, не будет чувствовать себя способным справиться с проблемами, которые мы считаем неотъемлемой частью взрослой жизни: завести нового друга, пережить расставание, выбрать специальность в колледже.

Моя подруга Эвелин руководит крупной лабораторией в одном из ведущих американских биомедицинских исследовательских институтов. Каждый год на протяжении последних пятнадцати лет она рассматривает сотни кандидатов, чтобы нанять нескольких недавних выпускников колледжа на год для проведения исследований. Кандидаты поступают из лучших университетов страны, где они, как правило, успешно сдали все экзамены по медицине. Некоторые из них публикуются в научных журналах. Достаточно сказать, что эти дети - не слабаки. Какими бы ни были проблемы их поколения, нанятые Эвелин люди - это лучшие из лучших, у кого все в порядке с головой.

В прошлом году, когда я позвонил Эвелин на день рождения и затронул тему моей книги, она неожиданно оживилась. За последнее десятилетие она заметила заметные изменения в молодых людях.

"Они очень боятся. Они боятся ошибиться. Они боятся выкристаллизовать идею в лаборатории, а затем проверить ее. Они боятся не быть "удивительными". "В ее голосе звучало разочарование. "Такое ощущение, что они лучше не начнут, чем узнают, что они не удивительные. Сколько страха..." Она остановилась на мгновение, чтобы подумать о своих собственных младших детях. "Вот кого я не хочу воспитывать".

Я спрашиваю ее, откуда она знает, что их сдерживает именно страх, а не, скажем, неопытность или благоразумие. Она говорит, что знает, что это страх, потому что они сами говорят ей об этом. "Огромный процент моих менторских бесед с ними касается их психологического состояния, их опыта работы в лаборатории и их эмоционального состояния". Они регулярно информируют ее о своем психическом здоровье, ожидая, что она захочет это узнать. Она не знает, как именно они пришли к этой идее - что предоставление информации о психическом здоровье является важной частью клеточных исследований, - но она научилась с этим справляться.

Когда Эвелин училась в средней школе, она проводила собственные эксперименты в Национальном институте здоровья под руководством биолога-клеточника. Теперь она не может заставить выпускников колледжей с гораздо более глубокой академической подготовкой делать то же самое. "Они могут проводить любые исследования, какие захотят", - говорит она. "Я была бы рада, если бы они проводили свои собственные эксперименты". По ее словам, хотя у них есть фундаментальные научные знания, необходимые для успешной работы в медицине, им не хватает смелости. По сравнению с молодыми людьми, которых она наняла десять лет назад, "у них нет никакой самостоятельности", - говорит она.

Я слышу в ее голосе всплеск отчаяния. Я сказала одному из них: "Вы здесь для того, чтобы подавать мне шприц с физраствором, когда я попрошу? Вы действительно хотите быть здесь для этого? У вас есть ресурсы: идите и займитесь наукой". "

Она кажется суровой, но на самом деле это не так. Она нежная, добрая и заботливая. Она очень любит разжигать научное любопытство и обладает огромным запасом терпения. Одному стажеру она предложила разработать собственный эксперимент и провести его. Его ответ? "Я работаю над этим. Сначала я хочу собрать все свои навыки". Что значит "доработать"?" - говорит она. "Через полгода вы собираетесь провести эксперимент?"

"Звучит так, как будто они дети?" рискнула я.

"Да!" - говорит она. "Они "тренируются". Они "готовятся". Они говорят: "Я получаю эти навыки. Я собираюсь запуститься - обещаю", - говорит она. "Уровень, на котором они удовлетворены тем, что производят, очень низок". Это значит, что они оценивают себя по стандарту гораздо более молодого и менее опытного ученика.

То, что описывает Эвелин, - это именно то, на что похожа "зависимость от лечения". Опасаясь доверять себе, пациентка развивает "внешний локус контроля" и не желает совершать безрассудные попытки, из которых в противном случае могли бы родиться романтические приключения и профессиональный успех.

Эмоциональные ипохондрики

Плохая терапия поощряет гиперфокусировку на эмоциональном состоянии человека, что, в свою очередь, усугубляет симптомы. Это напомнило мне о нескольких людях, с которыми я сталкивался и которые, казалось, страдали от ипохондрии. Девочка из футбольной команды, которая почти никогда не выходила на поле, но всегда лечила загадочную спортивную травму, приходя в школу с мягким гипсом, шейным корсетом или костылями, с нежностью, которую не мог объяснить ни один рентген. Или молодая активистка движения за социальную справедливость, у которой я брал интервью, была на инвалидности и постоянно переносила наши беседы из-за "мигреней" или болезни Лайма или целого ряда других, постоянно меняющихся недугов.

Возможно ли, что специалисты по психическому здоровью превращают молодых людей в эмоциональных ипохондриков? И что такое ипохондрия?

По мнению Артура Барски, профессора психиатрии Гарвардской медицинской школы и мирового эксперта по ипохондрии (сегодня известной как соматическое симптоматическое расстройство или тревожное расстройство, связанное с болезнью), ипохондрия - это тревожное расстройство. Ипохондрики испытывают тревогу по поводу своего здоровья и физических симптомов.

Ипохондрики - не слабаки, и они не выдумывают свою боль. Но они не обязательно испытывают больше боли, чем другие люди. Они просто слишком внимательны к обычным болям, которые мы все испытываем.

"Ипохондрик интерпретирует свои обычные телесные ощущения нереалистично, считая их признаком болезни", - пишет Барски в своей книге "Беспокойный больной". Такой гиперфокус - своего рода беспокойство о теле - достаточен для усиления физических симптомов.

"Женщины боятся рака груди. Они так часто осматривают свою грудь, что она начинает становиться нежной. И они говорят: "Господи! Она, наверное, воспалилась", - сказал мне Барски. "На самом деле они делают только хуже". По словам доктора Барски, наиболее эффективными методами лечения ипохондрии, , являются поведенческие модификации, которые заставляют страдальца перестать мысленно и физически обращать внимание на свою боль.

Я спросил Барски, какие ипохондрики наиболее устойчивы к лечению.

Те, кто превратил свои страдания в то, что он называет "организующим принципом". Они вступают в онлайн-группы, посвященные их загадочным болезням, перестают ходить на работу и перестраивают свою социальную жизнь, превращая ее в святыню для своих симптомов. Им требуется не что иное, как спасательная операция: что-то, что переключит их внимание с самих себя и вырвет из этой саморазрушительной психической петли.

Плохая терапия делает как раз обратное. Она вызывает интенсивное сосредоточение на чувствах, усиливает эмоциональную дисрегуляцию, усиливает чувство безнадежности, недееспособности и паралитической беспомощности перед нарастающим морем чувств.

И далеко не только на кушетке психоаналитика, плохая терапия сегодня практикуется почти на каждом ребенке - как терапевтами, так и нетерапевтами. Эпицентром плохой терапии в жизни ваших детей, скорее всего, является их школа.

Часть

II

.

Терапия в воздухе

Я не могу представить себе область содержания, которая в большей степени нуждается в социально-эмоциональном обучении, чем математика.

Рики Робертсон, консультант по вопросам образования

Глава 4.

Социально-эмоциональное вмешательство

огда кто-то впервые предположил, что у моей тогда еще семилетней дочери "сильное беспокойство", я была не у педиатра, а на родительском собрании. "Она часто смотрит на часы в конце дня", - сказала помощница учителя. "Похоже, она очень переживает из-за того, что опоздала на автобус. Мы решили, что вы должны знать".

Кажется маловероятным, что учитель поколения назад стал бы тщательно проверять часы второклассника в конце девятичасового учебного дня, и уж тем более не стал бы выкладывать это банальное наблюдение, словно фокусник, на родительских собраниях.

Я знал, что это первый год, когда моя дочь ездит на автобусе без старших братьев, поэтому некому предупредить водителя, если она не сядет вовремя. Но кроме того, ее дедушка ненавидит опаздывать; ее отец ненавидит опаздывать; я ненавижу опаздывать. Беспокойство по поводу пунктуальности - это норма для нашей семьи. И все же учительница, которая познакомилась с моей дочерью всего за несколько месяцев до этого, сообщила мне, что это повод для беспокойства, легкомысленно намекнув, что мне следует пройти тестирование.

Большинство американских детей сегодня не проходят терапию. Но подавляющее большинство из них учится в школе, где терапевты и нетерапевты ставят детям диагнозы в свободной форме. Согласно опросу врачей в районе Вашингтона, учителя чаще всего первыми предлагают поставить детям диагноз СДВГ. Вероятно, по этой причине одна из ведущих некоммерческих организаций, занимающихся проблемами психического здоровья подростков, Институт детского разума, предоставляет онлайновую "программу проверки симптомов" специально для того, чтобы помочь родителям или учителям узнать о "возможных диагнозах".

Мне стало интересно, что еще делают школы во имя улучшения "психического здоровья" детей. Мне повезло. Каждый год штат Калифорния организует трехдневную конференцию учителей государственных школ, на которой демонстрируется огромный спектр услуг в области эмоционального и поведенческого здоровья. Я сразу же зарегистрировалась.

Именно так в июле 2022 года я присоединилась к более чем двум тысячам учителей государственных школ в конференц-центре Анахайма, расположенном прямо рядом с Диснейлендом. Татуировки на лодыжках подмигивали над свежим педикюром, кардиганы Anne Taylor были в изобилии, а ирокез изредка рассекал воздух в помещении, достаточно прохладный, чтобы хрустеть сельдереем.

Мы говорили о "науке о мозге" на основе видеоролика, который многие из нас видели на YouTube. В нем объяснялось, что мозг похож на руку, где большой палец сложен в ладонь. "Наша миндалина очень важна в серьезных ситуациях", - говорил голос за кадром. Это звучало правильно. Мы почувствовали себя нейробиологами.

Мы сетовали на то, что школьные консультанты теперь стали частью расширенного штата психологов, которые следят за каждой государственной школой так же, как сотрудники по вопросам разнообразия в университете. Мы с опаской относились к этим новым начальникам, но вынуждены были признать, что им предстоит большая работа. Наши дети были ненормальными. (Консультанты теперь регулярно следили за социально-эмоциональным качеством нашего преподавания, выявляли эмоциональные нарушения у наших учеников и решали, какие задания следует исключить или какие оценки скорректировать в сторону повышения.

Мы говорили о необходимости делать детям "перерывы в работе мозга", о спасительной силе "Минуты осознанности" и о том, как важно заканчивать каждый день "оптимистичным завершением". В нашей компетенции был "весь ребенок", то есть мы должны были оценивать и отслеживать "социальные и эмоциональные" способности детей в дополнение к академическим. Наш мандат: "образование с учетом травм". Мы обязались относиться к каждому ребенку так, как будто он пережил какую-то изнурительную травму.

Последующие интервью с десятками учителей, школьных консультантов и родителей по всей стране развеяли все сомнения: Не только терапевты применяли к детям плохую терапию. Плохая терапия распространялась воздушно-капельным путем. Более десяти лет учителя, консультанты и школьные психологи играли в психиатров, представляя ятрогенные риски терапии школьникам, огромной и невольной популяции.

"Проверка эмоций": Постоянно измеряйте эмоциональную температуру каждого ребенка

Забудьте о клятве верности. Современные учителя чаще всего начинают учебный день с "проверки эмоций".

Спросите детей: "Как вы себя чувствуете сегодня? Ты яркая маргаритка, счастливая и дружелюбная?" - посоветовала школьный психолог Натали Седано собравшимся в конференц-зале учителям. "Или я божья коровка? Улечу ли я, если мы подойдем слишком близко?"

Это вызвало большое волнение в аудитории, и учителя стали делиться своими собственными "проверками эмоций". Одна учительница поделилась методом проверки самочувствия, о котором она узнала на тренинге для учителей. Каждый день она спрашивает своих детей, какой сегодня день - "с костями" или "без костей", позаимствовав это выражение из вирусного видео на TikTok, в котором владелец мопса делится настроением своего тринадцатилетнего мопса Нудла. Если Нудл сидит прямо, это день костей! Если он развалился, то это день без костей.

"Это так весело!" восторгается Седано. "Обожаю! Спасибо!"

Никто не выдал беспокойства по поводу того, что, если дети в самом начале будут оценивать свой день как "без костей", это может привести к тому, что ребенок будет чувствовать, что это "плохой день" на протяжении всего дня. (Я попытался подтолкнуть нескольких моих собеседников за столом к мысли о том, что, возможно, все эти акценты на чувствах - это слишком; ничего не вышло).

Но я не мог не вспомнить о том, что узнал от Кеннайра и Линден. Они бы сказали, что такое постоянное внимание к чувствам может подорвать эмоциональную стабильность детей.

Если бы мы хотели помочь детям с эмоциональной регуляцией, спросила я Кеннайра, что бы мы вместо этого говорили? "Думаю, я бы сказала: меньше волнуйтесь. Меньше размышляйте", - сказала Кеннайр. "Старайтесь меньше выражать словами все, что вы чувствуете. Старайтесь меньше заниматься самоконтролем и следить за тем, что вы делаете".

Но есть и другая проблема, связанная с проверкой эмоций: Они, как правило, вызывают у детей ориентацию на состояние, что потенциально саботирует способность детей выполнять задания, стоящие перед ними в школе.

Если вы хотите, скажем, подняться на гору, то если после двух шагов вы начнете спрашивать себя "Как я себя чувствую?", вы останетесь внизу", - говорит Линден.

Многие психологические исследования подтверждают это. Человек с большей вероятностью выполнит сложное задание, если будет ориентироваться на задачу - сосредоточится на предстоящей работе. Если же он будет думать о себе, то с меньшей вероятностью выполнит его.

Мы были только в самом начале учебного дня, а ситуация уже выглядела мрачно. Но я решила дать этим специалистам по психическому здоровью шанс. В конце концов, они просто пытались помочь.

Школьный психолог хотел бы поговорить с вами

Немногие школы сегодня считают, что могут обойтись без полноценного штата психологов, обычно состоящего из школьного психолога, группы школьных консультантов и нескольких социальных работников. Выпады учеников, которые раньше могли привести к задержанию, отстранению от занятий или походу к директору, теперь требуют планового визита к консультанту или школьному психологу.

В 2022 году Калифорния объявила о плане нанять дополнительно десять тысяч консультантов, чтобы решить проблему плохого психического здоровья молодежи. Недавний законопроект Калифорнии, который, вероятно, будет принят, выделяет 50 миллионов долларов на наем дополнительных эскадрилий социальных работников и специалистов по психическому здоровью в государственных школах. То есть, сколько бы школьной терапии дети уже ни получали, вскоре они, вероятно, будут получать гораздо больше.

Калифорнийский школьный психолог Майкл Джамбона проводит индивидуальные сеансы терапии со своими учениками средней школы в течение учебного дня. Кроме того, он регулярно вмешивается в работу учителей детей.

"Мои учителя прошли специальную подготовку по работе с людьми с особенностями поведения и психического здоровья", - сказал он мне. "Поэтому они знают, как действовать в таких ситуациях. Мы встречаемся еженедельно и обсуждаем, что происходит с каждым учеником и как мы можем подойти к ним и поддержать их, когда им это нужно".

Все это звучало многообещающе: взрослые, обученные работе со специфическими расстройствами детей и готовые соответствующим образом адаптировать занятия в классе.

Но у школьной терапии есть проблема - этический компромисс, который, возможно, портит саму ее суть. В удивительно слабо регулируемой профессии терапевта все же есть несколько этических ярких линий. Одна из самых четких - запрет на "двойные отношения".

Как объясняет психолог и автор Лори Готлиб, "отношения в терапевтическом кабинете должны быть своими, отдельными и обособленными", пишет она. "Чтобы избежать этического нарушения, известного как двойные отношения, я не могу лечить или получать лечение от любого человека в моей орбите - ни от родителей ребенка из класса моего сына, ни от сестры коллеги, ни от мамы друга, ни от соседа".

Эта этическая граница существует для того, чтобы защитить пациента от эксплуатации. Пациент может открыть терапевту свои самые сокровенные тайны и уязвимые места. Любой человек, обладающий столь обширными знаниями о личной жизни пациента, может быть склонен оказывать на него чрезмерное влияние. Поэтому профессия запрещает "двойные отношения".

За исключением того, что школьные консультанты, школьные психологи и социальные работники поддерживают двойственные отношения с каждым ребенком, который приходит к ним на прием. Они знают всех лучших друзей ребенка; возможно, они даже лечат некоторых из них. Они знают родителей ребенка и родителей его друзей. Они знают, в какого мальчика влюблена девочка, что между ними происходило и чем закончились их романтические отношения. Они знают товарищей по команде и тренеров ребенка, а также учителя, который задает ему неприятности. И докладывают они не родителям ребенка, а администрации школы. Удивительно, что мы вообще допускаем такие внутришкольные отношения.

Американская ассоциация консультантов, похоже, заметила эту очевидную проблему. В 2006 году она пересмотрела этический кодекс ACA. По-прежнему запрещая сексуальные отношения с текущими клиентами, она решила, что "несексуальные" двойные отношения больше не запрещены - особенно те, которые "могут быть полезны для клиента"

По мере того как школьные консультанты и психологи стали рассматривать себя в качестве "защитников" учащихся, они вступали с ними в двойственные отношения: отчасти терапевт, отчасти посредник в учебе, отчасти тренер по воспитанию детей. Сегодня школьные консультанты и психологи обычно оценивают, диагностируют и лечат учащихся в рамках индивидуальной терапии, встречаются с их друзьями, вмешиваются в работу их учителей и проходят мимо них в обеденный зал. Подросток, который только что провел час, пропитанный слезами, рассказывая школьному консультанту свои самые сокровенные тайны, может вполне обоснованно опасаться расстроить человека, имеющего такую власть над его жизнью.

Но не оказывают ли школьные консультанты и социальные работники чрезмерного влияния на детей?

За последние два года меня так завалили рассказами родителей о том, как школьные консультанты поощряли ребенка примерить на себя разновидность гендерной идентичности, даже меняли имя ребенка, не сообщая родителям, что я почти задался вопросом, существуют ли вообще хорошие школьные консультанты. Одна из родительниц, с которой я беседовал по адресу, рассказала, что школьный консультант ее сына дал ему адрес местного приюта для ЛГБТК-молодежи, где он может попросить убежища и попытаться легально освободиться от любящих родителей.

Есть хорошие школьные консультанты; я беседовал с несколькими. Но структура власти неправильная. Наделите лидера полномочиями монарха, и он может подарить своим подданным свободу, но что привяжет его к своим обещаниям? Это большое доверие к совести отдельного консультанта.

В этот момент вы можете ответить: К счастью, мой ребенок никогда не ходил к школьному психологу. Но, скорее всего, вы не знаете. В Калифорнии, Иллинойсе, Вашингтоне, Колорадо, Флориде и Мэриленде несовершеннолетние в возрасте от двенадцати до тринадцати лет по закону имеют право на получение психиатрической помощи без разрешения родителей. Школы не только не обязаны информировать родителей о том, что их дети регулярно встречаются со школьным психологом, но даже могут запретить им это делать.

Если родители не запретили это делать, школьный консультант может проводить терапевтические сеансы с несовершеннолетним ребенком без согласия родителей. Школьным консультантам рекомендуется "принимать решение" о том, какую информацию, полученную на сеансах с несовершеннолетними детьми, они могут держать в секрете от их родителей.

Даже в тех штатах, где родители должны быть уведомлены о школьной терапии, школьные социальные работники могут неформально встретиться с ребенком и расспросить его о сексуальной ориентации, гендерной идентичности или разводе родителей; такие беседы часто не считаются "терапией".

Бегемот групповой терапии: Социально-эмоциональное обучение

С тех пор как в ее школе в 2021 году было принято социально-эмоциональное обучение, мисс Джули регулярно начинала день с того, что предлагала своим пятиклассникам из Солт-Лейк-Сити сесть на один из пластиковых стульев, которые она расставила по кругу. Как каждый из вас чувствует себя сегодня утром? спрашивала она, проводя более интенсивную версию "проверки эмоций". Однажды она перешла к делу: Что вас сейчас очень огорчает?

Когда настала его очередь говорить, один мальчик начал бормотать о новой девушке своего отца. Затем все пошло кувырком. "Внезапно он начал рыдать. Он сказал: "Я думаю, что мой папа меня ненавидит. И он все время на меня кричит", - сказала Лаура, мама одного из учеников.

Другая девочка объявила, что ее родители развелись, и разрыдалась.

Другая сказала, что ее беспокоит мужчина, с которым встречается ее мать.

Через несколько минут половина детей рыдала. Пришло время урока математики, но никто не хотел его делать. Было так грустно думать, что отец мальчика ненавидит его. А что, если их отцы тоже ненавидят их?

"Это задало тон всему остальному дню", - говорит Лаура. "Все просто чувствовали себя очень грустно и подавленно в течение долгого времени. Им было трудно выйти из этого состояния".

Вторая мама из этой школы подтвердила мне, что по всей школе распространилась информация о срыве собрания в стиле собрания анонимных алкоголиков. Вот только на этом собрании анонимных алкоголиков присутствовали дети начальной школы, которые потом побежали рассказывать своим друзьям о том, чем поделились все остальные.

Благодаря социально-эмоциональному обучению сцены эмоциональной перепалки становятся все более распространенными в американских классах. В 2013 году газета New York Times сообщила о практически идентичной сцене, произошедшей после того, как учитель из Калифорнии провел аналогичное занятие по социально-эмоциональному обучению со своими воспитанниками.

"Особенно с детьми: на чем бы вы ни сосредоточились, то и вырастет", - говорит Лаура. "А мне кажется, что с [социально-эмоциональным обучением] они поливают сорняки, вместо того чтобы поливать цветы".

Сторонники социально-эмоционального обучения утверждают, что почти все дети сегодня пережили серьезный травматический опыт, из-за которого они не способны учиться. Они также настаивают на том, что если педагог проведет в классе обмен травмами перед обедом, это поможет таким детям исцелиться. Ни то, ни другое утверждение не имеет под собой оснований. Но предсказуемый результат - именно то, что увидела мисс Джули: счастливые в остальном дети опускаются на дно, а ребенок, испытывающий серьезные трудности, получает публичную огласку своей личной боли от человека, не имеющего возможности ее исправить.

-

Когда я впервые услышал термин "социально-эмоциональное обучение", я подумал, что это заезженный, но необходимый призыв к детям взять себя в руки. А может быть, это новое название того, что раньше называли "воспитанием характера": относись к людям доброжелательно, расходись во мнениях уважительно, не будь ослом. Сторонники этой программы настаивают на том, что она позволяет достичь этих целей, хотя и через несколько извилистый путь психического здоровья.

Иногда энтузиасты называют его "образом жизни". Социально-эмоциональное обучение - это учебная программа, которая ежегодно поглощает миллиарды расходов на образование и до 8 процентов времени учителей. (Многие учителя говорят, что стараются, чтобы социально-эмоциональное обучение происходило в течение всего дня.) С помощью подсказок и упражнений социально-эмоциональное обучение (SEL) подталкивает детей к серии личных размышлений, направленных на обучение "самосознанию", "социальной осведомленности", "навыкам взаимоотношений", "управлению собой" и "принятию ответственных решений"." (По крайней мере, один из вариантов, "трансформативное SEL", встраивает детские душевные размышления в откровенный марксизм, согласно смелому и честному признанию департамента образования одного из калифорнийских городов.

Учительница седьмого класса Кендрия Джонс "глубоко привержена" социально-эмоциональному обучению, поэтому делится своим собственным воспитанием в семье матери-наркоманки. Она рассказывает своим одиннадцати- и двенадцатилетним ученикам, каково это - быть матерью-одиночкой после смерти отца ее сына. "Я очень ранима с ними, - сказала она в интервью Education Week.

Интересно, что если бы Джонс была настоящим терапевтом, такое самораскрытие считалось бы неэтичным. В любой момент, когда терапевт может захотеть поделиться своей личной историей, чтобы удовлетворить собственную потребность, он должен воздержаться, чтобы отдать предпочтение потребностям клиента. И вот тут все становится сложнее: учителя на самом деле не обучаются психотерапии, и они также не связаны ее этическими правилами. Устроить сессию "эмоционального разделения" - это, может быть, и хорошо, но обычно терапевты выполняют эту функцию в соответствии с этическими правилами, чтобы ненароком не эксплуатировать и не предавать своих пациентов.

Иногда, когда ребенок опускается на ковер для утреннего круга, у него нет настроения рассказывать о болезненных переживаниях, как бы сильно ни расширились эмоциональные горизонты класса, если он узнает, что Остин вошел в комнату, где его родители занимались сексом. Перед учителями-терапевтами встает проблема: как заставить детей рассказывать о своей эмоциональной жизни, если они этого не хотят?

Одна из участниц конференции, Амелия Аззам, региональный координатор по вопросам психического здоровья в государственных школах округа Ориндж, рассказала историю, которая, казалось, дает ответ на этот вопрос. Она знала помощницу учителя, которая сопровождает семиклассника на обед. Она "выходит на обед, где сидит этот ученик, и всегда говорит ему "привет". И у нее есть с ним случайные контакты". И вот однажды он рассказал ей, что его отец выходит из тюрьмы. "Больше никто об этом не знал", - говорит Аззам.

Хорошие терапевты знают, что подталкивать ребенка к тому, чтобы он рассказывал о своей травме в школе, может быть контрпродуктивно. Хороших психотерапевтов специально учат избегать поощрения руминации. Но школьный персонал, играющий в психотерапевта, редко осознает, что может поощрять руминацию, когда преследует ребенка за обедом, ожидая, не расскажет ли он о тюремном заключении своего отца за несколько минут до экзамена по истории.

"Иногда люди не говорят, не делятся друг с другом - это не стойкость", - сказал консультант по образованию Рики Робертсон, выступая перед аудиторией учителей. "Это эмоциональная ампутация".

Сара: Школьный персонал, который играет в терапевта с моими детьми, играет с огнем

Сара - учительница, замужем за врачом и воспитывает троих детей, которых они с женой усыновили из приемной семьи. Все трое детей подверглись сексуальному и физическому насилию, прежде чем государство забрало их из дома биологической матери. У каждого из них значительные проблемы с обучением.

Одно из первых воспоминаний их дочери - как она ела наполнитель для кошачьего туалета из коробки. Описывая то, что он увидел, когда забирал детей из дома их биологических родителей, "детектив плакал на суде", - сказала мне Сара.

Сара и ее жена оплачивают услуги квалифицированных психотерапевтов, которые постоянно работают с каждым ребенком. Саре постоянно приходится отдавать детей в государственную школу, где так много учителей и консультантов, готовых играть роль психотерапевтов-любителей.

"Моим детям не нужно стыдиться своего происхождения. Они не сделали ничего плохого", - сказала она, ее голос напоминал перетянутую гитарную струну. Но учителя, которые проводят с детьми социально-эмоциональные уроки, "не понимают последствий слов, которые они используют и которые могут заставить ребенка чувствовать себя неполноценным, простое задание, независимо от того, социально-эмоциональное оно или нет. Пытаясь сделать все правильно, они на самом деле причиняют боль моему ребенку".

"Как они могут навредить вашему ребенку?"

"Потому что они не понимают всей серьезности ее положения".

Когда учителя небрежно лезут в прошлое детей Сары ради "единства" класса и развития эмпатии, это ставит под угрозу всю ту работу, которую ее дети проделали в процессе терапии, чтобы справиться с воспоминаниями раннего детства, и оцепляет их на целый учебный день. "Это неправильно", - говорит Сара, имея в виду постоянные приглашения учителей к детям поделиться своим травматическим опытом.

Чтобы обосновать необходимость такого "ухода, учитывающего травмы", и заставить детей рассказать о своих травмах, несколько педагогов привели мне в пример ученика, чей отец умер тем утром. Будет ли это подходящим днем для того, чтобы настоять на том, чтобы Хейли сдала экзамен по алгебре? Нет, не подходит. Единственный способ для учителя узнать, стоит ли отложить тест по алгебре, - это попросить целый класс детей по очереди рассказать о своей травме.

Остается только удивляться, как педагогам удается выкручиваться под таким прозрачным предлогом. Но им это удается. Более десяти лет они спокойно увеличивают и расширяют масштабы своих вмешательств, превращая каждую школу в амбулаторную психиатрическую клинику, в которой работают в основном люди, не имеющие реальной подготовки в области психического здоровья.

Я спросил Кристину, которая два десятилетия работала учителем и администратором в государственной школе в штате Орегон, почему учителей заставляют предполагать, что в любой день один из их учеников может понести катастрофическую потерю. Разве это не похоже на то, как каждое утро встречать каждого ребенка с охапкой бинтов, предполагая, что один из них только что выжил в лобовом столкновении?

"О нет, вы проповедуете хору", - сказала Кристин. "Я думаю, вы должны понимать, что дети приходят из разных мест, и, возможно, они поссорились с родителями до школы. Но это не лишает их возможности учиться".

В прежние времена педагоги считали, что лучшее, что можно сделать для неблагополучного ребенка, - это поддерживать высокие требования к его поведению. Научите его, что любой хаос, существующий дома, не уменьшает порядка, который взрослые установят в школе. Поощряйте его надежными ожиданиями, с которыми учитель будет встречать его каждый день. И - особенно если он не дал вам понять, что ему нужно какое-то особое исключение, - сделайте ему честь, предположив, что он способен его выполнить.

Для тех, кто записывает неудачные шаги в терапии, в школах их довольно много: вызывание ориентации на состояние с помощью проверки эмоций. Поощрение детей к концентрации на своих чувствах, что может привести к персистированию плохих чувств. Лечение детей с помощью школьной терапии, которая может привести к разного рода ятрогенезу, особенно если не соблюдается этическая граница "двойных отношений".

Дальше все становится только хуже.

Социально-эмоциональное обучение: Обучение жизнестойкости через отношение к каждому ребенку как к непоправимо сломанному

Социально-эмоциональные упражнения обычно предлагают детям погрузиться в то время, когда им было грустно, страшно или уязвимо. Например, одна из самых популярных социально-эмоциональных программ, Second Step, предлагает восьмиклассникам рассказать следующее:

"Вы когда-нибудь оставались на ночь в больнице?"

"У вас умер кто-то из близких?"

"Вы когда-нибудь проигрывали в чемпионате или важном соревновании?"

"Посещаете ли вы религиозные службы?"

"Вы когда-нибудь беспокоились о безопасности близкого человека?"

"Вам когда-нибудь было очень стыдно?"

"Вы когда-нибудь меняли школу?"

"Тебя когда-нибудь дразнили?"

Чтобы вы не подумали, что учителя могут насытиться простым "да или нет", упражнение предписывает: "После каждого ответа "да" задайте вопрос "На что это было похоже?". "Что вы почувствовали?

Хотя детей просят привлечь родителей к выполнению задания, многие родители, естественно, отвечают: С какой стати это дело школы? Родители знают, что многие школьные работники являются обязательными репортерами, для которых служба помощи детям - это всего лишь телефонный звонок. Разумно предположить, что некоторые родители откажутся от помощи, и ребенок выполнит задание самостоятельно.

Все, что рассказывают дети, учителя могут легко сохранить. Такие компании, как Panorama Education, предоставляют программное обеспечение, позволяющее учителям записывать свои собственные наблюдения за социальными и эмоциональными способностями учеников и все, что они могли узнать из регулярных, неофициальных сеансов групповой терапии. Таким образом, инцидент, в котором однажды признались, может преследовать ребенка всю его учебную жизнь. Например, "Я встречаюсь с тобой только сейчас, в одиннадцатом классе, но здесь говорится, что..." [клик, клик] "ты и твой двоюродный брат совершили неподобающее прикосновение в детском саду. Не хотите ли вы поговорить об этом?"

SEL должна быть целью каждого урока - да, даже урока математики

Дети не могут учиться, пока не удовлетворены их социально-эмоциональные потребности. А социально-эмоциональные потребности детей явно не удовлетворяются. Следовательно, "социально-эмоциональное" обучение должно быть введено в каждый предмет.

Джамбона изложил мне теорию, которая становилась все более знакомой: если у детей на уроках случаются приступы паники, они не могут учиться. "Неважно, учите ли вы их писать или рассказываете о Второй мировой войне - они не смогут этого сделать", - сказал он.

Правда, если ребенок находится в состоянии эмоционального срыва, ему может быть трудно сосредоточиться на алгебре. Но для всех эмоциональных перипетий, которые не доходят до состояния фуги, разве "Убить пересмешника" не может стать достойным отвлечением?

Энтузиасты социально-эмоционального обучения с радостью разрушают математику, английский или историю, потому что для истинных верующих образование - это всего лишь средство для проведения социально-эмоциональных уроков - кукурузная крошка, которая несет гуак прямо в рот ребенку. "Я не могу назвать ни одной области, которая нуждалась бы в социально-эмоциональном обучении больше, чем математика", - сказал Робертсон собравшимся в конференц-зале.

Но как учителю удается сделать социально-эмоциональное обучение целью урока математики? Чтобы найти ответ, я посетила презентацию под названием "Внедрение SEL в математику".

Наш шуточный урок начался с - вы уже догадались - обсуждения наших чувств по отношению к математике. "Беспокойство!" - заявил не один учитель. Ведущие показали нам серию "математических задач" детсадовского уровня, в которых нам предлагалось посмотреть на кучу фигур и спросить: "Какая из них не принадлежит?". В конце они показали правильный ответ: Все они принадлежат друг другу. Никаких неправильных ответов! Все победили! Видите, это было несложно.

Я начал задумываться, не является ли это своего рода уловкой китайской коммунистической партии, чтобы уничтожить американскую математическую компетентность. Я повернулся к сидящей рядом со мной учительнице математики средней школы и спросил, как она может включить подобный подход в курс алгебры II. Она уставилась на меня с застывшей гримасой, прижатой к уголкам рта. Казалось, она думает, что Большой Брат наблюдает за нами.

Единственное чувство, которое, по-видимому, никогда не утверждается в социально-эмоциональном обучении, - это недоверие к эмоциональным разговорам вместо обучения. Приличное количество детей действительно приходят на занятия в надежде выучить геометрию и не тратить свое ограниченное учебное время на разговоры о своем психическом здоровье с учителем математики. Но со всех сторон такие дети могут чувствовать себя одинокими и отверженными.

По мнению сторонников социально-эмоционального обучения, здоровые дети - это те, кто делится своей болью во время геометрии. Так учитель узнает, что они эмоционально устойчивы. Они готовы плакать на благо класса.

Обучение детей дружбе (и другие бесполезные занятия)

Многие уроки социально-эмоционального воспитания призваны научить детей дружить. Один из уроков для четвероклассников содержит советы для родителей: "Поговорите с ребенком о ваших взглядах на дружбу" и "Если ваш ребенок поссорился с другом или утверждает, что больше не любит друга, обсудите случившееся". Авторы, возможно, считают, что дети - это неполноценные люди, но они уверены, что родители - имбецилы.

В материалах даже есть сценарий, который родители могут предложить своим детям. Скажите: "Мне очень жаль. Будешь ли ты снова моим другом? Скажите: "Ты мне очень нравишься и я хочу, чтобы ты снова стал моим другом". Скажите: "Мне жаль, что твои чувства были задеты". "

Проблема? Совершенно не очевидно, что умение заводить друзей - это тот навык, которому человек может научиться на лекции или в учебном пособии.

"Существует как минимум две различные системы мозга для обучения", - сказала мне психолог и нейробиолог из Джорджтаунского университета Эбигейл Марш. "Есть семантическое обучение, например, изучение информации из книг, которая затем становится частью вашей явной памяти". Изучение, скажем, Гражданской войны в Америке - хороший пример такого рода обучения, которое лучше всего осуществлять, читая о ней (а не начиная ее).

Явное и неявное обучение представляют собой разные нейронные процессы. Явное или семантическое обучение работает для применения квадратного уравнения: оно намеренное, основано на правилах, требует сознательных усилий для усвоения и обычно исчезает, если его регулярно не задействовать или не проверять.

Неявное обучение включает в себя различные нейронные процессы и приобретается в основном в процессе выполнения: застегивание или расстегивание брюк, удар по мячу и чистка зубов относятся к этому типу. Их обычно не изучают по книгам, память о том, как их делать, остается с нами даже без тестирования, а когда мы их выполняем, то совсем не консультируемся по поводу действий.

Задолго до того, как люди научились решать квадратные уравнения, выживание нашего вида зависело от того, насколько хорошо мы умеем заводить дружбу. Родители, возможно, давали небольшие рекомендации, часто в форме моральных сказок - так же, как когда-то делали школы, задолго до того, как педагоги решили, что для формирования дружбы нужна пузатая дама в классе, проталкивающая учебную программу по социально-эмоциональному воспитанию.

Дети всех предыдущих поколений заводили друзей без явных указаний. Почему же эта сфера жизни ребенка вдруг требует надзора школьного психолога? Межличностные навыки в основном приобретаются в реальной жизни в театре проб и ошибок, сказала мне Кеннайр. Эмоциональная регуляция тоже приобретается таким образом. Вы получаете плохую оценку за тест. Вы выходите из себя и плачете. Одноклассники бросают на вас странные взгляды и сторонятся вас. В следующий раз вы готовитесь усерднее или учитесь принимать разочарование в штыки.

Вы не можете научиться эмоциональной регуляции на лекциях, - говорит Кеннайр. Вы научитесь справляться с разочарованием от непопадания в баскетбольную команду, если не попадете в баскетбольную команду. Не на занятиях в классе.

В упражнениях по социально-эмоциональному обучению часто предполагается, что, обсудив гипотетическое разочарование, дети смогут миновать болезненный опыт и сразу прийти к зрелости и социальной компетентности. Но нет способа приобрести навыки дружбы, кроме как попытавшись завести друга. Нет реального способа научиться преодолевать неудачи, кроме как бороться и, в конце концов, справиться с ними.

Подлое нападение на родительский авторитет

Один урок социально-эмоционального обучения делает очевидным то, что многие другие лишь подразумевают: Подростки должны шпионить за своими родителями и докладывать об этом своим учителям. Нет, правда.

В упражнении Второго шага под названием "Домашнее задание: Я шпион. ." семиклассникам предлагается сыграть в игру, которую можно было бы назвать "Герой Советского Союза". "Вы - частный детектив, - говорится в задании. Вас нанял неназванный источник, чтобы "шпионить" за вашей семьей. Источник хочет выяснить все разнообразные чувства, которые испытывает один или несколько членов вашей семьи, занимаясь домашними делами. Вы не сможете поговорить со своей семьей (вы же не хотите раскрыть свое прикрытие!), поэтому вам придется использовать свои острые навыки наблюдения."

Протрите глаза и прочитайте это еще раз.

Упражнение продолжается: "Начните с одного человека. Запишите, что вы заметили в его или ее мимике, языке тела, тоне голоса и в том, что он или она говорит. Затем на основе этих подсказок предположите, что он или она могли чувствовать. Затем попробуйте проделать то же самое с другим членом семьи".

Но авторы "Второго шага" родились не вчера. Думаете, они просто так оставят это дымящееся ружье, чтобы любой скептически настроенный журналист мог его разоблачить? Упражнение завершается довольно скромно: "Когда вы заполните лист, покажите его кому-нибудь из взрослых членов вашей семьи и посмотрите, сможет ли он или она догадаться, за кем вы шпионили".

Как будто семиклассник настолько глуп, чтобы сказать маме, что он шпионил за ней, записывая ее частные комментарии для школьного психолога. Это может привести лишь к "разногласиям со взрослым членом семьи", о которых в материалах просят детей сообщить на следующем уроке.

Во многих социально-эмоциональных упражнениях ученикам предлагается рассмотреть типичные конфликты, которые могут возникнуть у них с собственными родителями. В одном из примеров отец восьмиклассницы Уиллы "придерживается правила, что он должен знать, где она находится, и что она должна спрашивать разрешения, прежде чем куда-то пойти. Уилла считает, что раз она перешла в восьмой класс, то больше не должна этого делать. Ее отец должен больше доверять ей".

Здесь есть урок, в котором мама и бабушка расходятся во мнениях о том, сколько экранного времени должен получать ребенок, урок, в котором "взрослый директор" внеклассного мероприятия (очевидный заместитель мамы) настаивает, чтобы ребенок выполнил домашнее задание, прежде чем присоединиться к веселью, и урок, в котором мама настаивает на том, что ее дочь-подросток не может надеть джинсы на свадьбу.

Детей поощряют рассказывать о своих семьях, оценивать родительские правила в каждом конкретном случае и выносить суждения об их разумности. Школьный консультант парит над всем этим, как верховная жрица, и спрашивает, причем в самых разных выражениях: Что вы при этом чувствуете? Считаем ли мы, что родители в данном случае правы?

Нам говорят, что лучший "социально-эмоциональный" результат - это компромисс, сценарий "выигрыш-выигрыш", когда родитель и подросток идут навстречу друг другу: Как насчет джинсов и модного топа? Редко, если вообще когда-либо, на уроках рассматривается вопрос о том, что родительским правилам нужно просто следовать. Замысел состоит в том, что родители и дети существуют на равных (хотя, конечно, школьный психолог руководит обоими).

В этих материалах не учитывается, что подрыв отношений ребенка даже с несовершенными родителями сам по себе наносит психологический ущерб. Как ребенок может чувствовать себя в безопасности после того, как вы подорвали его веру в то, что родители знают, как лучше, или преследуют его интересы?

Непринужденное принижение родителей по отношению к их детям оказывается характерной чертой социально-эмоционального обучения. Мама и папа - всего лишь "опекуны", поставщики услуг, причем некомпетентные, которые могут даже вредить психическому здоровью детей. Они представляют собой препятствия на пути к процветанию детей, такие как "родительский негативизм". "Однако родители и воспитатели с позитивными намерениями не всегда знают, с чего начать и как помочь, когда речь идет о социально-эмоциональном обучении", - отмечает Panorama Education.

Это не просто балаган в учительской, когда государственные служащие выпускают пар, злоупотребляя общей микроволновкой с запеканкой из тунца. Именно поэтому они постоянно рассылают родителям "советы" о том, как говорить с детьми о новостях или даже о событиях в жизни. Именно поэтому они создали целый компонент социально-эмоциональных занятий "на дому", чтобы родители могли заниматься с детьми. Все это основано на убеждении, выраженном в одном из уроков, что родители часто являются "дорожными препятствиями" на пути к процветанию детей.

Например, в упражнении "Второй шаг" для учеников средней школы приводится такой пример: "Вера хочет вступить в элитный отряд суперсилы". Можете ли вы определить, с какими препятствиями она может столкнуться? К "внутренним препятствиям" относятся "сомнения в себе ". "Внешние препятствия" включают "другие ученики говорят, что она недостаточно хороша" и "мои родители говорят мне, что я не могу тренироваться дома".

