Уинтер Реншоу Драгоценный враг Вне серии.

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчик: (С 1 - 3 главы) Дмитрий П., (С 4-ой главы) Анна Т., Марина А.

Редактор: (С 1 - 3 главы) Дмитрий С., (С 4-ой главы) Лилия С.

Вычитка: Дмитрий С.

Обложка: Екатерина О.

Переведено для группы: https://vk.com/bookhours https://t.me/bookhours_world

Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Эпиграф

Ни на мгновенье, ни на вдох,

Я не был чьим-нибудь еще.

И до тебя всегда твоим

Я просто спал смиренным сном.

И в этом знание для меня

Покой был заключен...

—Тайлер Кнотт Грегсон

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ШЕРИДАН

Я погружаюсь вглубь мерцающего в полуночном свете бассейна, и мягкая, словно кашемир, вода всецело поглощает меня. Набрав полные легкие влажного воздуха, достигаю пальцами бетонного дна, прежде чем вынырнуть на поверхность.

Мой отец всегда говорил, что после полуночи не стоит ждать ничего хорошего.

Но уже час ночи.

И все происходящее божественно.

Я убираю с лица пропитанные хлорированной водой волосы, вдыхаю полной грудью и закрываю глаза, позволяя полной луне освещать мое тело, пока плаваю на спине. Мышцы расслаблены. Дневные мысли ушли прочь. Нагота, с которой я пришла в этот мир, и свобода, доступная птицам.

Я бы хотела остаться здесь навсегда, что весьма иронично, потому, что именно здесь мне и не стоило бы быть в первую очередь.

Теоретически, я своевольничаю на чужой территории.

Улавливая лишь отчетливый запах воды и аромат розовых кустов неподалеку, я погружаюсь в свои мысли и пытаюсь представить себе, каково это являться одним из семейства Монро, вырасти за этими представительского вида железными воротами, в мире, который так далек от нас, обычных людей.

Нет ничего предосудительного в том, чтобы быть обычным.

На самом деле меня вполне устраивает мое простое существование.

Ведь в жизни есть что-то гораздо важнее, чем держать весь мир в своей руке. Это естественно достигать чего-то, стремиться к мечте. Моя мама утверждает, что все это закаляет нас, дает нам силы, которые столь необходимы, чтобы достойно продержаться на американских горках, именуемые жизнью. Возможно, это те самые слова, с которыми она вынуждена идти всю свою жизнь, чтобы преодолеть все те страдания, которыми Бог счел нужным одарить ее — редкая форма расстройства блуждающего нерва. Вследствие которого ее тело слишком остро реагирует даже на самый незначительный стресс, проблемы с сердцем, из-за которых даже обыденные вещи становятся сравнимы с восхождением на Эверест, а еще и синдром Гийена- Барре, вечную борьбу с которым она посчитала забавным прекратить в этом году.

Мама также всегда говорила, что жизнь порой бывает, несправедлива к каждому. У всех из нас имеются свои проблемы, и мериться ими, лишено всякого смысла. Она добавляла, что если все, что у нас останется — это только мы, этого будет больше, чем достаточно. У нас не особо много денег, недвижимости, и другого, чем можно похвастаться, но у нас есть наша любовь и верность, ничего другого в жизни и не нужно.

Прищурившись, я всматриваюсь в звездное покрывало надо мной, уделяя особое внимание созвездию Кассиопеи и хорошо просматриваемому участку Млечного пути, который проходит сквозь него, до тех пор... пока в задней части поместья Монро не вспыхивает свет.

Через мгновение я слышу звук открывающейся двери, которая затем захлопывается с такой силой, что от удара рябит поверхность воды. Мое сердце начинает бешено биться, и отдается свистом в ушах, заглушая мои беспорядочные мысли.

Собравшись, я плыву к ближайшему бортику, наполовину скрытому искусственным водопадом, ниспадающим в каменный грот.

Стремительные и твердые шаги становятся все громче и ближе.

Я задерживаю дыхание и зажмуриваюсь, словно это может помочь мне остаться незамеченной.

— Выходи, — сквозь журчание воды раздается мужской голос, — я знаю, что ты здесь.

Сегодня утром, когда бегала за кофе для мамы, я краем уха услышала, что Монро на этой неделе отправились в ежегодную поездку в Сент-Томас, отчасти именно поэтому мне взбрело в голову перелезть через их двухметровый забор и помочить свои ноги в этих запретных водах. К тому же, всю неделю стояла просто адская жара, а наш кондиционер накрылся в самое неподходящее время.

Шаги не стихают.

Я вздрагиваю.

Должно быть это смотритель дома. Или кто-то из домработников. Люди, подобные Монро, не оставляют без присмотра свои огромные дома, пока сами ныряют с аквалангом где-нибудь на островах в Карибском море. Их прислуга не берет отпуск только по тому, что они в отъезде. И мне было известно это. Но, по всей видимости, мной двигала уверенность, что кто бы тут не оставался, он крепко спит в столь поздний час...

— Ты не сможешь прятаться вечно, — говорит мужчина слишком дерзким и чересчур молодым голосом, неподобающим для того, кому доверили заботиться о многомиллионной недвижимости в отсутствие владельцев. Он вздыхает, и шарканье ног раздается все ближе. — Да брось ты. Я не собираюсь с тобой сюсюкаться. Забирай свои шмотки и прочь с моей территории.

Вероятно, он приметил мой сарафан, лифчик и трусики, оставленные кучкой на одном из шезлонгов.

Я выплываю из-за водопада, оставаясь погруженной в воду по шею. Мой взгляд скользит по мужской фигуре, начиная с его дизайнерских кроссовок, вверх по рваным джинсам, ненадолго задерживаясь на его широких плечах, едва сдерживаемых его серой футболкой. Наконец, в лунном свете мне открывается его лицо.

Когда мужчина ловит на себе мой пристальный взгляд, его темные брови слегка приподнимаются, но выражение лица остается непоколебимым. Теплый ветерок играет с его взъерошенными локонами цвета морского песка, а отбрасываемые при свете звезд тени подчеркивают его точеные черты.

Он прекрасен в этом лунном сиянии и все такое...

Но в его глазах лишь безразличие.

И на его лице нет улыбки.

Я готовлюсь к тому, что на меня вот-вот обрушится волна гневных ругательств, но красавчик просто делает глоток пива из бутылки, которую держит в своей руке, и сверлит меня взглядом. Я не могу не заметить сложные узоры из татуировок, покрывающие кожу его левой руки, а как только я набираюсь смелости встретиться с ним глазами, отмечаю две аккуратные штанги, украшающие его правую бровь.

Этот мужчина — просто эталон пофигизма.

— Я дико извиняюсь. — Я готова принести извинения. Моя ошибка. Мне не следовало соваться сюда сегодня ночью. Не стоило перелезать через забор. Ни к чему было раздеваться и плавать в этом роскошном бассейне, словно я здесь хозяйка. — Просто позвольте мне собрать свои вещи, и меня не будет здесь через пару секунд. Вы больше никогда меня не увидите. Клянусь.

Его пухлые губы искажаются в дьявольской ухмылке, а от его молчания по моей спине пробегает холодок.

Я чувствую себя, куда более подавленной, чем мышь, очутившаяся в логове голодного льва.

— Вас зовут Август, не так ли? — я выбираю более дружелюбную тактику.

Есть три сына Монро. Сорен — старший из них, признанная рок-икона. Благодаря рекламным щитам по всему городу, когда они гастролируют по Миссури, я бы с легкостью признала его. Еще есть Гэннон. Его мне видеть не приходилось, но я знаю, что он гораздо старше меня. Август — единственный подросток в семье, хотя в парне, стоящем передо мной нет ничего подросткового.

Ему было всего два года, когда их матери не стало. Она была на пробежке, по случайности у нашего дома, когда её сбила машина, оставив истекать кровью на обочине.

Их отец пытался обвинить моего в её смерти.

У них есть своя история...

Мрачная, крепко пустившая корни, трагическая и запутанная история, о которой я не решаюсь говорить при родителях, так как не хочу видеть затуманенные глаза отца и то, как он провожает мою плачущую маму в их спальню. История настолько сложная, что мне не известна и половина из произошедшего... Я знаю только одно — мы не говорим об этом.

Если бы мои родители узнали, где я, то убили бы меня. Не буквально, конечно.

Всю мою жизнь мне совершенно открыто давали понять, что семья Монро — запретная территория, во всех смыслах этого выражения. Мне нельзя приближаться к ним, дышать с ним одним воздухом. Запрещено, даже вскользь упоминать их фамилию под нашей крышей.

Поэтому находится здесь, на этой земле, в этом бассейне — просто кощунственно по отношению к нашей фамилии, Роуз.

Я пришла сюда не в знак протеста.

Не для того, чтобы кому-то насолить или выразить свою точку зрения.

Но если бы мои родители узнали о произошедшем, они были бы глубоко подавлены.

— Мне кажется, это я должен задавать вопросы? — он делает еще глоток, буквально прожигая меня глазами.

Он прав.

Сейчас дружеская тактика не к месту. Меньше всего мне нужно, чтобы Август доложил своему папочке, что дочурка Роуз пробралась к ним на задний двор и купалась нагишом в их бассейне. Слухи об этом быстро просочатся на поверхность. Будут сделаны звонки куда надо, а дальше как по накатанной. Мои родители, скорее всего, все равно откажутся верить в подобное, но проверять это мне бы не хотелось.

Прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, Август направляется к каменной беседке и возвращается оттуда с пушистым белым полотенцем. Присев на корточки у края бассейна, он протягивает его мне. Это лишь мимолетное проявление любезности, но соприкосновения наших пальцев пробуждают трепет в моей груди.

— Так какое имя мне назвать полиции, когда они появятся? — Август встает и смотрит на меня сверху вниз. — Что-то такое незатейливое... может, Харпер... Хлоя... нет, Эддисон... определенно Эддисон.

Эти девичьи имена ему нравятся... или, по его мнению, подходят простушкам? Он пытается сделать мне комплимент или оскорбить?

Собравшись с духом, выбираюсь из воды и поспешно обматываю свое тело мягким полотенцем.

Август делает очередной глоток пива, на этот раз более щедрый, чем предыдущий.

— Ты не собираешься сообщать никому никаких имен, — как можно спокойнее говорю я, забирая свой вещи с шезлонга, а затем поворачиваюсь к нему спиной и натягиваю сарафан на все еще мокрое тело.

— С чего такая уверенность? — речь парня слегка невнятна, и я предполагаю, что это далеко не первая его пинта пива за ночь.

Я смотрю ему прямо в лицо, стараясь не терять самообладания.

— Потому что если ты тот, за кого я тебя принимаю, то тебе еще нет двадцати одного. Вряд ли ты собираешься звонить копам, будучи подшофе.

Парень склоняет голову набок, словно пытаясь разглядеть меня под другим углом.

— Если я тот, за кого ты меня принимаешь, тогда наверняка знаешь... у моей семьи, можно сказать, все на мази со здешними копами. Поэтому, прости, аппетитные сисечки, но мне нечего бояться в данной ситуации. А вот тебе...

Либо он пытается вывести меня из равновесия, либо он действительно такой придурок, как о нем говорят...

Возможно, мне бы и стоило быть милой, но я не собираюсь, молча стоять и позволять кому-то пускать колкости в мой адрес лишь из- за того, что решилась на один опрометчивый поступок.

— Аппетитные сисечки? Теперь я понимаю, когда говорят, что за деньги мозгов не купишь.

Он, как ни в чем не бывало, усмехается, словно мое оскорбление рикошетом отскочило от его непоколебимой внешности.

— Так как тебя все же зовут? — Его изучающий взгляд падает на мою грудь, прежде чем вернуться к моему лицу.

— Ты всерьез планируешь меня сдать? Я не воровала. Ничего не сломала. Никому не причинила вреда. Всего лишь решила поплавать...

Я скрещиваю руки на груди, которая, как мне кажется, чересчур топорщится, и одариваю его суровым взглядом.

— Ты вторглась на частную территорию, — заявляет парень. — Насколько мне известно, полиция в данном районе не особо одобряет подобного.

В данном районе...

Ну, конечно. Юго-западный квартал Мередит Хиллс — «богатенькая» часть этого богом забытого города. Все, что находится к югу от Легран-стрит и к западу от Сандерленд— авеню, является местом обитания им подобным. К тому же занятна и планировка здешних мест: улицы спроектированы подобно спицам в колесе, и все они берут начало от резиденции Монро, словно это святая святых этой обители величия и могущества.

— Ты говоришь, как истинный Монро, — говорю я, не скрывая возмущения.

Август закашливается.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я пожимаю плечами.

— Ты весь в своего отца. Вот и все.

На самом деле, я блефую. Мне ничего неизвестно о его отце, кроме того, что он состоятельный, влиятельный и предприимчивый человек, и люди советуют быть с ним начеку. Я не знаю, каков он на самом деле за закрытыми дверями, и ни в коем случае не собираюсь этого выяснять.

Август делает шаг в мою сторону, но я делаю вид, что не обращаю на это внимания. Также я стараюсь игнорировать звон в ушах и подступающую тошноту, скручивающую меня изнутри. Мне не ведомо, на что способен этот человек, но с моей стороны разумно, не показывать ему своих переживаний.

Скомкав свои трусики и лифчик, засовываю их в карман своего сарафана, прежде чем нацепить на ноги свои выцветшие сланцы.

— Успокойся. Я извинилась и теперь просто ухожу.

Следуя в направлении забора, я мешкаю — я буду выглядеть крайне нелепо, карабкаясь через него в одном лишь легком и мокром сарафане. Но мне приходится отогнать от себя эти мысли и игнорировать взгляд парня, который с каждым моим шагом ощущается все интенсивнее.

Мне плевать, что он подумает.

Монро могут олицетворять собой власть в этом городе, но, по большему счету, я и Август, абсолютно чужие друг другу люди. Мы прожили почти по два десятка лет, следуя по жизни параллельно друг другу. Нет никаких оснований, чтобы вдруг нарушить данную тенденцию.

— Эй, — бросает он вслед, и его крик разрезает тишину ночи.

Я не сбавляю шаг.

— Мы еще не закончили с тобой.

Его слова звучат резче и громче.

Я прибавляю ходу, и бегу уже так быстро, что едва ощущаю землю под ногами.