Вероятно, по этой причине школы все больше окружают себя зоной секретности. Попробуйте попросить в школе у своего ребенка рабочую тетрадь по социально-эмоциональному воспитанию; обратите внимание, как трудно получить ее копию. Одна учительница рассказала мне, что консультанты в ее средней школе поощряли детей заходить в консультационный центр на неформальные сеансы терапии, о которых никогда не регистрировались и не сообщались родителям.

Я спросила Элизабет, учительницу естествознания средней школы в Грантс-Пасс, штат Орегон, видела ли она когда-нибудь, чтобы учителя или консультанты сообщали в социальные службы о любящих, хороших родителях на основании социально-эмоциональных бесед с детьми? "Да", - ответила она, не задумываясь. "Консультанты - да. И администраторы тоже".

Социально-эмоциональное обучение, оказывается, очень похоже на Священную Римскую империю. Оно не является ни социальным, ни полезным для эмоционального здоровья, ни тем, чему можно научиться. Казалось, что школы будут продолжать преподавать его десятилетиями.

Я вспомнил о душераздирающей сцене в классе мисс Джули и о мальчике, который в тот день отправился домой, мучительно обнаженный. Возможно, после этого дети относились к нему с сочувствием или даже жалостью. Но разве этого он хотел?

Энтузиасты социально-эмоционального обучения могут утверждать, что практический урок чуткости и доброты пошел на пользу всему классу. Но обратите внимание, что еще произошло в тот день: во имя "социально-эмоционального обучения" педагоги взяли личную боль мальчика и использовали ее в качестве "поучительного момента".

Мне было интересно, когда до этого мальчика дойдет, если уже не дошло, что его использовали.

Глава 5.

Школы наполнены тенями

Когда мои сыновья-близнецы учились в пятом классе, один из них пришел домой из школы с заявлением: "Мистер Брайан меня ненавидит".

"Кто?"

"Помощник учителя. Он заботится только об Айзеке. Если Айзек поднимает руку, мистер Брайан говорит учителю, чтобы тот обратился к нему. Если у Айзека есть вопрос, он отвечает на него. Если у меня есть вопрос, мистер Брайан просто полностью игнорирует меня".

Хотя школа разослала списки помощников учителей, я никогда не слышал о "мистере Брайане". Я заверил сына, что не может быть, чтобы помощник учителя заботился только об одном ученике. Должно быть, ему все привиделось.

Но у моего сына был не самый плохой случай общения с помощником учителя. Он видел тень. В нашей школе их было полно.

В частных школах их называют "тенью", а в государственных - "педагогом-технологом", "парапрофессионалом" или "парапросом". Частично человек-тело, частично учитель специального образования, "тени" нанимаются частным образом родителями или предоставляются государственными школами, чтобы они пристально следили за одним конкретным ребенком, якобы для того, чтобы облегчить его привыкание к классу.

Более десяти лет назад "тени" сделали так, что дети с аутизмом или тяжелыми нарушениями обучаемости могли оставаться в классе с нейротипичными детьми и избегать стигматизации, когда их отправляли в "специальный класс". Они и сейчас так делают, только теперь предоставляют эту услугу детям с гораздо более широким набором поведенческих потребностей.

Сегодня государственные школы назначают "теней" для сопровождения детей с различными проблемами - от легкой неспособности к обучению до склонности к насилию, а частные школы советуют состоятельным родителям нанимать "теней" для сопровождения нейротипичных детей практически по любой причине. Чтобы помочь ребенку завести друзей на игровой площадке, успокоить его, извивающегося в кресле, помочь ему добиться успеха и весело провести время в школе. Как вы думаете, сейчас самое время поднять руку? Почему бы вам не поделиться своим перекусом с Пейдж? Как насчет того, чтобы похвалить куклу Эллы? Хватит обниматься - Себастьяну может не понравиться, что его трогают.

Больше контроля, больше зависимости от взрослого, меньше практики самостоятельных действий, меньше побуждений верить в то, что они могут. Но меньше ли стигмы? В то время как многие учителя пускают газы в классе по поводу того, кто из взрослых является "тенью" ребенка (мистер Брайан - наш новый помощник учителя!), многие из детей начальной школы, с которыми я разговаривал, похоже, все равно догадываются об этом. Он - парень в футболке "Звездный путь", который бежит за Брейденом по дороге к обезьяньим брусьям.

Если нанять настоящую тень не по карману, школьный психолог часто рекомендует вручить ребенку игрушку-фиджет в качестве альтернативного способа успокоить его. Теория выглядит следующим образом: У всех детей есть конечное число игрушек-фиджетов. Если у ребенка их в избытке, он может отнять часть с помощью игрушки, в результате чего у него останется меньшее, более управляемое количество фиджетов.

Несмотря на эти убийственные рассуждения, мне нужно было увидеть эти вещи своими глазами. Я купил около дюжины и разложил их на своем столе или прикрепил к креслу. Колючая надутая резиновая подушка для сиденья, которая позволяет неуклюжему ребенку подпрыгивать на месте. Гигантская резиновая лента, которая крепится к ножкам стула - что-то вроде губной арфы для ног. Флуоресцентные трубки-аккордеоны, которые издают уморительный стон, когда вы их сжимаете и разжимаете. Кубики с кликерами и кнопками на каждой стороне, которые можно нажимать и катать, а также переворачивать вперед-назад. Резиновые шарики-колючки, похожие на морские анемоны. Пальцы Гамби, если бы у Гамби были пальцы, а не просто зеленые лопатки.

"Ты все делаешь неправильно", - сказал мой сын, когда увидел, как я переворачиваю их на столе, нажимаю на кнопки и двигаю рычажки по несколько штук за раз. "Ты пользуешься им, как женщина средних лет".

Я попросил его показать мне, как дети используют их в классе. Он взял додекаэдр и принялся его мужественно тереть, переворачивая, склонив голову над проектом, как будто тот питался от его концентрации. Он был похож на мальчика, участвующего в одном из тех соревнований по кубику Рубика, где гении из Азии за считанные секунды собирают кубик в единое целое.

Как кто-то может быть внимательным в такой обстановке? Я спросил своих детей.

Глупый вопрос. Они не делают этого.

Когда исследователи проверяли, улучшают ли игрушки-фиджеты внимание детей, они обнаружили, что при использовании фиджет-спиннеров наблюдалось первоначальное снижение уровня активности, а затем ухудшение внимания в целом у детей, которые их использовали. Доктор Ортис подытожил полученные результаты: "Вероятно, это пустая трата денег, и, возможно, эффект будет прямо противоположным тому, который ищут взрослые".

Казалось, что мы затронули тему многих школьных занятий по охране психического здоровья: в лучшем случае - бесполезных, в худшем - разрушительных. А теперь, благодаря экспертам, они стали повсеместными.

Размещение и избегание

Теория академической адаптации проста и гуманна: Имеет ли смысл требовать от ребенка с дислексией пройти устный раздел экзамена SAT за то же время, что и ребенок без дислексии? Или, что еще хуже, удерживать его, когда он не справляется с заданиями на понимание прочитанного на уровне класса?

Когда-то эти обстоятельства составляли основную часть академических приспособлений. Теперь они превратились в хвост слона. Школьные консультанты - "защитники" учеников в школе - просят учителей извинить опоздание или отсутствие, простить пропущенную работу, разрешить ученику прогуляться по школе в середине урока, повысить оценки, снизить или отменить требования к домашним заданиям, предложить устные экзамены вместо письменных и предоставить льготную рассадку ученикам, у которых нет даже официального диагноза.

Шерил, преподаватель английского языка в старших классах государственной школы штата Висконсин, рассказала мне, что ей больше не разрешается снижать оценку ученику за несвоевременную сдачу задания. Ее директор требует, чтобы она принимала от учеников любые домашние задания, лишь бы они были сданы к концу семестра, а иногда и к концу года. "У меня было множество детей, которые пытались сдать работу за 18 недель прямо перед окончанием семестра", - говорит она.

Но разве это не приводит к тому, что учителю приходится оценивать немыслимое количество работ? Да, это так. Когда-то она мечтала стать учителем. Теперь, в тридцать один год, она уже строит планы по увольнению.

Психологическое обоснование просьбы о предоставлении таких приспособлений часто бывает расплывчатым. "У меня был тяжелый день, и я разбирался со своей гендерной идентичностью" - такое случается постоянно", - говорит Дэвид, преподаватель оркестра в государственной средней школе, объясняя, как злоупотребляют приспособлениями. Быстрой встречи с консультантом достаточно, чтобы получить две дополнительные недели для сдачи задания или получить любую другую академическую поблажку.

Дэвид - симпатичный тридцатилетний парень, серьезный и возбужденный, как молодежный пастор. У него высокие и тугие русые волосы и аккуратно подстриженная борода. Он открыто говорит о своей скрытой растерянности, когда был геем в средней школе. Но он очень благодарен своим учителям за то, что они никогда не позволяли его эмоциональным потрясениям стать оправданием для неспособности овладеть скрипкой.

По его словам, снижение ожиданий для вполне способных детей, которые заявляют о неясных психических расстройствах, наносит им вред. Одна из моих старшеклассниц приходит и говорит: "Я просто не могу сегодня играть. У меня очень трудный, трудный День психического здоровья". И я хочу сказать, что если бы я сказала это любому из моих руководителей оркестра, то он бы сказал: "Извините, возьмите свой инструмент. У нас репетиция. Мне жаль, что у вас сейчас проблемы. Скрипка, или альт, или то, на чем вы играете, поможет вам". "

Дэвид считает, что помогать ученикам совершенствовать инструмент гораздо лучше для их самочувствия и чувства выполненного долга, чем то, чего можно добиться, если позволить им избегать тяжелой работы. Но, по его словам, как только в дело вступает школьный психолог, любое требование "приспособления", каким бы необоснованным или ненужным оно ни было, становится для учителя практически невыполнимым.

По совету школьного консультанта своего сына Анжела, сотрудница телевизионной съемочной группы, позволила своему высокоинтеллектуальному, но тревожному сыну Джейдену получить приспособление, чтобы он мог сдавать тесты без времени в течение трех последних лет обучения в школе. Консультант был добр, и Джейдену показалось, что ему нужно дополнительное время на тесты по математике. Но вместо того, чтобы подстегнуть его к усердной работе или облегчить эмоциональное бремя, приспособление, казалось, подорвало его желание стараться.

"Я очень жалею об этом, потому что он использовал это как костыль. Например, "О, я не могу сдать работу вовремя, потому что у меня есть 504 [право на приспособление для инвалидов]", - говорит Анжела. "Мы думали, что помогаем, а я поняла, что все эти вещи не помогают".

Восстановительное правосудие: Дружеское побуждение к школьному хулигану

В 2021 году двенадцатилетний сын Стефани, Оскар, перешел в седьмой класс 75 Morton, государственной средней школы на Манхэттене, которая оказалась очень похожа на колонию для несовершеннолетних. Оскар избегал пить воду в течение дня; он до ужаса боялся туалета. "Парни заходили в туалет, устраивали драки и писали всякие гадости на ванных комнатах", - рассказала мне Стефани. "На полу были какашки".

В тот год насилие в школе вспыхивало так часто, что ученики создали группу в Snapchat под названием "75 Morton Fights", чтобы каталогизировать потасовки.

"Там были очень жестокие драки. Я не говорю о девочках, которые дают пощечину другой девочке. Я говорю о том, что три девочки хватают другую девочку за волосы, валят ее на землю, бьют ногами по голове и ребрам, бьют по лицу", - сказала она.

Один мальчик трижды ударил Оскара по голове металлической дверцей шкафчика. В третий раз он рассек ему щеку. Если бы рана была на сантиметр севернее, он мог бы лишиться глаза.

По словам Стефани, ни один из хулиганов Оскара даже не был отстранен от занятий, и к тому времени я уже знала, почему: "восстановительное правосудие".

В 2014 году президент Обама опубликовал письмо Dear Colleague Letter, в котором пригрозил школам потерей финансирования, если они продолжат отстранять от занятий и исключать из школы непропорционально большое количество детей из числа меньшинств. Это поставило школы перед проблемой: как поддерживать порядок без наказаний? В "Письме уважаемого коллеги" было прописано решение: "восстановительные практики, консультирование и структурированные системы позитивного вмешательства". Жестокие дети были переименованы в детей, испытывающих боль. Школы перестали отстранять их от занятий или исключать. И родилась новая эра психического здоровья в государственных школах.

"Восстановительное правосудие" - это официальное название школьного терапевтического подхода, который переосмысливает любое плохое поведение как крик о помощи. Его центральная практика - восстановительный круг, ритуал неясного коренного американского происхождения, в котором учитель предлагает ученикам, находящимся в конфликте, сесть в круг своих сверстников и по очереди рассказать о своей боли. Чтобы обозначить, чья очередь говорить, они передают друг другу "говорящий предмет" или тотем, состоящий из чего угодно - от драгоценного камня до палочки от мороженого с глазами-пупырышками. (Вот вам и благоговейная дань уважения коренным американцам).

Поскольку это квази-терапия, учителя часто прямо призывают к секретности от тех, кто "вне круга" (то есть родителей). "То, чем делятся в кругу, остается в кругу", - советует один учитель своим ученикам в образовательном блоге Edutopia. "Нельзя делиться чужими историями за пределами класса. Защищайте истории друг друга".

Но что делать, если издевательства действительно имеют место? Что делать, если один ребенок ударяет другого головой о шкафчик? Задира и жертва собираются вместе в восстановительном круге, чтобы противостоять друг другу и поделиться своей болью на благо всего класса.

Учитель государственной начальной школы в Калифорнии Рэй Шелтон считает, что восстановительные круги - это жестоко. "Они возлагают большую часть ответственности на жертву. Потому что они должны встретиться лицом к лицу с человеком, который причинил им боль, поговорить с ним и разобраться с ним, когда они, возможно, не хотят этого", - сказал он. "Это просто повторная виктимизация, понимаете?" Обидчик вынужден извиняться перед классом. Но жертву заставляют не только принять извинения, но и принести свои собственные - за все, что она могла сделать, чтобы спровоцировать нападавшего.

Хуже всего то, что она, похоже, не сдерживает насилие. В 2021 году в Чаттануге семиклассник шести футов ростом бросил другого ребенка в окно из листового стекла и получил лишь временное отстранение от занятий - "по сути, тайм-аут", по словам Райена Стейли, который тогда был учителем средней школы в этой школе. Позже в том же году этот ученик угрожал ножом другому ребенку и был, наконец, отстранен от занятий только после того, как неоднократно кричал другому семикласснику, что собирается "убить ее на хрен".

Несколько учителей рассказали мне, что благодаря восстановительному правосудию государственные школы больше не задерживают и не исключают детей, кроме самых крайних случаев. Пока они не совершают вопиющих преступлений, агрессивных детей держат в школе и назначают им теневые занятия в соответствии с терапевтическим принципом: лечить, а не наказывать. Николас Круз, ученик школы Marjory Stoneman Douglas High School, совершал насильственные и угрожающие действия в течение нескольких лет. Ему была назначена тень - его мама. "Стрелок из Паркленда" позже унес семнадцать жизней.

Все учителя, с которыми я разговаривал, подтвердили, что этот подход не работает. Терапевтические методы не заменят систему, которая наказывает за насилие.

"Проблема в том, что люди боятся выступать против этого, особенно те, кто находится внутри", - говорит Стейли. "Во-первых, потому что они верят, что все получится, просто нужно дать им больше времени. А во-вторых, они боятся потерять работу, если будут выступать против". Стейли сказал мне, что оставил преподавание, отчасти в ответ на хаос, за которым он был вынужден безмолвно наблюдать.

Мета-анализ, проведенный RAND, показал, что школы, внедрившие восстановительное правосудие, распадаются. На уровне средней школы в школах с восстановительной практикой ухудшились академические показатели. В этих школах не уменьшилось количество случаев насилия или нарушения правил обращения с оружием, не сократилось количество отстранений от занятий среди учеников мужского пола и даже не уменьшилось количество арестов. "Это, конечно, поднимает вопрос о том, может ли восстановительная практика быть эффективной в сдерживании наиболее жестокого поведения, по крайней мере в течение двухлетнего периода внедрения", - пишут авторы. Вопрос, на который, вероятно, хотели бы получить ответ терроризированные, не склонные к насилию ученики школы.

"Восстановительное правосудие разрушает и губит школы", - сказал мне учитель средней школы из Висконсина Дэниел Бак. "Потому что если дети знают, что им может что-то сойти с рук без последствий, они это сделают".

Преступность растет. Воцарился хаос. Система, которая возвела эмоциональный вред в ранг физического, в итоге оправдывает физический вред во имя эмоционального благополучия.

Терапевтическая анархия

Келли семь лет проработала консультантом в государственной средней и старшей школе на севере штата Нью-Йорк до 2021 года, когда решила, что больше не может выносить этот бедлам. Ученики захлопывали перед ее носом двери и подзывали ее в коридорах . Ученики уходили с уроков, чтобы побродить по школе, когда им взбредет в голову. Если они заявляли, что этого требует их психическое здоровье, любое деструктивное поведение оправдывалось или прямо приветствовалось.

Келли протестовала, но, как она вскоре узнала, она была исключением. Академические льготы, такие как "пропуск в любое время", позволяли любому студенту, заявившему, что он "в кризисе", променять занятия на сеанс с консультантом. Студенты пользовались системой, которая, казалось, рассматривала их как недееспособных. "Они пользовались этим во время своих самых нелюбимых занятий", - говорит Келли.

Школы по всей стране сообщают о гораздо более серьезных вспышках поведения в последние годы. "Спросите любого, кто работал в провальных государственных школах Америки, и почти все они скажут вам одно и то же: самая большая проблема - это не качество учителей", - написал один учитель в New York Post в 2018 году. "Дело в поведении детей: сердитых, нарушающих дисциплину, неуважительных детей, чье поведение вышло из-под контроля". Каждый учитель государственной школы, которого я опросил, сказал то же самое: поведение детей ухудшилось за последнее десятилетие.

Кристин, курирующая социально-эмоциональные программы в старших классах школ штата Орегон, говорит, что уровень дисрегуляции учащихся вырос по меньшей мере с 2016 года. "У детей случаются полные срывы, истерики, они кричат, орут, швыряют вещи, плачут, угрожают покончить с собой, ругаются на учителей, в общем, ведут себя плохо", - рассказывает она.

Учителя, с которыми я беседовала, отмечают рост числа истерик, насилия, криков в лицо учителю, разбрасывания предметов по классу, хлопанья дверьми, кошачьих криков - и все это за последнее десятилетие. Дети, похоже, не контролируют свое поведение, говорили мне учителя. И большая часть проблемы, по их словам, заключается в школьном режиме, который не требует от учеников самодисциплины, считая такие ожидания необоснованными, а то и не развитыми.

"Если я остановлю их и попытаюсь исправить интонацию, они просто бросят смычок на пол, как четырнадцати- или пятнадцатилетние подростки, у которых началась истерика", - говорит Дэвид, преподаватель оркестра в средней школе. "Они часто закатывают истерики".

Но как он узнал, что ученики, которые ведут себя неадекватно, не просто нуждаются в лекарствах? Большинство из них уже принимают антидепрессанты, сказал он мне. Он знает это потому, что они открыто обсуждают свои лекарства, а также потому, что их препараты иногда указываются во внутренних файлах, которые передаются учителям.

Поскольку в его музыкальных классах учатся все четыре класса средней школы, у Дэвида регулярно бывает более сотни учеников в год. По его словам, в отличие от тех, кого он учил десять лет назад, сегодня гораздо больше учеников либо эмоционально непредсказуемы, либо зомбированы. "Такое ощущение, что большую часть времени вы разговариваете с комнатным растением".

Дети, в лучшем случае, кажутся неспособными справиться с терапией, лекарствами и приспособлениями, которыми их пичкают. Они не могут или не хотят контролировать свои эмоциональные вспышки. Они не могут или не хотят вовремя выполнять домашние задания. В большем количестве, чем учителя когда-либо видели, они не могут или не хотят делать сами.

В доказательство своих слов Дэвид приводит два недавних примера. На первом в этом году концерте его учеников к нему подошли несколько мальчиков с зажимами для галстуков в руках, не зная, как их завязать. Они не спрашивали, как завязать виндзорский узел, он хотел, чтобы я знал. Они хотели, чтобы он закрепил их галстуки. "Одна из мам посмотрела на меня. Она видела, как я делаю это весь день, и сказала: "Эти дети беспомощны". Им буквально пятнадцать и шестнадцать лет. А вы как будто имеете дело с восьми- или девятилетним ребенком".

На одном из недавних соревнований Дэвид застрял на совещании, поэтому он сказал своим старшеклассникам, чтобы они сами принесли себе обед. Один шестнадцатилетний мальчик подошел к нему и сказал, что не знает, как это сделать. "Прямо через дорогу есть Chipotle", - сказал Дэвид. У мальчика были с собой деньги. Но он не знал, как добыть себе обед. Он прожил шестнадцать лет, ни разу не зайдя в магазин в одиночку и не купив себе сэндвич.

Великое оправдание: Детская травма

После того как консультант по образованию Рики Робертсон употребил слово "травма" полдюжины раз на одном из секционных заседаний трехдневной конференции, на которой я присутствовал, я шепнул своему соседу по креслу, что нам следует начать игру в выпивку. К счастью, у нас не было спиртного, иначе игра закончилась бы двумя смертельными исходами. В течение часа Робертсон использовал слово "травма" 105 раз.

Отчасти диагноз, отчасти макгаффин - ни одна концепция не звучала на конференции учителей государственных школ так часто, как идея о том, что все эти дети пережили "неблагоприятный детский опыт" или "ACE", в просторечии называемый "травмой"." В сознании и воображении многих современных педагогов лучший способ помочь обездоленным детям - это предположить, что все дети пострадали, и массово лечить их с помощью комплексных мер по охране психического здоровья, как будто терапия - это фтор, который нужно подмешать в питьевую воду.

Идея о том, что можно подсчитать неблагоприятный детский опыт ребенка, чтобы определить его вред, возникла благодаря известному исследованию, которое якобы показало, что дети, у которых в детстве было четыре или более следующих обстоятельств, впоследствии в жизни имеют физическое и психическое здоровье ниже среднего. ACEs are:

1. Физическое насилие

2. Сексуальное насилие

3. Эмоциональное насилие

4. Физическое пренебрежение

5. Эмоциональное пренебрежение

6. Психическое заболевание

7. Развод или разрыв родительских отношений

8. Злоупотребление психоактивными веществами в семье

9. Насилие над матерью

10. Член домохозяйства, находящийся в заключении

Исследование ACE утверждает, что эти факторы являются общими, взаимосвязанными и оказывают совокупное пагубное влияние на состояние психического и физического здоровья. Если вы росли с матерью-наркоманкой, страдавшей от психических заболеваний и подвергавшейся сексуальному насилию, вы, скорее всего, будете страдать от зависимости, бездомности, хронических заболеваний, станете жертвой домашнего насилия или самоубийства. Исследование показывает, что в среднем при повышении баллов ACE в популяции концентрация маркеров воспаления в крови населения также повышается. Задача и польза для исследователей в области общественного здравоохранения стали очевидны: снижайте показатели ACE от поколения к поколению и наблюдайте, как исчезают всевозможные проблемы общественного здоровья.

Профессор психиатрии Гарвардской медицинской школы доктор Харрисон Поуп в телефонном интервью назвал исследование ACE, посвященное детским травмам, "классическим примером методологически несовершенного исследования".

Если вы хотите выяснить, вызывает ли травма какую-то патологию, есть строгий способ: проспективный. Вы находите детей, переживших травму, и документируете ее на месте. Затем вы посылаете исследователей, слепых в отношении того, какая группа пережила реальный, задокументированный травматический опыт, чтобы они проверили испытуемых десять или двадцать лет спустя и отметили, демонстрируют ли они большую частоту заболеваний и психопатологий по сравнению с аналогичными людьми, не пережившими травму.

Но если действовать ретроспективно, как это делается в исследовании ACE, если выбирать только взрослых и спрашивать об их истории травм, то группа, которую вы опрашиваете, с большой вероятностью будет выбрана необъективно. Взрослые, которые знают, что они страдают в настоящем, мотивированы искать объяснения в своем прошлом и весьма внушаемы в отношении тех вариантов, которые покажутся исследователю интересными. В любой группе людей, страдающих от психопатологии, также вероятно наличие большого количества сбивающих переменных - факторов, которые, помимо травмы, могли вызвать текущую проблему. Сбивающие переменные включают, например, генетику и все те влияния, которые родители-алкоголики могли невольно впустить в дом (например, плохие взрослые).

Но даже если исследование ACE действительно показало, что группы населения, пережившие в детстве различные травмы, в среднем склонны к различным рискам для здоровья во взрослом возрасте, это не главное, как использовалось исследование. Исследование ACE - на которое с момента его публикации в 1998 году в более чем 150 журналах ссылались более 32 тысяч раз - обрело самостоятельную жизнь. Его регулярно используют в качестве диагностического скринера при работе с отдельными детьми, как будто можно просто подсчитать количество ACE у ребенка и предсказать его будущие болезни.

Один из авторов оригинального исследования, Роберт Анда, недавно вслух забеспокоился о том, что его исследование используется не по назначению. Категории ACE - это "грубые" показатели, которые никогда не предназначались для оценки индивидуального риска, сказал Анда в своей лекции. Исследователи, ссылающиеся на это исследование, часто не учитывают изменчивость реакции человека на стресс, пережитый в детстве. Некоторые дети прекрасно переносят сложные обстоятельства.

"Не следует применять средний риск, полученный в большом эпидемиологическом исследовании, к отдельному человеку, потому что он является средним показателем широкого разброса фактического воздействия биологических факторов неблагополучия", - говорит он. "В отличие от признанных скрининговых показателей общественного здравоохранения, таких как артериальное давление или уровень липидов, которые используют эталонные стандарты измерения и точки отсечения или пороговые значения для принятия клинических решений, показатель ACE не является стандартизированной мерой воздействия биологии стресса в детстве."

Категории ACE включают наличие "члена семьи, находящегося в заключении". В масштабах всей популяции это может быть одним из верных показателей повышенного риска возникновения проблем со здоровьем в будущем. Но он не может применяться на индивидуальном уровне, поскольку не делает различий, например, между этими двумя случаями: один , в котором мать-одиночка и единственный опекун ребенка попадает в тюрьму за торговлю героином, и другой, в котором дядя ребенка Марв, живущий с семьей, попадает в тюрьму за мошенничество с Medicaid. На индивидуальном уровне вероятные исходы этих двух детей сильно различаются. Один из них попадает в приемную семью, зная, что его мать - наркоторговка. Другой думает о сумасбродном дяде Марве и качает головой.

Опасность смешения этих двух сценариев, которая возникает, когда школы пытаются применить ACEs в качестве скринингового инструмента для отдельных людей, заключается - вы уже догадались - в иатрогенезе. Школы, скорее всего, переоценивают риск, которому подвергается человек. "Если вы переоцените риск, вы можете направить людей на лечение и услуги, которые им не нужны, и которые не только могут отнять у них время, но и могут быть связаны с определенным риском", - сказал Анда своей аудитории.

Скандальное злоупотребление концепцией ACEs образовательным истеблишментом для снижения ожиданий миллионов американских детей, на самом деле, проистекает из более раннего выбора авторов исследования. Само название "ACE" - это гигантская красная селедка. Анда утверждает, что это "мера, показывающая, как неблагоприятные факторы накапливаются и увеличивают риск" в популяции. На самом деле, ничего подобного она не делает.

Исследование не показывает, что иммигранты в Америку, чья жизнь полна "невзгод", с большей вероятностью будут долгое время огорчать своих детей психическими и физическими заболеваниями. Конечно, это не так. Потому что большинство ACE в оригинальном исследовании - это не просто показатели неблагополучия, по крайней мере, не в том смысле, в каком это слово обычно используется; это показатели дисфункции.

Бедность, борьба за трудоустройство, стресс от работы на нескольких работах одновременно, невозможность полностью понять общество, в котором вы живете; неразрешимая тоска по родной культуре, родному языку и родной семье - все это невзгоды. Боль от того, что вы никогда не вписываетесь в школьную жизнь, носите не ту одежду, на которую хотите, несете бремя высоких ожиданий вашей семьи; чувство вины за то, сколько усилий они приложили для того, чтобы вы могли жить в Америке, - все это невзгоды. И ни одно из них не накапливается, чтобы привести к плохим долгосрочным результатам. (Есть все основания полагать, что они могут даже привести к лучшим результатам для детей).

Разница между невзгодами и тем, что я называю дисфункцией, имеет значение. Ребенок, чья мать пристрастилась к героину, не просто подвергается эмоциональному насилию или пренебрежению. Он не просто тот, чья мать часто поздно забирала его из школы и слишком уставала по вечерам, чтобы расспросить о том, как прошел его день.

Ребенок, чья мать - героиновая наркоманка или регулярно избиваемая бойфрендом, знает, что каждый раз, когда мать опаздывает за ним в школу, может означать, что она где-то умерла или умирает. И он может быть прав. Даже самые незначительные несоответствия со стороны матери могут предвещать худшие вещи: рецидив, преступность, вероятность того, что она скоро бросит его. Каждый раз, когда его мать заходит в дом, она несет в себе угрозу того, кого или что она могла привести домой.

Возможно, дети, пережившие то, что исследователи назвали "ACE", нуждаются в особом уходе. Некоторым из них бывает трудно избавиться от мучений, которые преследуют их в школе. Вопрос для таких детей может заключаться не в том, следует ли им оказывать психиатрическую помощь, а в том, какого рода.

Это далеко не большинство детей, и опасно смешивать тех, кто годами подвергался сексуальному насилию или был намеренно заморен голодом или сожжен родителями, которые должны были их любить, с теми, кто столкнулся с "невзгодами". Взросление с отчимом, который избивает или насилует вас, - это совсем не то же самое, что давление, заставляющее вас устроиться на работу после школы, потому что ваши родители с трудом платят по счетам. Это совсем не то, что вставать рано, чтобы приготовить обед для младших братьев и сестер, потому что ваш отец, хороший человек, работающий на трех работах, еще не вернулся с ночной смены. Это даже не то, что потерять любящего отца из-за рака. Если ваши родители бьют вас или сексуально растлевают, их присутствие в вашей жизни влечет за собой опасность, неопределенность и эмоциональные муки самого сурового и непредсказуемого рода. Это сильно и качественно отличается от боли при потере любящего отца, памятью и примером которого вы дорожите до сих пор.

Педагоги пополняют список ACEs произвольно, в зависимости от настроения (или удобного политического повода), и предполагают те же долгосрочные последствия для здоровья. В ходе трехдневной конференции я услышал о "поколенческой и исторической травме колонизации", о травме "детей иммигрантов или беженцев", которым пришлось взять на себя взрослую ответственность за свои семьи; о травме загрязнения окружающей среды, изменения климата и, конечно же, об "исторической травме" рождения чернокожим в Америке.

"Пятьдесят процентов детей в обычном американском классе пережили два ACE. И это не считая пандемии", - обратился Робертсон к собравшимся учителям.

Все - "травма", - сказала мне Кристин, учительница государственной школы в Орегоне. "Травма от того, что приходится просыпаться каждый день, быть чернокожим и знать, что существует превосходство белой расы, - это "травма", - скептически говорит она. Она перечисляет несколько травм, за которыми должны охотиться педагоги. "Травма от осознания того, что ваши родители переживают из-за того, что у них нет дома, травма от развода, от самоубийства, от того, что вы не чувствуете, что ваша гендерная идентичность признана".

Кристина - чернокожая. Она не считает, что чернокожее детство в Америке делает ребенка жертвой психологической травмы. Но ее мнение, очевидно, ставит ее в оппозицию к белым консультантам в ее государственной школе.

"Я думаю, мы уничтожаем наших детей, говоря им, что они не могут преодолеть все, что причиняет боль. Я не говорю, что расизма не существует. Я не говорю, что нет людей, которые делают действительно плохие вещи и ужасны. Но я хочу сказать, что не стоит говорить нашим детям, что они постоянно становятся жертвами", - сказала она.

И все же Кристин считает, что именно такое мнение высказывают педагоги, проводя свои "травмоориентированные" и "социально-эмоциональные" мероприятия. "Вы, по сути, говорите, что все чернокожие глупы, чрезмерно травмированы и не способны добиться успеха. Это безумие на таком уровне, что я даже не узнаю людей, с которыми работаю, половину времени. Но я также понимаю, что все мы, кто говорит: "Это безумие", боимся что-то сказать".

Дети из неблагополучных семей больше всего теряют от проживания

Психолог и писатель Роб Хендерсон провел большую часть своего детства в приемной семье. Сегодня он красноречиво пишет о детях, которые пострадали в самых ужасных обстоятельствах. Им нужно то, что так мало взрослых в их жизни готовы предоставить: высокие ожидания. "Люди думают, что если молодой человек попал в неблагополучную или неблагополучную среду, то он должен соответствовать низким стандартам. Это заблуждение. Он должен соответствовать высоким стандартам. Иначе он опустится до уровня своего окружения", - пишет Хендерсон.

Он приводит ряд рецензируемых психологических исследований, доказывающих, что "молодые люди будут делать только то, что от них ожидают". Те, кто родом из стабильных, благополучных семей, нуждаются в меньшем внешнем давлении, чтобы мотивировать их. Тем же, кто пережил трудные обстоятельства, требуется больше. Хендерсон считает, что для них гораздо полезнее получить образование, чем пеленать их отговорками и возможностями избежать его получения.

Нет никаких веских причин считать, что большинство детей травмированы. Лучшие исследования свидетельствуют об обратном: даже среди жертв душераздирающих обстоятельств жизнестойкость является нормой. Тревожные события лучше всего понимать как "потенциально травмирующие", то есть они могут вообще не оставить долговременного психологического отпечатка, и, конечно, не обязательно негативного.

Если нет четких доказательств обратного, лучше всего предположить, что ребенок, пришедший в школу из не самых лучших обстоятельств, сможет регулировать свои эмоции, сможет выполнять задания по математике, сможет соответствовать высоким ожиданиям. И если вы сомневаетесь, то относитесь к нему так, как будто он может это сделать, и, скорее всего, это будет способствовать тому, что он это сделает.

Педагоги стараются не упоминать о "жизнестойкости", но в их представлении это непоправимая психологическая хрупкость. Когда они все же говорят о "жизнестойкости", то чаще всего говорят о том, чтобы "помочь детям развить жизнестойкость". Но устойчивость, как правило, не является чем-то таким, что специалисты помогают вам сформировать - это процесс, который происходит сам по себе, в ходе обычного столкновения с жизненными проблемами и их преодоления.

То же самое верно и в отношении эмоциональной регуляции. Вы не справляетесь, вас вычеркивают из команды. И вот, пожалуйста, вы все еще живы! Готовы принять новый вызов, возможно, подготовившись к следующему разу более тщательно. Или выбрав другой путь - более подходящий вашим вкусам и талантам.

Что касается культуры жертвенности? "Это культура антиустойчивости, - сказала мне Кеннайр. Обращаясь с детьми так, будто они несут в себе зарождающийся дефект, педагоги, скорее всего, наносят им реальный вред. Неудивительно, что так много детей чувствуют себя бессильными добиться позитивных изменений в своей жизни. Педагоги снова и снова говорят им: Вы не можете.

Глава 6.

Короли травмы

Моя бабушка по материнской линии - самая оптимистичная и целеустремленная женщина из всех, кого я знала, - появилась на свет в результате детоубийства. В 1927 году ее мать умерла при ее родах, и два ее менее терпеливых старших брата и сестра редко давали ей забыть об этом. Первые несколько лет ее жизни несколько равнодушных кузин в Вашингтоне и Филадельфии были призваны нянчить и содержать ее в доме. Бабушка никогда не получала достаточно молока, и у нее выросли серые зубы. Скудное питание замедлило ее рост.

Овдовевший отец не мог ее воспитывать, хотя рассказывали о причинах этого по-разному. На идиш ходили слухи, что кто-то из родственников совратил ее, пока она жила в его доме. Другие утверждали, что ее отец - русский иммигрант, обделенный, необразованный и перегруженный - просто слишком любил ипподром.

Когда моей бабушке исполнилось шесть лет, ей впервые по-настоящему повезло. Ее старшая сестра, Клэйр, встретила мальчика. В восемнадцать лет плечи Сэмми были шириной с дверной проем, а макушка его головы закрывала фрамугу. Образование у него было не больше третьего класса. Но в Америке 1930-х годов это имело меньшее значение, чем размер его рук, сила его оружия, свирепость его жажды работы. Он содержал собственную семью с восьми лет, и еще двое вряд ли казались ему чем-то непосильным. Клэйр вышла замуж за Сэмми, и они взяли мою бабушку к себе и вырастили ее.

Когда ей было шестнадцать лет, моя бабушка посетила субботнюю вечеринку с несколькими девочками из своего школьного класса. В воскресенье утром девочки отправились на автобусе в общественный бассейн в Восточном Потомаке, чтобы поплавать. Дома мою бабушку преследовала ужасная головная боль. Через несколько часов боль распространилась на шею. Когда бабушка не смогла дотронуться подбородком до груди, Клэйр вызвал семейного врача, который подтвердил диагноз спинобульбарного полиомиелита. Он приказал изолировать мою бабушку в больнице Галлингера. Клэйр сжег всю одежду моей бабушки.

Примерно в то время, когда гигантские ноги Сэмми топтали плацдарм в Нормандии, моей бабушке исполнилось семнадцать лет, и она лежала в железных легких, с трудом дыша и не в силах глотать. Посещение семьи имитировалось через окно в коридоре: взмах руки, улыбка, поцелуй. Страшная болезнь длилась целый год, пока однажды язык и глотка моей бабушки не ожили настолько, что она смогла проглотить чайную ложку воды. Медсестры столпились у ее кровати, чтобы увидеть первые глотки.

Если она и оплакивала потерю целого года учебы в школе, моя бабушка никогда об этом не говорила. В ее неопубликованных мемуарах рассказывается о том дне, когда она покинула больницу на носилках. "Я помню, как прекрасно выглядело небо, белые плывущие облака и чистый запах свежего воздуха, когда меня усадили в машину скорой помощи, и я отправилась домой".

На первом курсе Университета Джорджа Вашингтона моя бабушка встретила Бадди, еврейского парня из Вирджинии, который во время войны учил более зорких и менее склонных к математике курсантов армейского авиационного корпуса тому, что им нужно было знать. Они поженились, и вместе с Бадди вырастили троих детей. За эти годы они приютили целый ряд родственников и приемных детей, с которыми у нее были все основания общаться. Ночью она окончила юридическую школу и стала одной из первых женщин-судей в истории Мэриленда. И до последнего года своей жизни, в девяносто четыре года, ее острый ум смягчился с возрастом, она держалась за чувство, которое не покидало ее: каждый прожитый день - это чудо.

Но в этом отношении моя бабушка не была выдающейся. Вы, вероятно, знаете людей из того Великого поколения, которые вышли из подобных лишений и верили в то же самое. Моя бабушка, оставшаяся без матери, пережила нищету, полиомиелит и мировую войну. И все же ей никогда бы не пришло в голову отвечать на вопросы анкеты так, как это сделал недавно типичный американский юноша 1990 года рождения. "Я вырос в XXI веке, где катастрофы происходят каждые 20 минут".

Или другой молодой человек, участвовавший в том же опросе, 1999 года рождения, который каким-то образом сумел вытащить себя из постели, чтобы предложить эту солнечную мысль: "У нас нет будущего и нет надежды. Мы - конец истории".

Мы точно знаем, что поколение моей бабушки думало о войне и политических потрясениях своей эпохи, потому что они вели дневники, писали письма и писали статьи в такие журналы, как Seventeen, начинающее издание того времени. Просмотр номеров журнала Seventeen за 1940-е годы показывает поколение "тинейджеров" - слово, которое только появилось, - похотливых, упрямых и критически настроенных по отношению к поколению, которое привело их к экономическим трудностям и войне.

Они осуждают расовые предрассудки и религиозную нетерпимость своих родителей и учителей. Они полны наглости, убеждены, что могут - и хотят - создать гораздо лучший мир, чем тот, который подарили им родители. ("Мы все равно не смогли бы сделать хуже, чем они", - написала одна девочка-подросток в письме, напечатанном в журнале.) Если патриотические надежды были всего лишь ролью, которую они играли, то юным методическим актерам Америки удалось наконец убедить самих себя.

Большинство поколений американцев пережили национальные трудности. Но ни во время Гражданской войны, ни во время Реконструкции среди молодых южан не наблюдалось самоубийств. Не было их и среди подростков во время Великой депрессии, хотя они наблюдали самоубийства среди взрослого населения того времени. Не было их и среди молодежи после Перл-Харбора, когда многие из них были отправлены на войну. Ни во время Кубинского ракетного кризиса, когда мир, возможно, и в самом деле померк, как телевизор "Зенит", ни во время бесконечных волн разочарования, сопровождавших войну во Вьетнаме. Бумеры, которые считают, что столкнулись с самыми уродливыми страницами американской истории - сегрегацией, Вьетнамом, Уотергейтом, - обычно первыми признают, что они могли бы инициировать позитивные перемены и сделали это.

У большинства тех, кто наблюдал за падением башен 11 сентября, не развилось посттравматическое стрессовое расстройство. Это было справедливо даже для тех, кто потерял членов семьи в результате этого варварского акта массового убийства. Исследователь устойчивости и травм Джордж Боннано из Колумбийского университета провел серию исследований, чтобы узнать у тех, кто стал свидетелем терактов 11 сентября или потерял в них близких. Его исследовательская группа обнаружила, что после первоначального шока от нападения наиболее распространенной моделью поведения тех, кто потерял близких или стал непосредственным свидетелем теракта, была: "стабильная траектория здорового функционирования в течение долгого времени". Устойчивость, другими словами.

На протяжении тысячелетий мы ожидали, что большинство людей, переживших даже колоссальное несчастье, смогут вернуться к жизни. Исследователи подтверждают, что подавляющее большинство людей, переживших даже тяжелые испытания, предоставленные сами себе, смогут сделать именно это: подтянуться, сесть на лошадь, попробовать снова. Некоторые даже утверждают, что мы можем стать лучше - сильнее, умнее, решительнее, благодарнее - благодаря тысяче естественных потрясений неровного детства.

Потом что-то изменилось. Мы отказались от веры в исконную человеческую способность преодолевать трудности и сказали нашим детям, что они не смогут восстановиться, не говоря уже о том, чтобы стать сильнее. "Я думаю, что одна из главных проблем академической психологии в том, что она стала уделом только привилегированных и богатых, - говорит Камило Ортис. Очень немногие эксперты в области психического здоровья когда-либо были бедными, а тем более пережили вынужденную миграцию или тюремное заключение родителей, как это сделал Ортис. Поэтому им легко преувеличить степень, до которой незначительные потрясения наносят урон психике подростков.

Тем не менее терапевты взяли бразды правления культурой в свои руки и вдохнули жизнь в призрак, который преследует нас до сих пор: "детская травма".

Куча сломанных игрушек

Сегодня школьные консультанты и психологи пригласили бы к себе в кабинет такую девочку без матери, как моя бабушка, расспросили бы о ее семейной жизни и позаботились о том, чтобы все ее учителя знали, что она пережила что-то очень тяжелое. Они выискивали мельчайшие признаки того, что она не справляется, и, поскольку она была смышленой девочкой, она улавливала их смысл: она повреждена. Поскольку у нее не было матери, поскольку ее семья была бедной, поскольку они были иммигрантами, поскольку она пережила жестокое обращение и почти смертельную болезнь, взрослые следили за ней в поисках признаков проблем. Их ожидания относительно того, с чем она может справиться, чего она может достичь, были сильно занижены. На языке сегодняшних школьных консультантов она была как минимум "ребенком с четырьмя ACE", подвергшимся четырем неблагоприятным событиям детства, которые должны были повлечь за собой всевозможные физические и поведенческие проблемы.

Сегодня никто не посмел бы наказать девочку с биографией моей бабушки за плохое поведение или снизить ей оценку за невыполненное задание. Разве она не прошла через многое? Для этой травмированной девушки просто справиться с ситуацией было бы чудесным достижением. Если их глаза не передавали этого послания, то регулярные встречи со школьным психологом наверняка помогли.

Мы, как культура, очарованы понятием детской травмы - опасаемся ее причинить, стремимся ее обнаружить. Книги, в которых утверждается, что у каждого из нас есть скрытая травма из детства, занимают первые места в списках бестселлеров. Они не сходят с места.

И какое облегчение - обнаружить свою собственную! Так вот почему я нуждаюсь, почему не могу вовремя прийти на работу, почему мне трудно поддерживать отношения. Это снимает нас с крючка. Дело не в том, что мы не замечаем существенных недостатков в характере романтических партнеров или что мы обставили свою жизнь предметами хаоса - наркотиками, социальными сетями и порно. Нет, источник нашего несчастья - травма детства, сродни болезни - еще одно незаслуженное ухудшение. Травма висит над нашей головой, как низкий потолок. Насколько мы можем вырасти? Мы не можем. Мы также не можем распахнуть дверь и выйти из тесного пространства: травма пригвоздила наши ботинки к полу.

Великий израильский социолог Ева Иллуз отмечает, что повествование о травме строится в обратном порядке - от нынешней неудовлетворенности взрослого человека к прозрению детства, проведенного в неблагополучной семье. "Что такое дисфункциональная семья? Семья, где потребности человека не удовлетворяются. А как узнать, что потребности не удовлетворялись в детстве? Просто посмотрев на свою нынешнюю ситуацию", - пишет Иллуз. "Природа тавтологии очевидна: любое нынешнее затруднительное положение указывает на травму прошлого".

Подобно гаданиям, которые рассказывают гадатели по ладоням и картам таро, объяснение неудовлетворенности во взрослой жизни, связанное с детскими травмами, не поддается фальсификации. (Откуда нам знать, что мы не потерпели неудачу на работе или в отношениях из-за неразрешенной боли от того, что нас отшлепал папа, накричала мама или издевались в младших классах? Мы не знаем. Мы никогда не сможем узнать. Эта идея скользкая, она ускользает от серьезного суждения, а поскольку она одновременно объясняет все наши беды и снимает с нас ответственность за их исправление, она так легко соскальзывает вниз.

Первосвященник церкви травмы

Бессела ван дер Колка называют "самым известным в мире психиатром". Его каноническая книга "Тело ведет счет" была продана тиражом три миллиона экземпляров и сотни недель возглавляла список бестселлеров New York Times, подобно олимпийскому атлету, соревнующемуся в школьном спорте. Практически везде, где я бывал во время работы над этой книгой, я встречал людей, которые говорили мне, что эта книга изменила их жизнь. От ван дер Колка они узнали, что их тела хранят травмы их детства, замороженные в вечности, как пещерный человек с копьем в Музее естественной истории.

Ван дер Колк, который до сих пор проводит семинары по травматологии, стал гуру для миллионов. Шелковистые седые волосы дополняют соблазнительную настойчивость в том, что он остро чувствует вашу боль. Североевропейский акцент наводит на мысль - если не о Фрейде, то о ком-то неоднозначно серьезном в вопросах психики. Ван дер Колк даже провел несколько лет в Гарварде в качестве доцента психиатрии, прежде чем потерял связь с Гарвардской медицинской школой и перешел в Бостонский университет.

Все это говорит о том, что его теория о детских травмах, которые он называет "скрытой эпидемией", должна восприниматься очень и очень серьезно. Но в чем загвоздка? По мнению нескольких величайших академических психологов и психиатров, живущих сегодня, теория ван дер Колка является надуманной.

Ведет ли тело счет? Буквально - нет. Образно? Тоже нет.

Ван дер Колк опубликовал свой мегаселлер в 2014 году, но в его основе лежит идея, впервые сформулированная ван дер Колком в одноименной работе 1994 года. "Память" о "травме", - утверждает он, - "закодирована в висцерах, в душераздирающих и выматывающих эмоциях, в аутоиммунных расстройствах и скелетно-мышечных проблемах"." Травматическая память может храниться где угодно - в гиппокампе мозга, который атакует нас беспокойством; в плече, которое болит; в лейкоцитах, которые не успевают вырабатываться. Аутоиммунные расстройства, тревожность, депрессия, СДВГ, астма, головные боли с мигренью, фибромиалгия и даже рак - все это, по мнению ван дер Колка, может быть следствием детских травм.

В 1994 году ван дер Колк пригласил в свою лабораторию восемь испытуемых, утверждавших, что их преследуют воспоминания о травмирующих событиях. Он попросил их вспомнить эти события, пока каждый из них лежал в ПЭТ-сканере, отслеживающем активность мозга . Он ожидал увидеть яркие пятна в миндалине, которая активизируется при сильных эмоциях. Но, по словам ван дер Колка, их миндалины, казалось, работали в усиленном режиме, как будто их организм столкнулся с реальной угрозой. Он также заметил снижение активности в области Брока в левом полушарии мозга, речевом центре.

"Когда что-то напоминает травмированным людям о прошлом, их правая часть мозга реагирует так, как если бы травмирующее событие происходило в настоящем", - предположил он. "Но поскольку левая часть мозга работает плохо, они могут не осознавать, что заново переживают и воспроизводят прошлое - они просто в ярости, в ужасе, в ярости, в стыде или в застывшем состоянии".

На основе этих исследований родилось повествование. Любой из нас может быть введен в это состояние "борьбы или бегства" "телесными воспоминаниями", которые мы не всегда можем получить или сформулировать. И если мы обнаруживали, что внезапно впадаем в ярость или ужас по причинам, которые не могли объяснить, то теперь мы знали причину этого: память о травме.

"То, что произошло, невозможно исправить, - пишет ван дер Колк. Все, что вы можете сделать, - это поработать с психотерапевтом, чтобы обнаружить и пересмотреть свою травму". "С чем можно справиться, так это с отпечатками травмы на теле, разуме и душе; сокрушительными ощущениями в груди, которые вы можете обозначить как тревогу или депрессию; страхом потери контроля; постоянной готовностью к опасности или отказу; ненавистью к себе; кошмарами и воспоминаниями; туманом, который мешает вам не отвлекаться от работы и полностью участвовать в том, что вы делаете; невозможностью полностью открыть свое сердце для другого человека".

В наше время, когда многие люди чувствуют себя потерянными и неудовлетворенными своей судьбой, ван дер Колк приходит и предлагает светское отпущение грехов: Вы не виноваты. Это травма сделала вас такими.

Не можете сосредоточиться? Травма! Проблемы с формированием отношений? Травма! Тяжесть в груди? Травма! Рак, наркомания, сексуальная распущенность, инсульт, синдром раздраженного кишечника? Травма, травма, травма, травма!

Ван дер Колк основывает многие свои утверждения на исследованиях солдат, страдавших посттравматическим стрессовым расстройством. Захваченные его идеей о том, что все мы повреждены, люди, никогда не видевшие боевых действий (или вообще какого-либо жестокого опыта), обнаруживают свои скрытые травмы, рассуждая в обратном порядке - от разочарований во взрослой жизни до родителей, которые их подвели.

Он рассказывает историю двадцатишестилетнего мужчины по имени Марк, который оказался неспособен к эмоциональной связи с другими людьми и с глубоким подозрением относился к любой женщине, проявлявшей к нему интерес. На ролевой сессии групповой терапии, которую вел ван дер Колк, Марк рассказал, что в тринадцать лет он подслушал, как его отец занимался сексом по телефону со своей тетей. Спустя годы, после смерти матери, отец Марка женился на тете. Марка не пригласили ни на похороны, ни на свадьбу. Внезапно воспоминания стали для Марка яркими: "Ты мудак, ты лицемер, ты разрушил мою жизнь", - кричал Марк на участника, заменявшего ему отца.

"Подобные секреты становятся внутренними токсинами - реальностью, которую вы не можете признать ни себе, ни другим, но которая тем не менее становится шаблоном вашей жизни", - пишет ван дер Колк, смешивая язык биологии ("токсины") с языком эмоций.

Многие американцы узнают идею о том, что забытые или похороненные детские переживания могут породить разрушительные "внутренние токсины", которые необходимо вывести, восстановив утраченную память с помощью психотерапии или гипноза. По словам ван дер Колка, существует "множество доказательств того, что травма может быть забыта и всплыть спустя годы". Эта идея когда-то носила немного другую одежду и путешествовала под более скромным названием "подавленная память".

Самая серьезная катастрофа со времен лоботомии

Профессор психологии Гарвардского университета Ричард Макнелли назвал терапию подавленной памяти "возможно, самой серьезной катастрофой, поразившей сферу психического здоровья со времен лоботомии". Скандал с подавленной памятью 1990-х годов привел к ложным обвинениям и громким приговорам , позже отмененным. Он представлял собой, возможно, самую известную вспышку ятрогенеза под руководством терапевта в Америке двадцатого столетия. В ее центре оказался психиатр по имени Бессел ван дер Колк.

В 1990-х годах ван дер Колк был главным архитектором и основным сторонником идеи о том, что в нашем теле хранятся похороненные воспоминания о травмах, для раскрытия которых нужен терапевт. Он ездил по стране, выступая в качестве свидетеля обвинения в делах о подавленных воспоминаниях, противостоял таким экспертам по памяти, как Элизабет Лофтус и Харрисон Поуп, которые настаивали на том, что вся эта идея не является научно обоснованной. "Показания Ван дер Колка сыграли решающую роль в том, чтобы невинные люди оказались в тюрьме", - пишет Марк Пендерграст, научный журналист, подробно освещавший скандал с ложной памятью. Статья Ван дер Колка 1994 года, также озаглавленная "Тело ведет счет", придала научную значимость этим судебным преследованиям. И по сей день Ван дер Колк никогда не отрекался от этой теории; целый раздел его книги посвящен "Науке подавленной памяти".

Профессор психиатрии Гарвардского университета Гаррисон Поуп уже давно является одним из самых известных и ярых критиков теории подавленной памяти ван дер Колка. После того как Поуп, Макнелли и психиатр из Университета Джонса Хопкинса Пол Макхью разгромили эту теорию, она "практически исчезла среди ученых, пишущих в рецензируемой литературе", - сказал мне Поуп в нашей переписке по электронной почте. Но эта идея получила мощное возрождение в народном воображении, отчасти благодаря тому, что ее продвигают терапевты, помешанные на понятии детской травмы.

Я спросил Макнелли, не удивлен ли он тем, что книга ван дер Колка провела более 150 недель в списке бестселлеров New York Times, где она, словно дельфийский оракул, убеждает доверчивых читателей, что их мозг, тело и жизнь лежат в клочья из-за подавленной детской травмы.

"Я думал, что войны за память закончились. Знаете, мы победили", - откровенно сказал мне Макнелли. "Боже, опять началось".

Продавцы травм

Габор Мате - семейный врач, ставший гуру в области травматологии, который взял с публики 33,09 доллара за просмотр прямой трансляции своего сеанса терапии с принцем Гарри. В недавно вышедшей книге-бестселлере "Миф о нормальности" Мате, как в секрете, который слишком долго скрывали, рассказывает о том, что все мы - испорченный товар. И всем нам нужна помощь - помощь психотерапевтов.

"Событие является травмирующим или ретравмирующим, только если оно делает человека уменьшенным, то есть психически (или физически) более ограниченным, чем раньше, и это сохраняется", - пишет Мате. Травма приводит к разрыву связи с нашим телом. Если у вас "снижена способность чувствовать, или думать, или доверять, или утверждать себя"; если вы обнаруживаете, что сдерживание боли и печали приводит к необходимости "привычно уходить в работу или вынужденно успокаивать себя или стимулировать себя"; если вы чувствуете, что "вынуждены либо возвеличивать себя, либо вытеснять, чтобы добиться признания"; если вам трудно "испытывать благодарность за красоту и чудо жизни"; это "вполне может представлять собой тень травмы на вашей психике, присутствие неисцеленного эмоционального мира, независимо от размера t." (держу пари, вы догадаетесь, что означает буква "т").

Обратите внимание, что этот список порой описывает практически любого из нас, поэтому вывод о том, что никто не является нормальным, не должен вызывать удивления. Мате предлагает классические списки симптомов, которые могут быть любыми и противоположными (например, потребность в самовосхвалении или самоуничижении), в результате чего практически любой человек может наткнуться на диагноз и решить: Должно быть, я пережил детскую травму.

Почти все, по мнению Мате, может быть симптомом травмы, разрушающей тело и разум. Даже доброта. "Раз за разом именно "милые" люди, те, кто навязчиво ставил чужие ожидания и потребности выше своих собственных и подавлял свои так называемые негативные эмоции, появлялись с хроническими заболеваниями в моей семейной практике или попадали под мою опеку в паллиативном отделении больницы, которым я руководил", - пишет Мате. "Меня поразило, что у этих пациентов была более высокая вероятность развития рака и худшие прогнозы. Причина, как мне кажется, проста: подавление лишает человека способности защищаться от стресса"

Наблюдение Габора Мате о том, что у его милых пациентов было больше рака (и хуже прогноз), конечно, впечатляет, если не сказать больше. Но есть ли в нем статистическая достоверность - это уже другая история. Вполне вероятно, что люди, которые навязчиво ставят чужие нужды превыше своих собственных, могут также не находить времени для плановых маммографий и колоноскопий или склонны игнорировать появление симптомов рака. Но Мате считает, что нашел другую причину: подавление.

На самом деле Мате идет гораздо дальше. Мы не только несем в себе травму, которую пережили лично, но и травму, которую пережили наши родители или предки. "В большинстве случаев травма передается из поколения в поколение", - пишет Мате. "Цепочка передачи идет от родителей к детям, простираясь из прошлого в будущее. Мы передаем своим потомкам то, что не разрешили в себе".

Мате говорит нам, что "нормальный" всегда был нулевым набором. Даже он сам поврежден. Десять лет назад коллега и товарищ Мате, ван дер Колк, сказал ему об этом на рабочей конференции. За обедом ван дер Колк заглянул Мате в глаза и сказал: "Габор, тебе не нужно таскать с собой Освенцим, куда бы ты ни пошел".

Для Мате, пережившего Холокост в младенчестве под присмотром незнакомца, а затем у тети, пока родители не смогли его вернуть, это стало откровением. "В тот миг Бессель увидел меня. Несмотря на все мои позитивные отношения с жизнью, несмотря на любовь, радость и огромную удачу, которые также были моим уделом, эта самонаправленная безнадежность была вечно таящейся тенью, готовой уничтожить свет всякий раз, когда я испытывал неудачи или уныние, и даже в невинные, незащищенные моменты". Очевидно, ван дер Колк имеет право говорить даже пережившим Холокост "смириться", когда речь идет об их травме. Никому другому это не позволено.

Эта идея "тени травмы на вашей психике" глубоко изменила практику психотерапии, образования и то, как мы воспитываем собственных детей. С помощью палитры наукообразных предположений и убедительных метафор Мате и ван дер Колк нарисовали нам мир, каждая поверхность которого окрашена в оттенки травмы. А представление о том, что каждый из нас несет в себе ущерб детства даже наших предков, стало неизгладимой чертой нашего общественного автопортрета.

Несколько академических психологов, с которыми я разговаривал, считают, что эта точка зрения полностью ошибочна. Они хотели, чтобы я знал, что эта теория противоречит лучшим исследованиям. На самом деле их работа показала обратное: устойчивость, а не постоянная травматическая реакция - это норма. Даже если дети подвергаются отчаянным лишениям - нищете, алкоголизму в семье, нестабильности семьи, психическим заболеваниям родителей, - исследования показали, что во всех, кроме самых тяжелых, обстоятельствах они обычно демонстрируют жизнестойкость.

"Воспоминания не хранятся "в теле" [то есть в мышечной ткани], и понятие "воспоминания тела" чуждо когнитивной нейронауке памяти", - пишет Макнелли в статье, опровергающей ван дер Колка. Когда вы пережили потенциально травмирующее событие, вы с особой вероятностью будете помнить его явно. Нет никаких доказательств того, что даже люди, пережившие самые тяжелые травмы, хранят воспоминания в неявном виде или что эти воспоминания могут храниться вне центральной нервной системы.

Идея о том, что мы носим в своем теле травмы наших молодых - и уж тем более травмы наших предков, - может оказаться пиар-кампанией в поисках товара. Академический психолог Мартин Селигман, лауреат премии APA за пожизненный вклад в психологию, так проанализировал и обобщил исследования, посвященные детским травмам: "Основные травмы детства могут оказывать некоторое влияние на личность взрослого человека, но это влияние едва уловимо. . . . Согласно этим исследованиям, нет никаких оснований винить в своей взрослой депрессии, тревожности, неудачном браке, употреблении наркотиков, сексуальных проблемах, безработице, избиении детей, алкоголизме или гневе то, что случилось с вами в детстве."

В то же время многие мои друзья были абсолютно убеждены в идее, к которой я относилась все более подозрительно: что на наших телах незримо татуируются травмы. Что любое резкое слово, произнесенное нами, или наказание, назначенное нашим детям, - любой момент, когда мы позволяли им сомневаться в нашем одобрении, - оставляли неизгладимые эмоциональные шрамы. И, что самое сомнительное, что детям помогают учителя, которые относятся к ним так, будто они недавно выжили в окопах Вердена.

Дети начальной школы не являются ветеранами боевых действий

В 2001 году ван дер Колк помог основать Национальную сеть по борьбе с детским травматическим стрессом, которая сегодня насчитывает более 150 центров по всей стране. Сеть создала программы, учитывающие травму, в школах, системах ювенальной юстиции и органах социального обеспечения детей, а также помогла привлечь в классы "учителей, чувствительных к травме".

Сеть Ван дер Колка научила целое поколение учителей рассуждать на основе снимков мозга людей, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством, и детей с неблагоприятным детским опытом. "Наша цель во всех этих усилиях - перевести науку о мозге в повседневную практику", - пишет он

Но это не работает. По мнению Джеймса Макго, заслуженного профессора нейробиологии Калифорнийского университета в Ирвайне, ошибочно переводить рассуждения с жертв ПТСР, переживших травматическое событие, на детей, которые растут в ужасных условиях. С точки зрения нейронауки, это совершенно разные явления. "Он смешивает условия, возникающие при формировании эмоционального переживания, с условиями продолжительной травмы", - сказал мне Макгоу о ван дер Колке.

С точки зрения мозга, существует огромная разница между внезапным шоком, когда вы видите, как ваше подразделение уничтожается самодельным взрывным устройством, и изнурительными мучениями, когда вы росли с отцом-алкоголиком. Мы можем называть их оба "травмой", но с точки зрения нейробиологии это совершенно разные события.

"Совсем другое дело - говорить о травме, полученной в течение длительного периода времени, скажем, у отвергнутого ребенка, - говорит Макго. И это ошибка, если не сказать нечестность, делать нейронаучные утверждения о детях, переживших плохое детство, на основе нашей работы с солдатами, пережившими дискретный и внезапный шок".

Сканирование мозга солдат и жертв несчастных случаев с посттравматическим стрессовым расстройством не обязательно говорит нам что-то о мозге детей, которые страдали от отсутствия заботы или постоянного насилия со стороны родителей. Ошибочно экстраполировать одно на другое. Дети, пережившие пренебрежение или жестокое обращение, нуждаются в помощи и поддержке. Приравнивание их к ветеранам боевых действий не приближает их к получению помощи.

Исследования мозга не доказывают, что травма навсегда изменит ваш мозг

Люди сложны, а мозг - бесконечно сложен. И каждый психиатр, с которым я разговаривал, подчеркивал, что мы действительно мало знаем о том, как работает мозг. Действительно, ребенок, подвергшийся сексуальному насилию, избиению и имеющий родителей, находящихся в заключении, может с большей вероятностью получить сердечный приступ или стать жертвой наркомании во взрослом возрасте. Главный вопрос: почему? У нас нет никаких доказательств того, что травматический опыт вызывает сердечные заболевания или зависимость. И сердечно-сосудистые заболевания, и наркомания могут быть вызваны нездоровым поведением, которое ребенок перенял в детстве.

Как объяснил мне доктор Поуп в нашем телефонном интервью, рассуждения ван дер Колка, включая впечатляющие на первый взгляд исследования мозга, на которых они основаны, страдают фатальными методологическими недостатками. ПЭТ-исследования Ван дер Колка якобы показывают области различий (и повреждений) в мозге, возникающие в результате детских травм. Как и исследование ACEs, ПЭТ-исследования Ван дер Колка раздираются предвзятостью отбора, предвзятостью информации и сбивающими с толку переменными.

Предвзятость отбора возникает, когда в исследование чрезмерно включается определенный тип испытуемых. Пациент, страдающий текущей психопатологией и переживший сексуальное насилие в детстве, с большей вероятностью попадет в исследование, изучающее связь между этими двумя переменными. Это исследование может обнаружить более сильную связь между этими двумя переменными, чем это оправдано, просто на основании включенных в него испытуемых.

Доктор Поуп предложил эту разрушительную, хотя и причудливую, аналогию. В XIX веке многие врачи считали, что чрезмерная мастурбация может вызвать психические заболевания, возможно, даже безумие. Предположим, говорит Поуп, что мы - современные исследователи-психологи, отправленные на машине времени в девятнадцатый век с доступом к современным инструментам. Во время нашего путешествия мы набираем двадцать взрослых людей, которым их врачи старого времени поставили диагноз "психическое расстройство, вызванное мастурбацией". Мы подвергнем наших испытуемых целой батарее современных тестов и сравним результаты с результатами двадцати взрослых, у которых вообще нет никаких психических заболеваний. Что мы обнаружим? По словам Поупа, у пациентов с "болезнью, вызванной мастурбацией", скорее всего, будут снижены способности к вниманию и кратковременной памяти. "У них могут наблюдаться нейроэндокринные отклонения, например, повышенный уровень кортизола или изменения других гормонов гипофиза или гипоталамуса в мозге. У них даже может быть меньший гиппокамп", - пишет он.

Врачи девятнадцатого века, похоже, довольны тем, что мы подтвердили их диагноз - безумие, вызванное мастурбацией. Но, конечно, наше "открытие" - это мираж, созданный предвзятостью отбора. "Мы просто показали, что группа людей, отобранных потому, что они были больны, отличается от группы людей, отобранных потому, что они были здоровы. Мы не можем логически экстраполировать это наблюдение, чтобы сказать, что мастурбация вызвала те отклонения, которые мы наблюдали", - говорит Поуп.

Точно так же мозг взрослых людей, страдающих ПТСР и зависимостью, которые описывают ван дер Колк и Мате, может действительно иметь более высокий уровень кортизола или меньший размер гиппокампа. Не исключено, что многие из этих пациентов пережили неблагоприятный детский опыт. По причинам, не связанным с нанесением травмы в детстве, дети, выросшие с родителями-наркоманами, могут быть более склонны к тому, чтобы стать наркоманами (более широкий доступ к наркотикам, меньшие ожидания, что они будут избегать наркотиков, и, конечно же, ДНК). Ни один из этих мозговых маркеров не докажет, что травма, полученная в результате воспитания наркоманами, привела к различиям в их мозге.

Информационная предвзятость возникает всякий раз, когда текущие знания респондентов изменяют их воспоминания о более раннем событии. Неудивительно, что взрослые испытуемые, которые знают, что в настоящее время страдают от психопатологии, с большей вероятностью "вспомнят", что пережили детскую травму, и назовут ее причиной.

Поуп привел в пример известное исследование, проведенное в Гарварде, в котором приняли участие около сотни женщин, родивших детей с врожденными пороками развития, и группа сравнения, состоящая из женщин, родивших нормальных детей. Авторы исследования спрашивали этих женщин, помнят ли они, что пользовались гормональными противозачаточными средствами или подвергались другим воздействиям во время беременности до того, как узнали о своей беременности.

Матери детей с врожденными дефектами, отчаявшись объяснить проблемы со своими детьми, гораздо чаще вспоминали, что, да, они использовали гормональные противозачаточные средства во время беременности. Но на самом деле, когда исследователи вернулись и изучили медицинские карты, между двумя группами матерей практически не было разницы в частоте использования противозачаточных средств во время беременности.

"Это было вызвано исключительно тем, что если у вас родился ребенок с врожденными пороками развития, то, естественно, вы будете перебирать в памяти все, что могли вспомнить, пытаясь найти этому объяснение. И в результате у вас возникнет предубеждение в пользу того, чтобы сообщать обо всех этих неблагоприятных последствиях в прошлом, - говорит доктор Поуп. Так и взрослые люди, которые борются с зависимостью или пытаются устроиться на работу, если вы спросите их, были ли у них неблагоприятные переживания в детстве, скорее всего, ответят, что были.

И, наконец, исследования детских травм, в том числе и сканирование мозга, сопряжены с наличием сбивающих с толку переменных - внешними причинами всех наблюдаемых якобы корреляций. Долгое время считалось, что чрезмерное потребление соли вызывает высокое кровяное давление, потому что, как выяснилось, люди, которые едят много соленых закусок, часто страдают ожирением и употребляют алкоголь. Переменные потребления алкоголя и ожирения затушевывают относительно слабую связь между потреблением натрия и кровяным давлением.

То же самое может оказаться справедливым и для исследований сканирования мозга, на которые ссылается ван дер Колк и которые, похоже, показывают различия в мозге людей с длительной историей травматического стресса. Наличие травматического стресса в вашей жизни и определенные различия в мозге могут быть результатом третьей переменной, скажем, плохого пренатального ухода или определенных генов (например, генов, которые могли склонить вас и ваших родителей к наркомании). Более того, последующие исследования ветеранов Вьетнама показали, что маленький гиппокамп - это фактор риска развития посттравматического стрессового расстройства, а не результат травмы, полученной во время войны. Гуру травматологии, возможно, полностью перевернули реальную стрелу причинно-следственной связи между меньшими структурами мозга и посттравматическим стрессовым расстройством.

Эти методологические недостатки характерны не только для работы исследователей травм: ими страдают все ретроспективные исследования, в которых участников опрашивают об их прошлом. Вот почему правильным способом проведения исследования долгосрочных последствий детской травмы является проспективное, или перспективное, исследование, говорит Поуп.

Представьте, что вы разрабатываете исследование, целью которого является выяснение того, будут ли дети, подвергшиеся насилию, в дальнейшем подвергать физическому насилию своих собственных детей. Ваши аспиранты предлагают опросить местных заключенных, в частности тех, кто был осужден за физическое насилие над собственными детьми, об обстоятельствах их детства; по их словам, исследование можно закончить за два месяца. Но вы понимаете, что их предложение страдает всеми тремя недостатками: предвзятостью отбора, предвзятостью информации и сбивающими переменными. Можете ли вы провести исследование, которое их избежит? Да, конечно.

Сначала вы собираете данные о детях, которые, как выяснилось, пережили потенциально травматичный детский опыт. Затем, в качестве контроля, вы бы собрали данные о детях того же возраста, пола и из примерно одинаковых социально-экономических и экологических условий, которые не испытывали подобных переживаний. Спустя годы вы бы проследили за детьми из обеих групп, когда они достигли бы зрелого возраста, при этом исследователи не должны знать, к какому лагерю принадлежит тот или иной респондент. И наконец, вы бы изучили результаты. Это умопомрачительный объем работы, проводимой в течение многих лет, но это единственный методологически обоснованный способ получить достоверный, непредвзятый результат.

Именно так поступила Кэти Уидом. В 1980-х годах Уидом, профессор психологии и эксперт по сексуальному насилию над детьми, захотела проверить, насколько взрослые, подвергшиеся насилию в детстве, склонны к физическому насилию над своими собственными детьми. "Я решила, что получу документально подтвержденные случаи жестокого обращения и пренебрежения - судебные дела детей в возрасте от нуля до одиннадцати лет, - чтобы установить временную связь между жестоким обращением и пренебрежением и этими результатами", - объясняла она позже. В исследовании Уидома приняли участие 908 детей, затем их сопоставили с 667 другими детьми, которые жили в тех же районах и посещали те же школы, но в отношении которых не было документальных доказательств того, что они подвергались жестокому обращению.

Спустя годы Уидом связалась с уже взрослыми детьми и многими их потомками. Она наняла исследователей, чтобы опросить их, но не сказала им, к какому лагерю относится тот или иной испытуемый. Она обнаружила, что родители, которые в детстве подвергались физическому насилию, сексуальному насилию или пренебрежению, не чаще подвергали физическому насилию своих собственных детей.

Мы хотим верить, что все происходит не просто так, и нам хотелось бы иметь возможность определить эту причину. Сказать: "Вот почему я так плохо себя чувствую". Психологи называют эту склонность "стремлением к смыслу". Если мать переживает шок, узнав, что ее дошкольник болен аутизмом, она может сделать вывод, что причина в детских вакцинах, и это придаст диагнозу ощущение понятности. Мы не хотим быть Иовом, который не может объяснить "Почему я?" после жестокого несчастья, в котором некого винить. Мы можем найти удовлетворение в том, чтобы вспомнить о боли, которую причинили наши родители, и представить себе, что наша медиальная префронтальная кора зажглась.

Но у нас нет доказательств того, что детская травма вызывает конкретные проблемы с психическим здоровьем у взрослых. Исследования, которые пытаются доказать это, имеют множество источников предвзятости. Что мы можем сказать, так это то, что детская травма не является ни необходимым, ни достаточным условием для возникновения психопатологии во взрослом возрасте.

Но почему тогда так много людей считают, что книга "Тело ведет счет" полностью их объясняет? Возьмем взрослую женщину, офисного работника, которую пожурил начальник, и она теряет дар речи, застывает и дрожит. Она чувствует, что ее отправили в реакцию "бой или бегство". Весь этот опыт, и особенно ее характерная физическая реакция, остро напоминает ей о том, как в восьмилетнем возрасте она подвергалась оскорбительным тирадам отчима. Она читает о "телесных воспоминаниях" и думает: Да! Это то, что я чувствовала. Кажется, что само ее тело вспоминает о травме.

Но, как объяснил мне профессор Макнелли, страх - это нормальная, эволюционировавшая биологическая адаптация к надвигающейся угрозе: начальник кричит вам в лицо, ваше сердце колотится. Это не "память тела", а обычная физиологическая реакция на опасность. То, что вы установили связь со своим прошлым, может показаться вам доказательством того, что вы подверглись травме. Но, разумеется, вы не знаете, не будут ли взрослые люди с совершенно другим детством при плохом обращении со стороны начальника демонстрировать такую же реакцию. Ваша реакция может быть не более глубокой, чем реакция тех, кого воспитывали очень мягко, родители вообще не повышали голоса. Ваши телесные симптомы могут проявляться не сильнее, чем у аналогичных взрослых, не имеющих презренного отчима.

Наш офисный работник, к сожалению, может также обнаружить, что вспоминает кричащего отчима в отсутствие какой-либо непосредственной угрозы, и при этом у него возникает полноценная физиологическая реакция страха на это ужасное воспоминание. Макнелли рассмотрел и этот сценарий: такие реакции являются телесным выражением воспоминаний о предыдущем эпизоде. Это не тело "ведет счет" и сохраняет память, а реакция организма на воспоминание. Память находится в сознании и легко доступна; нет ничего подавленного, что можно было бы раскопать, нет спиритического сеанса, чтобы вызвать ее, и нет погребенного сокровища, которое ждет лопаты терапевта.

А как насчет необъяснимых физических симптомов, например, боли? Наверняка они должны быть следствием травмы? Ученые провели тщательные исследования, чтобы выяснить, испытывают ли дети, подвергшиеся насилию, больше боли во взрослом возрасте. В одном из исследований ученые выявили детей, переживших задокументированное жестокое обращение или пренебрежение, и проследили за ними спустя десятилетия. То же самое было проделано с аналогичной контрольной группой, в которой не было зафиксировано жестокого обращения. Исследователи обнаружили, что при опросе во взрослом возрасте обе группы показали практически одинаковый уровень болевых симптомов, что указывает на отсутствие связи между жестоким обращением в детстве и необъяснимой с медицинской точки зрения болью во взрослом возрасте. Еще интереснее то, что на вопрос о том, подвергались ли они жестокому обращению, участники с болью во взрослом возрасте гораздо чаще сообщали о жестоком обращении в детстве, чем те, у кого боли не было. Другими словами, детские травмы не приводят к увеличению частоты необъяснимых болей. Но взрослые, испытывающие боль, чаще сообщают о детских травмах. Если бы исследователи полагались исключительно на ретроспективные отчеты, они бы сделали ошибочный вывод о том, что детские травмы (и, возможно, возникшие "телесные воспоминания") привели к повышению уровня идиопатической боли во взрослом возрасте.

Почему я стал наркоманом, хотя никто из моих друзей этого не сделал? Почему я испытываю необъяснимую физическую боль? Почему мой брак распался? Желание получить объяснение вполне естественно. Если ваша жизнь складывается не так, как вам хотелось бы, это не ваша вина. Что-то, что было сделано с вами в прошлом, сделало вас таким. Так начинается охота на бекасов за детскими травмами. "Воспоминания", выкопанные однажды, редко поддаются независимой проверке, и в результате теория детской травмы становится нефальсифицируемой. Если вам кажется, что вы пострадали, значит, так оно и есть.

Почему необходимо проверять или подтверждать воспоминания? Потому что события, представленные в этих плохих детских воспоминаниях, могли не произойти вовсе или произойти не так, как вы помните. Даже если они произошли, они могли не иметь для вас значения в то время. Возможно, запомнившееся событие, вычерпанное из русла вашей психической реки, никак не повлияло на вашу жизнь, пока терапевт не направил на него лупу вашего внимания, предположив, что оно способно прояснить ваши взрослые беды.

Королева памяти

Когда я появился на пороге калифорнийского дома Элизабет Лофтус, самого титулованного в мире исследователя памяти, она не могла найти ключи от машины. Она пригласила меня присоединиться к ней в бешеной охоте по ее безупречно обустроенному академическому жилью - кафельная кухня на камбузе, вытертые столешницы из Formica; аккуратный кабинет с книжными полками от пола до потолка, подпертый подкатной лестницей. В гараж, где, перегнувшись через водительское сиденье, я рылся в ее бардачке.

"Нам нужен эксперт по памяти!" пошутил я, после недолгих внутренних споров о том, оценит ли она это поддразнивание.

Она была достаточно любезна, чтобы рассмеяться.

(В итоге она нашла их в кармане другой сумочки. Я отвез нас на обед).

Сейчас ей за семьдесят, и Лофтус называют самой значительной женщиной-академиком-психологом двадцатого века. Ее вклад в изучение памяти регулярно попадает в списки "100 самых влиятельных авторов" в своей области, наряду с Фрейдом, Скиннером и Пиаже. И вот чему она нас научила: наша память не похожа на видеозапись событий, которые мы пережили. Это "конструктивный" процесс, подверженный изменениям и внушениям даже спустя годы.

"Память работает немного больше, чем страница Википедии", - сказала она. "Вы можете зайти туда и изменить ее - но так же могут поступить и другие люди". Интервьюеры могут заставить людей - особенно детей - поверить во всевозможные вещи с помощью наводящих вопросов. Ложные воспоминания могут быть такими же яркими и внешне правдивыми, как и точные.

"Дети более восприимчивы, чем взрослые", - сказал мне Лофтус за обедом. "Но в принципе любого человека можно провести с помощью правильного внушения. Не всех и не всегда, но любую группу людей можно заставить вспомнить то, чего не было, с помощью внушения".

В ходе своих психологических экспериментов она продемонстрировала, что люди запоминают, что автомобиль ехал на большей скорости, если спрашивающий использует слово "разбитый" для описания аварии, и даже неправильно запоминают разбитое стекло на месте аварии, где его не было. Когда Лофтус добавила стресс к своим испытуемым, она обнаружила то же самое. Военнослужащие, подвергшиеся допросу военнопленных, если их кормили недостоверной информацией, неправильно идентифицировали своих допрашивающих, а иногда называли людей, которые вообще не были похожи на их допрашивающих.

В 1990-х годах, вооружившись своими исследованиями, она противостояла ван дер Колку в залах суда - Лофтус давала показания в пользу обвиняемых. Адвокаты Харви Вайнштейна, Билла Косби, Джерри Сандаски и игроков команды Duke lacrosse, ложно обвиненных в изнасиловании в 2006 году, прибегали к ее помощи в суде. Как и сами адвокаты, она не всегда была популярна благодаря своему участию в защите.

И как адвокаты считают, что даже плохие люди имеют право на ревностную защиту, так и Лофтус уверен, что даже плохие люди должны быть осуждены на основании веских доказательств. Обвинения, внезапно вспомненные спустя двадцать лет, так часто содержат ошибки, что их необходимо проверять, независимо от того, насколько шокирующим было обвинение или мерзким обвиняемый.

Ее голос густеет от эмоций, когда она говорит о надлежащей правовой процедуре и несправедливости осуждения подсудимого на основе мозаики фактов и вымысла. В наше время, когда даже профессора права научились держать свой рот на замке перед лицом культурной давки "верьте женщинам", я удивлялся, как она умудряется так заботиться о качестве доказательств, используемых для преодоления презумпции невиновности.

Она немного подумала, прежде чем зазвучал ее бодрый альт. "Я не такая, как другие люди. И я не знаю, как. Я имею в виду, что долгое время я заботилась о ложно обвиненных. И это не потому, что меня ложно обвинили. Думаю, когда я была подростком, я, вероятно, делала большинство из тех вещей, в которых меня обвиняли". Ее рот кривится то ли от сожаления, то ли от смущения, как будто она сама себя изводит.

"У меня есть еще одна гипотеза", - говорит она. "Ну, когда в твоем детстве мать утонула, когда тебе было четырнадцать, тетя, которую ты видел умирающей в железных легких, когда тебе было двенадцать, от миастении гравис, твой дом сгорел, и ты потерял практически все..." - пожимает она плечами. Как и Ортис, Лофтус считает, что невзгоды, пережитые в детстве, углубили ее мировоззрение и позволили ей оказаться в уникальном положении, чтобы помогать другим. Она отвергает мнение о том, что трудности сами по себе делают вас больным.

В детстве Лофтус подверглась сексуальному насилию со стороны няни. Позже, в старших классах, мальчик навалился на нее сверху, а она пыталась вырваться. Она знает, что эти переживания пугают, и не сомневается, что они имеют место. Но простого утверждения о них, по ее мнению, недостаточно для вынесения обвинительного приговора. Достоверность воспоминаний имеет значение. Она важна даже в том случае, если подсудимый - плохой человек.

И она лично знает, как легко обмануться ложной памятью. Спустя много лет после смерти матери она "вспомнила", что обнаружила тело матери в семейном бассейне, после того как родственник настойчиво внушил ей, что так и было. Позже родственник позвонил и сказал, что ошибся: трагическое открытие сделала вовсе не Элизабет-подросток.

По ее словам, память, как и актерская игра, также творческая, впечатлительная и принципиально непостоянная. Дети особенно легко ведутся на вопросы ; социальное влияние и подкрепление могут сильно влиять на ответы детей. "Терапевты могут даже ненароком подать сигнал, что им интересно то, что вы говорите, или выглядеть скучающими, когда им это неинтересно. И люди будут реагировать, потому что хотят, чтобы терапевт был заинтересован. Они хотят нравиться терапевту. Они хотят, чтобы терапевт проводил с ними время и получал от этого удовольствие", - говорит Лофтус. Если терапевты, учителя и родители, расспрашивая детей, ищут в них детские травмы, дети, скорее всего, их предоставят".

Полезно ли все это для детей?

Оставим на время в стороне весьма спорную теорию о том, что травматический опыт создает "память тела", хранящуюся таинственным образом за пределами центральной нервной системы - в шее, плече, локте. Оставим в стороне сомнительную идею о том, что мы наследуем исторические травмы наших предков через эпигенетику, как предполагают Мате и другие.

Отбросьте недоказанную идею о том, что травматический детский опыт обычно влияет на эмоциональную жизнь взрослого человека, мешая ему поддерживать хорошие отношения, работать, нормально реагировать на обычные стрессовые ситуации и стать тем гражданином, на которого все мы можем положиться. Подавляющему большинству взрослых удается сделать именно это - подняться над детской болью, сосредоточиться на настоящем и будущем и жить дальше. Забудьте о том, что до недавнего времени в истории человечества почти все признаки того, что мы сейчас называем "детской травмой", были просто фактами жизни: голод, потеря родителей, братьев и сестер, война, даже случаи физического насилия.

Хорошая ли это идея - убедить миллионы взрослых людей в том, что детские невзгоды наносят неизгладимый ущерб их телу и психике? Ван дер Колк специализируется на посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) и изможденных в боях солдатах, которые видели самые жестокие сражения. Посттравматическое стрессовое расстройство существует, и для тех, кто им страдает, возможно, имеет смысл обратиться к психотерапевту с некоторыми методами, которые пропагандирует Ван дер Колк.

Но имеет ли смысл относиться ко всем детям - детям, родившимся сегодня, выросшим в Брентвуде, Парк-Слоупе и Линкольн-Парке, - так, как будто они, скорее всего, пережили подобное потрясение? Стоит ли говорить маленьким детям - открыто или просто в явном, навязчивом намеке - о том, что они могут быть омрачены травматическими повреждениями? Должны ли мы, как общество, спонсировать возглавляемые терапевтами (и эрзац-терапевтами) поиски скрытых травм у наших детей?

"Я так не думаю", - говорит Лофтус. "Потому что, если вы верите, что в вас запрятана травма, и используете все эти практики, чтобы попытаться ее вытащить, вы иногда в процессе создаете воспоминания о травме, которые не являются реальными - если это хоть в чем-то похоже на те случаи, которые я расследовал, изучал и писал о них".