Забор уже всего в нескольких метрах от меня, и я практически могу дотянуться до него рукой, когда звук разбившегося стекла останавливает меня.

Бросив взгляд через плечо, вижу, как он плюхается на край шезлонга, а осколки бутылочного стекла рассыпаны вокруг его ног.

Он разбил ее... намеренно?

Сотни историй, которые я слышала о семье Монро, всплывают в моей голове одновременно. Слухи вперемешку с фактами. Абсолютная неопределенность. Зачастую люди склонны преувеличивать, чтобы рассказать впечатляющую историю, но моя мама всегда говорила, что в каждой лжи есть доля правда.

Все, что мне известно, что, по мнению большинства, эта семейка столь же опасна сколь и могущественна. Они непредсказуемы, как и морская стихия во время шторма. Каждый сам себе на уме, но готов перегрызть глотку за своих. Друг за друга горой. Местные предпочитают не иметь с ними ничего общего, и это не удивительно.

Однажды мне довелось стать невольным свидетелем того, как кто-то говорил о том, что лечь в постель с Монро, буквально или как-то иначе, это все равно, что решится сыграть в русскую рулетку. Возможно, тебе удастся выйти из игры живой, но ты уже никогда не будешь прежней.

К сожалению, моей тете Синтии было уготовано проиграть, когда она связалась с отцом Августа несколько десятков лет назад. Она не вышла оттуда живой и именно поэтому мои родители запрещают мне приближаться к этой семейке.

Я украдкой в последний раз смотрю в сторону соблазнительного юного Монро: на его широкие плечи, точеный подбородок, взъерошенные волосы, осколки, разложенные возле его ног, а затем прыгаю через забор.

Уже через мгновение, я со всех ног мчусь домой, в ту часть города, где людям приходится держать решетки на окнах, а полицейские сирены заменяют колыбельную перед сном. Туда, где кондиционеры зачастую выходят из строя, а счета за воду не редко остаются неоплаченными. Где нет нужды нанимать смотрителей за домом, потому что позволить себе отпуск можно лишь тогда, когда все невероятно удачно сложилось с кэшбэком или сумма налогового возмещения оказалась гораздо весомее, чем ты рассчитывал.

К тому времени как я добираюсь до нашего невзрачного одноэтажного дома по Пятой Северной улицы, подошвы моих ног горят огнем, а легкие просятся наружу. Я оставляю свои сланцы в коридоре у входа с заднего двора и прокрадываюсь внутрь.

Мой отец работает в ночную смену, а мама уснула в своей комнате под шум телевизора и жужжание вентилятора. Слава богу, им не суждено узнать о моей сегодняшней выходке.

Направляясь в свою комнату, я ловлю свое отражение в зеркале и вздрагиваю от львиной гривы на моей голове, в которую слиплись мои светлые волосы. Спустя мгновение, я, наконец, стягиваю с себя мокрый сарафан и оставляю его на спинке стула.

На цыпочках перемещаюсь на кухню, наполняю пластиковый стакан ледяной водой, выпивая ее залпом. Вернувшись в свою комнату за углом, я распахиваю форточку, включаю вентилятор и падаю на слегка просевший матрас.

Невзирая на адреналин, играющий в моей крови, мое дыхание постепенно восстанавливается, и все произошедшее со мной за последний час начинается казаться просто сумасшедшим и нереальным сном.

Настолько стремительно все происходило.

В полудреме я пялюсь на частично облезающий потолок, и на моем лице вырисовывается кривая ухмылка. Все это в действительности слегка забавно. Вторжение в частную собственность и купание голышом — это последнее, что от меня можно было ожидать, будь это связано с Монро или с кем-то еще. Откровенно говоря, мне на ум не приходит ни одной живой души, которая бы поверила в то, что это правда случилось со мной.

Наверняка, это навсегда останется моим маленьким секретом...

Откровенно говоря, я грезила тем, чтобы увидеть Монро воочию. Возможно, это было следствием того, как мои родители шептались о них, думая, что я их не слышу. Или, что тоже вероятно, причина заключалась в том, как люди всегда осматривались по сторонам, прежде чем начать говорить о Монро публично, словно их могли услышать в любом уголке города. Они были самой запретной из тем, которая манила своей недосягаемостью.

По крайней мере, теперь я могу утверждать, что видела одного из них.

И, дай Бог, мне повезет больше никогда не встретиться с ним.

ГЛАВА ВТОРАЯ

АВГУСТ

— Снова в своем репертуаре, придурок? Советую тебе прибрать все это дерьмо до возвращения отца и Кассандры, — будит меня знакомый голос, сопровождаемый хлестким ударом по моей ноге.

Гэннон.

Я сажусь в шезлонге у бассейна, потирая пальцами пульсирующие от боли виски и заставляю свои глаза привыкнуть к палящему солнцу над головой. Затем я машинально пытаюсь нащупать рядом с собой свой мобильник, но вскоре обнаруживаю, что он в руках у моего брата.

— Я верну тебе твой гаджет, когда ты наконец-то возьмешься за ум.

Он машет телефоном у меня перед лицом.

— Да пошел ты.

— Ты просто жалок, догоняешь?

— Что-то новенькое, — ухмыляюсь я.

— Может, тебе все же стоит взяться за ум и начать хоть что-то менять в своей жизни, вместо того, чтобы глушить тайком сныканное пиво и греть свою задницу у бассейна?

Я сам не в восторге от этого. Терпеть не могу болтаться, как говно в проруби. Это слишком легкомысленно даже для меня. Но Гэннон волен думать обо мне, все, что ему вздумается. Это все равно ни черта не меняет.

— Ты забыл добавить, что я меняю девушек, как перчатки, — отмечаю я.

— Не льсти себе.

Эх, если бы он только знал...

За это лето у меня было больше цыпочек, чем у Гэннона за всю его жизнь. Среди них и та самая домработница студенческого возраста, с которой он лишился девственности.

— Отец вернется через несколько часов, — говорит он. — Убери здесь все. Прими душ. Переоденься. Приведи в порядок хаос на своей башке. Ты реально выглядишь, как бомж какой-то.

Я сбился со счету, сколько раз меня называли бездушной тварью, но в сравнении с Гэнноном, я лишь милый мурлыкающий котенок, вдоволь насытившийся молоком.

— Ну, по крайней мере, я не выгляжу, как парень с типичного биллборда, — смотрю на него, щурясь от яркого солнца. Несмотря на то, что сегодня выходной, на нем по-прежнему дизайнерские брюки и свежевыглаженное поло с гербом нашего загородного клуба на кармане. С тех самых пор, как он начал обучение в Вандербильте, чувство собственной важности растет в нем в геометрической прогрессии. — Тупо бездушная картинка, — с ехидством добавляю я.

— Походу мобильник тебе не нужен? — он в очередной раз машет гаджетом у меня перед носом. Но прежде чем я успеваю выхватить его у него из рук, он легким движением швыряет телефон в бассейн, ослепляя меня блеском ролексов у него на запястье.

Мобильник шлепается об воду почти беззвучно, потому что всплеск заглушает шум струящегося водопада, который соорудили здесь, потакая прихотям подружки моего отца.

Я делаю вид, что мне все равно.

Не ведусь на провокации Гэннона.

Это моя привычная тактика, и, не сомневаюсь, что это жутко его раздражает.

— Как думаешь, что бы сказала мама, если бы видела нас прямо сейчас? — интересуюсь я.

Любое упоминание о матери всегда было болезненным для Гэннона. Мне было всего два, когда ее не стало. Я попросту не помню ее. Но мой брат старше. У него есть воспоминания, связанные с мамой. А еще он был тем еще маменькиным сынком, по крайней мере, так утверждал Сорен. От меня тоже не ускользнуло это из виду, когда мы просматривали некоторые видео из семейного архива. Гэннон всегда был... обузой. Наша мама, наверняка, обладала терпением святой, чтобы потакать его вечным капризам и потребностям.

— Готов поспорить, что она гордилась бы нами, не так ли? Наблюдая за тем, как мы препираемся с тобой, как два упрямых осла.

Гэннон изо всех сил старается сохранять самообладание, хотя нехарактерное для него молчание выдает его.

— Если бы мама была здесь, уверен, она бы посоветовала тебе взять себя в руки, — наконец, отвечает он. — Но, так как ее нет с нами, кто-то должен сделать это за нее.

— Да ты просто мессия, — я складываю ладони, словно молясь. — Святой Гэннон.

Мой брат, было, открывает рот, чтобы вновь ляпнут что-то сверх умное, но его подступающий словесный понос прерывает Кларисса, экономка, которая работает у нас по выходным. Потупив взор, она следует по направлению к бассейну с ведром и веником в руках.

— Доброе утро, — говорит она, склоняясь, чтобы убрать беспорядок, оставленный мной. Ее колени хрустят, и она с трудом сдерживается, чтобы не застонать. Кларисса уже слишком стара для подобного дерьма, но она преданна и исполнительна, поэтому мой отец будет обеспечивать ее работой, пока она не склеит ласты.

Когда-то Кларисса служила у нас домоправительницей с четырнадцатью душами в подчинении, но когда старость дала о себе знать, мой отец предложил ей работу экономкой по выходным, не желая выгонять ее на вольные хлеба.

Никто и никогда не назвал бы Винсента Монро мягкотелым, но он всегда и во всем был благосклонен к тем, кто был ему верен.

Гэннон потирает переносицу, искоса бросая взгляд в мою сторону, пока Кларисса занимается своим делом.

— Кларисса, тебе не стоило напрягаться. Я бы сделал все сам, — говорю я.

Вся эта шумиха всего лишь из-за одной разбитой пивной бутылки, да и ее бы не было, если бы не цыпочка, купающаяся нагишом в моем бассейне прошлой ночью.

Сначала я всерьез подумал, что словил глюк. Мной уже были уговорены несколько бутылок пива, и я отправился за добавкой, когда снаружи дома послышался всплеск. Раздвинув занавески в гостиной, я бросил взгляд на бассейн, который был окутан тьмой, если не считать слабого отблеска лунного света на воде... воде, которая в столь поздний час должна быть спокойной.

И тут я увидел ее. Плавающую. Отреченную. Обездвиженную. Обнаженную.

Это настораживало.

Возможно, она под кайфом.

Или мертва.

Я никогда не строил из себя героя, но не стану скрывать, что в тот момент мной двигало только стремление как можно скорее вытащить это неподвижное тело из бассейна. К тому времени, когда я примчался на место, она уже пряталась за водопадом, наивно полагая, что останется незамеченной.

Ее спалила одежда, небрежно брошенная на шезлонге, и я окрикнул незваную гостью, требуя показаться. Когда девушка, наконец, вышла из укрытия, мне понадобилось лишь пару мгновений, чтобы узнать ее.

Это была Роуз.

Шеридан Роуз, если быть точнее.

Ненавистная, презренная... прекрасная... Роуз.

Не будучи знакомым с ней лично, я знал о ней все, как и о ее родителях. Но я прикинулся дурачком, стараясь не выдать себя. Ранее мне не раз на глаза попадались фотографии ее семейки в новостных полосах газет. И я знал, что пару лет назад она встречалась с парнем из моего класса. А еще я шерстил ее фотографии в социальных сетях и, должен признать, пялился на них дольше, чем нужно... потому, что Шеридан не только очень красива, она еще запретный плод для меня — и это делало ее гораздо притягательнее остальных.

Сколько я себя помню, отец был буквально одержим семейством Роуз, мстя им за клеветническую компанию, которые те развернули против него, желая навредить его репутации, бизнесу, опорочив его имя.

Именно из-за них мы буквально не лишились всего.

Не говоря уже о том, что по странному стечению обстоятельств гибель моей матери произошла всего в квартале от их дома, а ублюдок, который сбил ее, так и не был найден. И самое страшное, что в этот день оборвалась не только жизнь моей матери, но и моей младшей сестренки. Мама была на двадцать второй неделе беременности, нося под сердцем маленькую девочку, о которой они с отцом так грезили. «Милый маленький ангел», которого так не хватало для картины идеальной семьи, как сказал однажды мой отец в одном из интервью для телевидения.

Вероломно и без предупреждения, отца лишили всего, о чем он так долго мечтал.

Безвозвратно.

Разрушив все, что он так долго строил.

Отец и по сей день винит в случившемся одного из Роуз. Кого-то, кто уловил удачный момент и не упустил возможности воспользоваться им. Кого-то, у кого имелись веские основания желать Монро самой страшной боли и невосполнимых потерь.

Кого-то вроде Рича Роуз.

Минувшей ночью, трусливо и крайне наивно, нагая девчонка унесла ноги, сбежав от всякой ответственности за свой поступок. Словно она имела право вот так просто заявиться сюда, а затем также просто уйти, как ни в чем не бывало...

К тому же, у нее хватило наглости проигнорировать меня, когда я окликнул ее — что заставило меня со злости разбить эту чертову бутылку.

Все, что руководило мной в тот момент, это стремление совладать с мыслями о том, как отпрыск семьи, которая разрушила мою, мог додуматься притащить свою сочную задницу на нашу территорию и вести себя так по-хозяйски.

Словно у этой девчонки были стальные яйца.

Кларисса сметает последние осколки, и Гэннон, не произнеся больше ни слова, к моему счастью, возвращается в дом. Я же дожидаюсь, пока они оба скроются из виду, прежде чем выловить свой, наверняка, уже мертвый телефон со дна с помощью скиммера для уборки листвы, а затем спешу внутрь, чтобы привести себя в порядок. И это вовсе не потому, что я прислушался к совету брата, а потому, что я не могу выкинуть из своей головы аппетитные сиськи и пухлые губы дочери Роуз, поэтому прохладный душ необходим, чтобы смыть с себя события прошлой ночи.

Она была такой легкой добычей.

Я знал, кто она такая.

Мне ничего не стоило заставить ее искупить свою вину, всеми способами, которыми мне заблагорассудится.

Ей крайне повезло, что я не сделал этого.

И, если в ней есть хоть толика здравого смысла, она больше никогда не ступит на нашу территорию.

Потому что я не могу обещать, что стану пренебрегать возможностью в следующий раз.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ШЕРИДАН

— Я могу обслужить вас на этой кассе, — воскресным днем я приветливо окликаю покупателя, который поспешно кладет передо мной на прилавок пару беспроводных наушников и зарядное устройство для Айфона, а затем также небрежно швыряет мне свою кредитную карту.