Я спрашиваю ее, может ли отношение ко всем детям с предположением, что они могли испытать травму, заставить их пересмотреть свое детство, представив его в более темном или страшном свете. "Ну, если вы будете вознаграждены за придумывание ужасных историй, то это основная скиннеровская идея", - говорит она, имея в виду исследования по обучению поведению, которые проводил Б. Ф. Скиннер.

"Подкрепление увеличивает поведение, а наказание уменьшает его. Так что если вы получаете подкрепление за то, что думаете о травмирующем опыте, вы усилите это поведение".

Лофтус говорит, что такое может происходить и в групповой терапии. Возникает своего рода единоборство, в котором участники преувеличивают свою боль, чтобы соответствовать пафосу того, чем делились другие. Участники, которых поощряют бросаться в свои гиперболы, могут поверить в это.

"Это немного похоже на покер на память, - говорит Лофтус, позаимствовав фразу, которой она обязана своему коллеге. "Я собираюсь сравнить вашу память и поднять вас с моей еще более причудливой, еще более яркой и еще более интересной памятью". Это происходит потому, что если кто-то говорит: "Ну, я действительно думаю, что у меня есть скрытая травма, просто я не могу вспомнить", - это довольно скучно для группы, когда вы сидите рядом с кем-то, кто рассказывает вам о сатанинском ритуальном насилии". По словам Лофтуса, групповые сеансы могут заставить детей "вспомнить" то, чего никогда не было, или изменить свои воспоминания о том, что было, что еще больше усиливает драматизм.

Одно дело - относиться к детям, недавно пережившим настоящую трагедию, с дополнительной деликатностью и приспособлениями. Но "уход с учетом травмы" и "образование с учетом травмы" просто предполагают наличие травмы и начинают лечение. Ятрогенные последствия неизбежно последуют.

Культура, учитывающая травмы

Многие из самых известных психодинамических терапевтов сегодня на словах говорят о "стойкости", но их настроение оставляет желать лучшего, а прогноз - бесконечной бури. Они являются гордыми наследниками идеи ван дер Колка о том, что тело ведет счет. Они осуждают "влияние детских травм" и ссылаются на наше "травматическое тело (вечная борьба или бегство)".

Почитайте бестселлер New York Times о психотерапевте и советчице семи миллионов подписчиков в Instagram Николь ЛеПера, "холистическом психологе", которая обещает дать "силу, чтобы исцелить себя". Ее видеоролики на YouTube собрали более десяти миллионов просмотров. Она бесплатно раздает свои советы в твитах, которые регулярно набирают миллионы просмотров. Вот лишь одна из жемчужин среди множества других, имеющих схожий эффект:

"Вы испытываете трудности в отношениях, боитесь быть брошенным и не любите просить о помощи?" - начинается одна из тем. "Возможно, вас воспитывали".

Воспитывали?

Она дает следующее определение: "Родительство - это "невидимая" форма травмы, которая часто не признается в нашем обществе. Она возникает, когда родители рассчитывают на то, что их дети будут оказывать им эмоциональную поддержку и вести домашнее хозяйство. Это перемена ролей".

LePera предлагает список симптомов для самодиагностики:

Взрослым, которых воспитывали родители, приходится нелегко:

коммуникативные навыки

неспособность понять свои эмоции

неспособность удовлетворить свои собственные потребности

гипернезависимость ("Я могу все сделать один")

страх попросить о помощи или принять ее

эмоциональная незрелость/высокая реактивность

защитная реакция в отношениях

модели созависимости

модели самопредательства

низкая самооценка

отсутствие чувства собственного достоинства

Видите себя где-то в этом списке? Почти каждый.

Учитывая ее богатый опыт борьбы с паршивыми терапевтами, я спросил Лофтус, на что следует обратить внимание будущему пациенту, чтобы избежать шарлатанов. Она сразу же посоветовала: остерегайтесь контрольных списков симптомов. "Вы слишком много или слишком мало доверяете людям?" "Вы слишком много пьете или полностью воздерживаетесь? Все эти контрольные списки, в которых вы должны проверить, есть ли у вас эти симптомы, говорят о том, что вы подвергались сексуальному насилию в детстве. И каждый может найти себя в этом списке", - говорит Лофтус.

Как и многие популярные сегодня терапевты, ориентированные на травму, ЛеПера не только пропагандирует контрольные списки симптомов, которые забрасывают широкую сеть. Она посыпает свою публику диагнозами. Существует пять основных способов, с помощью которых ваши родители могли воспитывать вас, - сообщает она читателям. Отношение к вам как к сверстнику; переутомление; борьба с зависимостью; замкнутость; иммиграция.

То, что вы иммигрант, автоматически вносит вас в список? Она объясняет: "Родители, которые жертвуют собой и привозят своего ребенка в другую страну ради лучшей жизни, вынуждены полагаться на своих детей в вопросах языка, оплаты счетов или понимания культурных норм. Дети играют взрослые роли по необходимости". Кто-то может подумать, что родители, которые пожертвовали столь многим ради своих детей, просто замечательные, если говорить о родителях. Но в мире травмы они являются носителями "невидимой травмы".

Любимый ложный диагноз многих терапевтов, "комплексное посттравматическое стрессовое расстройство", был категорически отвергнут редакторами DSM - несмотря на усилия таких психиатров, как Ван дер Колк, ведущий сторонник его включения. Тем не менее популярные психотерапевты вроде ЛеПера продвигают этот диагноз, как будто он является признанным расстройством.

Это не так. Диагноз-кандидат был отвергнут, потому что, по словам Аллена Фрэнсиса, психиатра и заслуженного профессора Медицинской школы Университета Дьюка, симптоматика была настолько широкой, что перекрывала большинство других расстройств, травмы, которые он описывал, были настолько распространены, что охватывали большинство пациентов, он был основан на плохих исследованиях, "люди, продвигающие его, не пользовались уважением" в этой области, и его "слишком легко было продать как объяснение всего легковерным терапевтам/пациентам"." Другими словами, она представляла собой еще одну попытку экспертов в области психического здоровья патологизировать всех и каждого.

"Вы чувствуете себя оцепеневшим, замкнутым, отключенным от самого себя и зацикливаетесь на откладывании?" - спрашивает ЛеПера в другой ветке Twitter, которую просмотрели более пяти миллионов раз. "Вы не ленивы. Вы не немотивированы. Это травма или реакция на стресс". Или, возможно, мой любимый твит LePera всех времен: "Если вы затягиваете, это не потому, что вы ленивы. Это потому, что ваше тело находится в состоянии угрозы".

Интересно, откуда она могла это узнать? (Я связался с агентом ЛеПера, чтобы попросить об интервью; увы, мне не ответили). Неужели она не знает, что лень - одно из самых естественных и повсеместных состояний человечества? В большой аудитории ЛеПера, несомненно, много ленивых людей, как и в любом другом слое общества. Многие люди ленивы, но никому не нравится думать, что это так. Во вселенной психологов, любящих травмы, диагнозы множатся, а вина перекладывается на других.

Голодные до данных

Дети и подростки приходят в школу, чтобы поиграть в Magic: The Gathering, повисеть на обезьяньих брусьях, пошутить с друзьями. Они не всегда готовы к сеансу рэпа со школьным психологом или откровенно рассказывают о своих "неблагоприятных детских переживаниях". Но специалисты по психическому здоровью в государственных школах не могут собрать средства для финансирования всего спектра лечения, если они не смогут каким-то образом доказать, что дети травмированы.

Если бы только существовал какой-то способ наблюдать за детьми - для их же блага, конечно. Выяснить, что происходит в их домах. Узнать чуть больше об их семьях. Заглянуть, так незаметно, в серые извилины их мозга.

Мы не можем заманить каждого школьника в фМРТ-сканер. (Если бы!) Конечно, должен быть какой-то другой способ побудить школьников разгласить в мельчайших подробностях каждый пиксель их травмы.

Глава 7.

Охота, рыбалка, добыча полезных ископаемых: Озорство в обзоре психического здоровья

Когда ваш муж приходит на работу, работодатель вручает ему анкету. Цель опроса - выяснить, как обстоят дела на работе. Ответы полностью конфиденциальны. Но, пожалуйста, отнеситесь к этому серьезно. Вот несколько вопросов:

Как часто ваш супруг дарит вам значимый акт привязанности?

Чувствуете ли вы эмоциональную поддержку со стороны супруга в тех вопросах, которые для вас важнее всего?

Как недавно ваш супруг сделал вам непрошеный комплимент?

Как часто ваша супруга говорит "спасибо" и прикасается к вам после того, как вы что-то для нее сделали?

Фантазируете ли вы когда-нибудь о другом сексуальном партнере? Как часто?

Скрывали ли вы когда-нибудь от супруга предыдущие сексуальные отношения?

Думаете, это никак не повлияет на ваш брак? Не изменится его оценка того, удовлетворяете ли вы его потребности?

Сравните эти вопросы с вопросами опроса, который Колорадо проводил среди детей младшего школьного возраста, предлагая им оценить степень своего согласия или несогласия:

Я могу рассказать родителям о своих чувствах.

Мне нравится делать что-то вместе с семьей.

Обычно я ужинаю с семьей.

Я чувствую близость со своей семьей.

Я провожу время со своей семьей, делая покупки, занимаясь спортом или работая над школьными проектами.

Мои родители замечают, когда я хорошо работаю, и сообщают мне об этом.

Кроме моей семьи, есть взрослый, которому я могу доверять.

Важные люди в моей жизни часто подводят меня.

Опросы стали настолько вездесущей частью взрослой жизни, попадая на наши экраны после каждой интернет-покупки и поездки на Uber, что от них легко отмахнуться как от безобидной траты времени. Но это те опросы, которые вы игнорируете. Есть и другая разновидность.

Обязательные для государственных учреждений и в основном разработанные Центрами по контролю и профилактике заболеваний (CDC), якобы для оценки психического здоровья учащихся, опросы представляются школьникам со всей серьезностью стандартизированного теста. Они влезают в самые частные детали подростковых экспериментов и семейной жизни: употребление алкоголя, наркотиков, сексуальная ориентация, а также непременные вопросы о расе и гендерной идентичности. Они спрашивают детей, чувствуют ли они любовь родителей или поддержку школы, а также задают ряд очень специфических вопросов о том, какие виды самоповреждения они пробовали.

Школьные системы используют полученные результаты для обоснования постоянно растущих потребностей в ресурсах для охраны психического здоровья - то есть для увеличения финансирования. Формально родителям разрешено "отказаться" от участия в этих опросах, но в некоторых штатах согласие предполагается. Результаты многих опросов загружаются в Систему наблюдения за рискованным поведением молодежи CDC - федеральную программу, посвященную мониторингу рискованного поведения детей (и, как выяснилось, их родителей).

Возможно, я никогда не увидела бы эти опросы, если бы не организация Parents Defending Education. Эта некоммерческая организация, основанная в 2021 году, подала сотни запросов в FOIA и собрала внушительную коллекцию опросов, которые регулярно проводятся среди детей начальной и средней школы по всей стране. Организация была достаточно любезна, чтобы поделиться со мной своей базой данных.

По какому-то дерзкому совпадению или гамбиту, категории вопросов, задаваемых в ходе опроса, полностью совпадают с теми, которые запрещены федеральным законом. Возможно, предчувствуя, что школьная администрация может стать ужасно любопытной в отношении самых интимных подробностей жизни своих учеников, Конгресс в 1978 году принял Поправку о защите прав учеников (PPRA), которая впоследствии была расширена и в настоящее время запрещает школам интересоваться восемью вопросами:

1. Политическая принадлежность или убеждения учащегося или его родителей

2. Психические или психологические проблемы студента или его семьи

3. Поведение или отношение к сексу

4. Противоправное или самообвиняющее поведение учащихся

5. Критические оценки членов семьи детей

6. Конфиденциальные сообщения между студентом и терапевтом или священником

7. Религиозные убеждения или практика учащихся

8. Доход семьи

Как федеральное правительство, местные школы и организации здравоохранения штата нагло спрашивают о темах, запрещенных федеральным законом? При условии, что опросы являются добровольными и анонимными, суды выносят решение : Они кошерны!

Более удивительным, чем обширный набор вопросов о сексуальной ориентации и гендерной идентичности школьников, является их откровенное пренебрежение уголовным законодательством. В обзорах "Рискованное поведение молодежи" 2021 и 2023 годов, авторами которых является Центр по контролю и профилактике заболеваний, школьников среднего звена спрашивают: "Сколько вам было лет, когда вы впервые вступили в половую связь?"

A. У меня никогда не было сексуальных контактов

B. 8 лет и младше

C. 9 лет

D. 10 лет

E. 11 лет

F. 12 лет

G. 13 лет и старше

Есть слово, обозначающее "половой акт", совершенный детьми в любом из перечисленных выше возрастов. Это "изнасилование".

Но наши чиновники, отвечающие за общественное здравоохранение, продолжают, казалось бы, беззаботно, как будто для взрослых совершенно естественно расспрашивать детей дошкольного возраста об их сексуальных приключениях. Очевидный подтекст, который наверняка уловят сами дети, заключается в том, что взрослые ожидают от восьмилетних детей интересной сексуальной жизни.

Подобно старшекласснику, подбивающему младших ребят на правонарушения, в ходе опросов выясняется, употребляют ли учащиеся наркотики и алкоголь, как сами, так и члены их семей. Многое из того, о чем учащиеся могут рассказать в этих опросах, может быть расценено как признание в совершении преступления.

Например, в исследовании "Рискованное поведение молодежи в средней школе Флориды в 2021 году", автором которого является Центр по контролю и профилактике заболеваний, спрашивают: "В течение последних 30 дней, в течение скольких дней вы носили оружие, например пистолет, нож или дубинку, на территории школы?" Несколько других опросов просят учеников средних школ подробно рассказать об употреблении наркотиков и о том, насколько легко они могут получить запрещенные наркотики - метадон, фентанил и марихуану, или болеутоляющие средства по рецепту, которые вам не прописали. ("Гидрос", "Окси", "Гэбби" или "Трамми", - перечисляет Georgia Student Health Survey, авторами которого, очевидно, является маркетинговый отдел MS-13).

Оценка психического здоровья

Для наших целей наиболее интересными являются вопросы анкеты, в которых молодые черепа рассматриваются с точки зрения социальной и эмоциональной пригодности и истории травм. Есть множество вопросов о самоубийствах. В 2021 году в рамках опроса старшеклассников Флориды о рискованном поведении молодежи детям от четырнадцати лет и старше был задан совершенно стандартный набор социально-эмоциональных вопросов:

За последние 12 месяцев вы когда-нибудь чувствовали такую грусть или безнадежность почти каждый день в течение двух или более недель подряд, что перестали заниматься своими обычными делами?

За последние 12 месяцев вы когда-нибудь серьезно задумывались о попытке самоубийства?

В течение последних 12 месяцев вы планировали, как будете пытаться покончить с собой?

Сколько раз за последние 12 месяцев вы пытались покончить с собой?

Если вы пытались покончить с собой в течение последних 12 месяцев, приводила ли эта попытка к травме, отравлению или передозировке, которые пришлось лечить с помощью врача или медсестры?

Не отставая от государственного опроса старшеклассников, Флоридский опрос о поведении в отношении здоровья в средней школе 2021 года, автором которого является Центр по контролю и профилактике заболеваний (CDC), с азартом задает вопросы:

В течение прошлого года вы делали что-то, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, например, специально резали или обжигали себя?

Участвовали ли вы когда-нибудь сами или вместе с другими в игре или испытании, в ходе которого у вас специально кружилась голова или вы теряли сознание от полученных ощущений? (Эту игру или испытание также называют "удушающей игрой", "обмороком", "пассом", "нокаутом", "тап-аутом" или "блэк-аутом").

За последний год вы когда-нибудь чувствовали такую грусть или безнадежность почти каждый день в течение двух или более недель подряд, что перестали заниматься привычными делами?

Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?

Вы когда-нибудь строили план, как покончить с собой?

Пытались ли вы когда-нибудь покончить с собой?

Вы можете задаться вопросом: Какой садист выложил это перед детьми среднего школьного возраста? "Ты когда-нибудь всерьез думал о том, чтобы покончить с собой?" - именно так обычно издевается один подросток над другим или пишет тролль в социальных сетях. Любой семиклассник, который еще не знаком с "Игрой в обморок " или "Black Out", наверняка захочет просветиться. Экспертов по психическому здоровью, которые будут выкладывать этот список вопросов на парты одиннадцатилетних, чтобы удовлетворить любопытство государства или школы, действительно следует держать подальше от детей.

Но мы еще далеко не закончили! Шестиклассникам в штате Джорджия в 2022 году были предложены эти вопросы, которые похожи на сценарий Ганнибала Лектера, призванный вызвать у пациента психическое расстройство:

Если в течение последних 12 месяцев вы всерьез задумывались о том, чтобы причинить себе вред, то какова была наиболее вероятная причина? Отметьте все, что относится к данному вопросу:

Я не задумывался о том, чтобы специально причинить себе вред.

Требования к школьной работе

Проблемы со сверстниками или друзьями

Социальные сети

Семейные обстоятельства

Быть задирой

Школьные оценки или успеваемость

Школьная дисциплина или наказание

Ссора или разрыв с партнером/девушкой/парнем

Насилие на свидании

Наркотики или алкоголь

Другие

В ходе опросов, проводимых во Флориде, выясняется, какие именно меры принимали старшеклассники, чтобы сбросить вес - варианты могут быть самыми разными: от голодания до злоупотребления слабительными. Наверняка ни одна старшеклассница не обойдет вниманием этот краткий список советов по снижению веса.

Школьные психологи клянутся, что расспросы подростков о том, задумывались ли они о самоубийстве (и как часто), не увеличивают вероятность того, что они попытаются это сделать. Но даже если ни один подросток не попытается покончить с собой после подобных подробных расспросов, несомненно, это нормализует суицид для них. Если бы вы были ребенком в старших классах, вы могли бы даже подумать, что почти все задумываются о самоуничтожении.

Есть некоторые исследования, подтверждающие утверждение, что опросы о самоубийствах не приводят к увеличению числа самоубийств, хотя эти исследования не всегда объясняют огромное количество разговоров о самоубийствах, которыми заваливают современных школьников средних и старших классов: номера телефонов горячей линии для самоубийц, расклеенные в общественных туалетах средних и старших классов и напечатанные на удостоверении личности каждого старшеклассника в Южной Каролине, Аризоне, Иллинойсе и Калифорнии. Нет также данных исследований о том, может ли постоянное обращение к детям с просьбой сообщить об их самоповреждениях (и предоставление Британской библиотеки популярных методов и обоснований) способствовать закладыванию свежих вариантов в головы молодых людей.

Но сами опросы выдают другое мнение. Например, "Опрос молодежи штата Иллинойс" для восьмиклассников 2022 года завершается следующим образом: "Если вопросы анкеты или ваши ответы вызвали у вас чувство неловкости или беспокойства и вы хотели бы поговорить с кем-то о своих чувствах, обратитесь к школьному психологу, учителю или другому взрослому, которому вы доверяете". Если вы не чувствуете себя комфортно, обращаясь к этим взрослым, опрос направляет учащихся на различные горячие линии по вопросам самоубийств, сексуальных нападений и кризисных ситуаций.

В обследовании здоровой молодежи штата Вашингтон содержится аналогичное предупреждение и предложение позвонить на горячую линию по кризисным ситуациям. Обследования средних и старших классов в Висконсине завершаются аналогичным образом: отмечается, что обследование может вызвать у ученика стресс, и он захочет поговорить со школьным консультантом, социальным работником "или другим взрослым, которому доверяет".

По крайней мере, по мнению администраторов, эти опросы обычно вызывают у детей эмоциональные расстройства. Что может заставить вас задуматься, почему они вообще их проводят.

Критическая оценка членов семьи

Пожалуй, самые коварные вопросы опроса заставляют детей критически оценивать и сообщать о своих собственных семьях. В опросе молодежи Аризоны 2022 года ученикам средних и старших классов предлагается "подумать о людях, которых вы считаете своей семьей (например, о родителях, неполных родителях, бабушках и дедушках и т. д.)", ответив на следующие вопросы одним из вариантов "НЕТ!", "НЕТ, ДА, ДА!".

Люди в моей семье часто оскорбляют или кричат друг на друга.

В моей семье мы спорим об одних и тех же вещах снова и снова.

Если бы вы выпили немного алкоголя без разрешения родителей, родители бы вас поймали?

Мои родители спрашивают меня, что я думаю, прежде чем принять большинство семейных решений, касающихся меня.

Вы очень близки с матерью?

Вы чувствуете себя очень близким к своему отцу?

Делитесь ли вы своими мыслями и чувствами с матерью?

Делитесь ли вы своими мыслями и чувствами с отцом?

Нравится ли вам проводить время с мамой?

Нравится ли вам проводить время с отцом?

Если нейтральные вопросы о самоубийстве могут подтолкнуть студентов к мысли о суициде, а могут и не подтолкнуть, то попросить их задуматься о состоянии их отношений - совсем другое дело. Как хорошо известно всем, у кого есть враг, хорошо поставленные вопросы о характере вашей жизни и отношений могут заставить вас чувствовать себя намного хуже.

Рассмотрим это утверждение и вопрос, заданные учащимся восьмого-двенадцатого классов в Аризоне:

Мои родители замечают, когда я хорошо работаю, и дают мне знать об этом.

Как часто ваши родители говорят вам, что гордятся тем, что вы сделали?

Или этот сериал, представленный школьникам седьмого-двенадцатого классов (в возрасте от тринадцати лет и старше) в штате Индиана:

Как часто ваши родители говорят вам, что гордятся вами за то, что вы сделали?

Узнают ли ваши родители, если вы не вернетесь домой вовремя?

Если у меня была личная проблема, я мог попросить помощи у мамы или папы.

Насколько неправильным, по мнению ваших родителей, было бы, если бы вы: употребляли метамфетамины? . ...употреблять героин? . ...употреблять лекарства по рецепту, не прописанные вам? ...украсть что-то стоимостью более пяти долларов? (Варианты ответов включают: "Очень неправильно", "Неправильно", "Немного неправильно", "Совсем не неправильно".)

Есть и такие вопросы, которые, если их подобрать к ученику, могут послужить поводом для звонка в службу по делам детей. Вот эти вопросы, заданные восьмиклассникам в Иллинойсе:

Сколько дней в неделю вы занимаетесь собой после школы без сопровождения взрослых?

Подумайте о тех днях, когда вы остаетесь дома после школы без взрослых. Сколько часов в день вы обычно занимаетесь собой после школы?

Если бы вы выпили немного пива, вина или ликера (например, водки, виски или джина) без разрешения родителей, родители бы вас поймали?

Если вы пойдете на вечеринку, где подают алкоголь, поймают ли вас родители?

Когда меня нет дома, один из моих родителей/опекунов знает, где я и с кем я.

Мои родители/опекуны спрашивают, сделал ли я домашнее задание.

Узнают ли ваши родители/опекуны, если вы не вернетесь домой вовремя?

Или из анкеты "Миссурийский опрос", которую раздают шестиклассникам:

Как часто люди в вашей семье оскорбляют или кричат друг на друга? Никогда (1) Не очень часто (2) Иногда (3) Большую часть времени (4) Все время (5).

Отбросьте на мгновение постоянно присутствующий риск того, что эти сугубо личные данные о семье или психическом здоровье ребенка могут стать предметом нарушения безопасности - и частная информация о психическом здоровье ребенка распространится или будет продана в неизвестные миры. Даже если ответы никогда не просочатся в публичную сферу, опросы нарушают и проникают в частную, священную зону семьи. Ту причудливую, уютную каморку, где вы прощаете маму за то, что она забыла спросить, как прошла презентация вашего доклада, потому что она много работает, устает и иногда даже раздражается. Ты не задумываешься, когда родители оставляют тебя дома на час, пока бегут в аптеку, на рынок или даже на свидание, потому что тебе уже двенадцать и у тебя есть телефон, по которому можно позвонить, если возникнут проблемы.

Опросы выдают онтологию - представление о мире и о том, какие объекты его составляют. А в мире этих опросов травмы огромны, если не сказать универсальны. Жестокое обращение и пренебрежение посещают каждый дом. Употребление наркотиков широко распространено даже среди школьников. Восьмилетние дети "вступали в половую связь". Море мучений поднимается, чтобы утопить всех детей мира.

Несомненно, есть дети, которые подвергаются насилию, которым не уделяют должного внимания, которые употребляют наркотики в средней школе и которых насилуют. Никто не станет этого отрицать. Каждый порядочный человек хочет помочь таким детям. Эти опросы не помогают таким детям (в конце концов, они анонимны). Эти опросы просто представляют всем детям онтологию мрачного деградирующего мира и убеждают их, что они в нем живут.

В лучшем случае эти вопросы предполагают критику отношений ребенка с родителями. Они предлагают опрашиваемому человеку найти эти отношения неудовлетворительными. Они заставляют ребенка задуматься о том, что его, возможно, не так любят, не так эмоционально поддерживают и не так заботятся о нем, как он мог бы предположить.

А если учесть, что все эти обвинения в адрес семей исходят от индустрии психического здоровья, мы можем столкнуться с удивительным количеством молодых людей, которые решат, что ими сильно пренебрегали или подвергали эмоциональному насилию. Мы можем столкнуться с тем, что молодое поколение будет разрывать контакты с любящими родителями в поразительных количествах.

Как опросы о психическом здоровье вредят студентам

В бланке приема в психиатрическую больницу будущим пациентам предлагается ответить на следующие вопросы:

За последние 12 месяцев вы когда-нибудь чувствовали такую грусть или безнадежность почти каждый день в течение двух или более недель подряд, что перестали заниматься привычными делами?

За последние 12 месяцев вы когда-нибудь серьезно задумывались о попытке самоубийства?

В течение последних 12 месяцев вы планировали, как будете пытаться покончить с собой?

Сколько раз за последние 12 месяцев вы пытались покончить с собой?

Если вы пытались покончить с собой в течение последних 12 месяцев, приводила ли эта попытка к травме, отравлению или передозировке, которые пришлось лечить врачу или медсестре?

Шутка. Это стандартный набор вопросов, которые задают школьникам в нескольких штатах, чтобы отследить их самочувствие.

Как и эти, проведенные среди учеников средней школы в штате Делавэр:

За последние 12 месяцев вы когда-нибудь чувствовали такую грусть или безнадежность почти каждый день в течение двух недель или более подряд, что перестали заниматься привычными делами?

Бывает ли вам грустно, пусто, безнадежно, злобно или тревожно?

Когда вы чувствуете грусть, пустоту, безнадежность, злость или тревогу, как часто вы получаете необходимую помощь?

В течение последних 12 месяцев вы делали что-то, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, например, специально резали или обжигали себя?

Иногда люди настолько подавлены будущим, что могут задуматься о попытке самоубийства или покончить с собой. Вы когда-нибудь всерьез задумывались о самоубийстве?

Вы когда-нибудь строили план, как покончить с собой?

Пытались ли вы когда-нибудь покончить с собой?

Авторы этих опросов настаивают на том, что вопросы задаются нейтрально, но многие из них, похоже, предполагают уровень дистресса и депрессии, который должен быть относительно редким для средней школы. ("Когда вы чувствуете грусть, пустоту, безнадежность, злость или тревогу...") Другие предоставляют новую информацию. ("Иногда люди испытывают такую депрессию по поводу будущего...") И в совокупности все они, кажется, жаждут согласия.

Почему же так много академических психологов поспешили отрицать, что такие опросы могут негативно повлиять на респондентов? Наконец один из них сжалился надо мной и сказал правду: "Знаете, мы все зависим от опросов о психическом здоровье в нашей работе, - сказал он. Он имел в виду следующее: Мы не можем признать, что опросы могут навредить респондентам - мы потеряем наш главный инструмент.

Я понял, что мне нужно поговорить с академическим психологом с многолетним опытом клинической и исследовательской работы, который не зависит от опросов и не подвержен страху перед студентами и администраторами, который терзает даже профессоров со стажем. Я связался с Джорданом Петерсоном. Мы встретились через Zoom. Бледно-голубой оксфорд обтягивал его жилистую фигуру. Петерсон выглядел бодрым и отдохнувшим, отвечая на мои вопросы, пока кормил себя толстыми кусками рибай с помощью ножа и вилки.

Я начал с того, что рассказал Петерсону об опросах, процитировал реальные вопросы и повторил слова многих академических психологов о том, что нет никаких доказательств того, что постоянные расспросы детей о самоповреждении побуждают их к этому. Именно так они мне и говорили: никаких доказательств.

"Они просто не знают соответствующей литературы", - сказал он. Он допускает, что одноразовый опрос, проведенный среди подростков в качестве скрининга на предмет суицида, не выявил кратковременного усиления депрессивного аффекта, измеренного через два дня. Но это исследование, проведенное двадцать лет назад, едва ли повторяет опыт современных подростков, которых донимают вопросами об их склонности к самоповреждению.

По словам Петерсон, поскольку самоубийства и самоповреждения настолько заразны среди подростков, взрослые должны быть крайне осторожны и не задавать детям наводящих вопросов. Например, "Когда ты в последний раз думал о том, чтобы перерезать себе вены?". Знаете ли вы, сколько информации содержится в этом утверждении?"

Он перечислил встроенные последствия. Прежде всего, информация звучит так: "Ну, люди делают это". Следующая часть информации: "Вы можете это делать". Следующая часть информации: "Вероятность того, что вы это делаете, настолько велика, что я могу просто задать этот вопрос вскользь". И следующий подтекст: "Что же, черт возьми, с тобой не так, если ты этого не делаешь?"".

Беспокойство Петерсона вполне обоснованно. Вирусность самоубийств и самоповреждений среди подростков чрезвычайно хорошо известна. Исследование за исследованием показывает, что сообщения СМИ о самоубийствах могут увеличить их распространенность среди подростков. В 1980-х годах в Вене, Австрия, были предприняты согласованные усилия по ограничению освещения в СМИ самоубийств в метро, что дало потрясающий эффект: количество самоубийств в метро сократилось на 75 процентов.

Согласно отчету CDC, риск подражательного суицидального поведения особенно высок там, где тема самоубийства превозносится; где разговоры о самоубийстве повторяются или чрезмерны и могут стать увлечением молодежи из группы риска; где самоубийство представляется как средство справиться с жизненными проблемами, и где подробно описываются методы.

Создается впечатление, что авторы школьного опроса прочитали этот список и намеренно решили включить в него каждый пункт: реклама самоубийства как чего-то, что делают подростки; постоянные и чрезмерные разговоры о нем; представление его как способа справиться с личными проблемами; подробное описание методов.

Рассмотрим один опрос, составленный Центром по контролю и профилактике заболеваний (CDC) и распространенный среди школьников средних классов в штате Делавэр. "Следующие три вопроса касаются попыток самоубийства", - сообщается в нем детям двенадцати лет. "Иногда люди настолько подавлены будущим, что могут задуматься о попытке самоубийства или покончить с собой". Это очень похоже на представление самоубийства как способа справиться с личными проблемами.

В опросах много "подробностей о методах". Помните, в исследовании "Опрос о поведении в отношении здоровья в средней школе Флориды в 2021 году" спрашивается: "В течение прошлого года делали ли вы что-нибудь, чтобы намеренно причинить себе боль, не желая умереть, например, резали или жгли себя специально?"

Как мы уже видели, знаменитая кампания D.A.R.E. привела к росту потребления наркотиков среди подростков, возможно, именно по этой причине: она могла вызвать любопытство к тому самому занятию, которое она надеялась пресечь.

И это подтверждают многие опрошенные мной подростки: у них возникает ощущение, что почти все вокруг находятся на грани срыва.

Под знаменем воспитания "целостного ребенка" и "травмоориентированного ухода" педагоги встречают каждого ребенка эмоциональным аналогом каталки, практически умоляя детей запрыгнуть в нее. Они никогда не ждут, чтобы увидеть, кто может быть травмирован, потому что каждого ребенка поощряют видеть себя изможденным и уставшим. Они постоянно побуждают каждого ребенка думать о себе и своих проблемах.

Ад - это думать о себе

"Самосознание", или то, что Петерсон называет "самоанализом состояния чувств", и невротические страдания практически неразличимы как клинически, так и психометрически. "Если вы думаете о себе, значит, у вас депрессия и тревога", - говорит Петерсон. "Нет никакой разницы между мыслями о себе и депрессией и тревогой. Это одно и то же".

Поскольку тревога и депрессия в значительной степени коморбидны (имеют тенденцию сочетаться) и часто лечатся одними и теми же препаратами, это не так надуманно, как может показаться. Тревога и депрессия могут быть разными аспектами одной и той же привычки ума: чрезмерных мыслей о себе. Это не означает, что тревога и депрессия - ваша вина или что каждый тревожный или депрессивный человек может просто вылечить себя. Но это говорит о том, что у тех, кого посещают легкие формы, есть шанс вернуть себе бразды правления настроением, переключив внимание на себя.

Вот трюк, который Петерсон часто использовал в своей клинической практике. Своим социально тревожным пациентам он рекомендовал следующее: Когда вы идете на вечеринку, думайте о том, чтобы успокоить других. Сосредоточьтесь на том, что могут чувствовать другие. Сделайте что-нибудь приятное для кого-то другого. Перестаньте думать о себе.

"Заставляя наших детей навязчиво концентрироваться на своем автономном "я", мы лишь вырываем их из социального контекста, изолируем и делаем невротиками", - говорит Петерсон. "И поэтому любой врач, который скажет вам, что нет никакой связи между постоянным преследованием людей по поводу их психического здоровья и тем, что они становятся несчастными... он просто не в курсе. Они понятия не имеют, о чем говорят".

Именно социальный контекст помогает нам оставаться в здравом уме, говорит Петерсон. Специалисты по психическому здоровью обычно полагают, что здравомыслие находится в вашей голове. Но это не так - по крайней мере, не совсем так. "Здравомыслие - это гармония, которая возникает как следствие включенности в многочисленные социальные институты", - говорит он.

Если бы мы оставили детей в покое, чтобы они могли играть и существовать относительно свободно в своих социальных мирах - без нашего контроля, советов и прерываний, - они, как правило, научились бы ладить с другими и меньше унывали бы. Возможно, нам придется пресекать редкие случаи издевательств. Но в остальном быть членом команды по софтболу или скаутов, рассказывать секреты лучшей подруге, которыми не поделишься с мамой, - это то, что помогает подросткам сохранять равновесие и запускает свободный процесс открытий и создания, который в итоге приводит к формированию стабильной личности.

Вместо этого школы регулярно вставляют себя между родителями и детьми, а также между детьми и их сверстниками. Школы побуждают детей рассматривать свое существование и идентичность в полной изоляции. Школы заставляют детей размышлять о своих неудачах и разочарованиях, чтобы они чувствовали себя все более отчаянно одинокими.

Это очень отличается от того, чтобы спрашивать ребенка о том, о чем взрослые всегда спрашивали детей: "Как дела в школе?" "Как тебе нравятся твои учителя?" "Как дела в бейсбольной команде?" "Как дела в седьмом классе?" "Как вашей семье?" "Что ты изучаешь в школе?" "Какой твой любимый предмет?" Все это отличные вопросы, которые могут натолкнуть ребенка на личные размышления о своей жизни. Но в каждом случае смысл один и тот же: ты - часть социальной структуры, общества, сообщества, семьи, команды. Что вы думаете о нашем мире в целом?

Но если спросить ребенка: "Как ты себя сегодня чувствуешь?", как это регулярно делают в наших школах, вы вырвете его из этой социальной ткани. Вы просите их представить себя свободными радикалами, несущимися по вселенной без привязи. Такого рода созерцание по своей сути дестабилизирует. Оно даже может быть неотличимо от самого несчастья.

Глава 8

. Полный сочувствия и злой как черт

Хлоя придумала хитрость, чтобы выжить в кафкианском десятом классе. Каждый день, перед тем как войти в столетние коридоры школы Спенс, альма-матер дочерей знати из Никербокер, Хлоя засовывала в ушные каналы полностью заряженные AirPods. Они давали ей небольшой запас комфорта, когда она, без друзей, проходила по коридорам и каждый день сидела за обедом в одиночестве.

"Ни один человек не стал бы с ней разговаривать, - сказала мне ее мать. Даже девочки, которых она знала с детского сада. "Она ходила на обед одна, оставалась одна каждые выходные, каждую ночь. Было понимание, что все знают, что происходит".

В октябре 2018 года пятнадцатилетняя студентка с углубленным изучением математики совершила кардинальный грех, пошутив с двумя друзьями по лагерю о худших возможных костюмах для предстоящей вечеринки на Хэллоуин. В чем же им троим точно не стоит идти в этом году? "Джордж Вашингтон, Томас Джефферсон и Джеймс Мэдисон". Отстой. Другие однозначные "нет": "Протон, нейтрон и электрон". Слишком заумно. "Изотоп, ион и нестабильный атом". Они смеялись. "Синус, косинус и тангенс".

Хлоя была умна, и она это знала. Член команды Спенса по большому теннису и отличница в учебе, она придумывала хитроумные триады, как другие дети делают трюки со скейтбордами. Хлоя и две другие девочки по очереди вносили свою лепту в список гипотетических неактуальных костюмов, которые наверняка станут одними из самых худших за все время.

"Аблатив, аккузатив, номинатив", - отметила Хлоя. "Сослагательное наклонение, инфинитив, императив"; "Моисей, Иисус, Магомет"; "Рабы, коренное население, белые поселенцы". Это было забавно! Облегчение для девушки, которая провела неразумную часть своей жизни, склонившись над книгами. Она продолжала: "свободная торговля, частичное вмешательство государства и коммунизм"; "Гитлер, Муссолини, Сталин"; "расизм, сексизм, антисемитизм".

К тому времени избитая лошадь была уже мертва, но она и ее друзья смеялись, наслаждаясь собственной сообразительностью. Они были молоды и умны, и в отсутствие мальчиков могли свободно распускать свои ботанические флаги. Хлоя выложила этот дурацкий обмен мнениями на свой личный аккаунт в Instagram. Этим она опрокинула карточный стол, на котором была устроена ее осторожная жизнь.

На следующий день в школе две одноклассницы Хлои Спенс столкнулись с ней, заявив, что их оскорбил ее пост. Хлоя немедленно извинилась перед девочками и удалила пост. Но было уже слишком поздно, да и конфронтация была формальной. Девочки уже сделали скриншоты трансгрессивного поста и побежали к администрации. Они утверждали, что стали жертвами расизма и антисемитизма, содержащихся в посте.

Другие девочки Спенс почувствовали металлический привкус крови в воде. Они побежали в администрацию, чтобы подать свои жалобы. Они ложно утверждали, что Хлоя шутила в Интернете о том, что наряжает своих друзей "рабами и рабовладельцами", "евреями и Гитлером". Хлоя заставила их чувствовать себя "страшно и небезопасно".

Директор по институциональному равенству Спенса и небольшая группа администраторов призвали Хлою к ответу. Она сломалась, истерически расплакалась , как говорится в жалобе, которую позже подали ее родители. До этого она никогда не попадала в неприятности.

Администраторы Спенс созвали два собрания всех классов без присутствия Хлои, чтобы обсудить "инцидент", который начал обретать самостоятельную жизнь. На собраниях администраторы публично обвинили Хлою в расистском поведении, хотя так и не уточнили, в чем оно заключалось.

Несколько обвинителей признались, что не видели оскорбительного сообщения, и никто из администраторов не удосужился прочитать его текст, говорится в жалобе. Обвинителям Хлои было достаточно обиды. Их боль - доказательство вреда.

Во время обсуждения предполагаемого антисемитизма Хлои никто из школьных чиновников не отметил, что ни один из оскорбленных учеников не был евреем. Администраторы Спенса тоже не обратили внимания. Но Хлоя - еврейка. Двумя годами ранее многие из ее обвинителей присутствовали на ее бат-мицве.

Хлоя несколько раз извинялась перед обиженными учениками. Один из школьных администраторов настоял на том, чтобы Хлоя принесла "расово ориентированные" извинения одному из своих обвинителей, то есть извинилась "как белая девушка". Хлоя сделала то, о чем ее просили. Но этого никогда не было достаточно.

Можно было бы предположить, что в Спенсе, где "эмоциональные и социальные компетенции" являются явным образовательным приоритетом, такая расчетливая межличностная жестокость будет редкостью. Разве наличие "эмпатии" в качестве основной ценности не должно означать, что школа может смотреть на вещи с точки зрения несправедливо обвиненного подростка? Как могло случиться, что у школы, которая провозглашает "сочувствие" одним из "ключевых навыков гражданской активности", нашлось так мало средств для Хлои?

Хрупкие монстры

К моменту разговора с матерью Хлои я уже знал, что школьные терапевтические вмешательства вряд ли приведут к появлению более здоровых и эмоционально устойчивых детей. Но я предполагала, что, как минимум, акцент на эмпатии должен был способствовать созданию более заботливой обстановки. Обучение "сопереживанию" было заявленной целью социально-эмоционального обучения с самого начала существования программы. CASEL, стандартный носитель программ социально-эмоционального обучения, определяет SEL как процесс, посредством которого молодые люди учатся "чувствовать и проявлять сопереживание к другим". Обучение детей сопереживанию другим является частью "социальной осведомленности", одной из "пяти основных компетенций", которым обещает научить SEL. Так почему же социально-эмоциональное обучение совпало с поразительным всплеском межличностной жестокости?

"Это порождает невероятных нарциссов", - сказала мне Париса, мать иранского происхождения, отправившая своего сына в одну из самых престижных подготовительных школ Нью-Йорка. По ее словам, вся эта сосредоточенность на себе неизменно приводит детей к осознанию того, что кто-то в классе делает их несчастными. "И тогда приходится наводить порядок в классе, чтобы люди с неправильным мнением либо молчали, либо говорили неправильные вещи и принимали на себя последствия".

Кейтлин - американка корейского происхождения, отправившая своих детей в шикарную школу в Калифорнии. Она рассказала мне, что в современных престижных подготовительных школах, где особое внимание уделяется социально-эмоциональным навыкам, "важно только то, во что ты веришь и что чувствуешь. Вы не должны относиться к взрослым с доверием или уважением", - сказала она. "Они не знают больше, чем вы. Только то, что вы чувствуете, и есть то, что вы знаете. И тогда вы просто выпускаете на свободу кучку маленьких самовлюбленных существ и даете им повод нападать друг на друга".

В современной терапевтической школьной среде ученики подвергаются тирании не только своих собственных чувств. Они живут под тиранией чувств друг друга. И в отличие от строгих школ прошлых эпох, современное правление чувств бесконечно капризно, расплывчато в своих предписаниях, безразлично к фактам и доказательствам. Наказания усиливаются до тех пор, пока обиженные не будут удовлетворены, наконец-то им надоел вызванный ими бунт. Не знать, кто может обвинить вас в следующий раз, - все равно что лезть в мусоропровод, чтобы достать крышку от бутылки. Паучье беспокойство, что кто-то может щелкнуть выключателем, сохраняется еще долго после того, как вы благополучно убираете пальцы с перемалывающих пластин.