Я считываю штрих-коды с товаров, стараясь не обращать внимания на то, как он пялится на мою грудь. Мне гораздо комфортнее убеждать себя в том, что он просто изучает бейдж с моим именем, а вовсе не пожирает взглядом мое довольно скромное декольте. Я работаю в этом салоне сотовой связи уже больше полугода, но, ни одна стажировка не готовила меня к тому, что среди моих клиентов окажется масса придурков всех мастей. Но полагаю, что это вполне в порядке вещей. В наш век современных технологий мобильник есть у каждого.

— Всего с вас двести четыре доллара и восемьдесят центов.

Мужчина вздыхает и недовольно мотает головой, словно столь высокая цена — эта моя прихоть. Я прикладываю его карточку к считывающему устройству в ожидании звукового сигнала.

Транзакция не выполнена.

— Мне очень жаль, сэр... — говорю я, но он тут, же прерывает меня.

— Пробуйте еще раз.

Я повторяю действие с карточкой.

Транзакция не выполнена.

— Может быть, у вас есть еще карта, с которой возможно произвести оплату? — я натягиваю на лицо дежурную улыбку дружелюбия. Ситуации бывают разные, но что-то мне подсказывает, что этот тип попросту издевается надо мной, прекрасно зная состояние своих счетов.

Не сводя глаз с моих сисек, он обдает меня затхлым кофейным запахом изо рта, прежде чем выудить из бумажника другую карту.

Над входной дверью звенят колокольчики, и я переключаю свое внимание на вошедшего. Высокая фигура заполняет собой весь дверной проем, ярко освещенный солнцем. Посетитель делает пару шагов внутрь, позволяя двери закрыться, а затем осматривается по сторонам.

Как только наши взгляды встречаются, кровь в моих жилах моментально леденеет.

— Эй?! — Грубый мужской голос обрушивается на меня. — Может, вы наконец-то закончите со мной?

В этот раз оплата проходит, и касса с шумом выплевывает чек об успешной операции. Я возвращаю карту и нервно сглатываю, следя взглядом за Августом Монро, нагрянувшем в салон.

— Добро пожаловать в Лучшую Связь, могу ли я вам чем-то помочь?

Моя по жизни искрящая позитивом коллега Адриана берет его в оборот раньше, чем я успеваю намекнуть ей на это. Хотя, к чему тут мои слова, если свое дело уже сделали его рваные джинсы, беззаботная ухмылка и самоуверенный блеск в глазах.

Заставляя себя вернуться к работе, я складываю беспроводные наушники и зарядник вместе с квитанцией в пакет, после чего мужчина тут же уходит, даже раньше, чем я успеваю пожелать ему хорошего дня.

Стоя за стойкой, я с рвением вуайериста наблюдаю за взаимодействием своей коллеги и Августа. Адриана, как ни в чем не бывало, приглашает его к витрине с телефонами, извлекая оттуда одну из самых дорогих моделей и протягивая ему.

— Возьму его в черном варианте, — говорит Август, и его голос словно раскаты грома заполняет все пространство салона. Несколько секунд они обсуждают еще что-то, после чего Адриана исчезает в складском помещении.

Наши взгляды снова пересекаются, и в этот раз Август не собирается отступать. Не уверена, есть ли повод тревожиться о том, что буквально двенадцать часов назад он видел меня абсолютно голой. Готова биться об заклад, что Август повидал уже миллионы обнаженных красоток. Наверняка, сейчас этот парень даже не акцентирует на этом свое внимание.

Выныривая из своих размышлений, я приветливо машу следующему клиенту в очереди.

— Мэм, я готова вас обслужить, если вы определились.

Мое тело вспыхивает огнем. Мне даже не нужно поворачивать головы, чтобы понять, что в данный момент он сверлит меня своим пронзительным холодным взглядом.

Я обслуживаю женщину в спортивном костюме с леопардовым принтом и тающем латте из Старбакса в руке, которая остановила свой выбор на фиолетовом автомобильном зарядном устройстве. Как только мы заканчиваем, Адриана следует к моей кассе, ведя за собой Августа.

— Ты можешь оформить покупку, Шер? Мне нужно активировать устройство. Я мигом, — Адриана ненароком касается его руки своей. — Вы в надежных руках. Через секунду буду.

В воздухе зависает тишина. Неловкая пауза, но интенсивно гнетущая. Она буквально прибивает меня к полу, лишая дыхания.

Я никогда не испытывала ничего подобного ранее...

Отсканировав штрих-код с пустой коробки из-под гаджета, я заставляю себя собраться.

— Можно ваш номер телефона, пожалуйста, чтобы зарегистрировать вас в системе?

Слегка замешкавшись, Август напрягает челюсти, словно усиленно пытается подавить в себе то, что в действительности хотел бы сказать.

— Отлично, теперь все в порядке, — Адриана возвращается буквально через минуту, которая почему-то казалось мне вечностью, и протягивает Монро его новый телефон. — Через минуты вы сможете им пользоваться.

— Ваш номер? — повторно спрашиваю я, занося слегка дрожащие пальцы над клавиатурой.

Он ни на секунду не сводит с меня взгляда.

— Гэннон — ваш брат, не так ли? — Любопытствует Адриана, когда мне наконец-то удается выпытать из него цифры номера телефона.

Август удивленно выгибает бровь

— Допустим.

— Он учился в одной школе с моим двоюродным братом. Уверена, они частенько тусили вместе, — заявляет Адриана. Для некоторых местных иметь хоть что-то общее с Монро весомый повод для того, чтобы покичиться этим. — Однажды их загребли на одной из вечеринок на Пятидесятом Шоссе.

— Это совсем не похоже на моего брата, — не особо заинтересованно отвечает Август.

— Ну, возможно, сейчас он другой, — Адриана надувает свои и без того пухлые губы. — Но, я наслышана, что в свое время он был тем еще хулиганом.

Август фыркает, продолжая сверлить меня взглядом.

— Зависит от того, что ты понимаешь под словом «хулиган».

— Ну как бы там ни было, чем он занимается сейчас? — продолжает свои расспросы Адриана, абсолютно игнорируя тот факт, что Август не заинтересован в том, чтобы вести беседы о своем брате. — Я частенько вижу, как он лихачит по городу на своем спорткаре. Такой матово-черный с блестящими стальными дисками.

Мне тоже знакомо это авто. Видела на улицах с десяток раз, но стекла тачки тонированы, поэтому попросту невозможно понять, кто сидит за рулем.

Теперь я в курсе.

— Херовая тачка, — пренебрежительно бросает Август. — Да, выглядит неплохо, но под капотом нет ничего такого, чтобы могло впечатлить.

Проклятие. А как же кровные узы?

Я всегда знала, что семейство Монро не разлей вода, и никогда бы не подумала, что между ними могут быть какие-то разногласия. Или это попросту соревновательный дух, свойственный всем братьям?

Мы с моей коллегой обмениваемся беглыми взглядами, и Адриана невольно хихикает.

— Так-с, ладно... Сумма вашей покупки составила одна тысяча триста долларов и восемьдесят два цента.

Август кладет на прилавок свою черную карту аккурат между мной и Адрианой. Мы обе машинально тянемся за ней, сталкиваясь руками.

— Прости, рассчитай клиента, — уступаю я. На данный момент нет смысла бороться за клиентов. Магазин и так несет убытки. Из персонала нас осталось всего трое. Можно сказать даже двое, так как управляющий не особо проявляет себя.

Она проводит транзакцию с карточкой, пристукивая пальцами в такт песне, играющей из динамиков, установленных под потолком.

— Слышала, что ваш брат закатывал самые крышесносные вечеринки. По крайней мере, мой брат рассказывал о них в восторженном тоне. — Касса выплевывает чек, и Адриана протягивает его Августу. — Думаю, он бы не стал так говорить, если бы ваш брат...

— Вечеринки моего брата — полный отстой, — отвечает он. — Вероятно, все эти бредни, которые вы о нем слышали, он сам и распустил. Никто, черт подери, не сказал бы такого о Гэнноне. Его никто не любит.

Адриана прикусывает губу.

— Черт. Облом.

— Кстати, о вечеринках, я устраиваю одну в ближайшие выходные. В пятницу, — Август ставит роспись на чеке, а его холодный взгляд скользит по мне. — Думаю, вам двоим стоит заглянуть.

Я готова провалиться под землю.

Не знаю, что он там задумал, но у меня нет никакого желания быть частью его игры. Прошлая ночь была ошибкой. Один из тех глупых поступков, которые вы совершаете по молодости, когда вам что-то ударит в голову.

Мой вежливый отказ перекликается с восторженным согласием Адрианы.

Она толкает меня локтем.

— Прости, — говорит Август, обращаясь ко мне, — я не расслышал, что ты ответила.

— Я не смогу, но спасибо за приглашение, — повторяю я.

Он склоняет голову, недоверчиво щурясь.

— Не можешь? Или попросту не хочешь?

— Шер, соглашайся. Это должно быть весело, — подначивает меня Адриана. — Просто скажи своим предкам, что переночуешь у меня.

Август пристально следит за моей реакцией.

— Ну, правда, в этом же нет ничего такого. Тебя же никто не заставляет пить или что-то такое... Я всегда мечтала увидеть особняк Монро... думаю, это может стать незабываемым... — Адриана продолжает втюхивать мне то, в чем я не заинтересована. Если работа с ней на протяжении шести месяцев чему-то меня и научила, то это то, что она никогда не отступит, если дело касается ее выгоды. Именно поэтому она у нас лучший продавец. Она бы, наверняка, смогла убедить даже самого упертого скептика в том, что небо на самом деле оливково-зеленое, и тот бы проглотил этот бред, не моргнув глазом. — Для меня это реально предел мечтаний.

На лице Августа вырисовывается ухмылка.

Рада за него, что он находит это забавным.

— Ты убьешь меня, Шер, если сольешься, — не отступает Адриана. И я бы не была так уверена, что она шутит.

— Ты же не хочешь, чтобы ее смерть была на твоей совести, правда, Шер? — вмешивается Август. Мое имя слетает с его губ в таком бархатном переливе, что по моей коже бегут мурашки.

Схватив первый попавшийся листок с прилавка, он черкает на нем комбинацию из пяти цифр.

— Вечеринка стартует в девять. Вот код от ворот на эту ночь.

— Прекрасно, — Адриана выхватывает у него огрызок бумаги и кладет ее в задний карман, словно это самое ценное, что она держала в руках в своей жизни. — Тогда мы непременно увидимся...

Прежде чем удалиться, Август одаривает меня прожигающим взглядом. И как только он скрывается из вида, я с облегчением выдыхаю.

— Эй, да что с тобой такое? — спрашивает Адриана, как только мы остаемся наедине. — Почему ты так странно себя ведешь?

— Просто поздно легла вчера, — хватаю бутылку с чистящим и рулон бумажных салфеток, протирая без того сияющую витрину. — Элементарный недосып...

— Настолько не выспалась, что не можешь взять в толк, что нас только что пригласили в особняк Монро? — Адриана вздергивает брови так, что они чуть было не покинули пределы ее лица. — Ты хоть врубаешься насколько это круто? Просто представь, какой будет эта ночь?! Я о том, что раньше мне доводилось довольствоваться только рассказами... Прикинь... Море выпивки, травка, красивые парни, отпадная музыка, бассейн... Идеальная летняя вечеринка.

Я швыряю использованное бумажное полотенце в ведро.

— Откровенно говоря, все это не мое...

— Поэтому тебе и стоит пойти, чтобы изменить свое мнение.

— Ты можешь спокойно отправиться туда без меня. Я не обижусь. Честно. Иди и хорошо проведи время, а на следующей неделе расскажешь мне в красках, как все прошло.

— Окей, я тебя услышала, подобные замуты не для тебя, но разве тебе сложно пойти туда ради меня? — выпаливает Адриана с умоляющим видом. — Такой шанс выпадает, возможно, раз в жизни. И я не хочу его упускать. Я просто хочу как следует отдохнуть, но я там никого не знаю... Мне необходим хоть кто-то для подстраховки... ну или что-то типа того...

— Для подстраховки? — я с трудом сдерживаю смех.

— Ну, в смысле кто-нибудь, кто проследит, чтобы мне не подмешали что-нибудь в спиртное и все в таком роде. Просто стань моей тенью, которая проследит за тем, чтобы я не выдала чего-нибудь такого, о чем пожалею на следующее утро.

— Прости, но для меня подобные перспективы хуже любой пытки.

— Ладно, но что мешает нам просто пойти туда, посидеть с парочкой коктейлей у бассейна, наблюдая за всеми этими знойными людьми, творящими беспредел? — она пожимает плечами, словно это какой-то сущий пустяк. — Даже просто иметь возможность говорить о том, что я бывала на подобной вечеринке... пусть даже всего час... для меня чертовски важно.

— Глупости.

— Вовсе нет.

Я усмехаюсь и отправляю бутылку с моющим в шкафчик под кассой.

— Могу же я обдумать твое предложение?

— Ни в коем случае, потому что я знаю тебя, как облупленную. Ты пытаешься так выиграть время в надежде на то, что я забуду и брошу эту затею, — выпаливает она поспешно. — Но этого не случится, даже не надейся.

— А что насчет твоей подруги... как ее? Молли? Она не может составить тебе компанию?

— Молли на этой неделе в Индиане. Навещает бабулю или что-то вроде того. И, опережая поток твоих мыслей, Криста в пятницу вечером на работе, Харпер снова будет со своим парнем, как и каждую секунду своего гребаного существования, а с Лидией я с прошлого четверга больше не разговариваю. Так что, цыпочка, ты мой единственный вариант.

— Адриана, — я решительно вздергиваю подбородок, — прости, но я тебе ничем не обязана.

Она умоляюще складывает руки.

— Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени? Могу выйти за тебя на работу в любой день, когда тебе только вздумается... Хочешь, заплачу тебе? Отдам всю свою зарплату в этом месяце?

— Мне не нужны твои деньги и подменять меня тоже не нужно.

— Тогда что? Ты беспокоишься о том, что тебе нечего надеть? Так просто приходи ко мне, и мы найдем тебе прикид. Туда мы доберемся пешком, а потом я попрошу сестру забрать нас, как только она освободиться с работы.