Проблема с эмпатией

Можно ошибочно предположить, что существует некий парадокс эмпатии. Возможно, в школах неправильно преподают "эмпатию", и если бы они исправили свои методы, то наступила бы великая социальная гармония? Это не так. Как известно академическим психологам, изучающим эмпатию, несправедливость и жестокость могут быть даже предсказуемым результатом того, что эмпатия ставится во главу угла.

Эмпатия - это фокусировка внимания на определенных людях здесь и сейчас", - пишет профессор психологии Йельского университета Пол Блум в своей важной книге "Против эмпатии". "Это заставляет нас больше заботиться о них, но оставляет нас нечувствительными к долгосрочным последствиям наших поступков и слепыми к страданиям тех, кому мы не сопереживаем или не можем сопереживать. Эмпатия становится предвзятой, толкает нас в сторону парохиализма и расизма".

Интеллектуально мы можем ценить жизни миллиардов людей по всему миру. "Но что мы не можем сделать, так это сопереживать им всем", - пишет он. "Действительно, вы не можете сопереживать более чем одному или двум людям одновременно. Попробуйте".

В неспособности сопереживать более чем двум людям одновременно никто не виноват. Это просто особенность естественных ограничений эмпатии. "Это прожектор с узким фокусом, который ярче всего светит на тех, кого мы любим, и тускнеет для тех, кто странный, другой или пугающий", - пишет Блум. Мне кажется, что мы знаем это скорее инстинктивно: запреты на кумовство основаны на признании того, что наша естественная эмпатия к родственникам приносит в жертву справедливость и, в конечном счете, благополучие группы.

Если руководствоваться справедливостью, то можно заложить основу для равного отношения ко всем. Но поставьте во главу угла эмпатию - почувствуйте перед собой боль "жертв" - и вы не только, скорее всего, будете относиться к "группе вне игры" гораздо хуже. Вы даже можете относиться ко всем хуже. Капитан полиции, который сочувствует некомпетентному офицеру, в результате делает общество менее безопасным (и офицера тоже).

Самые самоотверженные поступки млекопитающие совершают ради своих детей. Самые жестокие - в их защиту. Там, где человеческими взаимоотношениями управляет эмпатия, мы видим удивительную заботу об инсайдерах наряду с жестокостью и безразличием к чужакам.

Это может объяснить, почему терапевты иногда непреднамеренно подталкивают клиента к разводу, делая заявления, подрывающие отношения, и представляя отсутствующего супруга в невыгодном свете. Не то чтобы эти терапевты обязательно были черствыми; возможно, они просто не умеют сопереживать.

Терапевты охотнее сопереживают платным клиентам, чем тем, у кого нет возможности выступить в свою защиту. Как естественно посоветовать охладить отношения с мамой, отправить смс о "разрыве дружбы" или затеять "дружеский развод". Ужасно трудно думать о ребенке, которого вы никогда не видели, - скажем, о маленькой девочке, чья жизнь вот-вот будет разрезана на две части, - когда ее плачущая мама сидит на вашем диване.

Эмпатия неизменно предполагает выбор, чьи чувства короновать, а чьи игнорировать. Чрезмерное упование на эмпатию как на руководство к посредничеству в человеческих делах приводит именно к тем несправедливостям, которые мы наблюдаем сегодня в школах: фальшивым показательным процессам якобы в защиту маргинальных учеников, наряду с умопомрачительной жестокостью по отношению к неугодным. Эмпатия - это узкое отверстие для интенсивной заботы. Те, кто находится за ее пределами, расплываются в ничто.

В школах часто проповедуют эмпатию, полагая, что те, кто чувствует боль своих товарищей, скорее всего, будут относиться к ним лучше, но доказательств этому просто нет. "Неправда, что те, кто совершает зло, обязательно обладают низким уровнем эмпатии или что те, кто воздерживается от зла, обладают высоким уровнем эмпатии", - пишет Блум.

Люди, руководствующиеся принципами справедливости или острым чувством добра и зла, часто поступают гуманно, несмотря на то, что не испытывают особых симпатий к получателям помощи. Тот, кто возвращает потерянный кошелек, скорее всего, не руководствуется сочувствием; как правило, он не знает его владельца. Она поступает так, потому что считает это правильным.

И наоборот, психопаты используют эмпатию для эксплуатации своих жертв. Мошенники, соблазнители престарелых вдов и худший вид подлых девочек довели эту "темную эмпатию" до совершенства.

В терапевтической системе, основанной на эмпатии, тот, кто первым и громче всех закричит, может заручиться полной поддержкой школьной администрации и завладеть ее карательным арсеналом. В этом свете неудивительно, что в наших самых эмоционально настроенных школах царит этический бедлам.

Поколение болтунов

Подумайте, какие послания транслирует ученикам терапевтическое образование: Вы не можете справиться с собственными конфликтами. У вас много травм, и вам нужна наша "травмоориентированная помощь". Вы постоянно размышляете о самоубийстве или занимаетесь членовредительством. Вы ломаетесь или сломлены. Вы не можете пережить плохую оценку или жесткий дедлайн - проблемы, с которыми дети сталкиваются с момента изобретения школы.

Подобно бесправным массам тоталитарного режима, дети тянутся к оставшемуся орудию в пустом ящике с инструментами: стукачеству. Практически каждый родитель, с которым я разговаривал, с тревогой упоминал о том, что в школах их детей - даже в старших классах - наблюдается обилие стукачества.

Одна из мам, Эллен, которая консультирует родителей в частных школах, рассказала мне о странной и пугающей тенденции среди подрастающего поколения. Многие подростки хранят в тайнике скриншоты, чтобы уличить своих друзей на случай, если им понадобится отомстить обвинителю.

Большая часть консалтингового бизнеса Эллен по всей стране включает в себя консультирование семей, чьи дети были обвинены другим учеником. И как только родитель обращается к ней за помощью в такой кризисной ситуации, он, как правило, присылает инкриминирующий тайник на ученика-обвинителя. Поначалу Эллен была ошеломлена. Как вы нашли эти старые фотографии? спрашивала она. Ответ всегда был один и тот же: "Мой ребенок сохранил эти скриншоты, на которых ее друзья говорят что-то расистское или делают глупости - на всякий случай".

Назовите это страховкой. Назовите это шантажом. Называйте это так, как оно есть: абсолютно банально.

"Вся причина, по которой у нас существуют законы о несовершеннолетних, позволяющие закрывать судимости до восемнадцати лет, заключается в том, что общество признает важность того, чтобы эти молодые люди, совершившие ошибки, могли начать жизнь с чистого листа, - говорит Эллен. Но расизм или бесконечные обвинения в фобии, выдвигаемые молодыми людьми, редко требуют подтверждения, чтобы нанести реальный ущерб. Они также никогда не попадают в суд, где их запечатывают. Они существуют в телефонах детей. В худших случаях они грозят преследовать ребенка десятилетиями - возможно, до конца жизни.

Слушая Эллен, я думал, не является ли это местным феноменом. Но в июле 2020 года газета New York Times сообщила о десятках случаев, когда университеты отказывали студентам в приеме после получения скриншотов расистских или неуместных сообщений в Snapchat, постов в Instagram или текстов - все это присылали в университеты другие студенты. Некоторые из видео и скриншотов относились к инцидентам, произошедшим несколько лет назад - то есть студенты хранили тайники годами, как и сказала мне Эллен.

Это следствие той жизни, которую мы создали для подрастающего поколения. За ними следят, как за младенцами в кроватках, с ними обращаются, как с пациентами психиатрической клиники, они не верят, что могут доверять друг другу или самостоятельно улаживать конфликты. Они скатываются к привычкам "доносчиков", жалких граждан сталинской России, маоистского Китая и сегодняшней средней школы. Разрешать обыденные конфликты со сверстниками кажется им выше их сил. Лучше сообщить об этом начальству. Они не ведут себя как члены команды в великом обществе. Они ведут себя как уцелевшие остатки одного из них, после того как весь порядок разрушился.

Подумайте о том, насколько испорчен характер студента, который будет хранить скриншоты, чтобы использовать их против своих однокурсников и друзей, - о постоянном заигрывании со злом. Подрастающее поколение обрушивается на своих профессоров за то, что они не включили в постоянно расширяющийся конкорданс проблемных фраз новейшее обновление. Они жалуются на своих боссов в отдел кадров с мастерством мстительных прокуроров. Они делают это без смущения и самоанализа.

Следующий очевидный вопрос: Кто вырастил этих детей?

Глава 9

. Дорога, проложенная нежными родителями

Мы с младшим братом были "детьми на побегушках", то есть школьный автобус каждый день высаживал нас в 15:45 в одном квартале от нашего дома в пригороде Мэриленда. Мы входили в пустой дом, тихий и темный поздним вечером, и включали телевизор, чтобы составить компанию. В четыре часа дня начинался "Бэтмен: анимационный сериал", затем "Спасенные звонком". Если мы были голодны, мы закладывали в микроволновку еду из "Здорового выбора" или разогревали равиоли из банки Chef Boyardee. Иногда мы делали домашнее задание. Чаще - нет (никто не проверял).

Никто из наших соседей или друзей не считал нас обделенными или обделенными. Наши родители были адвокатами. Мама задерживалась на работе как минимум до пяти вечера, а иногда и гораздо позже. У нас был рабочий телефон на случай непредвиденных обстоятельств. Одиночество и скука терзали наши сердца и умы. Большинство детей в квартале были в той же лодке. Некоторые из них попадали в неприятности: экспериментировали в сексуальном плане, курили сигареты, пробивали дыры в изоляции строящегося дома. (Ладно, в последнем случае это касается и меня).

Родители моего поколения разводились чаще, чем когда-либо в Америке.Взрослые часто вели себя так, будто это лучший исход для всех. Они говорили, что дети счастливы видеть своих родителей, удовлетворенных новыми отношениями. Но дети, пришедшие на урок математики без учебника, потому что оставили его у отца и не увидели до субботы, не казались счастливее оттого, что их отец начал новую, лучшую жизнь. Они были просто детьми без нужного учебника.

Для многих представителей моего поколения подростковый возраст стал испытанием. Достигнув совершеннолетия, миллионы из нас отправились на лечение. У нас появились собственные дети, мы приобрели стопки книг по воспитанию детей, большинство из которых были написаны психиатрами, и начали переоценивать свое детство.

Разве цветы не должны распускаться в сахарной пудре?

В детстве нас всех шлепали, но теперь нам вдруг стало стыдно, и это стало казаться жестоким обращением. На нас всех кричали и наказывали, когда мы разговаривали или вели себя неподобающе, но теперь это казалось нам недопустимым. Большинство из нас возвращались домой после школы в пустые дома. Но, оглядываясь назад, можно сказать, что такой уровень пренебрежения к детям заслуживает посещения службы опеки. Наши родители посещали лишь немногие наши футбольные матчи; но если мы пропускали даже детские тренировки, то чувствовали себя так, словно бросили их в Порт-Авторитете.

То, что подавляющее большинство из нас в итоге оказались в неплохой форме - женились, завели и сохранили друзей, устроились на работу и создали жизнь, в которой другие зависели от нас, потому что могли, - несло в себе оттенок тупого везения. Мы полагали, что, несмотря на ужасно некрутую манеру воспитания детей нашими родителями, у нас все получилось. Мы решили, что нам было бы гораздо лучше, если бы родители были более мягкими и более вовлеченными.

С нашими собственными детьми мы говорили мягким голосом, встречались с ними на уровне глаз и постоянно спрашивали, что они думают по этому поводу. Казалось бы, все очевидно: как вырастить мягких и спокойных детей? С помощью мягкого и спокойного воспитания. Мы постоянно предлагали нашим детям высказать свое мнение по поводу всех решений, которые мы принимали для них. Мы просили наших детей высказать свое мнение о том, как мы работаем.

Лихорадочная неуверенность современных родителей впервые заявила о себе, когда я записала своих четырехлетних мальчиков-близнецов на уроки фортепиано. Раз в неделю в наш дом в Западном Лос-Анджелесе приходила эмигрантка из Советского Союза, от которой исходил аромат русского стоицизма и дорогих духов. За одно получасовое занятие она учила моих мальчиков сидеть прямо и находить среднее "си".

Мальчики учились повторять "Every Good Boy Does Fine" и "All Cows Eat Grass", пока их пальцы выводили линии и пробелы на увеличенном варианте рояля. Постепенно они научились выстукивать очень простые и приятные мелодии. Она была довольна. Я был в замешательстве.

"Это было ваше решение начать обучение мальчиков игре на фортепиано или их?" - спрашивали другие мамы.

"И то, и другое, - солгала я.

Этот вопрос не отпугнул меня, но встревожил. Я стал регулярно проверять своих мальчиков, чтобы убедиться, что они "все еще любят фортепиано". Затем я заверил русскую учительницу фортепиано, что они по-прежнему готовы к ее занятиям.

Наконец она подняла на меня глаза. "Вы должны прекратить это. Иногда им нравится пианино, иногда нет. Это нормально. Перестаньте спрашивать".

Откуда у меня взялась идея, что в каждый момент своей жизни мои мальчики должны быть с радостью заняты? Почему я была так неуверенна в себе? В детстве я терпела всевозможные уроки и спортивные команды; с некоторыми я завязывала, большинство бросала. Ни один из моих родителей не спал, размышляя о том, в каком возрасте мне лучше начать танцевать чечетку. Никто не следил за моим постоянным желанием стать следующим Боянглсом.

Мое поколение решило, что идеальный родитель никогда не был суровым, отстраненным или даже особенно естественным. Идеальный родитель появляется благодаря обучению и постоянной практике. Все родители стали психологами-любителями, а каждый психолог - даже бездетный - стал экспертом по воспитанию детей. Родители стали меньше походить на родителей - в традиционном, американском понимании - и больше на терапевтов. "Сэмми, я вижу, что ты расстроен. Есть ли способ выразить свое разочарование, не кусая сестру?"

Нам и в голову не приходило, что "безусловное позитивное отношение" и глубокое слушание могут быть осуществимы психотерапевтом в течение одного пятидесятиминутного сеанса в неделю, но чуть менее осуществимы для родителей, взаимодействующих с детьми десятки тысяч часов, в бесконечно разнообразных обстоятельствах, в течение многих лет.

Боже, как мы устали. Вот как мы узнали, что стали отличными родителями: мы достигли пятого уровня изнеможения. Мамы проводили с детьми на 50 процентов больше времени, чем в 1960-е годы, а папы - в два раза больше. Должно быть, мы лучше справляемся с работой.

И все же по объективным меркам это было не так. Мы заменили один набор проблем на другой. Все, что мы делали, казалось таким добродетельным. Все, что мы производили, казалось таким сломанным.

Когда их спрашивали, наши дети говорили, что они несчастны. Наши дети не хотели выходить из своих комнат. Наши дети не ходили на свидания. Наши дети переехали домой и остались. Они не хотели жениться или заводить детей. Наши дети принимали четыре или шесть различных психотропных препаратов. Ни одно из них не помогло им почувствовать себя лучше. Ни одно из них не помогло им почувствовать хоть что-то.

Мы совершенно искренне (и совершенно бездоказательно) полагали, что более мягкое воспитание может привести только к процветанию детей. Разве цветы не должны распускаться в сахарной пудре?

Оказывается, лучше всего они растут в грязи.

"Knock It Off, Shake It Off"

Когда-то в Америке существовал более мужественный стиль воспитания детей. Это стиль, традиционно занимаемый папой (хотя, правда, я видел, как женщины применяют его с большим успехом). Этот стиль я назвал "отвяжись, отряхнись" parenting. Тот, который отвечает на межличностные конфликты детей словами "Разберитесь сами", а на промахи детей - "Будете жить". Любящий, но твердый настойчивый призыв к маленьким детям вернуться на лошадь и продолжить путь.

"Завязывай с этим" не было достаточным средством против всех проступков. Но в основном она возлагала на детей обязанность понять, что не так в их поведении, и прекратить его. "Перестань" не объяснял слишком подробно: Он наделял детей здравым смыслом или подталкивал их к его развитию. У правил были исключения и обходные пути, но "завязывай" сигнализировало о нежелании родителей в них вникать. Каждый ребенок, надеющийся удержаться на работе, не превращая себя в ужасную (и одноразовую) обузу для работодателя, должен был овладеть этим искусством следования простым инструкциям без семисот отнимающих время последующих вопросов. "Завязывай" означало: ты умный ребенок, разберись сам. Но также: Ты можешь.

"Отряхнуться", конечно, не помогало при самых тяжелых травмах, но это и не было его целью. (Никто, кроме садистов, не думал, что ребенок сможет бегать на сломанной ноге). И она редко действовала в одиночку: другой родитель, более мягкий, часто смягчал ее удар. Но "Отряхнись" отлично справлялась с ролью медсестры по сортировке мелких душевных болей и травм, доказывая детям, что боль, страх или возможность неудачи не должны их одолевать. "Встряхнитесь" обеспечил свой собственный вид жесткой любви и эмоциональной подпитки. Она учила детей идти в мир с надеждой, не обращая внимания на опасность, которую циник может назвать наивностью. Другие называют это мужеством.

В последнем поколении все следы жесткой любви и воспитания по правилам были вытеснены более эмпатичным стилем, который когда-то ассоциировался с матерями. Большинству отцов недвусмысленно сказали - или заставили почувствовать, - что подход, которого придерживались их собственные отцы, был неправильным, а их родные инстинкты - не руководство к действию.

Но даже мама сегодня не главная - не совсем. Доказательством тому служит количество книг, которые она должна прочитать, чтобы убедиться в своей компетентности как матери. Она может не доверять инстинктам мужа в отношении детей, но свои она считает лишь немногим лучше. А методы ее родителей? Устаревшие, как "Желтые страницы". В отличие от большинства экспертов, ее родители вырастили нескольких детей, которые сумели стать самостоятельными, способными и надежными гражданами. Но ее родители исправляли и наказывали в процессе воспитания детей, поэтому мама с самого начала отбросила большинство их примеров. Вместо них она использует фразы, позаимствованные у своего психотерапевта. ("Почему бы нам не попробовать сделать несколько вдохов вместе, Харпер?")

Возможно, у маминого психотерапевта не было ни одной стабильной романтической связи, и она воспитывала не более одного собственного ребенка. (Но ее психотерапевт знает все о психическом здоровье. Поэтому она должна знать о воспитании детей больше, чем люди, которые действительно этим занимались. Это все равно что просить совета у биолога о том, как заниматься любовью.

На протяжении как минимум целого поколения мама не дает своим детям спасения от шарлатанства велнес-культуры, и уж точно не является оплотом против него. Она - эрзац-терапевт, практикующий плохую терапию на детях, чьи эмоции становятся все более неуправляемыми, чье поведение ускользает от ловушек, расставленных ее задетыми вопросами. Когда у нее не остается терпения, она смотрит на своего отпрыска проницательным взглядом и снижает свою оценку: У Мэдди серьезные проблемы и она нуждается в большой дополнительной поддержке.

Синдром забитой мамочки

В сентябре 2021 года я присутствовал на ужине пяти семейных пар, все они были молодыми и принадлежали к высшему среднему классу, жителям богатого района Западного Лос-Анджелеса. Один из отцов, назову его Аланом, с волнением рассказывал о родительской неудаче, свидетелем которой его жена стала на детской площадке. Молодая обеспеченная мать боролась с непокорным шестилетним сыном. "Пожалуйста, будь хорошим мальчиком", - сказала женщина своему сыну. "Если ты будешь вести себя хорошо хотя бы пять минут, когда мы вернемся домой, я разрешу тебе делать все, что ты захочешь. Чего ты хочешь?"

Маленький мальчик посмотрел матери прямо в глаза. "Я хочу ударить тебя по лицу", - сказал он.

Мы, гости ужина, громко смеялись, пронзительно переживая, что и мы можем вырастить маленьких Пол Потов.

Но потом Алан сказал: "Мне все равно, со сколькими экспертами нам придется консультироваться или сколько нам придется заплатить, я не хочу, чтобы все закончилось именно так".

Здесь, наконец-то прояснившись, оказалась подлая ловушка современного воспитания. Женщина в парке, пытающаяся быть мягче, чем, вероятно, когда-либо были с ней ее родители, встречает презрение сына; Алан, полагающий, что должен существовать некий эксперт, способный утвердить необходимый авторитет для контроля над собственным ребенком.

Мамы, подобные той, что была в парке, повсюду практикуют экспертные техники позитивного стимулирования, придумывают правильные последствия, умоляют детей вести себя хорошо, боясь детей, которых они воспитывают.

Лайфхаки для родителей, подвергшихся насилию

Жена одного из друзей стала тренером по воспитанию детей, и одно из популярных видео, которое она разместила, начинается так: "Вы когда-нибудь были в растерянности, что делать, когда ваш ребенок бьет, пинает, кусает или царапает вас? Если да, то у меня есть инструмент для вас!"

Можете ли вы представить, что ваши собственные родители задают этот вопрос? Можете ли вы представить себе, что, будучи четырех- или пятилетним ребенком, вы бы не раз пинали, били или кусали своих родителей?

Вы можете подумать: Ну, мои родители меня шлепали. Или: "Но я боялся своих родителей. Я не хочу, чтобы мои дети боялись меня. Вам не о чем беспокоиться. Нынешнее поколение детей совершенно не боится своих родителей. Они считают своих родителей хорошими людьми. И они часто относятся к ним с презрением.

Мама-тренер предложила следующий сценарий: "Милый, я знаю, что ты так расстроился из-за того, что я дала тебе синюю чашку вместо зеленой, или из-за того, что я сказала тебе, что пора убрать свою крепость. Но в следующий раз, когда ты расстроишься, мы можем сжать кулаки, потопать ногами или сказать маме, что не так, и я, возможно, смогу помочь".

Именно эту схему действий проповедует целый ряд книг по терапевтическому воспитанию детей, начиная с культовых "Как говорить, чтобы дети слушали" и "Как слушать, чтобы дети говорили" и заканчивая "Воспитанием энергичного ребенка". Подход к плохому поведению всегда терапевтический, то есть неосуждающий. Задача родителя - понять фрустрацию ребенка, а не научиться контролировать свои импульсы.

Такие родители, как правило, избегают любых наказаний. В крайнем случае, они могут позволить ребенку жить с результатом его поступка. Если ребенок бросает игрушку в стену и она разбивается, родитель отмечает, что теперь игрушка сломана, и разве это не печально? Ребенок пишет на стене, а вы говорите, что вам неприятно, когда люди пишут на стене, и просите ее помочь перекрасить стену. Это последствия.

Когда "последствия" на самом деле не являются последствиями, все становится немного запутанным. Это наказание в одежде. "Поскольку ты бросил еду на пол, я не могу взять тебя в парк. Я не могу взять в парк никого, кто бросает еду на пол, потому что теперь мне придется тратить время, которое я бы провел в парке, на уборку. Не хочешь ли ты помочь убрать?" Это должно произвести впечатление на ребенка, потому что, в конце концов, родительница избегает апеллировать к собственному авторитету. Она просто предлагает описание того, что произошло, неиерархическое приглашение "подключиться" к новой задаче и многозначительное пожимание плечами: "Я не устанавливаю здесь правила! Я просто следую им".

Но, конечно, это тоже чушь. Родитель может отвести в парк ребенка, который бросил еду на пол. Просто она этого не хочет. И она устанавливает правила - или, по крайней мере, она решила принять правила, предложенные экспертами по воспитанию. Но вот родитель напрягается, чтобы выступить в роли психотерапевта, отказываясь от моральных суждений, отказываясь укорять за плохое поведение, делая вид, что у него связаны руки.

"Кто-нибудь может посоветовать, как заставить трехлетнего ребенка принять последствия?"

Если бы кто-то захотел убить в человеке желание размножаться, чтобы добиться, наконец, того, что экологи называют "контролем численности населения", то направление читателей в группу Slate Parenting на Facebook могло бы стать многообещающим способом начать.

Группа Slate Parenting в Facebook, объединяющая восемнадцать тысяч постоянных читателей, является достойным террариумом, в котором можно наблюдать за высокообразованными, прогрессивными родителями, работающими под руководством терапевта, которые обсуждают дилеммы и ищут совета у своих не менее озадаченных коллег. Эти препотентные родители прочли стопки книг по воспитанию детей и прослушали тысячи часов подкастов о воспитании. Многие из них придерживаются "мягкого воспитания" - модели, основанной на психотерапии, которая требует от родителей давать выбор, а не приказывать. (Родители получают много приказов, дети - ни одного).

Эти родители "намеренно" подходят ко всему. Еще до того, как у них появились дети, они приняли философию воспитания. Так работает ли она?

Короткий ответ - нет. Более длинный ответ - нет.

Считая, что у их детей могут быть "сенсорные" проблемы, они охотятся за куцыми тканями, отрывают бирки с каждой нижней рубашки. Когда их дети испытывают слуховой дискомфорт от грохота унитаза, родители ищут школу с более тихим смывом. Они избегают мыть шампунем волосы детей, которым не нравится вода, льющаяся им на голову, в то время как их дети становятся все более решительными в своем отказе от купания.

"Кто-нибудь может посоветовать, как заставить трехлетнего ребенка смириться с последствиями?" - пишет Айрин, одна из расстроенных родительниц. "Когда он бьет, пинает или кричит (без провокаций), как мне заставить его успокоиться? Я пробовала обращаться к его чувствам и использовать тайм-аут. Но когда он уходит в тайм-аут, он становится очень разрушительным и агрессивным (бросает все, что может поднять) или нападает на меня, если я нахожусь рядом".

Другой родитель - волонтер: У нас есть специальный "уголок успокоения" с подушками, плакатами о чувствах и открытками, в ее спальне и в гостиной". Другой рекомендует: "Мы используем извиняющиеся обязанности", чтобы агрессивный ребенок никогда не сталкивался с болью от того, что его "изолируют или заставляют сидеть тихо".

Родитель, представившийся как "Рико", предлагает: "С нашим ребенком мы используем подход "Мне не нравится, когда ты меня бьешь, поэтому я встану и перестану играть на некоторое время"".

Эти родители с гордостью заявляют, что никогда не говорят своим детям "нет". Они считают тайм-ауты жестокими и "провоцирующими". Изолировать ребенка в его комнате? Эмоциональная травма, о которой не может быть и речи.

Даже в ответ на насилие они не предлагают почти никаких исправлений и абсолютно не осуждают. Вместо этого они заявляют о своих предпочтениях: "Мне не нравится, когда ты бьешь, поэтому я встану". De gustibus non est disputandum. Я не люблю, когда меня бьют; другие могут не согласиться.

Но разве такое заявление может положить конец срыву? "Он часто бросается на землю и плачет после этого, но это просто часть процесса обучения", - пишет Рико.

Я никогда не брал интервью у человека, который купил сибирско-бенгальского тигра и пытался вырастить его в гарлемской квартире. Но родители Слейта часто говорят так, как, по моим представлениям, чувствовал себя он: спускал сырых цыплят на шесте через открытое окно, чтобы не расстроить одичавшее существо, которое он давно потерял способность контролировать.

"Пробовали ли вы использовать какие-нибудь сенсорные предметы, чтобы помочь ему успокоиться, например, утяжеленную подушку или одеяло?" - спрашивает другой родитель. "Я бы мягко отнесла его в его комнату и оставалась с ним, укутав его, пока он не начал выходить из истерики". Это очень просто. Просто возьмите его на руки и удерживайте в течение двадцати минут или около того. (Надеюсь, у вас ничего не готовится на плите и нет других детей, которых нужно приструнить!)

Родители из Слейта богаты детьми, которые, как Сонни Корлеоне, выходят из себя, когда ребенок в детском саду выбирает игрушку, которую он хотел, - или вообще ничего не делает. "Что делать с 3,5-летним ребенком, которого, кажется, не волнуют никакие последствия? Он очень умный и у него легкие сенсорные проблемы. Я всегда старалась быть мягким родителем (абсолютно без физических наказаний), хотя знаю, что слишком много кричу", - пишет родительница по имени Холли, немного презрительно. "Он очень сильный. Я пробовала использовать тайм-аут, но в итоге мне приходится все время держать его на руках, и в итоге я получаю удар по лицу (обычно случайно)", - пишет она, не обращая внимания на свой синдром избитой мамочки.

"Я лишаю его таких вещей, как экранное время. Но ему, кажется, все равно. Например, он прыгает на нашем диване, что очень небезопасно. А еще он злится и бросает в сестру вещи, например, машинки из спичечных коробков. Неужели я воспитываю социопата? Помогите!"

Она хотела пошутить. Остается надеяться, что следующий ребенок, которого ударят металлической машинкой из спичечного коробка, сочтет это забавным. Как оружие ближнего боя они работают хорошо, а как снаряды - еще лучше. Но не думайте, что мама когда-нибудь отберет спичечную машинку или отправит младшего в его комнату (в крайнем случае, она заберет дорогой игровой экран, который она поставляет).

Заметьте, единственное основание, которое, по мнению мамы, есть у нее для возражений против плохого поведения сына, - это то, что оно "небезопасно" для самого монстра. Она не может сказать: "Не прыгай на нашу мебель, ты ее сломаешь". Или даже: "Не прыгай на вещи, которые тебе не принадлежат".

То, что этот ребенок однажды без сожаления сломает чужой диван - ему никогда не говорили, что это неправильно, что он может и должен подавить в себе желание разрушать, - кажется неизбежным следующим актом психодрамы.

Может ли мама воспользоваться советами эксперта? Конечно, нет. Он у нее уже есть. "Пожалуйста, обратите внимание, что я занималась с ОТ по всем этим вопросам", - пишет она. "Он спит с компрессионной простыней, и мы проводим много занятий для его сенсорных ощущений. Карантин полностью изменил его расписание, но у меня и раньше были подобные проблемы. Буду рада любым советам о том, как привлечь его внимание и дать ему понять, что я не шучу". Да, желательно до того, как он покалечит свою сестру.

Но о братьях и сестрах или посторонних людях редко задумываются. Их права никогда не приходят маме в голову. Эмпатия - это не что иное, как моногамность, и все остальные - сестра, бабушка, другие дети в школе - будьте прокляты. Это всего лишь внутреннее смятение Леви, выплеснувшееся наружу!

"Гнев часто может быть тревогой или стыдом у маленьких детей", - высказывает свое мнение в ответ другая мама. Действительно. Вы не можете исправить предположительно травмированного ребенка. А если отправить его в изоляцию (в комнату с игрушками)? Этого может быть достаточно, чтобы нанести детскую травму.

Габор Мате прямо заявил об этом во время своего выступления на подкасте Джо Рогана. Пораженный мыслью о том, что родитель может заставить разгневанного ребенка сидеть в одиночестве, пока он не успокоится, Мате предлагает идеальный вариант взгляда терапевтического родительства на дисциплину: "Обратите внимание на допущение: гнев у маленького ребенка не является ни нормальным, ни приемлемым. . . . [Ребенок] не должен приниматься таким, какой он есть, а только таким, какой он есть". Вот в чем проблема: даже если родитель выигрывает в игре по изменению поведения, ребенок проигрывает. Мы внушили ей страх быть отвергнутой, если ее эмоциональное "я" выйдет на поверхность."

Затем Мате катастрофически описывает последствия для ребенка даже такого мягкого навязывания дисциплины. "Когда вы подавляете здоровый гнев, потому что вы запрограммированы на это, потому что какой-то эксперт по воспитанию сказал вашим родителям, что сердитый ребенок должен быть изгнан из вашего присутствия... тогда они учатся подавлять свой гнев всю свою жизнь. Это подавляет иммунную систему. Теперь иммунная система обращается против вас или не может бороться со злокачественными опухолями". Отправив ребенка в его комнату, вы разрушите его иммунную систему на всю жизнь.

Когда одна из мам, Лиз, пишет в Slate, чтобы пожаловаться, что ее "эмоциональная американская горка" пятилетней дочери часто срывается на крик в течение нескольких недель после того, как она сломала руку, родители Slate спешат с диагнозами. "Похоже, у нее травматическая реакция", - считает Брайан. "Помните, посттравматический стресс - это нормальная реакция на ненормальное травматическое событие". (Нет, на самом деле это не так; нормальной реакцией является устойчивость).

"Это может быть сенсорная проблема в сочетании с трудностями в регулировании эмоций", - предполагает Мэгги. Она предполагает, что вероятный виновник - "СДВГ или другое нейродивергентное расстройство". У нее сломана не только рука. У нее психологическая проблема, в этом родители Слейт уверены; они просто не решили, какой диагностический код предложить страховке.

Иногда родителей Слейта осеняет, что терапевтический подход может быть частью проблемы. Хизер, которая сама себя называет "нежным родителем", пишет, что каждое утро ее шестилетняя дочь отказывается одеваться, жалуясь, что ее одежда слишком грубая, требуя других. И все же Хизер пишет: "Часть прошлой недели меня не было в городе, и она без проблем одевалась для моего мужа в школьные дни, так что я думаю, что все это связано со мной".

Папа уравнивается с ребенком, отдает прямой приказ, ожидает, что ребенок его выполнит, и - вуаля! - он выполняет. Где команда криптологов "Энигмы", когда она нам так нужна?

В итоге маме не нравится быть с дочерью. "Я ненавижу каждое утро, - пишет мама в момент откровенности.

Это неизбежно, не так ли? Люди, для которых воспитание детей выглядит изнурительным занятием, не очень-то любят своих детей. Если вас это утешит, работодатели и коллеги подрастающего поколения тоже не в восторге от них.

Пожалейте нежного Даду

Есть очаровательная и восхитительно честная книга, в которой описано жалкое положение родителей, ориентированных на эксперта: Raising Raffi, автор Keith Gessen. Гессен - писатель и редактор с гарвардским образованием, который на протяжении более двухсот страниц рвет на себе волосы, консультируясь со всеми возможными книгами о том, как уговорить своего малыша Раффи вести себя хорошо.

Гессен подходит к проекту о своем сыне с таким трепетом, безрезультатностью и извинениями, что можно подумать, будто он пытается построить мореходное каноэ из икеевского прессованного картона и кучи прищепок для шкафов. "Я написал эту книгу от отчаяния, - пишет он.

Гессен получил прекрасное образование, у него есть преданная жена и партнер по воспитанию детей, отзывчивые родители и родственники, а также сеть щедрых друзей. И все же каждая глава пронизана живым проводом отцовского страдания от того, сколько критических ошибок, по мнению Гессена, он совершает. Каждый предполагаемый промах возвращает его к книгам по воспитанию детей, раздутым от горя и самообвинения. Его трехлетний сын пинает, бьет, бьет головой Гессена и бросает ему в нос пластиковый стаканчик.

В отчаянии Гессен начинает кричать и упрекать Раффи, потому что просто не может больше терпеть плохое поведение мальчика; каждый раз Гессену становится противно от того, насколько он похож на старомодного родителя. Он знает одно: он не хочет быть таким родителем, как поколение, вырастившее его. Они - плохие родители, те, кто кричит, наказывает и устанавливает жесткие правила.

Гессен знает, что должен быть бесконечно терпеливым и нежным, постоянно убеждая Раффи прозреть. Но неприятно наблюдать, как твой сын едва не погубил хрупкую жизнь своего новорожденного брата, пытаясь открутить ему голову, как крышку от бутылки. Жжет, когда пластиковый стаканчик попадает в нос. Видимо, очень больно получать по яйцам.

Устав от склонности Раффи бить родителей и других детей, а также бросать еду на пол, Гессен и его жена составляют "таблицу наклеек", чтобы поощрять Раффи за те случаи, когда он не бьет других. Но этот ребенок родился не вчера. Раффи настаивает, чтобы Гессен и его жена сделали таблицу наклеек и для себя, и они послушно выполняют это требование - по одной для каждого из них, на холодильнике, как будто в семье не один, а три провинившихся ребенка. Жестокость Раффи по отношению к другим детям не ослабевает.

"Мы делали все правильно, были абсолютно последовательны от одной ситуации к другой - и это не имело значения", - пишет Гессен, чувствуя себя побежденной.

Однажды - всего один раз - когда Раффи пытается оторвать голову своему новорожденному брату, игнорируя приказ Гессен остановиться, Гессен шлепает мальчика по руке. Это ввергает Гессена в водоворот вины и сомнений в себе. Смышленый мальчик бежит прямо к маме, которая встает на защиту Раффи и требует узнать, действительно ли Гессен ударил их сына.

"Дада нехороший", - заявляет маленький мальчик.

"Эти слова ранили меня до глубины души", - пишет Гессен. "Если я и стремилась к чему-то, так это быть милой. Я хотела быть милой. Я хотела, чтобы мой сын чувствовал мое теплое присутствие в его жизни".

Убитый горем, Гессен отчаянно извиняется перед маленьким мальчиком, который открыто упрекает его. Жена Гессена умоляет Раффи простить отца, но ничего не выходит.

Когда Раффи не может заснуть, Гессен ложится в кровать рядом с мальчиком. Раффи в ответ щипает и пинает его, как только Гессен задремывает. Гессен кричит, потому что ему больно, и в результате оказывается в уже знакомом оублете извинений и самообвинений.

Когда Раффи говорит ему: "Ты плохой папа, и я никогда больше не буду тебя слушать!". Гессен отчаивается: "Я чувствовала, что он прав. Я не была хорошим дада. Но я не знал, что еще делать".

Вам почти хочется встряхнуть Гессена и сказать ему то, что не скажет ни одна книга по воспитанию детей: Раффи хочет, чтобы кто-то взял на себя ответственность - кто-то, кроме самого трехлетнего мальчика. Его злит, когда он видит, как его отец унижает себя, используя столько терапевтического арабеска и высокопарных слов. Раффи хочется ударить отца по носу. Потому что этому мальчику нужен отец - прежде всего для него самого, а также для детей, которых он бьет в парке.

У этих родителей ничего не получается, и они не счастливы. Они окопались, как солдаты, которые планируют довести дело до конца, потому что не могут уйти в армию. Их жизнь, объективно, кажется очень плохой.

Они могут высмеивать родителей прошлых эпох как эмоционально отстраненных дисциплинарных работников. Но разве менее жестоко настраивать своего ребенка на то, что его ждет столько неудач в межличностных отношениях? Разве менее жестоко отправлять ребенка с пристрастием к посиделкам со взрослыми в школу, где такое поведение, скорее всего, будет встречено быстрым направлением к специалисту по психическому здоровью и рекомендацией начать прием психиатрических препаратов?

Мой ребенок такой чувствительный!

Всякий раз, когда родители "обучаются" терапевтическому методу, они неизменно приходят к выводу, что у них "чувствительный ребенок". Почти каждая книга по воспитанию детей, которую я читал в последнее время, подталкивает читателей к такому выводу.

Гессен пишет о Раффи: "Он был чувствительным ребенком, он вырос в чувствительного малыша, а теперь он чувствительный мальчик. Мир - это не то, что он может игнорировать; он на него воздействует, он его видит, слышит и глубоко чувствует". Как наказать ребенка, на которого постоянно "воздействует" мир?

Вы не можете. Вы опекаете, прощаете, умоляете. Вы обращаетесь с ним так, как обращались бы с ребенком с настоящим расстройством. За исключением того, что в большинстве случаев у этих детей не было настоящих расстройств. С ними просто обращались так, как будто они их имеют.

Мысль о том, что у вас "чувствительный ребенок", льстит родителям, которые, надо полагать, были достаточно чувствительны, чтобы распознать это. Как сказала мне нейропсихолог Рита Эйхенштейн, родители, которые приспосабливаются к чувствительности детей, часто непреднамеренно помогают создать чувствительных детей. Среда, которую они создают, настолько беспроблемна, что не дает ребенку возможности подготовиться к нормальному хаосу мира.

Оказывается, чувствительные дети делают других людей довольно несчастными.

Brittle Darlings

Ко мне домой приходили друзья моих детей и пытались приказывать мне то же самое, что и своим родителям: "Эта курица ужасна. Я хочу лапшу!" Или: "Это печенье похоже на какашку. Я хочу что-нибудь другое". (Ребенку было шесть лет, а печенье - шоколадное.) Они отдают приказы с азартом, как Верука Солт, которую подстегивает отцовское раболепие. Они даже не подозревают, что сделали что-то не так.

Один из тренеров по воспитанию детей, Ребекка Фрилинг, заметила мне, что, когда в ребенке воспитывается чувство собственного достоинства, то, что нормально в три года, становится невыносимым в семь, восемь или девять лет. "А в подростковом возрасте эта самодостаточность опасна", - сказала она.

Я познакомилась с Фрилинг благодаря родительским группам, которые восторженно отзывались о ее беспристрастных советах и о том, как важна была для них ее мудрость. И одна из вещей, которую она внушает родителям, - это необходимость "держать линию", то есть придерживаться установленных правил и последствий и перестать бесконечно уступать.

Я попросил ее описать, какого рода правомочность, по ее мнению, воспитывают родители. "Я не хочу макароны с сыром, сделай мне сэндвич с сыром на гриле! Тогда вы делаете сэндвич с сыром на гриле. 'Я не хочу сэндвич с сыром на гриле! Сделайте куриные наггетсы". Вот так", - сказала она. "А еще четырех-, пяти- или шестилетние дети говорят: "Воды, мамочка. Воды! Мамочка, ты забыла соль! Ты не принесла мне мой перекус из школы! . . . Теперь я буду кричать всю дорогу домой". "

Родители - идиоты, говорят эксперты

Мы, родители, уже настолько привыкли к тому, что наши школы называют нас "партнерами" в воспитании наших детей, что почти не замечаем понижения в должности. Педиатры говорят нам, что нужно от нас детям в эмоциональном плане (а не только медицинском); школьные психологи рассказывают нам, как говорить с детьми о трудных вещах, или рассылают по домам подсказки для важных "социально-эмоциональных дискуссий". Никто не обращается к родителям за советом, потому что наши советы не являются экспертными и, следовательно, предположительно не имеют ценности.

"Родители часто являются экспертами в отношении организма своих детей. Они знают, что температура выше 98,6 градуса - это лихорадка", - признает детский психиатр и гуру воспитания Дэниел Дж. Сигел в своем бестселлере "Ребенок с целым мозгом". "Они знают, как очистить порез, чтобы в него не попала инфекция. Они знают, какая еда с наибольшей вероятностью оставит ребенка без сознания перед сном".

Разве это не прелесть? Родители кое-что знают о своих детях. По мнению Сигела, примерно столько же, сколько няня в средней школе.

Проблема родителей, по мнению Сигела, заключается в том, что они не знают достаточно нейронаук. "Даже самые заботливые, самые образованные родители часто не имеют базовой информации о мозге своего ребенка".