— Ту самую сестру, которая работает барменом?

— Ну да.

Я вскидываю бровь.

— Разве ее смена заканчивается не в три часа ночи?

— Точняк. Ну, тогда я узнаю у двоюродного брата, не сможет ли он забрать нас. В крайнем случае, я оплачу нам такси. Так даже удобнее. Мы сможем уехать в любое время, когда нам только вздумается.

— Адриана...

Она кладет свои руки мне на плечи и легонько надавливает.

— Прошу тебя, Шер. Умоляю. Всего один час из твоей жизни. Больше ничего. Обещаю, я больше ни о чем не попрошу до конца своей жизни. Клянусь.

Входная дверь распахивается, звенят колокольчики, и шумная семья из четырех человек прерывает наш разговор.

— Пожалуйста, — шепчет она одними губами, направляясь к клиентам.

Она не потерпит моего отказа. Как не крути, но я втянута в битву, которую мне не выиграть. Как только мы закончим смену, Адриана начнет атаковать мой телефон. Порой она просто невыносима, но все, же я люблю ее. За то время, что мы работаем вместе, эта девчонка умудрилась стать мне одной из самых близких подруг.

Может, один час действительно не убьет меня...

Видит Бог, я пыталась, но ей невозможно отказать.

Тем более, я уезжаю в колледж через полтора месяца. Восемнадцать лет я прожила в клетке, сооруженной моими родителями в тот самый момент, как только мне было суждено вылупиться на свет. Если прошлая ночь меня чему-то и научила, так это то, что у свободы свой особенный вкус. Непривычный, но интригующий одновременно, словно стоишь на грани неизведанного.

Все внутри меня сжимается при одной мысли о том, что мне придется соврать предкам, но по-другому никак, или они вечно будет держать меня в капкане мнимой безопасности.

Тем более, я уже взрослый и самостоятельный человек.

Я в состоянии постоять за себя на вечеринке.

Делаю глубокий вдох, задерживаю воздух, а затем выдыхаю, принимая окончательное решение. Как только Адриана освободится, ее ждут хорошие новости, хотя... для кого как...

Это всего один час одного вечера в моей жизни... что может случиться за столь короткое время?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ШЕРИДАН

Адриана крепко держит меня за запястье, пока ведёт через лабиринт красивых людей, людей, которые явно не из Мередит Хиллс, так как никто, кого я когда-либо встречала, не выглядит как они.

Их наряды продуманы таким образом, чтобы обнажали подтянутые, поразительные своим великолепием тела.

Сверкающий макияж подчеркнут трепещущими ресницами.

Безупречный цвет загорелых лиц.

Парни без рубашки с прессом в восемь кубиков, достойные рекламных щитов в больших городах.

По сравнению с ними, я бледная церковная мышь.

Мое маленькое платье, на котором красовались подсолнухи, с вырезом в стиле девяностых и футболкой под ним стало определенно неправильным выбором для этой вечеринки, но мы уже здесь и сожалеть об этом уже поздно. Благослови сердце Адрианы за то, что она ничего не сказала, хотя, вероятно, знала, что не в ее интересе давать какие-то комментарии относительно моего наряда для сегодняшнего вечера.

Парень, который выглядел едва ли на двадцать один год, стоит возле бара, набитого алкоголем, рядом с кабинкой для переодевания, смешивает напитки и открывает крышки пивных бутылок, кивая в такт музыке жанра лаунж-экзотик, звучащей из скрытых колонок вокруг бассейна.

Сам бассейн светится переливами огней — от бирюзового до цвета лаванды и до ярко-белого, а потом обратно. Куда бы я не повернулась, повсюду целуются или даже делают что-то большее. Вокруг фотографируют. Смеются. Носятся друг за другом по территории.

Хотя я была здесь меньше недели назад, все выглядит по-другому — дом полон света и жизни.

Сегодняшняя ночь — совершенно новый рубеж.

Группа из троих парней вместе с футболистом надираются шотами с бог знает чем, один из них осматривает меня с ног до головы, прежде чем его рассеянный взгляд задерживается на заднице Адрианы.

— Пошли, — подводит она меня ближе к бару. — Моя сестра говорит, что лучшее, что ты можешь сделать на вечеринке, это войти, выглядя так, будто пристально смотришь в глаза кому-то в дальнем углу, а затем идти сквозь толпу с таким видом, словно ты на задании. Худшее, что ты можешь сделать, это стоять, выглядя застенчиво и неловко. — Мы почти добрались до танцующего бармена. — Мы подходим этому месту так же, как и остальные.

— Два рома с колой, пожалуйста.

Секундой позже Адриана заказывает наши напитки, перекрикивая пульсирующую музыку.

Сегодня я не собиралась пить, но, думаю, один стакан может снять напряжение с моих плеч и стереть с лица тупой взгляд новичка, в первый раз попавшего на такую вечеринку. Меня не убьёт, если я по-настоящему повеселюсь этим вечером, не считая того, что я должна держать Адриану подальше от неприятностей.

— И вуаля! — она протягивает мне прозрачный пластиковый стаканчик с шипящей газировкой коричневого цвета и две тонкие соломинки. — Твое здоровье!

Я чокаюсь своим напитком о стакан, который Адриана держит в руке, прежде чем сделать глоток, а затем пытаюсь не морщиться от горького вкуса. Несмотря на то что я чертовски хорошо знала, что колу смешали с ромом, мой мозг ожидал сладкого вкуса.

— Хороший, правда?

Адриана кричит, перекрывая музыку, прежде чем сделать большой глоток.

Насчёт того, хорош напиток или нет, не знаю…

Крепкий, безусловно.

— Ммм.

Я делаю крохотный глоток. У рома был другой вкус, чем мне казалось. Опять же, я не знала, каким он должен ощущаться на языке. Спустя четыре больших глотка, он уже не чувствуется.

— Давай найдём место, чтобы присесть, — Адриана берет меня за руку и тянет к паре пустых шезлонгов. — Я хочу, чтобы люди смотрели.

Делая ещё один глоток, мое тело с каждой секундой становится все горячее, и я сканирую людей вокруг. Между гибкими девушками и точёными парнями, я ещё не замечаю признаков присутствия Августа. Ожидала от хозяина вечеринки, что он будет ходить вокруг, раздавая гостям холодное пиво и быть центром вселенной.

Если подумать, мужчина не улыбался, и я с трудом бы назвала его гостеприимным человеком. Вероятно, он зажигает в какой-то подсобке наверху с парой симпатичных лучших подружек. Я совершенно уверена, что девушки на него вешаются, особенно, учитывая то, что он — хозяин вечеринки. Ты не можешь не почивать на лаврах — это все равно что пойти на вечеринку Playboy в шестидесятых и переспать с самим Хью Хефнером.

— Привет.

Напротив нас садится лохматый парень, на котором задом наперёд надета бейсболка, все его внимание приковано к Адриане.

— Я Исаак.

Он делает глоток из пивной бутылки зелёного цвета.

— Адриана, — улыбается она, прежде чем махнуть рукой в моем направлении, ее накрашенные тушью ресницы трепещут. — Это Шеридан.

— Ты здесь впервые, — произносит он, обращаясь исключительно к ней.

Она откидывается назад, пожимая плечами и подмигивая.

— Как мило с твоей стороны, заметить это…

— Думаю, я бы запомнил, если бы увидел здесь девушку, похожую на тебя.

Он делает ещё один глоток.

Я сдерживаю смех. Этот парень не знает, как флиртовать, и Адри подбирает каждый кусок, который он бросает. Но по крайней мере Исаак милый. Отдаю должное. Он похож на двадцатилетнего парня из братства, но в хорошем смысле.

— Ты из Мередит Хиллс? — спрашивает он.

Адриана кивает.

— Родилась и выросла здесь. А ты?

Я снова осматриваю задний двор в поисках Августа. Всю неделю я пыталась представить, каким будет наш первый разговор сегодня вечером. Всякий раз я заполняю пробелы. Все два раза, когда мы общались, он выглядел отчуждённо и никак иначе, и его было невозможно прочесть. Если не ошибаюсь, то думаю, что он был зол из-за вторжения на прошлых выходных. Но если Август действительно был так расстроен этим, то зачем пригласил меня сюда? Он сказал буквально следующее: «Вы обе должны прийти», когда позвал нас на свою вечеринку. Вы обе. Не только Адриану. Нас вдвоём.

Моя голова кружилась, как и мысли внутри нее. Или может быть причиной стал ром с колой. Адриана подошла к стулу Исаака, полностью поглощенная его болтовнёй. Я занимаюсь своими делами, потому что что-то мне подсказывает, что он очарователен только тогда, когда ему выгодно. Идеально уложенные волосы. Взгляд, сосредоточенный только на тебе. Остроумен и харизматичен. Слишком хорош, чтобы действительно существовать. Но не буду вносить ложку дёгтя в праздник Адри. Она пришла сюда, чтобы хорошо провести время. Кто я такая, чтобы мешать ей?

Тем не менее, официально, я третье колесо.

Не то чтобы я возражала, но мне кажется, было неправильно сидеть здесь и валять дурака, пока они смотрят друг на друга с искрой в глазах и не сходящей с лиц улыбкой.

— Адри, хочешь еще?

Я встаю и трясу пустым стаканом.

Она кивает мне, внимательно слушая своего мальчика из братства, и я прямиком направляюсь к бару. Когда подхожу, то стою третьей в очереди после девушки, заказывающей четыре коктейля для неё и ее лучших подружек, и после парня, который с кем-то переписывается. Быстрый взгляд через плечо убеждает меня, что Адриана все ещё прекрасно справляется без того, чтобы я с ней нянчилась.

— Следующий, — зовёт бармен, когда подходит моя очередь.

Я заказываю ещё две порции рома с колой, прежде чем замечаю на выступе стойки переполненную банку для чаевых. Дерьмо. Покопавшись в сумке, я выуживаю две идеальных долларовых купюры и молюсь, чтобы их хватило. Он, кажется, все равно не обращает внимания. Слишком занят, притопывая в такт, наливая и смешивая напитки. И когда он заканчивает, то ставит напитки на стойку и машет следующему в очереди.

Держа стакан в руке, я поворачиваюсь, чтобы вернуться к Адриане, но натыкаюсь на какого-то парня в серой футболке и рваных джинсах.

Напитки обливают нас двоих, лёд и все такое, прежде чем осесть лужицей у наших ног.

— О, Господи. Мне так жаль.

Я закрываю ладонью рот, смотря ему прямо в глаза.

И тогда мое сердце останавливается.

Август.

Он застыл. Люди вокруг начинают обращать на нас внимание, указывают пальцем, подталкивают друг друга. Я уверена, что он привык быть в центре внимания, но не из-за подобной ситуации.

— Я не видела тебя, — говорю я.

Слева от меня кто-то бежит в коттедж к шкафчику с полотенцами. За теми самыми полотенцами, которые протянул мне Август в прошлые выходные, когда я вышла из его бассейна, одетая только в то, в чем мать родила.

Добрый гость этой вечеринки возвращается с двумя полотенцами, но мне требуется всего секунда, чтобы понять, что никакой кусок тряпки не спасёт ни мое платье, ни гигантское пятно от колы на его футболке.

Адриана и Исаак находятся в своём собственном мире в нескольких метрах от нас. Все ещё очарованные друг другом. Мы не пробыли здесь и получаса, а она к тому же только познакомилась с симпатичным парнем, так что я ни за что не заставлю уйти с вечеринки прямо сейчас.

— Пошли со мной, — говорит Август, кивая в сторону дома.

— Что?

— Пойдём со мной, — повторяет он, хотя я расслышала его и в первый раз.

Прежде чем успеваю возразить, он крадётся к заднему дворику в своей мокрой футболке, смяв полотенце в руке. Я галопом следую за ним.

— Ты действительно так немногословен?

Я пытаюсь пошутить дабы разрядить обстановку.

Он открывает дверь и исчезает в темноте дома, поглощенной пустотой. Я вхожу следом за ним. Аромат кожи, кедра и прожитых лет наполняет мои лёгкие. Этому дому более ста пятидесяти лет. По крайней мере, так гласила табличка у главных ворот.

«Построен в 1869».

Он принадлежит семье Монро с того дня, как кто-то выкопал землю лопатой. У моего дома не такая долгая история. Он был построен каким-то строителем-мошенником в семидесятых годах, который пытался втиснуть как можно больше домов для малоимущих на один участок земли, поэтому я могу каждую ночь отчётливо слышать, как ругаются соседи после ужина.

Август ведёт меня по темному коридору к лестнице, настолько отполированной, что она сияет в темноте, и как только мы доходим до верхней площадки, сворачиваем налево в другой коридор, освещённый настенными бра, в которых мерцает свет.

— Такое чувство, будто я нахожусь в фильме, — говорю с лёгким нервным смешком в голосе.

Я не добавляю, что он похож на триллер. Что-то с призраками и домом привидений. Не хочу обижать его сильнее.

Через несколько секунд мы добираемся до комнаты, которая, как я могу предположить, является его спальней. Учитывая размеры дома, их должно быть не меньше дюжины.

Август закрывает за нами дверь и включает лампу, стоящую на столе. Шторы на его окнах распахнуты, лунный свет и огни вечеринки снаружи освещают комнату. Кровать. Две прикроватные тумбочки. Комод. Пока я не заметила ничего личного. Никаких кубков или наградных лент. Ни фотографий в рамке или памятных подарков.

Прошагав в свой гардероб, он выходит с чистой футболкой и белой рубашкой на пуговицах. Обе вещи кажутся хрустящими и словно только что накрахмалены.

— Держи.

Он протягивает мне рубашку.

— Ты уверен?

Август вздыхает. Раздражаясь, как мне кажется. Имею в виду, это глупый вопрос. Он не стал бы приглашать меня внутрь и предлагать чистую одежду, если бы не был уверен.

— Спасибо.

Я натягиваю рубашку через голову, расстегивая последние несколько пуговиц и завязываю их на талии. Пятно на моем платье почти полностью скрыто, несмотря на то что общий образ, созданный этим сочетанием одежды, сам по себе безумен.

Его взгляд поглощает меня. Я не могу точно сказать, одобряет ли он мой внешний вид, и не могу точно понять, почему это вдруг стало для меня важным…

Одним плавным движением он срывает с себя футболку, бросает ее на кровать и натягивает чистую. Я заставляю себя не смотреть на точеный торс или рельефный пресс, выглядывающий из-под ткани. Не отрывая взгляда, Август пальцами расчёсывает свои взлохмаченные волосы.

— Это очень мило с твоей стороны, — приглаживаю рукой белую классическую рубашку. — Я отдам ее в химчистку и верну на следующей неделе.

Каким-то образом…

Я даже не знаю, сколько это будет стоить. У меня никогда не было такой одежды, которую нельзя было бы засунуть в стиральную машину, добавив ложку средства для стирки Gain и повесить сушиться на мамину бельевую веревку.

— Что бы сказали твои родители на то, что ты сейчас здесь?

Наконец он нарушает молчание.

— Прошу прощения?

— Ты дочь Рича Роуза.

Это не вопрос и в его голосе слышится определённый налёт отвращения, словно тина и грязь на дне сверкающего под солнечными лучами пруда.

Я киваю.

— Да.

— Не могу представить, чтобы твои родители пришли в восторг от того, что ты сейчас здесь, — говорит он, добавляя, — со мной.

— Ты прав. Они бы не были рады.

Тишина висит между нами словно хрустальная люстра.

— Что насчёт тебя? — спрашиваю я, прежде чем успеваю остановить себя.

У него нет родителей. Во множественном числе. У него есть родитель. Один. Мои щёки горят в темноте. Сейчас это не исправить.

Его глаза сужаются.

— Уверен у моего отца случился бы второй сердечный приступ. Он, вероятно, отрёкся бы от меня. По крайней мере, лишил бы меня наследства. А мама, что ж, не уверен в ее словах с тех пор, как она больше не может ничего сказать…и мы оба знаем почему.

Я накрываю сердце ладонью.

— Прости меня. Я не подумала.

— Ты всегда так много извиняешься? — он опирается на изножье кровати, сжимая дерево до тех пор, пока вены на его предплечьях не вздуваются. — Все, что ты делала с тех пор, как ворвалась в мою жизнь — извиняешься за каждую мелочь.

— Просто пытаюсь быть вежливой, — говорю я. — И ты себя ведёшь так, словно я тебе надоела. Или, может быть, ты просто заставляешь меня нервничать. Не знаю. У тебя очень явная… энергетика вокруг тебя.

Он щурится.

— И что это за… энергетика?

Я открываю рот, чтобы ответить, но ничего не выходит. Господи, помоги мне, если я снова не специально обижу его.

— Слушай, — говорю я. — Я не должна была купаться той ночью. Это было неправильно. Я никогда прежде этого не делала. Видишь ли, наш кондиционер на прошлой неделе сломался и, знаешь, мы в центре этой жары, а общественный бассейн был закрыт на техническое обслуживание всю неделю и…

Август поднимает руку, чтобы заставить меня замолчать.

— Пожалуйста, не оскорбляй меня, пытаясь оправдать то, что ты сделала.

— Ну я бы извинилась, но ты, кажется, не любишь извинения, поэтому…

— Мне не нравятся слабые люди. Если ты собираешься быть засранкой, будь ей.

— Я не засранка, — скрещиваю руки на груди, наклонив голову. — Я вроде как думаю, что быть достаточно сильной, чтобы признать свои ошибки, диаметрально противоположно тому, чтобы вести себя как слабая засранка.

Он ухмыляется.

— Останемся каждый при своём мнении.

Его внимание переключается на вечеринку внизу, чтобы посмотреть, как она идёт, когда глаза скользят мимо моего плеча.

— Наверное, нам следует туда вернуться, — говорю я. — Уверена, они потеряли тебя.

Август фыркает.

— Маловероятно.

Отталкиваясь от кровати, он направляется к маленькому шкафчику, стоящему в углу комнаты, который, как я сразу понимаю, представляет собой какой-то причудливый мини-холодильник, замаскированный под предмет мебели. Когда он возвращается, то протягивает мне ледяную стеклянную бутылку с черепом, изображённым на этикетке. Пиво Misfit Meredith IPA. Я узнаю марку местной городской пивоварни.

— Сначала выпей со мной пива, — говорит Август.

Он не хочет спускаться вниз.

Он хочет остаться здесь, в окутанной мраком комнате и выпить со мной.

Я не понимаю…

Вытащив из кармана ключи, он достаёт маленькую открывашку, чтобы убрать наши крышки.

— Выпей, девочка Роуз. Хотя, раз твоя фамилия звучит как цветок, то я буду называть тебя Розочкой, — говорит он. — Ночь только началась.

Делаю глоток из вежливости. Пиво горчит на языке и пахнет, как более дорогая версия баночного пива, который пьёт мой отец после сверхурочной смены на выходных.

— Ты уверен, что не хочешь вернуться вниз? — спрашиваю я.

Он делает глоток.

— Уверен.

— Знаешь, здесь все собрались, чтобы увидеть тебя.

Август закатывает свои серые глаза цвета стали.

— Они здесь не для того, чтобы увидеть меня. Они здесь потому, что хотят узнать, каково это быть мной…хотя бы на одну ночь.

— Серьезно? — дразню я. — Все они? Все до последнего находятся здесь внизу, потому что хотят быть тобой, Август?

— Да. Даже если они слишком тупы, чтобы осознать это, — он вздрагивает. Не похоже, что это хоть немного забавляет его. — На первый взгляд, они хотят выпить халявного пива и сделать несколько фотографий, чтобы, выложив их, быть немного круче, чем они есть на самом деле. Но в глубине души им любопытно. Может быть, они немного ревнуют. Совершенно не подозревая, что они на самом верху своих жизненных достижений.

— Нельзя так говорить о своих друзьях.

Я делаю глоток, позволяя пузырькам щекотать свой язык.

— Друзьях? Я не знаю. У меня их никогда не было.

Он делает глоток из бутылки, удерживая мой взгляд в плену.

Я закатываю глаза.

— Неважно. Разве в школе пару лет назад ты не был королём бала? Не говори мне, что у тебя нет друзей.

— Они лишь заполняют пустоту в сердце. Ни больше, ни меньше.

Он с нежностью берет мое запястье в свою руку. И его большой палец обводит пульс, заставляя его в ответ биться быстрее.

Я отстраняюсь.

— Я должна тебя пожалеть? Бедного богатенького паренька? Это твоя фишка? Вот как ты заманиваешь задницу к себе в постель?

Контролирую, чтобы мои слова звучали просто и легко, несмотря на то что я определенно считаю, что каждое произнесенное слово — правда.

— Последнее, что мне нужно, так это твоё сочувствие. Уж точно я не бедный…и не маленький паренёк. У меня нет никакой… фишки и даже если бы и была, то мне не нужно ее использовать, чтобы заполучить задницу.

Без предупреждения он прикасается к моей щеке. Нежный поступок для кого-то настолько мрачного. Я царапаю зубами свою нижнюю губу. Это защитный жест, потому что я совершенно уверена, что он в нескольких секундах от того, чтобы поглотить меня.

У меня нет и шанса сказать ему «нет», потому что в ту секунду, когда он наклоняется, дверь спальни распахивается и в проеме появляется Адриана.

— О, мой бог! Я повсюду тебя искала, — говорит она, не обращая внимания на то, как все это выглядит. — Я думала ты ушла.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Август делает шаг назад, проводя по волосам рукой и выдыхая.

— Этот парень, Исаак, просто придурок. Я хочу уйти.

Она вытаскивает телефон и экран освещает ее лицо в полумраке комнаты.

— Моя двоюродная сестра едет за нами. Она будет здесь минут через двадцать. Ты с нами?

Мы с Августом встречаемся глазами, и я клянусь, что вижу молчаливую мольбу остаться. Но даже если бы я и хотела, то не могу. Я пришла с Адрианой и уйду с ней. Но что важнее, я никогда бы не подумала остаться ради Монро.

— Она спустится к входным дверям через секунду, — говорит ей Август, хотя и не отрывает от меня глаз.

Тёмные брови Адри приподнимаются, будто она, наконец, осознала, что мы здесь были только вдвоём, и нас разделяло всего несколько сантиметров, прежде чем она ворвалась.

— О, — произносит она. — Оу. Эм, ладно…

— Я спущусь через секунду, — обещаю я ей. — Все в порядке.

Адриана исчезает, закрывая за собой дверь.

— Ты ведь не уходишь на самом деле? — спрашивает он.

— Конечно, ухожу…

— Я могу подкинуть тебя до дома.

Он делает глоток своего пива.

— Не в этом дело.

Август тяжело вздыхает, прищуривая глаза и сжимая полные губы.

— Ну это очень плохо, — говорит он.

Лунный свет, проникающий в комнату из окна позади меня, рисует мягкие тени на его лице. В этом свете он выглядит не так устрашающе.

— Надеялся узнать тебя поближе.

— Серьезно? Ты хочешь узнать меня поближе? — я смеюсь, делая кавычки в воздухе и закатывая глаза. — Потому что что-то подсказывает мне, что ты просто собирался склеить меня, — продолжаю я. — И мы оба знаем, что этого никогда не случится даже через миллион лет.

— Почему нет?

— Потому что ты — это ты, а я — это я. Я не думаю, что следует уточнять.

Я ставлю почти нетронутую бутылку пива на тумбочку и направляюсь к двери.

— Ничего личного.

— Не оскорбляй мой интеллект, Розочка.

— Я просто констатирую факты. Мы не можем повлиять на семьи, в которых родились. Мы не можем контролировать то, что наши родители сделали или не сделали.

— Так почему мы должны страдать от последствий? — спрашивает он.

Хороший вопрос. Я на секунду замолкаю.

— Потому что мы любим наших родителей. И уважаем их желания.

Я тянусь к дверной ручке, когда он подходит ко мне ближе.

— Должно быть, это ад, — говорит Август.

— Что? — останавливаюсь я как вкопанная.

— Все время жить по чужим правилам. Никогда не действовать исходя из своих желаний. Какая гребанная трата времени.

Он делает глоток, позволяя своему языку на долю секунды ласкать горлышко бутылки.

— Адриана ждёт.

— Дай мне свой телефон.

— Что? Зачем?

— Дай мне свой телефон, Розочка.

Он протягивает свою ладонь.

— Прости, но нет. Мне не нужен твой номер. У меня нет никаких причин, чтобы писать тебе когда-нибудь. Я польщена твоей самоуверенностью и стремлением бросить вызов авторитетам или что ты там делаешь, но я любезно откажусь, — говорю я.

— Из-за рубашки, — произносит он отрывисто. — Если бы ты написала мне, когда она будет готова, я бы договорился забрать ее.

Оу. Конечно.

— Это Баккарин за четыреста долларов, — добавляет Август.

Я не могу не почувствовать, что в нем говорит уязвлённое эго, которое хочет заставить меня почувствовать, что дорогая рубашка значит для него больше, чем желание встретиться со мной вновь.

— И я бы хотел вернуть ее.

Без дальнейших возражений, достаю из сумки телефон и протягиваю ему. Когда он возвращает его, я вижу, что он записал себя как ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ.

— Вот, — говорит он. — Теперь твои родители никогда не узнают.

Мой желудок совершил кувырок — дело не в чертовой рубашке.

Но моя решимость крепнет словно сталь.

Я не могу попасться на крючок лести. Не могу потерять себя, соблазнившись на сладость запретного плода. Не могу пожертвовать своей преданностью во имя любопытства или дешевого бунта.

— Я верну тебе рубашку, — говорю я.

И затем покидаю его, идя по темным коридорам к блестящей лестнице, и плывя на звук вечеринки, пока не купаюсь в свежем, влажном ночном воздухе.

Через минуту я нахожу Адриану, ждущую меня возле ворот.

— Все в порядке? — спрашивает она.

— Я должна задать тебе тот же вопрос, — меняю я тему.

Подкатывает серебристая Хонда ее двоюродной сестры и мы садимся в неё. И весь оставшийся путь домой она рассказывает мне, как Исаак использовал ее ради того, чтобы заставить свою бывшую девушку ревновать, и как только она появилась, Адри стала пустым местом. И тогда ее двоюродная сестра целый час возила нас по городу, с врубленной на полную мощность музыкой и с сигаретой Pall Mall в зубах, опустив все четыре окна.

Но даже я не могла по достоинству оценить этот способ отвлечься, потому что все, о чем я могла думать…это был Август, запретная головоломка в лице человека со склонностью к неповиновению и бескомпромиссной честностью.

Он другой.

И я не могу перестать думать о том, что бы произошло, если бы Адриана не ворвалась в комнату именно в этот момент.

Поцеловал бы он меня?

Понравилось бы мне?

И что случилось бы потом?

Я вытряхиваю из головы мысли и сосредотачиваюсь на сентиментальной музыке, которую включаешь, расставшись с любимым человеком, доносящейся из крошечных динамиков позади меня. Подкидывать дрова, разжигая это любопытство — легкомысленно и безрассудно. Ничего не выйдет хорошего из игривого размышления на тему «а что если?»

Не выйдет ничего хорошего из нахождения в одной комнате Роуз и Монро. Мы родились в двух противостоящих друг другу сторонах. Резкость против нежности. Тьма против света. Любовь против страха. Мы выросли в совершенно разных мирах, с разными приоритетами и собственной системой убеждений, заложенной в нас с самого первого дня жизни.

Это больше никогда не повторится — мы, оставшиеся наедине. Пьющие друг с другом. Заигрывающие. Застуканные.

Я не сделаю это ради моих родителей, трагической истории моей семьи или моего сердца.

Мне есть, что терять.

ГЛАВА ПЯТАЯ

АВГУСТ

Я приземляюсь возле грота, и после того как я допиваю ещё одну кружку пива, мое зрение затуманивается. Две девушки целуются, погрузив языки друг в друга, но я даже не могу оценить это, потому что все, о чем я могу думать, это Шеридан.

Я счёл сегодняшний вечер разочарованием, но вряд ли назвал бы его провалом.

У неё есть мой номер.

И моя рубашка.

Я увижу ее снова… скоро.

— Эй, ты в порядке?

Один из так называемых друзей, Трей, сжимает мое плечо, выводя из пьяного транса.

— Такое чувство, что я не видел тебя всю ночь.

— Убери отсюда всех этих людей.

Слова застревают во рту. Мне нужно выпить стакан воды, принять таблетку Адвила и завалиться спать.

— Вечеринка окончена.