Забавно, но знаете, кому также не хватает "базовой информации" о мозге ребенка? Неврологи. Каждый из неврологов и психиатров, с которыми я общался, убеждал меня в том, как мало мы знаем о том, что происходит в мозге, или о взаимосвязи между неврологическими событиями и человеческими эмоциями и поведением. Мозг поразительно, бесконечно сложен, говорили они мне, полон механизмов обратной связи, о которых мы практически ничего не знаем.

На самом деле невозможно много знать о том, что происходит в мозгу наших детей, и, слава богу, это не нужно. Мы знаем, что в этом нет необходимости, потому что до недавнего времени человечество не было благословлено такими предприимчивыми детскими психиатрами, как Дэниел Дж. Сигел. И все же на протяжении тысячелетий родители воспитывали хороших и даже замечательных людей.

Родительский авторитет, однако, оказывается незаменимым для благополучия детей. Исторически сложилось так, что это "единственный источник авторитета, который каждое общество воспринимает всерьез с библейских времен и до самого последнего времени", - сказал мне великий британский социолог Фрэнк Фуреди.

На протяжении тысячелетий, вплоть до терапевтического поворота в воспитании детей, общество считало само собой разумеющимся, что главная задача родителей - передавать детям свои ценности. И, конечно же, родители являются абсолютными экспертами в области своих собственных ценностей. Как только родители решили, что целью воспитания детей является эмоциональное благополучие, они фактически признали, что настоящими авторитетами являются терапевты.

"Вместо того чтобы сказать: "Я буду заниматься его делом, я буду направлять этого ребенка, я постараюсь понять его, я возьму на себя ответственность за его моральное и интеллектуальное развитие", они как бы передают родительские полномочия кучке придурков, которые приходят со всеми этими последними вздорными идеями, которые только ухудшают ситуацию", - говорит Фуреди. Эксперты полностью игнорируют достоверные данные о том, что на самом деле работает с детьми, потому что они не дают им того центрального положения, которого они жаждут".

Рождение "родительских стилей"

Изучение "стилей воспитания" началось с блестящего психолога 1960-х годов Дианы Баумринд. Изучив способы, с помощью которых родители пытаются контролировать поведение детей, Баумринд выделила три общих подхода: разрешительный, авторитетный и авторитарный.

Разрешающий родитель" старательно избегает наказаний. Она одобряет импульсы, желания и действия ребенка и советуется с ним по поводу семейных решений. Она предъявляет к ребенку мало требований в отношении обязанностей и упорядоченного поведения. "Она представляет себя ребенку как ресурс, который он может использовать по своему усмотрению, а не как идеал, которому он должен подражать, и не как активный агент, ответственный за формирование или изменение его будущего поведения", - объясняет Баумринд.

Авторитарный родитель" ценит послушание ребенка как добродетель, считает поведение ребенка абсолютным стандартом, стремится удержать ребенка на своем месте, ограничивает его автономию и никогда не поощряет дискуссии по поводу своих правил.

Ни тот, ни другой подход не привел к появлению особенно счастливых или успешных взрослых.

Авторитарный родитель, однако, любящий и основанный на правилах. Она пытается рационально направлять деятельность ребенка, поощряет его "давать и брать", но "осуществляет жесткий контроль в точках расхождения между родителями и детьми". В тех случаях, когда ее точка зрения на то или иное домашнее правило вступает в противоречие с точкой зрения ребенка, она побеждает. Она придерживается высоких стандартов поведения своего ребенка "и не основывает свои решения на групповом консенсусе или желаниях отдельного ребенка".

В исследованиях, которые до сих пор вызывают недоумение у психотерапевтов, Баумринд обнаружил, что авторитетный стиль воспитания порождает наиболее успешных, независимых, самостоятельных и лучше всего эмоционально регулируемых детей; он также порождает наиболее счастливых детей - тех, кто реже сообщает о том, что страдает от тревоги и депрессии.

Это удивительно прочный результат исследования: дети наиболее счастливы, когда растут в любящем окружении, которое предъявляет к их поведению высокие требования, ожидает от них значимого вклада в домашнее хозяйство и готово наказывать, если поведение не соответствует требованиям. И это противоречит практически всему тому, к чему сейчас призывают психотерапевты и книги по воспитанию детей.

Сегодня мало кто из родителей, даже тех, кто считает себя "авторитетным", готов наказывать своих детей с какой-либо степенью последовательности и серьезности. Они могут претендовать на мантию "авторитетного родительства", но следите за тем, что они делают и как разговаривают со своими детьми: в этом нет никакого ощущения родительского авторитета. Если и есть что-то общее с вседозволенным стилем, который, по мнению Баумринд, приводит к таким плачевным результатам.

Но современные родители под руководством экспертов не просто "вседозволенны", они, пожалуй, гораздо хуже. Они не только повторяют импульсы утверждения и отказа от наказания, которые привели к посредственным результатам несколько поколений назад, но и не достигают единственного достоинства "вседозволенных" родителей прежних времен: предоставляют своим детям широкую свободу и независимость. Терапевтические родители - это разрешающие родители, которые также подавляют и микроконтролируют.

Не лучше обстоят дела и с "авторитарными" родителями - сегодня этот термин описывает ничтожный набор. Сегодня на Западе вряд ли найдется родитель, который будет прививать послушание как высшую добродетель. Терапевты, осуждающие излишества "авторитарного воспитания", часто используют приманку: делают вид, что авторитарные методы приводят к неутешительным результатам.

Очень немногие родители, родившиеся в Америке, готовы быть "авторитетными" со своими детьми в смысле Баумринд. Даже если им кажется, что они "авторитетны", они уговаривают, умоляют и объясняют. Они терпят насилие от первоклассников, которое никогда бы не потерпели от щенка.

Есть интригующая книга, в которой этот тезис аккуратно изложен: "Охотиться, собирать, воспитывать" (Hunt, Gather, Parent), автор Michaeleen Doucleff. Западные родители, считает Доуклефф, не имеют ни малейшего представления о том, что они делают.

После того как мягкие методы воспитания подвели ее, Дуклефф пробует, как она считает, "авторитетный" стиль - и утверждает, что он тоже не помог ей. Но для нее "авторитетное" воспитание каким-то образом включает в себя немое принятие физического насилия со стороны ее трехлетней дочери Рози: "В конце концов ее истерики переросли в ядерные. Она кусалась, размахивала руками и начинала бегать по дому, переворачивая мебель". Когда Дуклеф пыталась взять Рози на руки во время истерик, "она имела привычку бить меня по лицу. Иногда по утрам я выходил из дома с красным отпечатком руки на щеке".

(Читая это, я надеялась, что однажды Рози и Раффи влюбятся друг в друга и подарят нам специальный выпуск Netflix, которого мы заслуживаем).

Дауклеф достигает дна, когда понимает, что ужасно боится общения с дочерью, зачатие которой далось ей с большим трудом. "Я боялась, что мы с Рози становимся врагами".

Дауклеф путешествует по всему миру в поисках счастливых родителей с хорошо воспитанными, упорядоченными детьми. Родители майя на полуострове Юкатан, инуиты на севере Канады и охотники-собиратели в Танзании. Эти родители приглашают своих малышей помогать им по хозяйству, не слишком хвалят детей, проявляют спокойный, непоколебимый авторитет и позволяют детям рисковать и терпеть неудачи, чтобы они становились сильными. Дуклефф даже неохотно признает, что почти во всех культурах мира - включая те, которыми она восхищается, - родители отшлепывают провинившегося ребенка. Дуклефф завидует этим культурам - их уверенной близости с детьми, счастливым, компетентным, щедрым, выполняющим обязанности детям, которых они воспитывают. Она хотела бы, чтобы у американцев были такие традиции воспитания. Она, кажется, редко замечает, что до недавнего времени у нас так и было.

Это и есть "авторитетное" воспитание, которому современные родители не могут себя заставить следовать. И здесь я должен признать: в том, что мы, родители, так отчаянно отклонились от курса, виноват не только институт психического здоровья. Эксперты воспользовались этим. Но мы, поколение X, были легкой добычей.

Отказавшись от собственной дружбы и взрослой жизни ради посещения каждого футбольного матча, мы хотели получить что-то взамен: чтобы наши дети рассказали нам обо всем и сделали нас своими лучшими друзьями. А когда вы наказываете - на весь срок наказания, - дети этого не дают. Если бы мы вели себя как настоящие авторитеты в своих домах - те, кому не нужно унижаться и бесконечно объяснять, - мы боялись, что потеряем их привязанность и постоянный доступ ко всему, что происходит в их сердцах и умах.

Отобрать у них смартфоны? Мы никогда не задумывались об этом. Они не могли этого вынести, но и мы не могли. Как мы могли узнать, как они справились с тестом по математике, через несколько секунд после его завершения? Мы не могли дождаться конца учебного дня, чтобы проверить, как там наши лучшие друзья!

Но никто не уважает нуждающуюся подругу. Они могут терпеть ее, но она как бы мешает. В тот момент, когда наша поддержка и одобрение стали явно безусловными и совершенно нерушимыми, наши дети поняли, что им ничего не нужно делать, чтобы поддерживать наше постоянное высокое уважение.

Самое печальное? Мы не только редко мотивируем своих детей на лучшее поведение, многие из наших детей не очень-то любят нас. Сегодня родительская отчужденность больше, чем в прошлых поколениях. И молодые взрослые, которые в рекордном количестве отрываются от родителей, зачастую воспитываются самыми снисходительными и преданными родителями.

Мы им не очень нравимся

Я спросил клинического психолога и эксперта по семейному отчуждению Джошуа Коулмана о том, что в последнее время взрослые дети все чаще отрезают своих родителей. Как правило, эти родители жестоко обращались с детьми, которые вычеркнули их из своей жизни?

Чаще всего, говорит Коулман, "они отрываются от родителей, потому что пытаются получить опыт независимости и силы, который родители не смогли им дать". Чаще всего проблема заключается не в недостатке любви, а в ее избытке - в современном, удушающем виде.

Молодые люди, которые отрезали себя от родителей, часто говорят, что чувствуют себя раздавленными бременем служить опорой для эмоциональной жизни своих родителей. Речь идет не о высоких ожиданиях в стиле тигриной мамы, которая может давить на ребенка, требуя от него достижений, но при этом конечный успех достается самому ребенку. Современный американский стиль - это более нуждающийся, простецкий тип: Напиши мне и скажи, что тебе весело, чтобы я не волновалась. Когда молодые взрослые не могут вытеснить из своей головы тревожный и нуждающийся голос мамы, они могут почувствовать необходимость изгнать ее из своей жизни.

Но подождите, - спросил я Коулмана. У меня есть отец, с которым я до сих пор очень близок, который установил свой голос в моей голове. И все же я не мог представить себе, что оборву его или скажу ему, что он должен "исправить себя", как многие современные молодые люди, очевидно, сообщают своим родителям по совету своих психотерапевтов.

Я описываю одно сигнальное воспоминание для Коулмана. Чуть больше десяти лет назад я был в Германии и наблюдал, как люди прыгают с тарзанки с очень высокого здания . Тогда - и каждый раз, когда я задумывался о том, чтобы принять участие в каком-либо мероприятии, которое я считал столь же безумным, - я слышал голос отца, яркий, как утреннее солнце: "Она умерла, делая что?"

Я не могу этого сделать, - таково было итоговое решение, которое я принимал по разным подобным поводам в свои двадцать с небольшим лет. Это слишком непростительно глупо.

Но, объяснил Коулман, все было иначе. Высмеивая меня, голос отца признавал, что я - самостоятельная, независимая личность. Его голос, по сути, говорил: "Если ты собираешься сделать что-то настолько глупое, это будет на твоей совести". В отличие от современных родителей, которые говорят совсем другое: "О Боже, не делай этого. Потому что если ты это сделаешь, это разрушит мою жизнь с горя". Это может быть совсем другое послание", - говорит Коулман.

Ради хороших отношений с детьми мы терпим неудачу. Мы растим гораздо более самовлюбленных, недисциплинированных и нелюдимых детей. Возможно, самых несчастных из всех: Все наши подлизывания к ним даже не гарантируют сохранения отношений. Они готовы терпеть это до тех пор, пока мы платим по счетам; после этого они зачастую просто перестают нас понимать.

Анжела: "Он сказал мне, что у него очень большие успехи"

Помните Анжелу, члена съемочной группы телевидения? Ее способный сын Джейден получил программу 504, чтобы он мог сдавать тесты без задержки, пока учился в средней школе. Джейден окончил школу, а Анжела и ее муж никак не могли побудить Джейдена подать документы в колледж или найти работу; они едва могли заставить его выйти из дома. Анжела наняла психотерапевта, чтобы помочь Джейдену справиться с тревогой и депрессией.

Я спросила Анжелу, заметила ли она улучшения в своем сыне после того, как он прошел курс терапии в течение трех месяцев.

"Он сказал мне, что у него действительно большие успехи, что терапия действительно помогает ему, но я не знаю, что это значит", - сказала она. Терапевт заверил Анджелу, что терапия работает. "Просто нужно немного времени".

Когда-то Джейден был чемпионом штата по легкой атлетике, но в десятом классе с помощью школьного консультанта решил, что он трансгендер и на самом деле девочка. С тех пор он грозился начать курс гормонального лечения. Теперь, в восемнадцать лет, ему уже не требовалось согласие родителей, чтобы начать медицинскую трансформацию. За это заплатит страховая компания. Он мог законно сменить имя в любой момент. Но он не делал никаких шагов к тому, чтобы завершить это.

Анджела надеялась, что психотерапевт подтолкнет Джейдена к его будущему. "Он просто очень тревожен", - сказал Анжеле психотерапевт. Будьте терпеливы, - посоветовал ей терапевт. Не оказывайте давления и надейтесь на лучшее. Терапевт сказала, что она "пытается работать с ним, чтобы привести его в то место", где он сможет двигаться дальше по жизни. Она считает, что диагноз "аутизм" может помочь", - сказала Анжела. Опять?

Джейден получал психиатрическую помощь с третьего класса, когда нейропсихологическое обследование впервые выявило диагноз "расстройство сенсорной обработки" (не признанный основными диагностическими руководствами по психиатрии). Даже школьный психолог Джейдена не считал, что у него аутизм. Если Джейден соответствует некоторым критериям аутизма, то, конечно, он должен быть далеко не однозначным случаем? Терапевт все еще размышлял над диагнозами.

Анжела твердо уверена, что терапия помогает. "Я ей полностью доверяю", - сказала Анжела о женщине, которую она наняла. Джейден заверил ее, что у него много "прорывов" в терапии (вероятно, пока он хватал очередной напиток Monster Energy из холодильника по пути к гудящему Xbox).

Улучшили ли месяцы терапии отношения Анджелы с Джейденом? "Неделю назад он сказал, что мы самовлюбленные, жестокие родители. И сказал, что как только он съедет, то больше никогда нас не увидит".

Так что это будет "нет".

Но друзья Анжелы сказали ей, что для подростков "это совершенно нормальное поведение . Когда они пытаются жить дальше, они злятся на тебя". Она за это ухватилась.

Отчаявшись, что наши дети всегда, в каждый момент времени, чувствуют нашу любовь, мы стали приравнивать наказание к жестокости. И кроме того, эксперты уверяли нас: наказания не работают. "Вместо того чтобы сожалеть о содеянном и думать о том, как исправиться", ребенок "становится озабоченным фантазиями о мести", - пишут авторы книги "Как говорить, чтобы дети слушали", цитируя детского психолога Хаима Гинотта. "Другими словами, наказывая ребенка, мы фактически лишаем его очень важного внутреннего процесса противостояния собственному проступку".

Гинотт, возможно, прав в том, что наказание очень часто не вызывает душевных переживаний у ребенка, отправленного в свою комнату. Но, разумеется, душевный поиск никогда не был целью наказания. Самоанализ - это терапевтический поиск.

Цели родителей были разными и состояли из четырех частей: Мы хотели, чтобы дети прекращали, когда их плохое поведение связано с жестоким обращением с другими людьми или их собственностью. Мы хотели, чтобы наши дети знали, кто главный - мы, а не они. Мы хотели, чтобы им было неприятно, что их поведение переходит черту, и чтобы они усвоили эту границу. И мы хотели, чтобы их бедная сестра, которую только что ударили по голове плиткой Magna-Tile, была немного справедлива.

Ребенок, отправленный в свою комнату, может использовать это время для самоанализа, а может и нет. И она может снова переступить границу. Но по крайней мере она знает, что она есть. Она знает, что есть что-то помимо ее чувств - уважение к другим. И что независимо от того, что она чувствует, она должна найти способ оставаться в рамках допустимого поведения. Родители отправили ее в комнату, потому что верят, что она сможет научиться контролировать себя.

Современную идею о том, что даже гуманные наказания "не работают", Баумринд называет "мифом". Баумринд также обнаружил, что требования к аккуратности у детей ассоциируются с менее враждебными и менее делинквентными детьми и что неверно предполагать, что высокие ожидания приведут к пассивно-агрессивному бунтарству.

И хотя Баумринд не пропагандировала шлепки, она пришла к выводу, что "случайные, мягкие шлепки" не травмируют детей. Заканчивайте возмущаться. Но это правда: исследования не смогли подтвердить предполагаемую связь между шлепками и экстернализационными расстройствами.

Что на самом деле делает детей несчастными? Ставить их во главу угла. Неспособность обеспечить соответствие их поведения высоким стандартам и не наказывать их, когда они намеренно допускают его неполноценность. И да, согласно Баумринду, что еще делает ребенка несчастным? Родители, ведущие себя неизменно "одобрительно по отношению к импульсам, желаниям и действиям ребенка".

Хотите знать, почему подрастающее поколение детей не хочет иметь собственных детей? Это потому, что мы сделали воспитание детей таким чертовски жалким. Потому что мы выслушали всех экспертов и убедили себя, что не можем апеллировать к жизненному опыту, суждениям, знаниям, накопленным за десятилетия - десятки тысяч часов с нашими детьми - или к тому, что сделали наши родители, и разобраться в этом самостоятельно. А все потому, что сорокалетние родители - успешные, блестящие, благословленные супругом - относятся к воспитанию детей, как к задаче по калькуляции, которую им поставили перед носом, приставив пистолет к голове: Сделай все правильно или я нажму на курок.

Мы играли с нашими детьми роль терапевтического родителя. Мы позволяли им бросать еду на пол, пинать нас и бить - и с каждым разом добивались от них все большего понимания. Мы предлагали им бесконечное множество вариантов. И мы полностью отказались от собственного авторитета.

И это напугало их. Это так напугало этих детей. Посмотрите на них. Они знают, что здесь никто не управляет. Они знают, что слишком молоды, чтобы пользоваться той властью, которую мы им передали. Они знают, что если они поставили на колени своего возвышающегося отца, опытного мужчину сорока лет, не понимающего и отчаявшегося - значит, что-то пошло не так.

Дети поверили нам, когда мы отнеслись к их обидам как к смертельно серьезным. Серьезнее, чем финансовые проблемы их отца, серьезнее, чем плохое здоровье их бабушки. Они поверили нам, что их чувства и переживания - самые важные вещи на земле. Они рушатся под тяжестью всех этих забот.

Хуже всего то, что они не верят, что мы можем им помочь. Мы не даем им почувствовать себя в безопасности, потому что говорим им - снова и снова, самыми разными способами, - что мы напуганы до безумия и на самом деле ни за что не отвечаем. Мы просто следуем тому, что сказал нам педиатр, или терапевт, или учитель, или школьный психолог, или эрготерапевт. Он главный, она главная, наши дети главные. Мы не в ответе.

Как вы можете утешить ребенка, которого вы заверили: "У меня нет власти". Вы не можете. И поэтому... они не могут.

Есть планеты, где родителями восхищаются

Здесь я признаю: это нелегко. Воспитание хороших детей в культуре, которая подрывает родительский авторитет на каждом шагу, где родители - дурни, идиоты и фанатики в каждом телевизионном шоу, - почти невозможно. Об этом мне говорил педиатр и писатель Леонард Сакс. А тренер по воспитанию детей рассказал мне об американской клиентке индийского происхождения, которую я буду называть Танви.

Танви постоянно удивляло и расстраивало то, что ее дочь обращалась с ней в Америке гораздо более неуважительно, чем Танви обращалась бы со своими собственными родителями в Индии. "Мой ребенок набрасывается на меня прилюдно", - сказала Танви своему тренеру, обиженная и сбитая с толку.

Наконец-то она поняла, почему: "Если вы находитесь в Индии, если вы, будучи маленьким ребенком, разговариваете с родителями на публике, все остальные взрослые вокруг смотрят на вас. Здесь же [в Америке], если ребенок на публике наговаривает на родителей, все родители теперь смотрят на него".

В Индии культура поддерживает идею о том, что ребенок должен уважительно относиться к своему родителю, и другие родители будут следить за этим взглядом. В Америке бремя ответственности полностью лежит на родителе. И мы задаемся вопросом: "Что вы сделали плохого, чтобы заслужить порку от своего ребенка?"

Я решил поговорить с родителями, которые вырастили здоровых, продуктивных взрослых. Многие из тех, кто был готов рассказать все начистоту, оказались иммигрантами.

-

Моя подруга Джулия - из тех, кто вызывает зависть у других женщин: экономист с гарвардским образованием, в свободное время служащая в военно-морском флоте, она замужем за любимым мужем и воспитывает троих замечательных детей. Она впечатляет не только в карьерном плане: она из тех друзей, которые заберут ваших детей, если не могут до них добраться, придут на день рождения ребенка, готовые помочь на кухне, занять детей активным отдыхом или поболтать с мамой. Ей удается жонглировать всеми требованиями работающей мамы и при этом не казаться раздраженной, пронзительной или сумасшедшей. Другими словами, она именно тот взрослый, которым каждый из нас мог бы гордиться.

Поэтому, конечно, мне нужно было поговорить с ее матерью. Ее матерью-одиночкой.

Рода, умершая в прошлом году от рака, была живой и обаятельной. Она была мыслителем, заядлым читателем и откровенной феминисткой. А еще она была настоящей дурнушкой, полной острых прозрений и манеры излагать свои мысли, что давало вам редкий дар видеть человека, который позволял вам увидеть ее истинную сущность. Я почти сразу же полюбила ее.

Поэтому, когда два года назад Рода неожиданно позвонила мне, чтобы обсудить кое-что из написанного мной, я воспользовался случаем и направил ее к тому, что хотел узнать: Как вам это удалось? Как вы вырастили этого замечательного взрослого человека на профессорскую зарплату, в одиночку?

Будучи чернокожей южноафриканкой, Рода вышла замуж за отца Джулии, белого немца, который бил Роду, когда Джулия была маленькой. Рода развелась с ним, а затем сделала успешную карьеру академика и правозащитника, создавая общины везде, где бы она ни была, и тратя деньги на уроки виолончели и обучение своей дочери. Она не верила в шлепки, говорила она мне, но установила четкие правила для Джулии, которая и по сей день является одной из самых неизменно вежливых, принципиальных и очаровательных женщин, которых я знаю.

Что же мы, американцы, делаем не так? "В странах третьего мира, - сказала Рода, - воспитание очень авторитарное, потому что лидеры очень авторитарны. Америка находится на другой стороне - там полностью отсутствуют границы и авторитет". Нам нужно что-то среднее.

Я слышал это от других иммигрантов: проблема американского воспитания в том, что мы не утверждаем свою власть над собственными детьми. Мы не делаем приоритетом передачу своих ценностей собственным детям; похоже, мы ожидаем, что культура сделает это за нас. Можно позволить детям немного уступать друг другу, но в конечном счете все должно решаться по нашему разумению.

Детям нужен авторитет взрослых, они знают, что он им нужен, - убеждала меня Рода. А потом она сказала нечто такое, что остановило меня на месте: "Вот почему они все уходят и присоединяются к BLM. Они ищут папу".

Правда, подрастающее поколение более радикально в политическом плане, чем предыдущие, - его особенно привлекают крайне левые политические движения. Но мне никогда не приходило в голову, что это может быть как-то связано со стилем воспитания, в котором они воспитывались. Была ли она права? Неужели жажда авторитета у детей и подростков настолько велика, что они ищут его у других взрослых, как недокормленные дети, поедающие ошметки краски со стен?

Либеральные родители, радикальные дети

Миримэ Надри-Черчилль - психотерапевт и исполнительный директор бостонской некоммерческой организации "Родители за мир", которая помогает семьям вызволять своих взрослых детей из лап экстремистских группировок: неонацистов, "Гордых парней", "Талибана". Родившись в Касабланке от отца-африканца-мусульманина и белой матери-христианки, первые уроки экстремизма Надри-Черчилль получила в 1970-х годах, когда в нее бросили камни хулиганы в школе.

Надри-Черчилль - водопад проницательности, но я настолько не доверяю склонности американских журналистов искажать ее слова, что поняла: мне нужно встретиться с ней лично. Я прилетел в Бостон, чтобы посидеть с ней в доме нашего общего друга.

Сейчас она средних лет, но носит невидимые погоны прирожденного лидера. Ее волосы ниспадают фонтаном черных колец длиной до плеч. Ее речь полна огня. Английский - ее третий язык, и она нетерпеливо борется с ним, ожесточенно требуя, чтобы ее поняли.

Надри-Черчилл говорит, что помогла сотням американских семей вытащить своих подросших детей из экстремистских культов, часто координируя усилия по спасению с государственными учреждениями США. И она, по сути, сказала мне, что Рода была права: "Большинство детей, которых затягивает в супремасизм, - из либеральных семей. Просто поразительно видеть, как много детей, которые входят в белое превосходство, неонацистские группы, "Антифа" и даже исламизм, происходят из хороших либеральных семей".

По ее словам, сегодня в очень многих либеральных американских семьях родители отказываются от своего авторитета, предоставляют детям бесконечный выбор и постоянно интересуются их мнением при принятии важных жизненных решений. Но потребность в авторитете и границах глубоко связана с самоощущением ребенка и его благополучием. Он не исчезает только потому, что родители не могут его обеспечить.

"Экстремистские группы дают детям сценарий, они дают им чувство направления. Они говорят им: ты ешь это, ты не ешь то. Ты идешь в этом направлении, ты делаешь это, они дают им сценарий", - сказала она, снова повторив слово "сценарий". "Это почти как если бы экстремистские группы заменили воспитание".

В 1970-х годах этот тезис прославила общественный интеллектуал Мидж Дектер, объясняя, почему так много детей, получивших от родителей заботу и свободу, превратились во взрослых, склонных к экстремистским движениям.

Дектер обвиняет свое поколение родителей, которые первыми стали щедро хвалить детей и ожидать от них гораздо меньшего вклада в домашнее хозяйство. Они не замечали откровенного неуважения и шли на поводу у чувств своих детей. "Мы отказались взять на себя, отчасти по идеологическим соображениям, но также, я думаю, и по эстетическим, главные обязательства родительства: сделать себя окончательным авторитетом в вопросах хорошего и плохого, правильного и неправильного, и принять на себя последствия того, что может оказаться борьбой на всю жизнь", - пишет она.

Несмотря на беспрецедентное количество часов, которые они уделяли своим детям, утверждала Дектер, родители ее возраста были в корне нерадивыми. "Мы объявляли тебя сильным, когда ты был еще слаб, чтобы избежать борьбы с тобой, которая могла бы подпитать твою силу. Мы провозглашали тебя разумным, когда ты был глуп, чтобы избежать участия в долгой, медленной, кропотливой работе, которая является единственным путем к подлинной зрелости ума и чувств"

Если поколение вседозволенных родителей Дектера запустило этот клубок, то и мы его запустили. Мы наделили детей банальными свободами (В какой цвет ты хочешь покрасить волосы? Ты так круто выглядишь!) и назначили детей среднего школьного возраста со-арбитрами семейных ценностей - в какую среднюю школу идти, посещать ли церковь или синагогу, и даже нужно ли им обнимать пожилых родственников или звонить бабушке. Мы объясняли плохое поведение человеческой психологией. (Эйдену понравился ваш подарок! Он не сказал "спасибо", потому что чувствовал себя запуганным.) Мы верили, что если мы будем контролировать и следить за каждым квадратным дюймом их окружения, то нам никогда не придется требовать, чтобы дети управляли собой сами.

Воспитание без авторитета: последствия

Сегодня, как сказал мне не один тренер по воспитанию детей и педиатр, дети приходят в школу, никогда не слышав слова "нет". Они не знают, как соответствовать ожиданиям учителей - у них не было практики. Никто не просил их сидеть за столом во время обеда, использовать элементарные манеры поведения за столом. Никто не заставлял их ждать перекуса или занятия, которое они хотели бы получить прямо сейчас. Никто не заставлял их ждать, пока брат или сестра или родитель закончат говорить, прежде чем объявить о своих желаниях всем членам семьи.

И теперь учительница расстроена. Ей нужно научить целый класс детей читать. Ей нужно познакомить двадцать первоклассников с вычитанием. Она не может разумно поступить с детьми, которые шалят, отказываются слушать указания, делают невозможным обучение остальных.

По указанию психолога и при поддержке директора учитель выдвигает ставший уже привычным ультиматум: "Если вы хотите, чтобы ваш ребенок остался в этом классе, может быть, возьмете его на обследование? Просто для проверки. Подтекст: Всем будет лучше, если мы назначим ему лекарства.

Глава 10

. Не жалейте розги, лечите ребенка

Мааян не мог сидеть спокойно, говорила его воспитательница в детском саду. Он был неусидчив, неаккуратен, любопытен, но при этом мечтателен. По настоянию воспитательницы родители Мааяна отвели его к врачу, который сразу же согласился: у мальчика "тяжелая" форма СДВГ.

Мааян "не родился. Он появился как из пушки", - сказал мне его отец, Яков Офир. Очень энергичный, невнимательный в школе, пространственный, неорганизованный, беспорядочный, склонный терять свои вещи, Мааян соответствовал всем диагностическим критериям. Врач посоветовал четырехлетнему мальчику немедленно начать принимать Риталин.

Именно такие советы Офир давал родителям в своей клинической терапевтической практике за пределами Иерусалима. "Риталин поможет вашему сыну перестать чувствовать себя тупым", - вспоминает Офир, говоря одной матери. "Его самооценка постоянно подвергается нападкам. Если не лечить его лекарствами, он вырастет с чувством чрезмерной вины за все свои проступки". В то время Офир считал, что это хороший совет.

Но, столкнувшись с перспективой лечения собственного ребенка, он обнаружил, что внезапно попал под град сомнений. Что же такое СДВГ на самом деле? Он понял, что не знает.

Будучи академическим психологом в Технионе, ведущем исследовательском институте Израиля, Офир начал читать. Он хотел узнать природу расстройства, от которого страдают более 15 процентов мальчиков в Америке. Осторожность уступила место озабоченности. Чем больше он читал, тем больше убеждался в двух вещах: СДВГ, характеризующийся чрезмерной возбудимостью и отвлекаемостью, не соответствует стандартному определению "расстройства". А риталин - это не решение проблемы.

В аномальной психологии существует "4D", рассуждает Офир: отклонение, дистресс, дисфункция и опасность. СДВГ не соответствует ни одному из них. СДВГ встречается более чем у 10 процентов жителей США и у 20 процентов израильских детей и молодых взрослых, СДВГ не является редким или "девиантным".

СДВГ также не вызывает у ребенка дистресса. Эти дети не представляют реальной опасности, отметил Офир, - ни для окружающих, ни для себя. Что касается дисфункции, то "да, детям с чертами, похожими на СДВГ, вероятно, будет трудно учиться в школе", - допускает он. "У них будут снижены способности к учебе, по крайней мере в том виде, в котором школы построены сегодня - сидеть долгие часы в классе, слушая порой скучные лекции. Возможно, это не подходит ни одному ребенку, но это не подходит детям, которые более энергичны и более рассеянны".

Настоящее расстройство мешает вести нормальную жизнь, говорит Офир. Но черта характера, из-за которой трудно сидеть неподвижно в течение долгих часов? Что ж, есть множество профессий, в которых широкое осознание возможностей и опасностей может быть даже преимуществом. Например, в венчурном капитале или в армии.

"Могут ли эти дети сами одеваться? Могут ли они научиться принимать душ? Могут ли они выполнять основные миссии, основные задачи дня? Конечно, могут", - сказал Офир. "При депрессии, например, человек может быть прикован к постели. Ему так трудно встать с постели, что он не ходит на работу. Таким образом, вы видите нарушение функции. При СДВГ этого нет". Стимулирующие препараты - это мощные психоактивные средства, которые преодолевают гематоэнцефалический барьер, - пояснил мне Офир, имея в виду класс препаратов, в который входят Ritalin, Adderall, Concerta и Strattera. Исследования показывают, что стимуляторы создают высокий риск зависимости и привыкания. Стимуляторы также могут стать менее эффективными с течением времени - это означает, что ребенку может потребоваться принимать все большие дозы, чтобы достичь первоначального эффекта. Хуже всего то, что в отличие от методов, изменяющих поведение, прекращение приема стимуляторов возвращает ребенка на исходную позицию, да еще и с дополнительным бременем синдрома отмены. Основываясь на своих исследованиях, Офир написал статью для левой газеты Haaretz под названием "СДВГ - не болезнь, а риталин - не лекарство". Последовала вирусная реакция. По словам Офира, один из ведущих исследователей СДВГ в Израиле написал письмо в министерство здравоохранения, угрожая его лицензии.

Но Офир не отступил. Он обратился к работам Томаса Армстронга, американского академического психолога, который, скептически относясь к назначению детям стимуляторов, разработал нелекарственные стратегии управления гиперактивностью у детей. В 2022 году Офир опубликовал собственную книгу с тем же названием, что и его скандальная статья.

К тому времени Мааяну было десять лет. Офир говорит, что они с женой успешно лечили СДВГ Мааяна с помощью ряда поведенческих модификаций: работы по дому, дисциплины и структуры. Офир говорит, что это помогло Мааяну добиться успеха. Мааян каждый день сам готовит себе обед, разгружает посудомоечную машину после каждого цикла и провожает свою младшую сестру до школьного автобуса. По словам Офир, Мааян никогда не будет таким, как другие дети: он всегда будет полон энергии, отвлекаться и погружаться в глубокие раздумья. Это более чем устраивает Офиров.

Лекарство от плохих чувств

Офир успешно избежал медикаментозного лечения СДВГ у своего сына, прибегнув к программе модификации поведения. А как насчет тревоги и депрессии? Стоит ли вообще сопротивляться их изгнанию с помощью лекарств?

Я спросил профессора психологии из Нотр-Дама Скотта Монро, эксперта по депрессивным расстройствам, что он думает о том, чтобы подсаживать подростков на антидепрессанты. "Мое личное мнение таково: я бы очень сомневался, стоит ли это делать".

Почему?

"Потому что это сильные наркотики, а мозговые системы не успевают сформироваться в подростковом возрасте. У мужчин передние отделы мозга не срастаются почти до середины двадцатого года, и здесь есть индивидуальные различия. Я не биолог и не знаю, насколько сильно это может повлиять на развитие мозга. Но кажется, что это лучшие годы. Я бы хотела найти альтернативные варианты, прежде чем внедрять это".

А как насчет противотревожных препаратов? Эффективны ли они? Я спросил Стива Холлона, профессора психологии Университета Вандербильта и эксперта по лечению депрессии. "Они примерно так же эффективны, как алкоголь, и лишь немного сильнее вызывают привыкание, - сказал он. Они притупляют боль; они не исправляют и не лечат - то есть, если вы когда-нибудь прекратите их прием, берегитесь".

В отличие от взрослых, решивших начать курс приема психотропных препаратов, подростки, принимающие лекарства, могут так и не узнать, смогут ли они справиться с жизнью в полную силу. Если мы не позволим подросткам столкнуться с рогатками и стрелами неистовой фортуны, они могут так и не научиться противостоять им. Они могут стать очень похожими на молодых людей, прибывающих в кампусы наших колледжей, - тех, кто движется к нервному срыву.

Я начал задумываться о том, не могут ли подростки, принимающие антидепрессанты, потерять что-то из полноты социализации - ориентироваться среди сверстников, завоевывать привязанность и испытывать ее, терпеть обиды и выкарабкиваться. Могут ли годы, в течение которых их психическое оборудование находилось под командованием лекарств, быть годами, которые они не прожили в полной мере? И если да, то не будут ли многие из них казаться намного моложе, чем они есть?

Я спросил Холлона, что мы ожидаем увидеть в обществе, которое без разбора сажает угрюмых подростков на антидепрессанты, а нервных - на противотревожные препараты.

"О, они бы не научились справляться с этим", - сказал он.

Тревога и даже депрессия могут быть полезны для нас

Устранение тревоги и депрессии - это не только побочные эффекты. Помимо потери социализации и обучения преодолению социальных стрессов. Это еще и потеря пользы, которую приносят тревога и депрессия. Вы правильно поняли: тревога и депрессия существуют не просто так.

Тревога - это предвосхищающий страх, опасение, что опасность еще не наступила. Все эксперты по тревожности, с которыми я беседовал, соглашались: тревожность - это не так уж и плохо.

Эволюционные психологи считают, что тревога возникла для того, чтобы мы были более бдительны в ситуациях, когда за кустом может притаиться тигр. "Возбуждение перед лицом опасности увеличивает шансы на спасение, а значит, дает нам очевидное селективное преимущество", - объясняет эволюционный психиатр Рэндольф Нессе в своей увлекательной книге "Хорошие причины для плохих чувств". Предвидение опасности выигрывает время и дает нам дополнительные возможности для ухода от вреда.

Депрессия тоже не так уж плоха, и у нее тоже есть своя цель: защитное отключение системы, часто после того, как мы одержали верх, что позволяет нам перестроиться и обдумать другой подход. Таким образом, мы отстраняемся от того, что причинило нам вред, и подводим итоги.

Когда депрессия возникает после значительной неудачи или потери, она подавляет нашу склонность действовать, прежде чем мы совершим необдуманный поступок: побежим за парнем, который нас бросил; накричим на начальника, который нас уволил; бросим хорошие деньги на плохие; или совершим идиотские поступки в условиях отказа. Эволюционные психологи часто утверждают, что "депрессивный эпизод - это один из способов ухода от того, что они называют "неблагоприятной ситуацией", - говорит Монро. Когда вы потерпели неудачу или проиграли, иногда лучшее, что вы можете сделать, - это сидеть и зализывать раны".

Смог бы кто-нибудь из нас добиться наилучших результатов, если бы не боялся провала? Тревогу связывают с креативностью, интеллектом и тем, что она помогает нам быстро выйти из плохой ситуации . Оно также может помочь нам сделать воспоминания более четкими; предрождественская нервозность помогает создать воспоминания о Рождестве на всю жизнь. Воспоминание о первом поцелуе может остаться с вами навсегда из-за тревоги, которая его вызвала.

Когда одна из этих тесно связанных реакций на опасность становится чрезмерной - когда тревога или депрессия мешают вам функционировать, - это может перейти на уровень расстройства. Если ваша внутренняя "дымовая сигнализация", как назвал ее Нессе, постоянно сигналит, когда пожара нет, это ничему не помогает. Это "дисрегуляция нормальной защиты", - говорит Нессе.

Но в целом тревога и депрессия - это здоровая реакция на жизненные угрозы и неудачи. И те, и другие могут доставлять дискомфорт и, если они мешают нормальному функционированию, являются расстройством. Но сами по себе тревога и депрессия не являются дисфункцией. Только если вы испытываете хроническую тревогу или депрессию, которую не можете преодолеть другими способами, вы можете начать рассматривать возможность фармацевтического вмешательства.

Если же ваша депрессия вызвана несчастливыми отношениями, работой, на которой вы чувствуете себя в ловушке, расставанием или смертью любимого человека, это может считаться "депрессией", но не обязательно патологической. Прием лекарств для борьбы с печалью может подорвать вашу решимость изменить свою жизнь к лучшему или сделать то, что поможет вам не просто выкарабкаться, но и исцелиться. Принимая антидепрессанты, вы можете почувствовать себя в мире со своими печальными обстоятельствами, но при этом у вас может снизиться вероятность их исправления.

Энди Томсон, психиатр из Университета Вирджинии, в интервью New York Times привел анекдот из своей клинической практики. "Я помню одну пациентку, которая пришла и сказала, что ей нужно снизить дозировку. Я спросил ее, работают ли антидепрессанты, и она сказала то, что я никогда не забуду", - говорит Томсон. "Да, они отлично работают", - сказала она мне. Я чувствую себя намного лучше. Но я все еще замужем за тем же сукиным сыном-алкоголиком. Просто теперь он стал терпимым".

Иными словами, антидепрессанты иногда превращают кратковременную острую боль в хроническую с низкой интенсивностью. "Если вы даете [подросткам] лекарства от тревоги - а я бы сказал, что это можно распространить и на депрессию, - если вы смягчаете эти симптомы, вы нарушаете естественные адаптивные ресурсы человеческого существа, которые развивались веками", - говорит Монро.

Не всякая тревога приводит к тревожному расстройству. Не все приступы депрессии являются депрессивным расстройством. Каждый из них, каким бы болезненным он ни был, может принести пользу, помогая нам быстрее реагировать, четче запоминать или даже глубже осмысливать свою жизнь.

В своей спорной, но весьма интригующей гипотезе Томсон и эволюционный психолог Пол Эндрюс утверждают, что депрессия может даже стимулировать более глубокую форму аналитического мышления, известную как мышление второго типа. Известный симптом депрессии - отказ от социальной активности - может быть способом эволюции ограничить отвлекающие факторы, чтобы вы могли беспрепятственно размышлять над своей проблемой. Не случайно глубоким моральным прозрениям Черчилля и Линкольна предшествовали периоды депрессии, сказал мне Эндрюс. "Функция депрессивного настроения заключается в том, чтобы использовать мышление второго типа, чтобы попытаться помочь вам проанализировать и, надеюсь, решить ваши проблемы", - сказал он.

Если молодые люди считают свои плохие чувства патологией по своей сути, они будут обращаться к наркотикам, чтобы получить облегчение, сказал мне Нессе. Если же они воспринимают плохие чувства как естественное следствие ситуации, они могут быть более вдохновлены на перемены. Выйдя из разрушительных отношений или отправившись на новую работу, они могут почувствовать не только облегчение, но и обоснованную гордость. И у них появится основа для веры в то, что в следующий раз, когда дела пойдут наперекосяк, они тоже смогут изменить ситуацию к лучшему.

Мелани: Доктор посадил нашего одиннадцатилетнего ребенка на антидепрессанты (у него не было идей)

Мелани много лет переживала из-за своего "очень чувствительного ребенка" Дилана. Ей нравилось водить его в парк с другими детьми из его дошкольного класса, но когда он закатил истерику и отказался идти, она отказалась от этого занятия. Когда он жаловался, что другие мальчики в его классе слишком грубые, она отстраняла его, чтобы он мог пообщаться с более мягкой когортой. Когда он пожаловался, что поездка на машине в гости к двоюродным братьям слишком долгая, она прекратила эти поездки.

Мелани отвела своего дошкольника к психотерапевту, чтобы выяснить, почему он не любит школу. Терапевт решил, что с Диланом все в порядке, но продолжал наблюдать за ребенком до тех пор, пока это оплачивала страховка. Дилану нравилось дополнительное внимание.

Взлеты и падения Дилана мучили Мелани. Он внезапно проявлял большой интерес к какому-либо виду спорта, терял его, а затем вновь обретал без предупреждения. "Он проходит через эти фазы, когда он на подъеме. И поэтому я всегда думала, нет ли у него какого-то химического дисбаланса, вы знаете, с депрессией. Потому что иногда он был на подъеме, счастлив и готов пробовать и идти вперед. А иногда он был таким: "Нет, нет, неважно". "

Когда Дилан пожаловался, что учитель обращается к нему на уроке, это его нервирует, Мелани попросила учителя перестать обращаться к нему. Учительница согласилась.

В четвертом классе у Дилана начались приступы паники на уроках. Если он затруднялся с решением математической задачи, он плакал. "Он не любит ничего делать, если у него что-то не получается", - сказала мне Мелани. "Он не может смириться с ощущением, что у него что-то не получилось или он провалился. Даже если это никого не волнует".

В День благодарения 2021 года, когда Дилану было одиннадцать лет, он разбудил родителей на рассвете, крича от боли в животе. "Все его лицо - знаете, столько боли. У него был понос и рвота одновременно, и мы были очень напуганы". В течение четырех месяцев они водили его по разным врачам. Мелани не просто отменила День благодарения - она вообще перестала оставлять его одного. Мелани и ее муж перестали ходить на свидания.

Но ни один гастроэнтеролог не смог найти у него ничего плохого. Наконец, не зная, что еще предпринять, один из врачей назначил Дилану антидепрессант Lexapro. Помогает ли он? Мелани не была уверена.

"Должна сказать, что материнство надирает мне задницу", - сказала мне Мелани.

Это стало типичной историей, которую я слышал от родителей: Их ребенок невнимателен в классе, беспокойный, странный, непокорный или вообще несчастный. Первый поход к нейропсихологу показал, что он "в пределах нормы". Нейропсихолог изучает симптомы ребенка, наблюдает за ним, обращается к своему обширному диагностическому инструментарию и отказывается признать ребенка неполноценным.

Но потом ребенок дерется с другим ребенком в школе, или учительница жалуется, что он отвлекает на уроках, или просто не делает то, что она просит. Но что с ним не так? Эта часть остается неясной. Педиатр спасает положение, назначая психиатрические препараты.

Этим родителям казалось, что их заставили ехать по шоссе в машине без лобового стекла, и случайные обломки постоянно били им в лицо. Новые диагнозы, новые объяснения, новые лекарства, новые методы лечения. Они были несчастны, и не только до тех пор, пока не начали давать своим детям психиатрические препараты, - после этого тоже. Они сжимали в кулаки родительские обязанности, ожидая появления новых побочных эффектов лекарств: бессонницы, перепадов настроения, увеличения веса, неглубоких объятий.

Вопрос приходил к ним в постель каждую ночь, как ребенок, который отказывается спать: Почему никто не может это исправить?

Лекарства как альтернатива дисциплине

Мы не хотели заключать наших детей в химическую смирительную рубашку. Мы не собирались проводить дни, придумывая манипулятивные способы прикрыть их в случае неудачи (умоляя учителей по электронной почте простить пропущенные задания; умоляя тренеров взять их в команды, в которые они не попали; отправляя неясные судебные иски директору, если тренер не проявлял немедленной заботы). Мы не гордимся тем, что тайком просовывали в их рюкзаки AirTag или отслеживали их перемещения в приложении на нашем телефоне; мы просто не верили в рассудительность тех, кого воспитывали. Мы знаем, что дети лучше всего проявляют себя, когда им дают немного самостоятельности. Мы просто не могли доверить им это. Наше гарантированное высокое уважение, от которого мы никогда не отказывались, не могло вдохновить их на лучшее поведение.

Терапевтическое воспитание казалось более мягким в данный момент и более добрым по отношению к отдельному ребенку. Но стоило сделать шаг назад, и картина менялась, появлялись новые персонажи. Ребенок, который бил других детей и никогда не подвергался наказанию, продолжал это делать, пока его не вылечили. Ребенок, который не мог уделять внимание, потому что каждое утро приклеивался к интерактивному экрану, - она отвлекала других учеников в классе. Ее мы тоже лечили.

"Облегчение" - именно это слово чаще всего произносят нежные родители, когда педиатр наконец-то ставит им диагноз и выписывает рецепт: Мы испытали огромное облегчение, узнав, что с ним не так, говорили мне многие родители.

Но потом потребовалась корректировка лекарств. Бывают непредвиденные побочные эффекты. Добавление второго препарата ослабляло побочный эффект первого. В следующий момент мы поняли, что растим подростков на двух, четырех, десяти различных психиатрических препаратах.

Улыбка

На полпути моего очень долгого ночного интервью с Офиром через Zoom я уловил нечто похожее на улыбку. Всякий раз, когда он вспоминал, что Мааян сказал или сделал что-то, что показалось ему похожим на СДВГ, улыбка мелькала на моем мониторе, как птица, взлетающая на крыло.

Офир рассказала мне обо всем, что отличает Мааяна: о том, как Мааян любит смешивать мороженое с мягким сыром, как грубо он загружает тарелки в посудомоечную машину. Офир убеждал меня посмотреть видео, где Мааян проявляет креативность, причудливость или миловидность. Он явно был в восторге от этого ребенка. И тогда я поняла: Я не наблюдала этого ни от одного американского родителя, у которого я брала интервью, чьи дети были с различными диагнозами и медикаментами. Ни от одного.

В каждом из них чувствовалась усталость и изнеможение человека, который не спал несколько дней. Они много раз признавались в любви к ребенку, но это была тяжелая, измученная любовь. Они упоминали о небрежных объятиях и вялости, о постоянной корректировке лекарств и мучительном ожидании появления новых побочных эффектов. Их голоса звучали ровно. Если прислушаться к их интонациям, то наиболее отчетливо чувствовалось поражение.

Яков Офир, игнорируя советы авторитетных экспертов в своей профессии, любил своего ребенка таким, какой он есть. Давая ему гораздо больше правил, структуры и обязанностей, чем многие современные эксперты считают целесообразным.

Офир перечислил все обязанности, от стирки до садоводства, которые они с женой поручили Мааяну, чтобы побороть небрежность, присущую определенному типу мальчиков. Офир хотел, чтобы я знал, что этот ребенок не совсем аккуратен. "Он не самый организованный. Он вообще не организован. И только на прошлой неделе он потерял свои новые сандалии, которые мы ему только что купили. А вы знаете, сколько рубашек и сандалий? Это очень дорого - растить такого ребенка".

Забавно, что он об этом упомянул.

Мои сыновья-близнецы одного возраста за год потеряли в школе восемь толстовок. Восемь. А поскольку это был 2021 год, бушевала пандемия и любой взрослый мог стать тифозной Мэри, меня не пустили в школу, чтобы я покопалась в найденных вещах в надежде найти их.

Но хотя Офир явно видел много возможностей для совершенствования, он не считал своего сына инвалидом. Он не собирался снижать свои стандарты и для Мааяна. "Он ходит только в туфлях, а не в сандалиях, хотя здесь очень жарко", - сказал мне Офир. "Пока мы не вернем эти сандалии, мы не купим новые".

Меня поразило, что многие родители, которых я встречал, отдав жизнь своих детей на откуп психиатрии, похоже, больше не радовались своим детям. Офир не только любил, но и безумно наслаждался своим ребенком. Ему было все равно, что скажут учителя Мааяна. (Это был его сын, и Офир был без ума от него, как и он сам.

Мы потеряли это где-то по пути: чувство, что эти дети, которых мы растим, - наши. Наша ответственность и наша привилегия. Мы не подчиненные школьного психолога, педиатра или учителя наших детей. Мы важнее их всех вместе взятых - в том, что касается наших детей. Мы дали нашим детям жизнь, мы поддерживаем ее, и именно мы несем прямые эмоциональные последствия того, как сложится эта жизнь. Пришло время вести себя соответствующим образом.

Я не знаю, как воспитывать вашего ребенка. Я не знаю ваших ценностей. И я инстинктивно не доверяю большинству тех, кто утверждает, что знает эти вещи. Я, конечно, не верю, что это знает хоть один эксперт по психическому здоровью. Они уже настолько испортили воспитание детей.

Эксперты по психическому здоровью заслужили солидную дозу скепсиса в отношении того, что они знают, как помочь ребенку стать успешным. Они, как известно, не спешат признавать даже свои катастрофические ошибки. Если уж на то пошло, то последние два десятилетия говорят о том, что сегодняшним экспертам в области психического здоровья следует внимательно изучить все свои советы и рассмотреть возможность того, что многие из них ошибочны.

Они руководили катастрофой. Они убедили поколение родителей, которые хотели дать своим детям все, посвятить им больше времени и сил, чем все предыдущие, что мы не знаем, что делаем. Они убедили нас в том, что воспитание детей требует навыков и опыта, которые мы должны получить от них.

Но воспитание детей - это не умение. Это отношения - или были отношениями. До того, как эксперты профессионализировали их, превратив время, проведенное с нашими детьми, в отвратительную рутину. Мы переняли и отработали их неловкую манеру говорить, отреклись от своих инстинктов, стерли свою историю и оказались здесь: умоляем несчастных детей одуматься и вести себя хорошо. Паршивый трюк для людей, которые так сильно хотели иметь детей. Еще хуже для детей, чьи родители воспринимают их как мрачную обязанность.

Эксперты научили нас видеть своих детей так же, как они: объективно. Мы стали измерять своих детей по идеалу, который эксперты установили для внимания, покладистости или уступчивости желаниям учителя. Как будто соответствие желаниям учителя было лучшим показателем нашей маленькой девочки или мальчика.

Я не знаю, как воспитывать вашего ребенка. Но вы знаете.

Часть III

Может быть, в наших детях нет ничего плохого

Но жизнь без смысла - это пытка.

Беспокойство и смутное желание...

Это лодка, которая стремится к морю и в то же время боится.

-Эдгар Ли Мастера

Глава 11

. Это будет наш последний сеанс

Мой отец любит рассказывать историю о своей матери, еврейке немецкого происхождения, яркой, властной и резкой. Ее маникюр был безупречен. Ее волосы были аккуратно уложены. Она преуспела во всех карточных играх, от бриджа до блэкджека, и быстро разгадывала кроссворд New York Times (пером).

Ей больше нравилось молчать, чем говорить, она не терпела ханжества и предпочитала откровенность грязной шутке. Семья была ее самой верной религией. Но она редко обделяла вниманием или обнимала кого-либо из своих четверых детей. Даже по меркам 1960-х годов она была холодна.

Роль матери она исполняла старательно и безропотно. Когда в возрасте шести лет мой отец подал первые надежды как художник, она записала своего мечтательного второго сына в кружок рисования. Однажды, когда она пришла забрать его после занятий, учитель рисования попросил поговорить с ней.

"Ваш сын много времени проводит, глядя в окно", - сказал художник моей бабушке. "Мне кажется, с ним что-то не так".

Моя бабушка сразу же решила, что учитель рисования - имбецил. "Я плачу вам за то, чтобы вы учили его искусству, а не за то, чтобы вы проводили психоанализ моего сына". Щелчок ее воли, решительный, как блестящая застежка на сумочке.

Для моего отца воспоминания об этом обмене всегда служили доказательством ее глубокой материнской любви, которая редко выражалась в комплиментах или объятиях. Но я предлагаю его здесь таким, какой он есть: чистый анахронизм.

Сегодня эта история, скорее всего, развивалась бы иначе. Мать запаниковала бы и предложила учителю рисования рассказать ей больше. Дальнейший ход снежного кома предсказуем. По приглашению родителей в дом ворвется уже знакомая фаланга профессионалов, которые встанут между родителями и ребенком: терапевты, учителя, эксперты по образованию и воспитанию, психиатры и даже активисты - все, у кого есть свое мнение о ребенке, с которым они, возможно, только что познакомились и за которого не несут ни любви, ни ответственности. Никто из них не несет ни малейшей ответственности за свои плохие советы.

Любить - значит иногда говорить эксперту, чтобы он отстал

"Одна из прискорбных черт англо-американской культуры заключается в том, что она стала крайне настороженно относиться к тому, что я называю "неформальными отношениями", - отношениям между мужчинами и женщинами, между взрослыми и детьми", - сказал мне британский социолог Фрэнк Фуреди.

Мы не доверяем спонтанным и нерегулируемым взаимодействиям, которые считаем опасными и полными неприемлемого риска (обидеть, испытать стыд или отвержение, проявить излишнюю "власть"). Поэтому мы регулируем и обеззараживаем их с помощью "образования" и вмешательства.

Но, как заметил мне один блестящий ученый-психолог, этот процесс регулирования наших отношений также лишает взаимодействие жизненной силы и смысла, делая его неинтересным или неловким. Поэтому в ответ на это требуется еще больше вмешательства. Больше обучающих семинаров для родителей. Больше уроков для девочек четвертого класса на тему "Как стать хорошим другом ". Этому нет конца - нет точки, в которой так называемые эксперты сказали бы: Может, нам не стоит совать нос в эту область их жизни - хихикающее святилище девчачьей дружбы? Может, стоит оставить этих детей в покое?

Великий афроамериканский поэт Роберт Хейден чувствовал преданность отца не в декларациях, которые тот, возможно, никогда не делал, а в постоянных актах самопожертвования. "По воскресеньям мой отец тоже вставал рано и одевался в синеватый холод", - писал Хейден. "А потом потрескавшимися руками, которые болели от работы в будни, разжигал костры. Никто никогда не благодарил его". Согретый огнем и подкрепленный неизменной любовью отца, Хейден спрашивает: "Что я знал, что я знал о строгих и одиноких офисах любви?"

Может, это и не было идеальным, но, учитывая, каким лаконичным и стоическим человеком был его отец, возможно, так оно и было. Все остальное от такого человека могло показаться искусством.

На протяжении многих лет специалисты по терапии пытались сгладить идиосинкразию взаимодействия родителей и детей - и за последние два десятилетия им это удалось. Они внедрили идеологию и напускной перфекционизм в родительско-детские отношения и подвергли каждый их аспект своему изучению и осуждению.

Отношения между родителями и детьми всегда менялись в зависимости от ценностей, семейной культуры и особенностей личности. Наши дружеские отношения, браки, отношения между братьями и сестрами и родителями ценны не потому, что они соответствуют утвержденному образцу. Они ценны, потому что они наши.

Родители, вычитайте себя

Не только эксперты мешают нормальной взрослой жизни наших детей; эпидемия чрезмерной вовлеченности родителей в жизнь детей уже вошла в легенду. Мы просим учителей посадить наших детей в начальной школе рядом с другими, которых мы выбрали, требуем поговорить с учителями средней школы и даже с профессорами колледжа, которые посмели поставить нашим детям плохую оценку, и вмешиваемся в дела начальников наших молодых людей (все это истории, которые мне рассказали люди).

WhatsApp превратился в кошмарную метель родительского беспокойства: Кто-нибудь знает, что будет на завтрашнем тесте по обществознанию? Задала ли миссис Тайлер домашнее задание по естествознанию? И это даже для четырнадцатилетних.

И все же мы знаем - не только потому, что об этом свидетельствуют лучшие психологические исследования, но и благодаря многолетней мудрости, доставшейся нам по наследству, - что детям необходимо пространство без надзора взрослых. Они процветают при наличии независимости, определенного уровня ответственности и самостоятельности и, да, неудач. Они никогда не научатся делать сами, если мы будем все делать за них. Рискованные игры - грубые и неуклюжие, связанные с высотой, острыми инструментами и некоторой реальной опасностью - не только приносят детям радость и социальную компетентность, но и могут сделать их менее фобичными и более способными ориентироваться и оценивать риски в будущем. Небольшие неудачи и травмы скорее помогают, чем вредят детям.

Но совет "дать им самостоятельность" или "поручить им задания, которые максимально повышают их независимость" - это обратная сторона дела. В итоге мы только участвуем в проблеме разрушения наших детей чрезмерным лечением. Вы не даете ребенку независимости так же, как не даете ему уверенности в себе, как бы нам ни льстило, что мы так думаем. В большинстве случаев вы просто уходите с его пути - перестаете вмешиваться, и независимость приходит сама собой.

В нашей захламленной жизни, наполненной банальным общением и бессмысленными оповещениями, путь к более спокойному и здоровому существованию должен начинаться с вычитания. Возьмите все, что вы делаете для своих детей, - всю технику, развлечения и занятия, которые вы планируете, - и выбросьте примерно треть из этого. Наши дети справлялись гораздо лучше, когда у них было меньше отвлечений, меньше стимуляции, меньше надзора, меньше вмешательства, меньше помех, меньше приспособления, меньше воспитания. Масса психологических исследований показывает, что больше всего дети нуждаются в том, чтобы родители (и технологии) перестали их прерывать, контролировать, курировать, отрывая их от органического чуда взросления.

Они не слабые, если только мы сами не сделаем их такими

Перестаньте вести себя так, будто ваш ребенок умрет, если не получит свой полдник; что она развалится на части, если ее заставят сидеть в классе рядом с несносным ребенком. Если она не попала в ту же группу чтения, что и ее друзья, не надо звонить учителю и настаивать, чтобы группы были реорганизованы, потому что ваша дочь не может обсуждать Чудо, сидя рядом с кем-то, кроме Кеннеди.

Перестаньте вдалбливать им в голову свои непомерные заботы. Перестаньте использовать слово "травля" только потому, что другая девочка сказала что-то плохое вашей дочери; это неприятность, с которой ей суждено столкнуться снова и с которой она должна научиться справляться. Перестаньте контролировать и оценивать все, что делают ваши дети, и перестаньте хвалить их за несложные дела. Вы не подстегиваете их к взрослой жизни, а настаиваете на том, чтобы они всегда считали себя маленькими детьми.

Перестаньте говорить им, что они слабые во многих отношениях; если вы могли что-то сделать в их возрасте, пусть попробуют. Они не слабые - если только вы не делаете их такими. Они удивительно выносливы и от природы очень сильны.

В какой-то момент мы забыли обо всем этом. Мы пренебрегли авторитетом и потеряли всякую перспективу. Любое проявление "симптома" психического здоровья стало требованием немедленно отдать ребенка в руки эксперта. Мы забыли, что для подростков некоторые вещи являются фазой. Многие эпизоды подростковой грусти проходят сами собой.

Когнитивно-поведенческий психолог Роджер Макфиллин сказал мне, что, по его мнению, даже незначительные порезы не обязательно являются серьезным кризисом в каждом конкретном случае. "Мы понимаем, что, когда самоповреждение служит целью поиска заботы, внимания или ухода от ответственности, реагирование на такое поведение подобным образом только усилит его проявления. К сожалению, некоторые подростки овладевают умением использовать самоповреждение в качестве оружия".

Он говорит родителям, что они не должны сразу же кормить своих дочерей психическим здоровьем, как только их дочери начнут экспериментировать с ним. Как он советует родителям реагировать на мелкие порезы? В некоторых случаях родители должны просто игнорировать это.

Другими словами, когда ваш подросток ведет себя неадекватно: Держите себя в руках. Оставайтесь главным. Не стоит сразу же передавать ребенка специалисту по психическому здоровью. Вы сами решаете, находится ли она в кризисной ситуации или нет.

Я не идеальный родитель. Я слишком много кричу на своих детей и не за те вещи, критикую без необходимости и сержусь сильнее, чем следовало бы, из-за незначительных провокаций. Я пишу до поздней ночи, просыпаюсь уставшей, толкаюсь по утрам в раздраженном состоянии, а однажды отправила сына в школу с пустым контейнером вместо обеда. Я забывал заполнять листки разрешений, не был в курсе родительской болтовни о лучших учителях и спортивных командах и отказывался быть волонтером во всех видах школьной деятельности, которая казалась мне невыносимой тратой времени.

Но после того как я начала работать над этой книгой, я внесла в нее несколько изменений. Во-первых, я сообщила об этом своим детям: Я больше не буду читать ежедневные школьные письма с напоминанием о домашнем задании. Я сказала детям, что все, что касается домашних заданий или тестов, они должны знать сами. Если это означало, что они пропустили задание, пусть лучше это произойдет в начальной или средней школе, где последствия для учебы будут незначительными. Я решила отказаться от превращения неорганизованных детей начальной школы в зависимых старшеклассников.

Когда моя тогда еще девятилетняя дочь стала просить, чтобы я могла сама ходить домой с автобусной остановки, я разрешила ей это. Я сделала это не потому, что была готова. (Это было так очевидно: машины такие большие, а она такая маленькая). Беспокойство одолевало меня с момента высадки до той секунды, когда она постучала в дверь. Я открывал входную дверь три-четыре раза, чтобы посмотреть, не увижу ли я ее на дороге. Она любила свои прогулки, а я их ненавидел.

Я разрешил это прежде всего потому, что, общаясь с родителями, я кое-что понял. Когда детям не хватает "окна" независимости - желания рискнуть и попробовать что-то новое самостоятельно, - они перестают просить об этом. Я разговаривал с мамами, которые запрещали своим детям гулять по окрестностям, когда те были маленькими. Когда детям исполнилось тринадцать, их уже невозможно было выгнать из дома.

Девятилетний ребенок, который самостоятельно дошел до дома, входит в него полным триумфа. Двенадцатилетний ребенок, выполнивший ту же задачу, ничего не чувствует. Он знает, что это вряд ли можно назвать большим достижением. Его приучили к тесноте клетки, и к тому времени, когда дверь распахнется - скажем, когда он сможет получить водительские права, - он, возможно, сдастся в плен.

После разговора с Яковом Офиром я заставил своих сыновей заниматься домашними делами. Каждую пятницу, перед началом шаббата, я отправлял их на скутерах на рынок с пустым рюкзаком, списком и кредитной картой. Каждый раз, когда они возвращались домой целыми и невредимыми, я вздыхал с облегчением.

Никакие уговоры и уговоры не убедили их самостоятельно разговаривать со взрослыми, следить за своими вещами, записывать. Но под давлением этого поручения они смотрели на машины, прежде чем перейти улицу, следили за моей кредитной картой, тщательно сканировали мой список и спрашивали у продавцов, где найти пачки дрожжей. (Если они забывали какой-то предмет, я отправлял их обратно.)

Впервые в жизни один из моих сыновей - далеко не самый организованный ребенок - попросил меня просмотреть рецепты и убедиться, что в списке есть все, что мне нужно. И не потому, что его учили исполнительности или организационным навыкам. Этому его научила необходимость, а также глубокое отвращение к тому, что его дважды посылают в магазин.

Мои сыновья познакомились с людьми, которые работали на нашем рынке. Они научились ориентироваться в районе. Они впервые начали обращать внимание на окружающую обстановку - не потому, что я заставляла их быть внимательными (хотя и так было). А потому, что я ушла с дороги.

Ни одно занятие не повлияло на моих детей - их энергичность, зрелость, чувство ответственности или чувство собственного достоинства - лучше, чем лагерь с дневным пребыванием. Никакие мои уговоры убрать за собой не повлияли на их поведение, пока их вожатые школьного возраста не настояли на этом. Никакие уговоры не заставили их спустить воду в туалете или поставить сиденье. Только после того, как их назначили дежурными по уборной.

И опять же, все, что я сделала, - это вычеркнула из жизни свою суетливую, нервную, невротичную сущность и позволила старшим детям вдохновлять их. Если вы можете наскрести денег на лагерь с ночевкой без технологий, который укрепит ваши ценности, сделайте это. Нет более легкого способа вычеркнуть себя из жизни и позволить независимости, риску, самостоятельности и настоящей дружбе идти своим чередом.

Чему мы можем научиться у трехлетнего японского ребенка

В свои неполные три года Хироки с радостью выполняет свое первое поручение. Вооружившись желтым флажком, тремя запомненными предметами, наличными в виниловом кошельке и самыми скрипучими в мире сандалиями, он отправляется на рынок в полумиле от своего дома в префектуре Кагосима. Когда ему приходится переходить оживленную улицу, Хироки высоко поднимает свой желтый флаг, чтобы водители могли его заметить.

В магазине он покупает пакеты с мясом и рыбными пирогами, а также конус с цветами, который он тащит всю дорогу домой. Но он приходит домой, полный триумфа, под похвалы и распростертые объятия матери. Old Enough!" - так называется реалити-шоу Netflix, в котором каждую неделю появляется новый японский малыш, отправленный на первое задание, в культуре, которая активно поощряет самостоятельность у самых маленьких детей.

По мнению Юлии Ченцовой-Даттон, сравнительного психолога культуры, возглавляющей лабораторию культуры и эмоций в Джорджтаунском университете, сериал Netflix может заставить зрителей преувеличить возраст, в котором японские дети обычно поступают на службу. (Скорее всего, им пять лет.) Но это более или менее точно. "Они ходят в школу, они очень рано ориентируются в окружающей среде - начиная примерно с пятилетнего возраста", - сказала она мне. "Семи-, восьмилетний японский ребенок может самостоятельно сесть в метро, в автобус, поехать в школу, вернуться обратно, так что они часто и много самостоятельны. Часто они делают это вместе, так что вы видите целые группы японских детей, которые вместе передвигаются по городу, ходят в школу и тем самым налаживают отношения со сверстниками".

Это не просто случайный культурный артефакт. Как и в других странах с высоким уровнем дохода, где относительно низкий уровень тревожности и депрессии, - в Израиле, например, - в Японии существует идеологическая установка на предоставление детям свободы разрешать конфликты и ориентироваться в своем мире без контроля и надзора взрослых. В Японии, рассказала мне Ченцова Даттон, в дошкольных учреждениях часто устраивают тайники на игровой площадке, специально предназначенные для того, чтобы дети могли играть без надзора взрослых.

"Когда они учатся в школе, учителя считают, что некоторое количество времени, проведенное под присмотром и в общении со сверстниками без вмешательства взрослых, очень полезно и важно для развития", - говорит она. На их игровых площадках часто встречаются маленькие валуны и ручьи". Не боятся ли японские учителя, что дошкольник может пораниться? В этом-то и дело. Они хотят, чтобы небольшие казусы, поцарапанные коленки, мокрые носки "помогали детям научиться лучше регулировать ситуацию, когда они чувствуют сигналы "это может быть рискованно", и они знают, как на это реагировать".

Я со смущением подумал о школе, где учится моя дочь, и о том, как помощник директора, покраснев от гордости, рассказывала мне, что она только что разработала новые правила игры в гандбол, "чтобы девочки перестали спорить, когда одна из них выбывает из игры". Благодаря новым правилам, которые ввела наша помощница директора, ни один ребенок никогда не выбывал из игры, ставки на игру упали, и веселье тоже; дети перестали в нее играть. И они потеряли еще одну возможность разрешать конфликты самостоятельно.

Восемь лет - официальный возраст, когда школьники в Израиле должны сами добираться до школы, если нужно, на автобусе. Я рассказала об этом Ченцовой Даттон, которая уже знала об этом, поскольку изучала отношение к детской самостоятельности в Израиле.

В американских дискуссиях о развитии детей принято говорить о формировании у них жизненных "навыков", как будто такие вещи приобретаются в одиночку: например, хороший замах для игры в гольф. Но путь из школы домой - это совсем не то, обнаружила Ченцова Даттон, проследив за прогулками израильских детей. "Они общаются со сверстниками, подсказывают дорогу туристам, заходят в булочную, покупают хлеб, сидят, перекусывают. И это своего рода чувство компетентности. Типа: "Я знаю, как ориентироваться в этой среде". "

То, что она видит и изучает в кампусах американских колледжей, прямо противоположно. Студенты говорят ей: "Послушайте, к тому времени, когда мои родители сочли, что мне безопасно играть на улице, мне было уже тринадцать, и я не испытывал никакого интереса к играм на улице. Этот период был полностью пропущен. Его никогда не было".

Лечение подростковой тревожности с помощью доз независимости

Ленор Скенази, автор книги Free Range Kids, возглавила движение Let Grow, основанное на простой интуиции: дети не знают, на что они способны, если мы не даем им свободу и риск попробовать. Дети, которые чувствуют, что у них ничего не получится, - несчастные и боязливые дети. Растущее количество исследований подтверждает это.

Тревожные и депрессивные расстройства связаны с невротизмом - негативной гиперреактивностью на окружающую среду. Самостоятельная деятельность может способствовать благополучию детей за счет кратковременной радости и долговременного привыкания к рутинным стрессорам жизни.

Один из ведущих американских академических психологов Питер Грей, соучредитель организации Let Grow, считает, что снижение самостоятельной активности детей и подростков школьного возраста за последние пять-шесть десятилетий является "главной причиной" ухудшения их психического здоровья. В совершенно новой научной статье, посвященной анализу огромного количества исследований, Грей приходит к выводу, что игры без присмотра, рискованные игры и самостоятельная деятельность, в которой молодой человек вносит вклад в благополучие группы, приносят немедленное счастье и способствуют долгосрочной психологической устойчивости. Ни одна из этих выгод не связана с контролируемыми играми, которые, с точки зрения психологической устойчивости или немедленной радости, вовсе не являются "игрой".

В недавнем исследовании Ченцова Даттон и ее команда опросили студентов из Турции, России, Канады и Америки и попросили их описать "рискованные" или опасные события, с которыми они столкнулись за последний месяц. Она обнаружила, что американские студенты гораздо чаще преувеличивают риски, связанные с обыденными событиями - одиночеством на улице или поездкой в Uber, и менее способны отличить реальную опасность от воображаемой. «И турецкие, и российские студенты рассказывали о том, что были свидетелями событий, связанных с реальным риском: жестокие драки в общественном транспорте; опасные условия вождения, вызванные пьяными водителями; агрессивное преследование женщин на улице» по словам журналиста, ознакомившегося с исследованием. Американские студенты, так и не научившиеся управлять социальным риском или вредом, были более склонны испытывать тревогу из-за рутинных происшествий в обычной жизни.

Американские родители будут сопротивляться. Они будут настаивать на том, что предоставляют своим детям всевозможную независимость. Но, как отмечает Ченцова Даттон, ни один из вариантов выбора, которые американские родители обычно предоставляют своим детям, не связан с реальной опасностью или риском, а значит, не дает удовлетворения от потраченной энергии и реализованных достижений. "Американцы предлагают детям смехотворное количество вариантов, совершенно безопасных, но ни один из них не является влиятельным. Что ты будешь пить? Что ты будешь есть? Красная рубашка или белая? Дать детям ощущение: "Я командую, я главный. Я решаю, я влияю". "Но все это безопасные, контролируемые и тривиальные варианты.

Это в точности описывает те вопросы, которыми родители постоянно забрасывают детей, как полдюжины теннисных мячей, брошенных, чтобы отвлечь их. И это именно то, что советуют многие книги по терапевтическому воспитанию: Чтобы избежать конфликта с ребенком, который не хочет делать то, о чем вы его просите, предложите ему выбор: "Сегодня ты должен идти в школу, но ты можешь выбрать, какую музыку мы будем слушать в машине". В прошлом году учитель математики моих сыновей регулярно задавал десять задач на дом из листа с двадцатью: Ученики могли выбирать, какие десять задач решать. Новая эра выбора и свободы! Вы слышите, как поют люди? Нет? Я тоже.

По словам Ченцовой Даттон, такие манипуляции могут на мгновение отвлечь детей и заставить их подчиниться, но в конце концов уловки заканчиваются. Дети понимают, что их опекают. "И я думаю, что когда они поступают в колледж или в старшую школу, может быть, даже немного раньше, они понимают, что все это был ложный выбор, что в их жизни не было никакого влиятельного выбора".

"Какой выбор будет влиятельным?"

"То, что они решат без участия родителей, может привести к тому, что с ними случится что-то очень хорошее или очень плохое".

Вот несколько решений, которые мы когда-то (но больше не) предоставляли подросткам в Америке: Поступать ли в колледж. (Нет, все идут.) С кем встречаться. (Спорно, никто не встречается.) С кем дружить. (Мама выбирает.) Чем заниматься. (Мама выбирает.) Как добраться до школы. (Мама довезет.) Даже как быть другом. (Консультанты и учителя теперь интересуются этим и предлагают коррекцию).

В своей клинической практике профессор психологии и когнитивно-поведенческий терапевт Камило Ортис, основываясь на схожей интуиции, начал лечить тревожных подростков, добиваясь от них независимости. "Когда родители висят над детьми и не дают им самостоятельно исследовать окружающий мир, они способствуют развитию многих процессов, которые ученые назвали причинами тревоги", - пишет он. "Дети, которые не практикуют независимость (да, это навык, который ослабевает без практики), менее уверены в себе, имеют худшие социальные навыки, менее терпимы к неопределенности, хуже решают проблемы и менее жизнестойки".

Ортис считает, что акты независимости могут помочь облегчить даже не связанные с страхи. Говоря о своем методе работы с детьми, он шутит: "Боишься темноты? Сходи в гастроном и купи мне полкило салями". По его словам, чувство собственной значимости, возникающее у ребенка после выполнения такого задания, делает его сильнее во всех смыслах: он становится смелее, менее тревожным, охотнее пробует то, что трудно, и, что примечательно, не становится постоянной обузой для своих страдающих родителей. Пока, по его словам, результаты многообещающие.

Как выглядит настоящая независимость

Как и Япония, Израиль считает своей обязанностью воспитание самостоятельности у детей. Родительские собрания обычно проводятся в присутствии ребенка, чтобы он мог слышать, что о нем говорят. Когда родители-иммигранты пытаются возить детей в возрасте от восьми лет в школу или поручают им задания, которые, по мнению израильтян, должны выполнять дети, израильские учителя порицают родителей за то, что они фактически надели скобки на здоровую ногу.

Я знаю это не только от Ченцовой Даттон, но и от моей невестки, которая недавно перевезла свою семью в Израиль. Когда она попыталась нанять инструктора по вождению для своего шестнадцатилетнего сына, ей ответили: "Нет". "Извините, но вашему сыну нужно нанять меня. Он мой клиент", - сказал мужчина.

От других родителей она узнала, что в день, когда ее сына, моего племянника, призовут в армию, одним из первых вопросов, который ему зададут, будет: "Как ты сюда попал?". Если он ответит: "Меня подвезла мама", - элитные части забракуют его заявление. Им не нужны бездельники.

Иногда, рассказала мне моя невестка, Армия обороны Израиля сообщает молодым новобранцам ошибочный адрес, чтобы проверить их способность справляться с трудностями. Армия и израильское общество в целом считают, что обязаны заставлять молодых людей справляться с неожиданностями. Они считают это необходимой подготовкой к жизни, полной неприятных сюрпризов.

Когда молодежные группы средних школ ставят спектакли в Израиле, постановками полностью руководят студенты. Что также означает, что они довольно ужасны. Но они не рассчитаны на родительскую аудиторию. Они рассчитаны на детей.

Представьте себе, если бы мы так управляли школами: пусть дети получают плохую оценку, исключаются из команды или ставят дилетантский спектакль, чтобы они могли извлечь из него уроки и в следующий раз сделать лучше. (На самом деле, до недавнего времени так и было. Журнал Seventeen 1940-х годов доказывает это. Все мероприятия и спектакли проводятся исключительно студентами.) В отличие от этого, в одной из наших местных частных школ в Лос-Анджелесе есть школьная рок-группа, в которой поет директор. Звучит заманчиво.

Но что еще важнее, это просто не очень хорошо для детей. Природа "любит маленькие ошибки", как пишет Нассим Николас Талеб в книге Antifragile. Ошибки, по сути, прокладывают путь к человеческому величию. Все образование зависит от них, научный метод предполагает их, рост и эволюция требуют их. Это не означает отказ от стандартов: ошибки означают, что стандарты должны быть высокими, а некоторые попытки должны опускаться; пусть баллы отражают реальные способности. Умеренный стресс повышает работоспособность.

Катастрофические ошибки - это просто катастрофа. Вы же не посылаете ребенка на поединок с ножом, чтобы закалить его.

И, возможно, именно поэтому социальные сети так вредны для нашей молодежи: это поединок на ножах в борьбе за человеческий статус. В ней есть риск, с которым никто из нас не может справиться, особенно наши социально чувствительные подростки. Мы - и они - готовы справиться с мелкими социальными ошибками, в результате которых над нами смеются пятнадцать других детей, а то и весь класс. Но никто из нас не готов к тому, что Сет Роган (9,3 миллиона подписчиков) будет высмеивать наше имя в Twitter. Никто из нас не готов к тому, что нашими унижениями будут делиться тысячи или миллионы людей. Никто из нас не создан для этого, и это слишком разрушительно, чтобы быть полезным.

Ченцова Даттон выросла в России - стране, которая воспитывает в детях самостоятельность. Каждый год в качестве подарка на день рождения родители увеличивали допустимые пределы ее самостоятельного бродяжничества. Каждый год они разрешали чуть больше риска, чуть больше шансов на опасность - и, обязательно, на обучение и рост. Каждый год они манили ее чуть большим взглядом на радости взрослого мира.

О том, что чувство собственной значимости в мире тесно связано с ощущением того, что мы сейчас называем благополучием, мы знаем уже очень давно. Как может не улучшить общее самочувствие ребенка ощущение его компетентности в мире?

Когда мы приучали детей к миру взрослых - постепенно поручая им работу по дому, внеклассные занятия и позволяя проводить часы без присмотра со сверстниками, - они стремились к большему. Больше свободы, больше ответственности. Но сегодня вместо этого мы изменяем мир взрослых вокруг них, чтобы сделать его более приемлемым для ребенка.

Вот лишь один из недавних примеров: компании, производящие продукты питания и напитки, переделывают все блюда, превращая их в пальчиковую еду, чтобы угодить поколению, которое не хочет развивать взрослые вкусы, предпочитает более сладкие напитки ярких цветов и по-прежнему хочет потреблять их как малыши. "Пожилые любители пива могут похвастаться тем, что им пришлось потрудиться, чтобы полюбить горьковатый вкус пива, точно так же, как они пытаются полюбить вкус кофе, оливок или темного шоколада, - сказал один из руководителей отдела маркетинга изданию Wall Street Journal. Но молодые поколения этого не делают, сказал он.

Победители Великой депрессии

Хотите знать, какие дети лучше всего пережили Великую депрессию? Это были не самые бедные дети, которых иногда бросали родители, не имевшие возможности их прокормить. И не самые богатые, на чью жизнь Депрессия не оказала никакого влияния. Согласно замечательному лонгитюдному исследованию 167 детей начальной школы из Окленда, Калифорния, дети, которые лучше всего пережили депрессию, принадлежали к третьей группе: дети из среднего класса, которые устраивались на работу, носили вещи из рук в руки, брали сдельную работу или подрабатывали, экономили деньги, выполняли дополнительную работу по дому.

"Мужчины и женщины из обездоленного среднего класса чаще оценивались как относительно свободные от симптомов, чем не обездоленные, а также получали более высокие оценки по таким параметрам, как сила эго, интеграция импульсов и стремлений, использование личных ресурсов и способность к росту. Они характеризовались как более стойкие, уверенные в себе и менее оборонительные."

Дети, которым пришлось пожертвовать собой в этот период, в итоге обрели более высокую трудовую этику и ускорили вхождение во взрослый мир. Умеренные лишения и жертвы, вызов, независимость, риск, который приходит с автономией, - все это оказалось очень полезным для этих детей.

И все же стиль воспитания моего поколения характеризуется противоположным: приспособлением. Родители работают сверхурочно, чтобы создать бесшумный, дезинфицированный, безболезненный террариум для детей, которые потом не могут вынести мир за его пределами.

"Я считаю опасным заблуждением в области психической гигиены предположение, что человеку в первую очередь необходимо равновесие... состояние без напряжения", - писал великий австрийский психиатр и человек, переживший Холокост, Виктор Франкл. "Если архитекторы хотят укрепить ветхую арку, они увеличивают нагрузку, которая на нее ложится, ибо таким образом части прочнее соединяются друг с другом".

Если вы хотите укрепить мышцы человека, вы заставляете его заниматься спортом. Вы не укрепите ребенка, если побежите к врачу за диагнозом и будете требовать от школы, чтобы ему предоставили жилье. И вот самый важный момент: вам не нужно ничего делать, чтобы добиться этого. Вам не нужно ранить чувства ребенка, чтобы укрепить их. Вам просто нужно перестать вмешиваться. Перестаньте контролировать ее отношения в надежде, что никто и ничто в окрестностях никогда не заставит ее чувствовать себя хоть немного плохо. Проект обречен на провал. Патогенные микроорганизмы всегда пробираются внутрь, даже в самые стерильные помещения. Лучше выработать иммунитет.

Лошадь заходит в бар

Современные родители могут быть прощены за то, что не помнят, что такое юмор. Из всех гнилых черт наших книг по воспитанию детей, они почти одинаково мрачны и лишены юмора. Господи Боже мой, эти паршивые книги сделали каждый момент общения с нашими детьми тяжелым и серьезным. Приемы, которые нужно отрабатывать, ситуации, которые нужно отслеживать, проблемы, которые нужно распознавать, извинения, которые нужно приносить, если мы не смогли сделать все вышеперечисленное. Они рисуют мир суровости, где ставки высоки и царит уныние.

Но если вы хотите дать своему ребенку одну из лучших защит души в непредсказуемом мире, сбросьте бдительность, хотя бы на этот раз, и позвольте вещам снова быть забавными.

"Юмор был еще одним оружием души в борьбе за самосохранение", - заметил Франкл, пережив Освенцим. "Хорошо известно, что юмор, как ничто другое в человеческом организме, может позволить себе отстраненность и способность возвыситься над любой ситуацией, пусть даже на несколько секунд."

Я стараюсь не давать позитивных советов, поскольку мы все так в них погрязли. "Смейтесь со своими детьми" - звучит как позитивный совет. Но это не так. Юмор - одна из самых естественных защит психики. Это цензура, которая требует контроля. Если вы хотите подавить юмор, вы должны создать правила и обеспечить их соблюдение. В противном случае мы, люди, будем смеяться и подшучивать практически над всем.

Юмор - это принятие неожиданного. Это один из лучших психологических инструментов, позволяющих превратить бесконечный конвейер мелких разочарований жизни в веселую забаву.

Вы не одиноки на этом пассажирском рейсе

Около года назад я летел на самолете, сидя за американской семьей из четырех человек - двое родителей и две маленькие девочки. В середине полета девочка лет восьми издала такой пронзительный крик, что мои барабанные перепонки словно проткнули острым предметом.

Ее отец, рыжеволосый и бородатый великан, попытался успокоить ее. Он спросил ее, в чем дело. Он поинтересовался причиной ее гнева на младшую сестру. Он посоветовал младшей не щипаться и не делать того, что она натворила. Он призвал их помириться.