Поднимаюсь и, спотыкаясь, бреду к дому, все тело онемело. Хотя ничего нового. Я обычно не чувствую ничего — трезвый я или нет.

— Но ещё рано, — кричит мне вслед Трей.

Я машу рукой, пробираясь внутрь.

Трей — матёрый профессионал в этом деле, выставить всех вон, когда я решаю, что с меня хватит.

К тому времени как я добираюсь до своей комнаты, музыка сдохла. Зажглись прожекторы, как на стадионе, и приглушённые голоса с каждой минутой становятся все более отдаленными.

Выдернув из кармана телефон, кидаю его на кровать, прежде чем сбросить свою одежду и рухнуть кучей на одеяло. Борясь со сном, пока мои веки наливаются тяжестью, включаю телефон. Я набираю код разблокировки и захожу во все свои социальные сети, ища мою неуловимую девушку Роуз.

К моему большому удивлению, в ее аккаунтах нет ничего личного…хотя она не совсем активно постит. В трёх приложениях всего несколько фотографий, и почти ни одна из них не сделана в прошлом году.

Вздох.

Я кладу телефон на подушку рядом с собой и закрываю глаза. Если сегодняшняя ночь хоть как-то и указывает на то, с чем имею дело, мне придётся отказаться от работы.

Но, черт возьми, она того стоит.

Ухмылка появляется на губах, когда я думаю о выражении лица моего отца, которое у него бы появилось, если бы он узнал, что в моем доме была дочь Рича, и что ещё хуже, в моей комнате. Представляю, как отец с красным лицом кричит о том, какой это будет для нас обузой. Но дело не в том, чтобы слушаться приказов. Это не какой-то зуд бунтарства, который мне нужно расчесать.

Дело в том, чтобы истина восторжествовала. Когда-то моя прекрасная мама была жива и здорова, а отец был образцовым семьянином с блестящей репутацией. Рич Роуз забрал у нас все. Он уничтожил человека, которым должен был быть мой отец, и лишил нашу семью последней крупицы счастья в тот день, когда убил мою мать.

Шеридан не более, чем хорошенькая пешка.

Средство для достижения цели.

Сердце, которое я намерен разбить на миллион острых осколков.

Я не причиню ей физического вреда. Честно говоря, это не в моем стиле.

Но я погублю ее.

Я разрушу ее для любого другого мужчины.

И когда она побежит к папе, чтобы вытереть слёзы, я буду рад узнать, что Монро сломали Роуз.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ШЕРИДАН

— Ну вот и она!

Отец зовёт меня с кухни в субботнее утро, когда я вернулась домой от Адрианы. Я думала, что смогу прошмыгнуть через заднюю дверь, но ошибалась.

— Интересно, успеешь ли ты к завтраку? Голодна?

Воздух наполняется ароматом его знаменитого блюда, которое отец готовит один раз в неделю — яичница-болтунья, бекон, глазированный в кленовом сиропе, и блинчики с корицей.

— Шеридан? — громко спрашивает мама, когда я не сразу отвечаю.

Я надеялась проскользнуть мимо них, спрятав глаза, в которых отражалась усталость под солнцезащитными очками, и нырнуть в душ, чтобы смыть запах вечеринки и сигаретного дыма с волос, увы…

— Да, сейчас приду, — кричу я в ответ.

Торопясь пройти в свою комнату, я переодеваюсь и брызгаю спреем для тела растрепанные волосы, прежде чем завязать их в высокий пучок.

Когда через несколько минут я захожу на кухню, мама уже поставила мою тарелку. Они никогда не будут считать меня взрослой. До конца жизни останусь их малышкой. Их единственный ребёнок.

— Не нужно было… — сказала я ей, особенно потому, что в такие дни она тратит всю свою энергию, чтобы приготовить свою собственную тарелку.

Она уже запыхалась. Мама должна знать лучше.

— Но спасибо.

— Нам недолго осталось вот так завтракать в выходные, — отвечает мама, потягивая свой кофе, неуверенно сжимая кружку. — Дай мне насладиться этими последними выходными, которые мы вот так проводим.

— Ты ведёшь себя так, будто я уезжаю навсегда, — дразню я. — Я буду буквально в двух часах езды. Обещаю, что буду приезжать все время.

— Это ты сейчас так говоришь, крошка.

Папа подмигивает из-под очков в металлической оправе, его седые волосы все ещё влажные после утреннего душа.

Крошка.

Я хороню свою реакцию за вилкой, на которую нанизана болтунья, отгоняя мысли о том, что с ними будет, если они узнают, где я была прошлой ночью, что делала и с кем проводила время…

— Я тут подумала, может, в следующие выходные мы могли бы сходить по магазинам? — говорит мама. — В последнее время твой отец так много работает сверхурочно… Мы сможем купить тебе ещё что-нибудь для комнаты в общежитии. Холодильник? Дополнительное постельное белье? И тебе будут нужны тапочки для душа. Ты же знаешь, какими грязными могут будь душевые в общежитиях…

Я вздрагиваю при мысли, что могу принести маме какую-нибудь странную болезнь или грибок. В этом году мамина иммунная система выходит из строя, атакуя саму себя и ослабляя ее способность бороться с такими простыми болезнями, как обычная простуда.

Мама потягивает свой кофе, болтая обо всех необходимых для колледжа вещах, которые нужно купить. В последнее время ее медицинские расходы выросли, из-за чего наш бюджет сократился сильнее, чем обычно. По крайней мере, это то, что я слышала от них в последние несколько месяцев. По этой причине я взяла несколько дополнительных смен в Priority Cellular, чтобы не быть обузой для их кошелька. Бог знает, что они могут не беспокоиться хотя бы из-за этого.

— Вам не нужно этого делать. У меня все ещё есть деньги, которые я получила на выпускном. — Все триста долларов. — И я копила свои чеки.

У меня несколько тысяч на банковском счёте, на которые могу прожить учебный год, пока я не буду работать. Их должно хватить на оплату бензина, продуктов и предметы первой необходимости. Их немного, но мне хватит.

Я встаю, чтобы взять апельсиновый сок. Когда наливаю его в стакан, он почти прозрачного цвета, словно кто-то разбавил сок водой, чтобы напитка дольше хватило.

— О, милая. Мы настаиваем. Это практически обряд посвящения для родителей.

Мама пытается с этим смириться.

Я стреляю в отца взглядом, и он кивает. Все, что угодно, лишь бы любовь всей его жизни была счастлива.

— Может быть, мы сможем провести целый день за этим? И мы можем поесть в том ресторане, где подают булочки с сахаром и маслом, который тебе нравится.

Мама поднимает брови и улыбается.

— «Озеро Магнолия»?

Я не была там сто лет…

— Ага, — говорит она с сияющими глазами.

Мы часто туда ходили, когда я была маленькой. В средней школе, если бы точной. Это было до того, как папа потерял работу помощника ночного администратора в мясной лавке и до того, как состояние мамы ухудшилось.

— Ты работаешь в следующую субботу? — спрашивает папа.

— Да, — отвечаю я. — Но практически уверена, что смогу попросить Адриану прикрыть меня.

Она должна мне, после всего случившегося…

— Замечательно.

Папа тянется через стол, и его рука накрывает мамину.

В последнее время я так была поглощена своим собственным миром со всеми волнениями, которые были на моем жизненном горизонте, но не переставала думать о том, насколько их мир перевернётся, когда я уеду. Они прекрасно справятся без меня. Но это будет их испытание.

Я — весь их мир.

Всегда была. И всегда буду.

Когда мне было восемь или девять лет, однажды после школы я услышала, как мама плачет во время разговора с кем-то по телефону. Будучи любопытной, я прижала ухо к двери и подслушивала. Не уверена, с кем она разговаривала, но услышала, что мама произносила что-то вроде «в этот раз у малыша не было сердцебиения». А позже этим вечером я помню, как увидела слёзы на глазах отца. Мне потребовались годы, чтобы собрать картинку воедино и понять, что они потеряли ребёнка. Хотя родители никогда не признавались мне в этом. Думаю, что это не было правильной темой для обычной беседы.

Мне всегда было интересно, сложилось бы все по-другому, если бы я была не единственным ребёнком в семье. И когда я была маленькой, то часто просила на Рождество братика или сестрёнку. Но они всегда говорили мне, что им достаточно меня, я была всем, о ком они мечтали и даже большим.

Слишком много давления на одного ребенка.

Но я никогда не жила по-другому.

— Итак, крошка, — говорит папа. — Какие планы на сегодня?

Я собираюсь ответить, когда у меня на коленях раздаётся звук пришедшего сообщения. Быстро глотая разбавленный сок, я смотрю украдкой и чуть не захлебываюсь.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Доброе утро, солнышко. Дай мне знать, когда я могу забрать свою рубашку.

— Милая, ты в порядке?

Мама наклоняется, чтобы похлопать меня по спине.

Как он узнал мой номер? Вчера вечером он забил свой в мой телефон…но я никогда не давала ему свой номер.

— Да, — кашляю я. — Просто пошло не в то горло.

Они изучают мое выражение лица. Я молюсь, чтобы родители купились на это и забыли.

Делаю ещё один глоток.

— Я в порядке. В порядке.

Родители задерживают свой взгляд на мне ещё одну минуту, которая длится целую вечность, пока отец, наконец, не переключает разговор о работе на заднем дворике и на то, что ещё нужно сделать. Доев завтрак в рекордное время, я ухожу в свою комнату и заново прочитываю сообщение.

Я хожу туда-сюда по небольшому пространству рядом с кроватью, прежде чем набраться смелости и ответить.

Я: Откуда у тебя мой номер?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: У меня свои способы, Розочка…

Я: Честно говоря, мне сейчас немного не по себе.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Ценю твою честность.

Я: В любом случае, я же сказала тебе, что верну рубашку, как смогу. Я не пробыла дома и тридцати минут…

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Терпение никогда не было моей добродетелью.

Я: Я напишу тебе, когда будет можно.

Три пузырька заполняют экран, прежде чем исчезнуть, но через две минуты на их месте появляется новое сообщение.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Что делаешь в следующие выходные?

Я: Тебе не кажется, что ты слишком напорист?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Отличаюсь от безынициативных?

Я: Я занята.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Лгунья.

Я: Я не вру.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Полагаю, твои родители знают, где ты была прошлой ночью?

Я: Тебе сейчас скучно? Вот почему ты мне пишешь? Потому что больше не кажется, что дело только в рубашке.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я хочу снова тебя увидеть.

В моем горле встал ком. Я перестаю вышагивать по комнате.

Я: Ты буквально виделся со мной всего три раза. Ты всегда такой жаждущий?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Не жаждущий, Розочка. Любопытный. Здесь большая разница.

Я: Любопытный из-за чего?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Из-за всех тех вещей, которые я о тебе слышал. Интересно, это правда?

Тяжело вздыхая, я ломаю голову над тем, какие слухи обо мне могут бродить в этом городе. Я не высовывалась. Жила по сценарию. Я подрабатывала на разных работах с того дня, как мне исполнилось четырнадцать лет. Я получила полную стипендию в школе медсестёр и стала одной из десяти лучших в своём выпускном классе. Количество «парней», которые у меня были, я могу пересчитать на пальцах одной руки. И худшее, что я когда-либо делала — не придержала дверь кому-то, кто шёл позади меня. Это было несчастным случаем, потому что я писала смску и не заметила другого человека.

Я почти святая по меркам некоторых людей. Невинная и все такое.

Я: Ты блефуешь. Хорошая попытка.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: В прошлом году ты встречалась с Бреттом Рэтберном.

Я: Ага, об этом знали ты, я и половина школы. К чему ты клонишь?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я просто говорю, что люди болтают разное.

Я: И?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я хочу знать, что из этого правда.

Я стягиваю резинку для волос, расхаживаю по комнате и снова собираю пучок, прежде чем ответить. У этого парня какой-то план. Я просто не знаю какой именно. Он пытается разжечь меня, стараясь вовлечь в этот дерьмовый разговор.

Но зачем?

Я падаю в изножье кровати и снова хватаю телефон.

Я: Я не знаю, в какую игру ты пытаешься играть, но я никогда не была девушкой, которой нравилось бороться за парня, поэтому я вне игры. Я напишу тебе, когда рубашка будет постирана. Пока.

Я жду, пока не придёт оповещение о доставке смс.

Никакие точки или пузырьки больше не всплывают на экране.

Вместо остроумного ответа — молчание.

Интересно…

Я иду в душ и смываю с волос события прошедших двадцати четырёх часов, но в голове все ещё крутятся мысли.

Особенно две из них.

Кто такой Август Монро? Имею в виду, кто он на самом деле?

И чего он от меня хочет?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

АВГУСТ

Бассейн практически сверкает этим субботним утром. Трент и его команда сделали своё дело. Даже не могу сказать, что прошлой ночью здесь побывала хоть одна обкуренная душа. Ни смятых пластиковых стаканчиков. Ни разбитых пивных бутылок. Ни одного шелкового лифчика, свисающего со спинки шезлонга.

Безупречно.

Словно этого никогда не было.

Словно это было во сне.

Только не было. Несмотря на то что я был пьян, воспоминания прошлой ночи всплывают в моем мозгу с кристальной ясностью, начиная с Шеридан Роуз, ворвавшейся в здание, рука об руку с лучшей подругой, заканчивая тем моментом, когда она вылетела из моего дома ровно в двенадцать ночи, словно долбанная Золушка.

Я надеваю солнцезащитные очки и откидываюсь, пока палит утреннее солнце. Папа и его новая подружка-однодневка отправляются на приключения в выходные в самые дорогие районы у черта на куличиках.

Образ моего отца в кризисе среднего возраста, сидящего в красном «Феррари» со своей двадцатидвухлетней подружкой, которую он держит за руку, вызывает у меня желчь в горле. Винсент Монро, возможно, один из самых влиятельных бизнесменов в Миссури и прилегающих к нему штатах, является ходящим клише.

Я никогда не любил мечтать, но иногда ловил себя на мысли, какой бы была наша семья, если бы мама и сестра выжили. Стали бы мы одними из тех, кто всей семьей обедают за столом, играют в «Эрудит», у кого есть свои внутренние шутки и в чьих домах висят семейные портреты на стенах?

Или моя мама бы каждый день пыталась избавиться от скуки, пока отец топил пятую ее часть в импортном ликере.