Он ни разу не упомянул о других пассажирах самолета. Он не сказал ни одной из этих девочек, что, когда они кричат, они могут потревожить девяносто других людей. Он ни разу не упомянул, что мы все находимся в одном пространстве в воздухе, и у нас у всех есть задача: быть хорошими соседями на протяжении всего путешествия. Он никогда не тревожил своих дочерей мыслями о нас.

Я рассказала об этом Ченцовой Даттон, чтобы узнать, что подумают об этом японские родители. "Для любого представителя более коллективистской культуры это просто безумие", - сказала она.

Наши дети не знают, что они связаны с другими людьми, потому что мы им об этом не говорим. Мы говорим им, что они такие совершенные маленькие индивидуумы, что они могут кричать в самолете, как будто они одни. Вот онтологическая проблема, усугубляющая моральную: солипсизм, которому он учит, прививая идею, что дети - свободные радикалы, не привязанные к социальному миру. Когда все хорошо, когда они счастливы, это может быть прекрасно. Но когда им трудно, им не к кому обратиться - нет даже ощущения, что есть кто-то, кому они действительно небезразличны, помимо их родителей.

Мы не создаем для детей паутину стабильных отношений. Мы выбираем для них самых лучших, отобранных вручную друзей, исходя из наших предпочтений, в разных местах, как если бы мы собирали камни на пляже. Но если посмотреть на общества с очень высоким уровнем патологической депрессии, говорит Ченцова-Даттон, то можно выделить две вещи: высокая ценность индивидуализма и высокая реляционная мобильность (то есть большая текучесть персонажей, населяющих вашу жизнь).

Подумайте на минуту о жизни наших детей сегодня: они не общаются с соседскими ребятами, или кузенами, или многочисленными братьями и сестрами, или даже со множеством одноклассников, которые сопровождают их всю школу. У них есть дети, с которыми они встречаются в шахматном клубе; дети из бейсбольной команды; друзья из первого класса; друзья из второго класса - никто из них не знает друг друга. Мы каждый год меняем состав их классов, полагая, что это поможет им найти новых друзей.

"В итоге они получают крайне фрагментированный набор отношений", - сказала мне Ченцова Даттон. "Вместо интегрированной, стабильной группы друзей, где вы знакомитесь друг с другом, общаетесь в течение длительного времени, ожидаете стабильности и развиваете отношения, которые качественно отличаются в плане того, что они могут предложить, чтобы поддержать вас, когда дела идут не так хорошо. И вот когда эти дети вступают в подростковый возраст с его обычными стрессовыми факторами, им не хватает стабильной сети поддержки".

Мексиканские иммигранты в Америку, у которых дела с психическим здоровьем обстоят гораздо лучше, чем у американцев с аналогичным социально-экономическим положением, тем хуже, чем более аккультурированными они становятся в американской жизни. И один из способов, которым исследователи объясняют этот "латиноамериканский парадокс психического здоровья", заключается в культуре, которую они приносят с собой, что заставляет их формировать относительно стабильные и прочные социальные сети.

Я живу в Лос-Анджелесе, где проживает более полумиллиона иммигрантов из Центральной Америки. И когда, например, два сальвадорца или гватемальца здороваются друг с другом, то сразу же интересуются, откуда именно родом каждый из них. Они выясняют, с кем у них есть общие знакомые, какую церковь посещает каждый из них. Если они общались раньше, даже один раз, они спрашивают о семьях друг друга и действительно слушают ответы.

Когда они встречаются снова, то проверяют, как идут дела в жизни друг друга; их культуры поощряют эту человечность и порядочность. Это учит их вкладываться друг в друга. Если бы вы встретились с ними, не зная ничего, вы бы заподозрили, что те, кто только что встретился, дружат уже много лет.

Все это когда-то обеспечивали семьи и районы. У наших детей этого нет. У них нет стабильной сети связей, которые заботятся о них или действительно знают их. Наш постоянный акцент на уникальности наших детей укрепляет это чувство, что они должны быть заняты только собой. Что они сами по себе - совершенно индивидуальные личности. Что они очень одиноки.

Расширенная семья (да, эти люди)

У моего свекра, выросшего на калифорнийской скотоводческой ферме, есть смехотворная, волнующая традиция общения с внуками. За много лет до того, как внукам исполняется шестнадцать лет - когда им одиннадцать или двенадцать, - он отвозит каждого из них в отдаленный район и учит водить машину. С того момента, как моим сыновьям-близнецам исполнилось девять лет, я начал бояться их очереди за рулем.

Я люблю своих сыновей и доверяю им самые разные вещи. Они регулярно устраняют всевозможные неполадки с компьютером в доме, а когда мне нужно, чтобы кто-то следовал указаниям и собрал торцевой столик, лучше их никого нет. Но я также знаю их, ну, целую вечность. Они регулярно нажимают на кнопки, не разобравшись, что эти кнопки делают. Они опрокидывают всевозможные стекла, а если видят педаль, то я очень сомневаюсь, что им можно доверять, чтобы они ее не растоптали.

Они могут пострадать. Они могли причинить вред другим. Риск был велик. Польза сомнительна. Деятельность незаконна.

Я отвечал за их безопасность. Позволить им управлять двухтонным автомобилем вместе с дедушкой казалось прямо противоположным решением. Они ни за что не сядут за руль.

Но однажды, когда я начала размышлять над этой книгой, на меня снизошло озарение: А что, если дело не во мне? Что, если мой комфорт был не единственным соображением, которое я принимала во внимание? Возможно ли, что, запрещая им общаться с дедушкой, я лишаю их чего-то большего?

Я вспомнил разговор с гарвардским психиатром Гарольдом Бурштайном, чьи родители пережили Холокост и спаслись из Лодзинского гетто, спрятавшись в канализационных трубах. Бурштайн рассказал мне, что во время Холокоста, на самых низких ступенях жизни его отца, его поддерживали богатые воспоминания о семье, которые крутились в его голове, как кинокатушка.

Многие из молодых пациентов, которых Бурштайн принимает в Гарварде, очень мало знают о своих семьях. Это делает их особенно уязвимыми, говорит Бурштайн, когда они сталкиваются с жизненными трудностями. "В них очень много неуверенности в себе, в том, кто я такой?" - говорит он о молодых взрослых пациентах, которых он наблюдал в последнее десятилетие. "В значительной степени это связано с тем, что они не могут связать себя с прошлым, не могут ощутить непрерывность жизни. Чувство, что будущее неизвестно, настоящее - это вызов. А прошлое - это загадка".

Когда мы чрезмерно ограничиваем общение или деятельность дедушки с нашими детьми, а тем более полностью их исключаем, мы мешаем нашим детям почувствовать, что они - самые новые стебли Пандо, осиновой колонии с единой корневой системой, опутывающей землю. Мы прерываем естественное ощущение того, что: Я - это не только я. Я ухожу далеко в прошлое. Люди из моего рода сталкивались с гораздо худшим и выжили. Я тоже смогу.

Когда вы подтверждаете естественную склонность детей считать свои проблемы уникальными и важными, когда вы не рассказываете им о том, что их собственные бабушки и дедушки пережили трудности, вы лишаете их способности рассматривать свои собственные страдания в контексте. Вы лишаете их единственного эмпирического доказательства того, что их генетический материал жизнеспособен. Вы лишаете их семейной паутины, одного из величайших источников смысла для человечества. Вы заставляете их видеть свои проблемы в изоляции и встречать трудности в одиночку.

Одно из худших последствий нашей сосредоточенности на нынешних чувствах, умышленного отказа от исторической перспективы и профессионализации воспитания детей - это то, что мы обесценили все, что могли предложить бабушки и дедушки. Мы стали считать их отсталыми, расистами, грубыми - слишком игривыми, недостаточно игривыми и слишком склонными апеллировать к тому, чем руководствовались их собственные родители. Мы корректировали их общение с нашими детьми, строго ограничивали его или вовсе запрещали.

Дедушка и бабушка не были идеальными. Дедушка говорил все неправильные вещи, показывал неправильные фильмы и учил детей неуместным шуткам. Он заставлял их работать с инструментами, которые были опасны, и давал слишком мало наставлений. Бабушка готовила все неправильные блюда (вы же знаете, что Эйден плохо переносит молочные продукты!) и исправляла плохие манеры детей за столом так, что это казалось нам чрезмерным.

Но дети пережили все это, и они стали жестче, зная, что могут справиться со взрослыми, которые не следуют сценарию, навязанному им мамой. Дети получили нечто такое, что нелегко было представить из стольких отдельных частей: связь.

В конце концов, я разрешил своим сыновьям поехать с дедушкой не потому, что считал это хорошей идеей. Я не "дала разрешение". Я просто позволила этому случиться. И вот у моих сыновей осталось это бурное, волнующее воспоминание с дедушкой, который не будет рядом вечно.

Может быть, совместное с кузенами переживание этого странного обряда, который никто из родителей не смог бы обеспечить, поможет им почувствовать себя менее одинокими, когда они отправятся в неопределенное будущее. Возможно, этого будет достаточно, чтобы побудить их позвонить кузену, когда им нужно будет с кем-то поговорить, или предложить помощь, когда кузен будет в ней нуждаться. Может быть, все эти бессистемные семейные праздники и шумные семейные дни рождения внушают детям необходимость проявлять заботу о других, находить юмор в нелепом, подавлять раздражение по поводу мелких неудобств, связанных с тем, что бесчувственные люди достают друг друга назойливыми вопросами. Возможно, это поможет им научиться использовать это раздражение с пользой (например, помочь погрузить подносы с лазаньей в машину или подтолкнуть бабушкину коляску) и лучше выверять реалистичные ожидания относительно того, что ждет их каждый день. Возможно, абсурдный, трогательный театр расширенной семьи также дает стадный иммунитет против отчаяния перед лицом неизбежных трудностей. Расширенная семья стоит того, чтобы страдать только по этой причине.

Но не верьте мне на слово. В самом продолжительном и всестороннем психологическом исследовании благополучия взрослых, проведенном в рамках Гарвардского грантового исследования, было обнаружено, что пять наиболее эффективных черт, связанных с более высокой удовлетворенностью жизнью, включают: альтруизм (внимание к другим); юмор; сублимацию ("поиск приятных альтернатив фрустрации и гневу"); предвидение ("реалистичное отношение к будущим проблемам"); подавление (да, сохранение жесткости перед лицом неприятных мыслей и событий). Каждая из этих пяти черт подразумевает менее серьезное отношение к собственным чувствам. Жизнь с дядями, тетями, двоюродными братьями и сестрами, бабушками и дедушками помогает во всех этих случаях.

"Секрет жизни заключается в хороших и прочных интимных отношениях и дружбе, - резюмировал профессор психиатрии Йельского университета Чарльз Барбер, анализируя результаты исследования. Куча людей, которых вы любите и которые любят вас в ответ на протяжении всей жизни".

Глава 12

. Ложки наружу

Если вы сегодня подросток, вы гораздо меньше общаетесь с друзьями лично - на час меньше в день, чем предыдущее поколение. Вы слышали меньше личного смеха, меньше личных шуток, видели меньше личных слез, но и имели гораздо меньше поводов для прикосновений - гораздо меньше поцелуев и объятий, чем любой подросток с тех пор, как исследователи начали фиксировать эти вещи. Гораздо меньше возможностей совершить ошибку, расчувствоваться, извиниться, вырасти.

Ваши родители наблюдают за каждым аспектом вашей жизни, который разворачивается в социальных сетях, и если с вами или вашими друзьями что-то случается, они узнают об этом сразу же после того, как узнаете вы. Не существует частного детского мира с низкими ставками: ваши родители, постоянно подключенные к WhatsApp, знают о каждом ребенке, пойманном за курением в школе, через несколько часов после того, как это произошло. Они проводят вас через все ссоры, все конфликты с учителями, все недоразумения с друзьями. По умолчанию родители - ваши лучшие друзья.

Ваши родители посещают каждую тренировку и игру и регулярно общаются с вашими тренерами и учителями. За пределами Интернета вам негде шутить и экспериментировать без их ведома, поддержки, подбадривания и обратной связи.

Ваши бабушка и дедушка живут далеко. Вы не очень хорошо их знаете, а болтовня, никогда не практиковавшаяся, дается нелегко. Ваши родители, очевидно, предпочитают, чтобы вы получали указания от взрослых, которых они наняли и которые им подчиняются.

Каждый день насыщен занятиями под руководством взрослых, которые оценивают ваши успехи. Они говорят вам, когда вы совершенствуетесь, а когда нет. Они сообщают о дельте вашим родителям: "Ее прыжки на руках стали более четкими, но нам еще нужно поработать над бревном". За вами всегда, во всем, что вы делаете, наблюдают обеспокоенные взрослые.

Вы спите меньше, чем все предыдущие поколения подростков, - гораздо меньше, чем вам нужно. В некоторые дни вы так устаете, что кажется, будто на вас нет целого слоя кожи. Беспокойство не дает покоя.

Многие из ваших друзей пробовали резать или использовать другие творческие формы самоповреждения. Когда вам плохо, самоповреждение появляется как вариант. Это часть лексикона: способ сказать: "Спросите, как у меня дела". Телефоны доверия для самоубийц рекламируются в вашей школе гораздо чаще, чем на выпускном. До боли очевидно, что школьный консультант постоянно вынюхивает детей на предмет суицида, как немецкая овчарка на охоте за пластиковой взрывчаткой.

Родители и учителя не на шутку обеспокоены вашим психическим здоровьем. Половина ваших друзей ходит к психиатрам, принимает психиатрические препараты или и то, и другое. Ваши родители обеспокоены настолько, что наняли психотерапевта, который беседует с вами каждую неделю. "Нет неправильных ответов", - уверяет вас женщина в растянутых черных брюках и пластиковых очках под тихое журчание фонтана с водой в помещении. Но, оказывается, есть много неправильных ответов - некоторые из них приводят к диагнозу. Как бы хорошо вы ни провели неделю и как бы хорошо ни следовали советам терапевта, она никогда не скажет: "Вы исправились! Нет необходимости возвращаться".

Диагноз у вас уже не меньше года; он стал казаться вам такой же частью , как ваше собственное имя. Ваши родители испытывают явное облегчение от того, что у вас появилось обозначение того, что с вами не так. У большинства ваших друзей тоже есть диагноз. Он работает как амулет; вы начинаете подозревать, что он может быть самой важной вещью в вас. Но еще он заставляет вас чувствовать себя как стекло с трещиной от звездочки - поврежденным навсегда. Вы никогда не станете несущим предметом, достаточно сильным, чтобы нести других.

Ваш психотерапевт предлагает медикаментозное лечение, и педиатр с радостью соглашается. Лекарства делают вас спокойнее и не дают разбиться, но иногда вы жалеете, что не приварили колесики. Кто знает, на что вы способны без них? Вы так долго принимали SSRI, что трудно сказать.

Вы набрали лишние килограммы. Вы ничего не можете с этим поделать: наркотики делают вас менее сдержанным по отношению к еде. Они убили ваше сексуальное влечение. Вы даже не уверены, что это имеет значение. Вы проводите гораздо больше времени на диване. Вы больше не чувствуете себя виноватым в этом, но вы также гораздо менее склонны к тому, чтобы сдвинуться с места.

Когда вам приходится ждать чего-либо - прихода еды, начала шоу, разговора с другом - ваша кожа начинает зудеть. Вы всю жизнь привыкли считать ожидание невыносимым. Вы носите в кармане машину для аккомодации, которую можно было бы назвать устройством для руминации. Она загоняет вас все глубже в лес собственного разума, где вас преследуют тени: бывший парень, которому вы были не нужны, вечеринка, которую вы пропустили, бесчисленные способы, которыми вы не подходите друг другу.

Смартфон выполняет любую вашу прихоть, и это кажется прекрасным, но потом становится намного сложнее приспособиться к миру, который не поддается клику. Все реальное также разочаровывает. Ни один друг не может быть таким же смешным, как видео, которое вы можете посмотреть на телефоне. Ни одна девушка не может быть такой же сексуальной, как бесконечный подиум в вашем кармане. Вы можете встретиться с кем-нибудь за пиццей, но одним движением руки она будет доставлена к вашей двери; "бесконтактная доставка" означает, что вам даже не нужно разговаривать с разносчиком пиццы.

Иногда с одноклассником вы теряете бдительность и обмениваетесь сообщениями , чего делать не следует. Это была всего лишь шутка, но она никогда не бывает просто шуткой. Друзья сохраняют все, что вы говорите, в скриншотах. Вы делаете то же самое, чтобы сдерживание взаимного гарантированного уничтожения применялось учителями, администраторами и приемными комиссиями колледжей.

Вы редко проводили целый день с подругой, которая уделяла вам все свое внимание. Вы не знаете большинства ее секретов, а она не знает ваших; она уже поделилась своими самыми сокровенными переживаниями с психотерапевтом. Повторять все это снова кажется бессмысленным.

У вас все равно нет времени на друзей. Ваша неоплачиваемая стажировка на полный рабочий день отнимает каждую лишнюю минуту: пять, шесть, восемь часов в день - настройки не врут - на то, чтобы смотреть в свой телефон.

"У меня хреновое психическое здоровье", - сообщаете вы в групповом чате. Другие говорят, что у них тоже. Вы не можете поверить, что в вашем возрасте у вашего отца была настоящая работа. Вы не чувствуете себя готовым к чему-то подобному.

Вы знаете только эту чрезмерно управляемую, телячью жизнь. Время от времени вам приходит в голову мысль: Что, если риск - это единственный способ почувствовать себя готовым? Что, если решение проблем с психическим здоровьем подростков заключается в том, чтобы перерасти подростковый возраст? Это может объяснить, почему нескончаемый парад приспособлений и вмешательств, растягивающих детство, как ириску, только продлевает ваши мучения.

Для родителей: Размышления о цели детства

Когда у вас появляется ребенок, меняется все. Не только ваш распорядок дня, домашнее хозяйство, круг друзей или места, где вы отдыхаете. Вы обретаете опору в человеческом обществе: вы становитесь чьей-то матерью или отцом.

Вы - тот, о ком плачет ребенок, когда ему больно или плохо. Вы, сжимающий подлокотник и подавляющий крики, когда она учится водить машину. Тот, кто каждую ночь ложится спать с телефоном рядом, включенным на полную громкость, в ожидании новостей о том, что она благополучно добралась до места назначения, получила работу, которую так хотела, или родила собственного ребенка.

Вы - кто-то в этом мире, потому что вы - все для своего ребенка. Когда она задумывается о том, как должен вести себя взрослый человек, ее мысли неизменно обращаются к вам. Даже если она захочет отойти от вашего примера, вы навсегда останетесь для нее образцом, по которому она будет строить свою жизнь.

Вам не нужны сложные знания о человеческом мозге и его бесконечно сложных системах, чтобы понять, что беспокоит ваших детей. Скорее всего, вам не понадобятся лекарства, изменяющие сознание, чтобы вылечить их. Вам просто нужно желание улучшить жизнь своего ребенка, убрав все плохое и освободив место для хорошего.

Это как в старом анекдоте: Мужчина заходит в кабинет врача с жалобой: "Всякий раз, когда я пью кофе, у меня возникает острая боль в глазу".

Доктор отвечает: "Попробуйте вынуть ложку".

Для решения проблемы не нужен врач. Оно требует лишь изменений в жизни человека: он должен перестать делать то, что ему явно вредит. Климатический алармизм, разговоры о том, что мы скатываемся в фашизм, охота за подавленными травмами, iPhone, терапия, в которой они не нуждаются. Кризис не является органическим. Это то, что мы впустили в дверь.

Нет ничего страшнее для ребенка, чем вид его родителей, которые испытывают страх и тревогу. Когнитивно-поведенческие терапевты эффективно лечат детскую тревожность путем лечения тревожности их родителей, потому что родители часто передают беспокойство детям. Но мы тоже можем передавать спокойствие. Мы можем быть храбрыми ради них, потому что именно этого требует любая жизнь, если она прожита хорошо: чтобы мы смотрели в лицо тому, что нас пугает, чтобы мы пробовали, пробовали и еще раз пробовали - независимо от того, готовы ли мы к этому каждый раз или нет.

Когда вы отключите советы экспертов, когда вы выйдете из Slate Parenting, когда вы установите правила в соответствии со своими ценностями и будете настаивать на том, чтобы ваши дети их соблюдали, вы будете удивлены тем, насколько сильно вам нравятся ваши дети . Потому что на самом деле так и должно быть. Ничто в жизни не сравнится с удивительным приключением, связанным с их воспитанием.

Вы когда-нибудь видели, как молодая мама грузит продукты в машину с малышом на руках? Нет более прекрасного или более захватывающего зрелища. Она устала, занята, у нее столько забот - весь ее мир, зажатый в стальной петле ее руки.

Жеребенок рождается почти готовым к бегу на "Преакнесс". Наши дети приходят в этот мир вопящими некомпетентными. Почему человеческие дети так долго взрослеют? Почему природа создала период затяжного детства?

Насколько я могу судить, цель детства - позволить детям рисковать, получая всевозможные травмы, и отрабатывать навыки, которые понадобятся им во взрослой жизни, пока они все еще находятся в безопасности под крышей родителей. Детство существует для того, чтобы дети могли подвергнуть опасности непредсказуемого друга, проиграть в мяч, противостоять хулигану, взять себя в руки, протянуть руку помощи другому ребенку. Мы хотим, чтобы они рисковали, чтобы им разбивали сердца, чтобы они пробовали, терпели неудачи и, наконец, добивались успеха - и все это в то время, когда мы все еще находимся в соседней спальне.

Вот что такое счастливое детство: переживать все боли взрослой жизни в меньших дозах, чтобы у детей выработался иммунитет к яду душевной боли и потерь. А когда они оступаются, чаще всего им не нужен сеанс со школьным психологом. Им нужно сказать: "Встряхнись". В наших глазах они должны видеть не беспокойство, а веру в то, что у них все будет хорошо. Мы хотим, чтобы все это происходило, пока они молоды. Если же они впервые столкнутся с разочарованием или отвержением, будучи взрослыми, значит, что-то пошло не так.

Родители это знают. Именно поэтому до появления экспертов мы постоянно проводили бета-тестирование своих детей: дразнили, уговаривали, обнимали. Давая им почувствовать боль от игнорирования наших предупреждений, но затем помогая им подняться, отмахиваясь от них, отправляя их в путь.

Именно поэтому отцы сжимают пухлые лодыжки малыша, переворачивают его вверх ногами, подбрасывают высоко в воздух под визгливый смех ребенка. Они готовят ребенка к будущему: намеренно вызывают у него волнение и страх, когда могут справиться с риском, и готовы подхватить его на руки.

Попробуйте убрать ложку. Если бы доктор из анекдота был чуть менее этичен или имел хоть унцию здравого смысла, он бы выписал обезболивающие, назначил магнитно-резонансную томографию и взял бы плату за полную проверку зрения. Необходим был просто негатив: устранение очевидной вещи, причиняющей вред.

Мы позволяли нашим детям пить из кружек, полных таких ложек: iPad, когда они были маленькими, затем iPhone, что было еще хуже. Каждый из них начинал процесс ослабления их внимания, высасывая из них радость от окружающего мира, который мог лишь бледнеть в сравнении с ними. Когда они оставались внутри, в одиночестве, они даже не понимали, что теряют.

Столько технологий привели к бесконечным удобствам. Мы приучили наших детей к жизни, в которой почти все их желания удовлетворялись немедленно: заказать какую-нибудь передачу, остановить ее, как только она наскучит, и заказать следующую; или еду; или новые туфли; или даже лицо друга. Медленный темп более насыщенной, более осмысленной жизни, моменты, которые завязывают разговор - поездка в лифте, ожидание в зале, очередь в кассу, поездка на велосипеде - стали просто невыносимыми.

Школы укомплектовали свои факультеты персоналом по охране психического здоровья и бросились играть в психотерапевта, побуждая наших детей бесконечно думать о своих чувствах - обыденно, формально, не дожидаясь, пока выяснится, есть ли у них проблема. Консультанты так охотно говорили о боли наших детей. Они исследовали и превозносили каждое беспокойство, потому что они занимаются беспокойством.

Недавно я разговаривал с матерью семнадцатилетнего мальчика, которому в средней школе поставили диагноз СДВГ, назначили риталин и заставили посещать психотерапевта. Когда ему не понравилось, как он себя чувствует от риталина, родители с неохотой позволили ему отказаться от него. Но спустя годы, найдя, наконец, области, в которых он преуспевал, и предметы, которые вызывали у него постоянный интерес, он стал возмущаться временем, проведенным на терапии. Он сказал своей матери: "Ходить на терапию - все равно что учиться кататься на лыжах, ориентируясь на деревья".

Если бы школьные эксперты по психическому здоровью действительно хотели восстановить психическое здоровье наших детей, первое, что они сделали бы, - запретили бы смартфоны в течение учебного дня. Доказательства того, что социальные сети вредят самочувствию детей, практически неопровержимы. Но я бы пошел дальше: смартфоны - это приспособление, гизмо, позволяющее избегать и предаваться размышлениям - последнее, что нужно нашим детям, которые стремятся к взрослой жизни. Смартфоны - не единственная сила, заманивающая подростков в порочный круг негативной сосредоточенности на себе, но, пожалуй, самая вездесущая и самая убедительная.

Стоящие консультанты скажут: "Мы не можем работать в такой обстановке. Если вы хотите, чтобы мы помогли вашим детям, первое, на чем мы должны настаивать, - это чтобы все телефоны забирались в начале занятий и не возвращались до конца дня". Что может быть проще? Это немного похоже на то, как если бы школьная медсестра настаивала: "Первое, на чем я должна настаивать, - это запретить курение в кампусе. Курение усугубляет все проблемы со здоровьем. Если вы хотите, чтобы я помогал детям, давайте начнем с создания предпосылок для хорошего здоровья".

Но школьные психиатры лишь в очень редких случаях, если вообще когда-либо, настаивают на запрете смартфонов в своих школах, даже в дневное время. Вместо этого они присваивают себе значительную часть школьной программы и раздают советы по "здоровому образу жизни": Попробуйте медитацию, попробуйте осознанность, попробуйте вести дневник благодарности. Расскажите нам о своих проблемах, и мы сделаем вас лучше. Они ведут себя так, словно ими движет не желание избавить детей от эмоциональных проблем, а стремление расширить собственное влияние.

Терапевты всех мастей ставят диагнозы, не задумываясь о том, к каким неприятностям это приводит: о чувстве собственной значимости, о самоопределении детей. Врачи пичкают детей психотропными препаратами, которые ограничивают их способность чувствовать, справляться и развиваться. И никогда не предупреждают их о сильных симптомах отмены, которые они могут почувствовать, если когда-нибудь захотят увидеть, каково это - существовать в мире без эмоционального снежного костюма.

Наркотики, которые мы даем еще развивающимся умам - двум, трем, даже десяти за раз - заглушают интеллект, приглушают половое влечение, подавляют эмоции, возможно, даже притупляют совесть. Мы отправляем детей в школу такими - раздражительными в одну минуту, зомбированными в следующую. Онемевших от боли и беспокойства, с затуманенным интеллектом и мотивацией, смутно чувствующих, что им не хватает целой жизни - своей собственной.

Слишком долго мы, родители, позволяли этому происходить. Мы стали привязываться к диагнозам, которые ставит нашим детям кто-то, кто не знает их ни на одну миллионную долю лучше, чем мы сами. Неудивительно, что наши дети стали отождествлять себя со своими диагнозами. Мы тоже стали идентифицировать их таким образом.

Мы принижали своих детей, даже не осознавая этого. Мы решили, что они не справятся с теми вещами, которые делали сами, когда выросли. "Ну не может же она отправиться в полет без iPad". Или: "Я не могу отобрать у нее iPhone, он есть у каждой девочки в классе". Или: "Я знаю, что в ее возрасте я оставалась дома одна, но сейчас все по-другому". И так далее. Риски, с которыми мы справлялись без раздумий, мы решили, что они никогда не смогут.

Мы стали смотреть на своих детей, как на этикетку "Факты питания": таксономию расстройств. Во время написания этой книги я внимательно прислушивалась к тому, как родители говорят о своих детях. "Ну, это мой ребенок с СДВГ", - услышала я от нескольких мам. "На самом деле он очень умный и чувствительный, но у него проблемы с сенсорной обработкой", - слышала я снова и снова в ответ на обычные вопросы о том, как поживают их дети.

Один из друзей сообщил о поступлении своего сына в государственный колледж на Facebook следующим образом: "Это нечто, что этот ребенок с дислексией, у которого с самого начала были проблемы в школе, добрался до старшей школы и превзошел все ожидания, включая, смею сказать, и свои собственные".

Я вспомнил нескольких знакомых с дислексией: одна из них была математиком. Она училась в Уортоне, изучала финансы, а затем отправилась на Уолл-стрит, после чего открыла ряд собственных предприятий. Для нас она была подругой, которая организовывала лыжные поездки, уговаривая и договариваясь о серии фантастических приключений, каждое из которых было инновационным и удивительным.

Когда мы называем своих детей теми ярлыками, которые дают нам чужаки, мы позволяем этим экспертам разрушать наши отношения с детьми. Мы позволяем экспертам принижать наше восприятие своих дочерей и сыновей.

Думала ли мама Томаса Джефферсона о нем как о "моем сыне-дислексике"? Или Джон Ф. Кеннеди? Стал бы кто-нибудь из них президентом, если бы это было так? Для родителей неестественно видеть своих детей такими. Ярлыки и бирки иногда полезны для экспертов, но для нас они просто мешают. Они редуктивны и унизительны, и им совершенно не пристало загрязнять родительскую любовь.

Мы думаем о наших детях в соответствии с нашими собственными категориями: мягкость их щек, трепет их рук в наших, запах их волос, когда мы целуем их на ночь. Я знаю одного из своих сыновей по его опереттам возмущения, за которыми спустя несколько минут следуют извинения. Мое представление о нем частично запечатлелось после того, как он внезапно проклял своего брата-близнеца на пасхальном седере. После того как мы отправили его в комнату, мы смеялись до слез.

Он - тот ребенок, который не преминет спросить, как прошел мой день, и действительно выслушает ответ. Он ежедневно изучает статистику "Доджерс" и результаты "Пэкерс", а также их соперников, готовый помочь своим командам своевременной разведкой. По ночам он тихонько напевает себе под нос, отправляясь спать.

Моя дочь до сих пор держит меня за руку, чтобы просто пройтись по дому. Она иголки, она шутит, она вмешивается. Она кричит, когда смеется. Она - наш семейный талисман, и в школе, где учатся дети, каждого из нас знают в основном по его отношению к ней.

Мой второй сын всегда больше всех оберегает меня по причинам, которые я не могу понять и не могу заслужить. Он быстрее всех поднимает для меня тяжести и беспокоится о моей безопасности. Его ум занят множеством каламбуров, головоломок и связных мыслей. Прежде чем уснуть, он должен пересказать мне события дня.

Я могла бы определить своих детей по трудностям, с которыми они сталкиваются, но это кажется предательством даже для того, чтобы определить их. Кто я такой, чтобы решать, что есть вызов? Эти дети действительно мои только на ранней стадии того, чем они станут. Некоторые черты, которые я могу записать в недостатки, в неожиданном контексте окажутся сильными сторонами. Или причиной того, что другой человек однажды полюбит их очень сильно. Многие люди любят своих супругов за их причуды. Я никогда не слышал, чтобы кто-то любил другого за его диагноз.

И я знаю, что мои дети столкнутся с трудностями и болью - эта мысль пронзает мое сердце, как раскаленная игла. Я читаю некрологи. Wall Street Journal заполнен точечными изображениями великих мужчин и женщин, чья бурная жизнь была омрачена бедностью и болью. Мужчины и женщины, которые писали великие книги, основывали важные компании, изобретали необычные вещи, женились и заводили прекрасные дружеские отношения, наполняли свои дома детьми и внуками.

Даже самые лучшие жизни содержат определенную долю боли. Это неизбежно.

Но если мы хотим, чтобы дети познали бесконечную щедрость жизненных удовольствий, мы должны уйти с их пути, а также убрать с их пути технику. Экраны не предлагают общения - во всяком случае, не того, которое наполняет нас. Вашим детям не нужен iPad, чтобы пережить ужин или поездку на машине, так же как и вам. Подростки прекрасно обходятся обычными телефонами. Они не слабее вас - если только вы не сделаете их такими.

Действуйте методом вычитания. Вычистите грязь из пореза, и тело исцелится само. Пока вы не вычтете загрязнения окружающей среды, которые могут мешать вашим детям, - экспертные, технические, мониторинговые, медикаментозные или иные - вы не узнаете, насколько она счастлива или может быть счастлива.

Как понять, стоит ли отдавать своего тринадцатилетнего подростка на лечение? Все просто: не ведите ребенка к психологу, пока не исчерпаете все другие варианты. Если же вы все-таки записали подростка на терапию, изучите психотерапевта так же, как и любого хирурга. Во всех случаях, кроме самых серьезных, вашему ребенку будет гораздо лучше без них. В любых обстоятельствах, кроме самых тяжелых, ваш ребенок получит огромную пользу от осознания того, что вы за него отвечаете - и что вы не считаете, что с ним что-то не так.

Перестаньте позволять интервентам вставать между вами и вашими детьми. Подросткам, страдающим от тревоги и депрессии, очевидно, не помогают существующие и широко распространенные методы лечения психических расстройств. Здоровый подростковый возраст может быть переменчивым и безумным; мы знаем это, потому что пережили его. Сегодня нормальные подростки становятся больными из-за ненужного лечения, которое без разбора назначают наши специалисты по психическому здоровью. Возможно, наиболее коварно то, что эксперты настаивают на том, чтобы приучить наших детей к бесконечной конфронтации с единственным вопросом, перед которым не может устоять ни один психотерапевт: А что ты при этом чувствуешь? Зацикливаясь в юном сознании, этот вопрос усиливает дисрегуляцию, тормозит рост, превращает подростков в малышей, а молодых взрослых - в никогда не готовых к жизни людей.

Профилактическое вмешательство в психическое здоровье - по определению ненужное - задерживает взросление, загоняя молодых людей в карательную петлю размышлений о чувствах, зависимости от лечения и сильного неприятия риска. Это препятствует нормальному процессу выхода из юности и избавления от подросткового раздражения. Мы интерпретируем стул молодых людей как психическое заболевание. Но очень часто это не так. Это недомогание, которое наступает, когда они понимают, что им столько же лет, сколько было их дедушке, когда он женился на их бабушке, и они слишком напуганы, чтобы пригласить девушку на свидание.

Это не кризис психического здоровья. Это ближе к эмоциональному кризису ипохондрии и ятрогенеза. Его причина не в нейроанатомии, а в ослаблении души - страх, разочарование, отсутствие способностей, сгусток ужаса перед собственной пассивностью. Непреложный вердикт, что они не смогли повзрослеть.

Что касается терапевта, который постоянно ставит диагнозы-кандидаты: более чем вероятно, что она не обнаруживает реальной патологии. Возможно, она просто заставляет вашего ребенка думать о себе как о больном и вести себя так, как будто это так и есть.

Немногие, гордые

Иан был старшим юристом в шикарной юридической фирме, где я недолго был заурядным новичком. Блестящий и яростно трудолюбивый, Иан нравился всем. Его единственный недостаток? Он водил пятнадцатилетний Ford Taurus.

Когда Иан стал партнером, фирма обусловила это предложение покупкой новой машины. Партнеры хотели, чтобы он думал, что его машина их смущает, что из-за нее они будут плохо выглядеть перед шикарными клиентами фирмы. Но я подозревал, что на самом деле их не смущала его машина. Они его боялись.

Автомобиль Ияна представлял собой бежевый металлик, доказывающий, что Ияну не важны всевозможные побрякушки. Ему просто нравилась работа. Его нельзя было купить и нельзя было отвлечь. Это внушало его конкурентам нечестивый ужас.

Так и с родителями. Культура придумывает способы принизить нас: за то, что мы не в форме, усталые и изможденные. Мы носим "мамины джинсы", рассказываем "папины шутки" или имеем "папино тело". Непрекращающийся парад статей в New York Times, призванных задокументировать страдания родителей, делает все возможное, чтобы представить нас грустными, бесполезными, жалкими.

Все, кто преследует свои личные цели в отношении будущего поколения, знают, что мы являемся препятствием. Они не могут сравниться с нашей заинтересованностью в том, какими станут эти дети. Они не могут представить себе глубину нашей любви.

Я часто слышу, как эксперты по воспитанию детей говорят о "решении завести детей", как будто рождение детей - это что-то вроде потребительского интереса, сродни выбору лунного люка или руля с подогревом. Это совсем не так. Это призвание, сбрасывание старой кожи и формирование новой. Вы заводите детей не потому, что думаете, что это будет весело, и не потому, что вам нужно новое хобби. Вы становитесь морским котиком не потому, что вам нечем заняться.

Вы заводите детей, потому что чувствуете, что для вас полноценная жизнь требует этого. Такого уровня самопожертвования и непрерывности будущего, бурной радости и пьяной любви больше нигде нет в меню.

Родители знают об этом. Мы избегаем говорить об этом из уважения к тем, у кого нет детей, и из вежливости к тем, кто не может их иметь. Но на самом деле, если вы думаете, что иметь детей - это такое же решение, как и любое другое, то, скорее всего, для этого нет веских причин. Либо все ваше существо склоняется к этому, либо нет.

Но желание иметь детей можно привить, и мы должны постараться. Скажите своим детям: Я привела вас в этот мир, чтобы вы сыграли роль в чем-то гораздо большем, чем вы сами. Это незаменимая нить в шнуре нашей семьи. Не будьте обтрепанным краем шнура.

Мы хотим, чтобы люди в обществе заводили детей не потому, что это обязательно сделает их лучше. Не потому, что дети - это единственный способ внести свой вклад в развитие мира. (Мы хотим, чтобы люди заводили детей, потому что родители - это краеугольный камень любой цивилизации, единственная когорта, которая не может быть скомпрометирована.

Другие люди могут утверждать, что заботятся о нашем общем будущем, но только родителям нужно, чтобы все сложилось хорошо. Мы сделали самые глубокие, самые личные инвестиции: мы выпустили в мир высшее мерило самих себя.

Другие смотрят на нас с жалостью. Они видят темные отпечатки под глазами, серебристые растяжки на бедрах. Но это боевые шрамы.

Ни одно мое личное достижение не сравнится с гордостью в тот день, когда мой застенчивый четырехлетний сын объявил свое имя собравшейся аудитории родителей на своем первом концерте по фортепиано. Я никогда не чувствовала себя настолько близкой к Богу, как в тот день, когда один из моих детей появился на свет, когда я впервые услышала их крики и была уверена, что это может объяснить только чудо. Ни одна волна нежности не сравнится с тем чувством, когда я сжимаю в объятиях любого из своих детей.

Заявления экспертов о том, что они знают - или, что еще более смешно, заботятся - о том, что лучше для наших детей, должны встречаться с насмешкой, презрением и мурашками по коже. Эксперты на свободе, они набирают маленьких пациентов быстрее, чем кто-либо может их вылечить. Они наблюдают за нарастающей волной подростковых страданий и представляют себя в качестве ее решения. Большинство из них следует увольнять на месте.

Уберите ложки: технологии, наведение порядка, наблюдение, постоянные сомнения. Диагностирование обычного поведения как патологического. Психиатрические препараты, в необходимости которых вы не уверены. Экспертные оценки. Изгоните из их жизни всех, кто склонен относиться к вашим детям как к ненормальным.

Они вам не нужны. Они никогда вам не были нужны. И вашим детям почти наверняка будет лучше без них.

Рождение детей - это самое лучшее и достойное, что вы можете сделать. Воспитывайте их хорошо. Только вы можете это сделать.

Благодарности

Если смотреть с определенной точки зрения, то обычная жизнь полна травм. Но на самом деле это не так. Она полна чудес.

Кит Урбан взял меня в клиенты, когда многие литературные агенты боялись ко мне подходить. Я всегда буду делать все возможное, чтобы он и вся команда Javelin смеялись до последнего".

Бриа Сэндфорд из Sentinel верила в эту книгу с самого начала. Ее редакторская проницательность неизмеримо улучшила эту работу. Ее доброта и дружба стали дополнительным бонусом. Адриан Закхейм и вся команда Sentinel и Penguin Random House никогда не ослабляли своей поддержки. Пабло Делькан пришел на помощь в одиннадцатый час, предложив блестящий дизайн обложки.

Дорит Уолдман остра как бритва, полна проницательности и доброго юмора. Без нее я бы не смогла написать эту тяжелую для исследования книгу.

Джонатан Розен - блестящий читатель. Он подтолкнул меня к углублению и доработке этих идей.

Бари Вайс и Нелли Боулз были со мной от начала и до конца, полные ободрения, мудрости и любви.

Ной Поллак помогал при каждой возможности и предоставил в мое распоряжение арсенал документов Parents Defending Education. Что касается школьных опросов, то Райен Стейли помогал щедро и мощно.

Джесси и Яэль Сейдж приютили меня на время исследовательской поездки. Несравненная Салли Сател дала мне советы и познакомила со многими своими замечательными коллегами. Марк Герсон, Лиза Логан, Стефани Винн, Марко Дель Гвидиче, Ленор Скенази, Софи Меламед и Мод Марон качали деревья. Моше Лифшиц провел меня по чужому ландшафту приложений для психического здоровья. Пол Макхью, Леонард Сакс, Ларри Диллер, Рита Эйхенштейн, Стелла О'Мэлли, Дженни Бристоу, Роберт Пондишио, Джеймс Линдсей и Макс Иден предложили мудрость. Р. Кристофер Барден, Кэндис Джексон и Марк Пендерграст улучшили мое понимание технических вопросов в психологии и юриспруденции. Брайан Андерсон постоянно поддерживал меня. Джошуа Коулман подал мне идею названия этой книги.

Мои мать, отец, свекровь и свекор неизменно щедры и великодушны в своей любви. Я ежедневно благодарен за каждого из них.

Когда трое наших детей каждое лето отправляются в лагерь с ночевкой, в доме воцаряется тишина, и я вспоминаю, как много радости проносится вместе с ними, заявляя о себе криком. Все трое категорически возражали против того, чтобы я писал эту книгу. Тем не менее Р подарил мне понимание своего поколения и первоклассные объятия. J - истории, мнения и дар улыбки. Д - объятия и самую лучшую помощь в исследовании, которую когда-либо предлагал десятилетний ребенок.

В каком-то смысле моя жизнь началась в тот день, когда я встретила Зака. Он прочитал все черновики и улучшил каждую идею этой книги, направил меня в нужное русло и заставил смеяться. Наша жизнь так часто напоминает переполненный дом из идишской сказки. И это несет в себе тот же урок: переполненность - это благо, а благо - это смысл.