Легко представлять то, как это могло бы быть.

Возможно, мы не были бы счастливы или совершенны, но мы бы были чем-то большим, чем это не сложившееся оправдание династии. Все деньги, которые могут понадобиться для жизни, и затем все те страдания, которые они несут.

Если окружающие люди не боятся нас, они проклинают наше имя. Мой отец перестал жертвовать миллионы на благотворительность много лет назад, потому что это никогда не останавливало слухи. Ничто из того, что он мог сделать, не рисовало нас в другом свете, так что ему было наплевать.

Мой телефон вибрирует на столе рядом со мной. У меня не было привычки бежать, чтобы быстрее прочитать сообщение, но сегодня я делаю исключение.

Я вздыхаю.

Не от того, от кого мне хотелось бы.

СОРЕН: Принёс тебе те билеты. Как поживаешь? Тебя давно не было слышно…

Мой старший брат — сверкающий идеальный член семьи, гордость и радость отца, настоящая знаменитость в музыкальном мире. Несколько лет назад я потерял счёт тому, сколько платиновых альбомов и синглов номер один у него накопилось.

Когда остальной мир смотрел на него, то видел Бога рока.

Я? Я вижу единственного старшего брата, которого выношу.

Для Монро это не плохо.

Я: Занят. Как обычно. Этим летом папа снова устроил мне «стажировку».

Для налоговых целей, как наш отец называет эту стажировку. Но если бы налоговая служба когда-нибудь узнала, что я сижу в свободном углу комнаты, смотрю порно с вебкамщицами и трахаюсь направо и налево, не думаю, что они бы были в восторге.

СОРЕН: Ты всегда можешь «стажироваться» в группе…

Я: Жизнь в дороге не для меня.

Не говоря уже о том, что мне никогда не приходилось драть задницу, используя его связи и не собирался начинать это делать. Плюс фанатки, как известно, страдают ЗППП и кто-то всегда беременеет от загадочного отца.

Не для меня.

СОРЕН: Рад, что ты наконец придёшь на шоу. Кого возьмешь?

Я: Не уверен.

Это будет Шеридан. Сто гребанных процентов. Она пойдёт, даже если пока не знает об этом.

СОРЕН: Классно, классно. Я попрошу своего менеджера сфоткать тебе штрих-код билета. Будет приятно увидеть тебя, чувак.

Я проживал лучшие дни средней школы, когда Сорен подписал контракт с каким-то топовым лейблом из Лос-Анджелеса. Он учился в колледже, играя на гитаре на вечеринках открытых микрофонов в кофейнях за то, что несколько разорившихся студентов колледжа могли бросить ему в банку для чаевых. Но дело в том, что Сорен никогда не стремился к славе. И знает Бог, что ему не нужно было состояние.

Он был чистым, блять, талантом.

Жаль, что он не мог оставить за собой своё имя. Какой-то лысеющий агент средних лет во главе стола придумал фонетическое МUNРО. Заглавными буквами, чтобы ещё сильнее выделиться, потому что это нравится поколению Z. И это все, что потребовалось, чтобы Сорен поставил подпись на пунктирной линии.

Я рад за него.

Даже если сегодня он больше похож на незнакомца.

Мы не были близки как раньше, опять же, я ни с кем не сближаюсь.

Я кладу телефон на столик и вытягиваю руки за голову, греясь в утренней жаре. Я дам Шеридан несколько дней. Этим утром я надавил довольно сильно, думаю, у меня не было выбора. С этой девушкой не сработает изящный подход. Но в середине недели я брошу приглашение на ее колени. Билеты в первый ряд на шоу, на которое были распроданы все билеты, с пропуском за кулисы… она ни за что не откажется, даже если ненавидит меня.

Но сейчас, я дам ей немного времени, чтобы она могла соскучиться… и задуматься… а что если?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ШЕРИДАН

— Только мне одной так кажется или Август Монро всегда выглядит так, словно он ненавидит жизнь?

Адриана протягивает мне телефон в вечер среды, после того как мы запираем магазин.

— Почему ты гуглишь Августа Монро?

— Я не ищу его, — отвечает она. — Просто пыталась найти того парня, Исаака, и наткнулась на него. Они вместе ходили в старшие классы.

Мы идём к нашим машинам, стоящими рядом друг с другом на парковке.

— Зачем ты искала Исаака? Я думала, что он тебя использовал, чтобы заставить ревновать свою бывшую или что-то в этом роде?

— Ага. Но мне любопытно. Я просто хотела посмотреть, кто он такой. На вечеринке не смогла его разглядеть, потому что он сосался с ее долбанным лицом, будто чертов пылесос.

— Фу.

Я направляю брелок прямо на машину.

— Скажи, что не собираешься писать ему в ЛС.

— Боже, нет, — она пролистывает очередную фотографию. — Смотри, снова он. Выглядит несчастным.

— Август?

Я рассматриваю фотографию. Кучка парней, одетых в футбольные майки, стоят полукругом, обняв друг друга так, что видны их мускулистые руки.

Все улыбаются, кроме него.

— Он определенно отличается, — говорю я.

— Его рубашка все ещё у тебя?

— Она в химчистке.

На удивление, стоимость химчистки классической рубашки не сильно отличается от цены фраппучино с ванильными бобами, который мне бы сейчас очень пригодился, потому что я от него тащусь. Наш кондиционер все ещё не работал, так что мой сон был потным беспорядком. Папа заверяет, что собирается его починить сам. Мама продолжает утверждать, что жара почти закончилась, напоминая мне, что даже по меркам южного Миссури — это ненормально. Я просто жду ночи, когда могу заснуть без шаткого вентилятора, обдувающего меня тёплым воздухом.

— Я говорила тебе, что он писал мне в прошлую субботу?

Она встала напротив моей машины.

— Эм, нет! — у Адрианы отвисает челюсть. — Чего он хотел?

— Свою рубашку, — смеюсь я, показывая воображаемые кавычки.

Адриана прищуривается.

— Тьфу. Почему парни должны быть такими очевидными? Я вижу это даже за километр. Он просто хочет заполучить твою задницу.

Адриана — счастливица, находящаяся в блаженном неведении об истории наших семей. Хотя она и местная, но не здешняя. Кое-кто здесь выдаёт себя за официальных городских историков. Ее родители — переселенцы из Род-Айленда, которые переехали сюда, когда Адри не было и года. Они многого не знают, и многого, вероятно, и не хотят знать.

— Так ты собираешься это сделать? — спрашивает она. — Замутить с ним?

— Конечно, нет.

— Черт. Я имею в виду… если ты хочешь, чтобы я сделала это ради команды, — подмигивает Адри.

— Если ты хочешь заполучить его, он весь твой, — поднимаю ладони в знак капитуляции.

— Серьезно?

— Абсолютно. Он не в моем вкусе. Вообще. Даже и близко нет, — говорю я. — Думаю, дело в длинных волосах.

И татуировках. И пирсинге в носу. И в фамилии.

— Серьезно? Он, типа, влажная мечта каждой девушки.

Ее глаза расширяются и она изучает меня, как будто я пытаюсь надуть ее.

— Но если тебе нравятся определенно хорошенькие мальчики, то что ж.

Когда я зеваю, у меня слезятся глаза, и я говорю:

— Мне пора идти.

— Ага, ага, ага.

— Ты все ещё прикроешь меня в субботу, да?

У родителей бы разбилось сердце, если бы мне пришлось отменить наши планы на послеобеденный шоппинг.

— С восьми до четырёх. Ага. Спокойной ночи, детка.

Она подходит к водительской двери и ныряет внутрь. Двигатель ее маленького голубого «Доджа» заводится с урчанием, и Адри подключает телефон к зарядному устройству, прежде чем уехать.

По дороге домой я останавливаюсь, чтобы заправиться несколькими литрами бензина. И когда подъезжаю к дому, то сижу в своей машине с работающим кондиционером добрые десять минут. Как только я попаду внутрь, то растекусь лужей от жары. Перед сном прошлой ночью термостат показывал семь-восемь градусов. Я почти сама готова починить этот чертов блок.

— Привет, мама, — кричу я, находясь возле входной двери, когда, наконец, захожу.

Я скидываю туфли и направляюсь в гостиную, где телевизор мерцает, освещая ее лицо. По экрану катятся титры. Ещё одна мелодрама. Клянусь, она, должно быть, уже видела их всех.

— Что ты смотрела? Что-то хорошее?

— «Танцуя с опасностью», — говорит мама.

Ее глаза светятся, как и всегда, когда она не одна.

— Я бы поставила пятерку с минусом.

Я сажусь рядом с ней, и мама расстилает плед так, что он накрывает наши колени. Иногда мне становится грустно, когда я думаю о ней вот так, сидящей здесь и смотрящий телевизор весь день, словно зомби, едва способная ходить. Живущей ради тех моментов, когда мы с отцом возвращаемся домой, чтобы составить ей компанию. Затем я думаю обо всех потерях и неудачах, которые накрыли жизнь в ее сорок с лишнем лет, и о том, как ей удаётся улыбаться, несмотря на них, ни разу не прося сочувствия или жалости к себе.

Я отказываюсь верить, что жизнь будет лить на неё дождь вечно.

Должно стать лучше.

— Мама, тебе не жарко? — спрашиваю я, осторожно сбрасывая плед с колен. — Я внутри меньше минуты, и уже вся вспотела.

Она хмурится.

— На самом деле, нет. Мне немного зябко.

— Ты ведь не собираешься болеть?

Я не знаю, как она могла заболеть, ведь мама никогда не покидает дом. Папа или я, должно быть, принесли какую-то заразу…

— Я в порядке. Может быть дело в том, что просто привыкла к этой жаре.

Она подкупает меня улыбкой, в которую я отчаянно хочу верить. Но мы обе знаем, что именно это произошло в последний раз, когда мама заболела. Все началось с озноба, а закончилось ее госпитализацией из-за ослабленной иммунной системы.

Мама зевает, и я предлагаю ей лечь спать, но вместо этого она переключается на новости. Господи, помоги ей, если она каждый вечер не смотрит девятичасовые новости.

Мы сидим в тишине, слушая прогноз погоды и какое-то интервью с воспитательницей местного детского сада, которая подарила школе на Аляске сотню вязаных шарфов. Затем идёт часть о пробке из тридцати двух автомобилей на автостраде в час пик. Без смертей, слава Богу. Но из-за следующего сюжета, влажный воздух в комнате понизился на несколько градусов.

— Винсент Монро из «Корпорации Монро», житель Мередит Хиллс, недавно приобрел «Старфайр Гранит» и карьер в Эмметвилле, согласно контракта со звукозаписывающей компанией… — сообщает симпатичный ведущий новостей.

Мама поднимает пульт, чтобы переключить канал, когда на экране появляется Винсент Монро, чёрно-бурый лис воплощённый в образе человека, в чьих глазах был такой же серый злой отблеск, как и у Августа. Ее рука дрожит, а дыхание сбивается.

— Мама, — говорю я, пытаясь ее успокоить.

— Дьявольское отродье, — произносит она сквозь стиснутые зубы.

Мама вызовет другой приступ, если не будет осторожна. Ее блуждающий нерв привередлив. Иногда достаточно лишь малейшего расстройства, чтобы мама на несколько секунд потеряла сознание. Некоторые люди реагируют на стресс выбросом адреналина, но у маминого мозга есть сила, которая остановит всю его работу.

Сюжет очень быстро заканчивается. Они уже обсуждают предстоящую ярмарку вакансий в местном колледже.

— Не позволяй ему иметь эту власть над собой.

Я кладу руку на ее.

Она судорожно дышит, не сводя глаз с экрана, словно смотрит сквозь него. Задумалась, наверно. Нечасто у нас выпадает возможность обсудить семью Монро, но со всеми моими стычками с Августом в последнее время, я не могу не воспользоваться моментом.

— Почему вы с папой не покинули Мередит Хиллс? — спрашиваю я. — После всего, что случилось.

Она отвечает не сразу. Вместо этого ее взгляд падает на колени, когда выдергивает нитку со своего пледа.

— Твой отец слишком горд, чтобы бежать из города, поджав хвост, — говорит мама. — Кроме того, общественный защитник сказал, что бегство только заставит выглядеть его виноватым. И мы обе знаем, что твой отец невиновен так же, как и в день своего рождения. Он и мухи не обидит.

— Да, но вам не кажется, что вы прожили двадцать лет в этой разрывающей душу тени?

Повернувшись ко мне, ее глаза освещает искра ясности.

— Нет. Это наш дом. Мы выросли здесь, твой дедушка вырос здесь. Мы хотели здесь вырастить наших детей, что мы и сделали. Мы не живем ни в чьей тени.

Я не поднимаю тему о моей тете. Произнести ее имя — верный способ довести маму до слёз, а она и так уже достаточно взволнованна.

— Мама, ты уже приняла свои ночные таблетки? — я меняю тему.

— Ещё нет.

Я вскакиваю и иду на кухню, доставая из органайзера пять таблеток и наливаю стакан воды из-под крана. Через минуту помогаю маме лечь в постель.

— Спокойной ночи, мама.

Я целую ее лоб и накрываю одеялом. Ее кожа прохладная под моими губами, и она вздрагивает.

— Отдохни, хорошо? У нас большие планы на субботу.

Она умудряется улыбнуться, прежде чем обхватить своей рукой мою щеку.

— Ни за что на свете не пропущу, милая.

Мама выходит из дома раз, может два в месяц. Это всегда утомительно, но стоит того, когда на ее лице расцветает улыбка. Даже если всего на несколько часов мы притворяемся, что мы обычная семья, занимающаяся тем, что для большинства семей было само собой разумеющимся.

Я закрываю за собой дверь ее комнаты и иду к себе, проверяя телефон, пока бреду по душному коридору.

Прошло четыре дня, с тех пор когда со мной связался Август. Он с таким упорством выходил на связь, а затем…от него остался только звук сверчков.

Может быть, для него это просто игра.

Некоторым парням нравится морочить людям голову.

Или может быть, он понял, что я не стану легкой добычей, и нашёл кого-то другого, за кем можно приударить.

Час спустя я все ещё не сплю, мокрая от тонкого слоя пота, и пялюсь в потолок. Белоснежная улыбка Винсента Монро застряла в голове вместе со знакомыми пронзительными серыми глазами. И то, как мама отреагировала на него — с сильной и опасной тревогой. Это лишь вызывает больше вопросов, вопросов, которые я не могла ей задать, не усугубив ее состояние.

Подобно ребёнку, которого они потеряли много лет назад, я не могу не задаться вопросом, о чем ещё они предпочли не рассказывать мне за эти годы. Что ещё было замазано и переписано ради того, чтобы оставить болезненное прошлое под толщей земли?

Когда я сажусь прямо, меня осеняет…в гостиной есть альбом.

Мама называет его memento mori — напоминанием о смерти и гибели. Своего рода храм моей тёти Синтии. Хотя она всегда просила меня не трогать его. Но это было тогда, когда я была слишком маленькой, чтобы понять.

Прокравшись на цыпочках в гостиную, достаю из шкафа, на котором стоит телевизор, выцветший альбом персикового цвета и включаю лампу возле тумбочки.

Я могу сосчитать на пальцах одной руки, сколько раз родители при мне обсуждали смерть Синтии. Сначала это было потому, что я была слишком маленькой, чтобы понять. Позже, потому что было слишком больно открывать кровоточащие воспоминания. Я никогда не выпытывала. Ни разу не почувствовала необходимости копать. Я знала то, что мне нужно было знать — Винсент Монро убил мою тетю и местные власти помогли ему скрыть это, потому что его папа заплатил им.

Я не виню своих родителей за то, что подобных разговоров не было. Они уже однажды это прожили. Им не нужно проходить это снова ради меня. Но у меня есть пробелы. За всю свою жизнь я никогда не видела полной картины.

Устраиваясь на диване, открываю альбом и меня сразу же встречает милый, нежный портрет тети Синтии из школьного альбома. Он выцвел, и цвета немного не те, словно кто-то наложил на него фильтр «Инстаграма», хотя это ни что иное, как прошедшие года.

Я смотрю на черты ее лица, запоминаю их и пытаюсь понять, действительно ли мы похожи. Я уже видела эту фотографию в доме моих бабушки и дедушки. Папа говорит, что я вылитая она. Хотя я всегда была похожа на сторону Роуз. Мы обе унаследовали одинаковые светлые волнистые волосы. Такие же глубоко посаженные глаза цвета океана. Тот же острый подбородок и вздернутый нос.

Хотела бы я встретиться с ней.

Мама говорила, что у тети Синтии был такой характер, который чувствовался прежде, чем она заходила в комнату. И самый заразительный смех, который надрывал животы. И длинные ноги. Она говорила, что все мальчики хотели встречаться с Синтией, но ее сердце принадлежало только Винсенту, лучшему другу ее брата.

Вздыхая, я переворачиваю страницу, чтобы встретить вырезку из некролога, напечатанного в газете.

СИНТИЯ ГЛЭДИС РОУЗ. 17 ЛЕТ.

Синтия Глэдис Роуз неожиданно скончалась восемнадцатого октября в четверг. Синтия, ученица средней школы Кларка, преуспела в драматическом искусстве, особенно увлекаясь театром и дискуссионным клубом. В качестве досуга она любила проводить лето в коттедже бабушки и дедушки в Вермонте и каждый год отправляться в семейные походы по бесплодным землям Южной Дакоты. Синтия недавно посетила Государственный Университет Грейт Вестерна, в будущем планируя поступить к ним на подготовительную программу.

Она покинула своих родителей — Конрада и Лорелай, своего брата Рича. Своих бабушку и дедушку по материнской линии. Пятнадцать двоюродных братьев и сестёр, множество близких друзей и своего любимца — собаку-спасателя по кличке Винни, который был помесью терьера.

На глаза наворачиваются слёзы, которые я смахиваю сразу же, как только они скатываются по щекам.

Моя бедная милая тетя. Несправедливо то, что она не смогла прожить достаточно долго, чтобы увидеть взрослую жизнь. Или то, что вся ее жизнь заняла лишь два абзаца.

Мое сердце сжимается и болит за родителей, за бабушку и дедушку, за Синтию.

Глубоко вздохнув, я перелистываю альбом и на следующей странице находится очередная вырезка из газеты. Краткая и неясная.

Тело местной жительницы было обнаружено поздним субботним вечером в «Карьере Монро». Полиция установила, что причиной ее смерти стало удушение. Ведётся следствие, официально данные подозреваемых не раскрываются.

Следующая статья скомканная и местами заляпанная. Может быть слезами?

Полиция опознала жертву убийства, которое произошло на прошлой неделе, ей стала семнадцатилетняя Синтия Роуз, ученица местной школы Кларк. Коронер округа подтвердил, что причиной ее смерти стало удушение. Начальник полиции Род Холбах заявил: «За последнюю неделю мы значительно сократили список подозреваемых, и я уверен, что убийца Синтии скоро предстанет перед судом».

У меня сжимается желудок, когда я добираюсь до четвёртой страницы альбома, на котором изображена фотография моего отца вместе с заголовком: МЕСТНЫЙ МУЖЧИНА АРЕСТОВАН ЗА УБИЙСТВО ПОДРОСТКА ИЗ МЕРЕДИТ ХИЛЛС.

Полиция Мередит Хиллс произвела арест по делу об убийстве семнадцатилетней Синтии Роуз. После тщательного расследования они установили, что г-жу Роуз заманил в каменоломню ее старший брат Рич, где последовала ссора с применением насилия, после чего она была задушена. Свидетель подтвердил — эти двое не разговаривали друг с другом и спорили о владении личным имуществом. Многочисленные очевидцы также подтвердили, что в ночь убийства Рич Роуз употреблял запрещённые вещества на местной вечеринке. На кадрах, снятых камерами видеонаблюдения «Карьера Монро», на месте преступления замечен сине-белый пикап марки «Форд» 1976 года выпуска, принадлежащий Ричу Роузу.

За все эти года родители ни разу не сказали мне, что папу действительно арестовывали за убийство Синтии…

Зная отца и то, какой он человек, а я не сомневаюсь, насколько сильно он любил свою младшую сестрёнку, он никак не мог совершить что-то подобное.

Мне не требуется читать ещё одну газетную вырезку, чтобы понять, что моей отец был невиновен и его подставили.

Тем не менее, я голодна до информации. Собрать воедино все куски и осмыслить то, чего я до сих пор не знала. Но когда я открываю следующую страницу, фары машины отца освещают окно гостиной.

Он рано.

Желудок переворачивается, и я сбегаю с насиженного места.

Закрыв альбом, возвращаю его на место — в тумбу, на которой стоит телевизор, выключаю свет и направляюсь в свою комнату.

Теперь это имеет смысл — их чрезмерная защита на протяжении многих лет. Должно быть, родители были в ужасе от того, что могут потерять меня так же, как и тетю. И, зная, на что способна семья Монро и какую власть они имеют над местными правоохранительными органами, я понимаю причины, которые ими двигали.

Все эти переглядывания, которые я никогда не могла толком объяснить, наконец-то обретают смысл. Их разговоры шепотом каждый раз, когда они неопределённо обсуждали этот тёмный период их жизни, теперь понятны. Причины, по которым меня заставляли держаться подальше от этой семьи любой ценой…

Мой желудок скручивается в узел, я ложусь поверх своего горячего одеяла, тёплый воздух вентилятора, стоящего на комоде, обдувает лицо.

Я никогда не должна была пробираться к его бассейну.

Я никогда не должна была идти на ту вечеринку.

И уж точно я не должна была давать свой номер.

Родители были правы — Монро нельзя доверять.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

АВГУСТ

— Доброе утро, Август! — приветствует меня седовласая секретарша в вестибюле в четверг.

Она не обращает внимание на то, что я опаздываю на девяносто минут или, что мой отец извергал бы проклятия, увидев меня в расстегнутой рубашке. Он любит напоминать, что я «практикующий профессионал», что бы это, блять, не значило.

— Доброе утро, Ронда.

Я направляюсь к лифту, солнцезащитные очки все ещё скрывают мои глаза. Мне кажется, что это помогает избежать зрительного контакта и неудобной светской беседы.

Чертовски ненавижу светские беседы.

Я прихожу в свой угловой офис, в котором стоит обычный письменный стол из красного дерева, жёсткое кожаное кресло, корпоративный iMac и закрываю деревянные жалюзи.

Я здесь не по своей воле.

Отец требует, чтобы я светил своим лицом здесь минимум двадцать часов в неделю, чтобы он мог списать мою «стажировку» на свои корпоративные налоги, но плюс в том, что я зарабатываю несколько дополнительных баллов для колледжа, буквально ничего не делая, поэтому это не самая худшая работа в мире.

Дважды проверив на двери замок, возвращаюсь на место, на котором должен быть, и открываю приватный браузер на телефоне. На этой неделе я искал вебкамщицу, похожую на Шеридан, но каждый сайт приводил в тупик.

Кликаю по изображению блондинки с пухлыми губами и натуральными сиськами в форме капельки, когда на моем экране всплывает сообщение.

РОЗОЧКА: Твоя рубашка готова. Я отдала ее в химчистку «Баджет Клинер» на Бродвее и уже оплатила. Можешь забрать ее, когда тебе удобно. Ещё раз спасибо за то, что одолжил мне ее.

Воу, воу, воу.

Я: Я надеялся на то, что ты отдашь ее при встрече.

РОЗОЧКА: Прости, что не оправдала ожиданий. Суматошная неделя. Всего хорошего!

Я фыркаю, крутясь на кресле, потрясывая ногой, пока обдумываю свой следующий шаг. Прилив адреналина проходит сквозь меня от головы до пят, как и тогда, когда я выбегал на футбольное поле перед важным матчем в плей-офф. Чистая решимость. Составляю карту игры в своей голове в режиме реального времени.

Я: Группа моего брата приезжает в город с выступлением в эту субботу. У меня есть лишний билет.

РОЗОЧКА: Весело, должно быть!

Я: Пойдём со мной.

РОЗОЧКА: Я говорила тебе на днях, у меня другие планы.

Я: А я говорил, что не верю тебе. Будь готова к семи. Я заеду за тобой.

РОЗОЧКА: Не вру. Я занята. Семейный день.

Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

Я: Наверняка, ты сможешь разделаться со своими делами до начала шоу? Я бы хотел, чтобы ты пришла…

Я: Все билеты на шоу распроданы.

Я: Люди перепродают их за три тысячи долларов.

Я: Передний ряд. Центр. Проход за кулисы.

Не в моем стиле строчить столько сообщений подряд, не получая ответа, но это для того, чтобы обратить ее внимание. Я взорву ее гребанный телефон, если это поможет заставить ее сказать «да». Кроме того, я не знаю ни одной чертовой души, которая не отсосала бы целый поезд членов за билет на концерт MUNRO. Это самая горячая группа в мире, их фанаты безумны, а билеты на туры раскупаются за считанные часы.

РОЗОЧКА: Звучит круто. Но я говорила тебе, что не могу. В любом случае, спасибо.

Я: Не можешь или не хочешь?

Я жду.

И жду.

Пять минут превращаются в пятнадцать. Пятнадцать в двадцать. Двадцать превращаются в гребанный час.

Она не просто убивает меня…

Обычно, я не стал бы делать что-то столь отчаянное, но придумываю ещё одно сообщение, звучащее более мягко.

Я: Я знаю, что слишком давлю. Меня раз или два называли напористым, и буду таким до конца моих дней. Но ты мне была интересна столько, сколько я себя помню, а недавно ты просто ворвалась в мою жизнь из ниоткуда… и теперь я не могу выкинуть тебя из головы.

Я: Поэтому да, Шеридан. Ты мне любопытна. Я хочу узнать тебя.

Я: В субботу в семь часов. Я могу забрать тебя откуда угодно. И удостоверюсь, что ты доедешь до дома в безопасности. Давай избавимся от шлейфа этих чертовых фамилий на одну ночь и просто повеселимся. Это все, о чем я прошу.

Шеридан оставляет сообщение прочитанным и не отвечает.

Я ублюдок-манипулятор и заслуживаю этого титула, так же как и память о моей матери заслуживает правосудия.

Это будет непросто, но в конце концов, того стоит.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ШЕРИДАН

— Я думаю, что мы должны оставить ее на ночь под наблюдением, — говорит лечащий доктор мамы в ночь субботы.

Мы только завершили послеобеденный школьный шоппинг, после которого последовал ужин в «Озере Магнолия», когда мама потеряла сознание по пути к машине. Это случилось так быстро, краска схлынула с ее лица, руки затряслись, колени подогнулись, а нижняя часть тела перестала ей подчиняться. Ещё один эпизод Гийена-Барре, по их мнению.

К счастью, мой папа успел поймать ее до того, как мама ударилась бы о бетонный пол парковки. Могло бы быть намного хуже.

Все всегда может быть гораздо хуже…

— Завтра мы сможем провести ещё несколько обследований, — добавляет доктор Смитсон. — Я подозреваю, что это очередная вспышка, которую мы можем вылечить с помощью терапии введения внутривенных иммуноглобулинов, пока она будет здесь, но пока мы не получим результаты анализа крови и не проведём несколько дополнительных сканирований, то не будем знать наверняка.

— Спасибо, доктор.

Папа пожимает ему руку, а я протягиваю кувшин с ледяной водой маме, который стоит на ее прикроватной тумбочке.

— Не пугай меня так, мама.

Я убираю с ее лба спутанную прядь светлых волос, испещрённых сединой.

— Ты говорила, что не заболела…

— Я знаю, милая. Прости. Думаю, я отрицала.

Она выдыхает, когда пытается сесть, под больничной рубашкой тянутся провода, а аппараты издают звуковые сигналы. Знакомая сцена. Та, которая всегда служит тому, чтобы напомнить мне, насколько ценная жизнь именно тогда, когда нужно.

Когда нужно всем нам…

Так легко воспринимать друг друга как должное, забывая о том, насколько мы действительно уязвимы.

— Люблю тебя, — шепчу я, наклоняясь ближе.

Хотела бы я знать ее до того, как она заболела. Мне говорили, что в старших классах мама была чирлидером. У неё был самый громкий голос в команде. И она занималась бегом, до недавнего времени удерживая рекорд штата Миссури в беге на дистанцию сто метров среди девушек. Прежде чем ее нервы (прим.пер. Симптом Гийена-Барре это редкое состояние, при котором иммунная система человека поражает собственные периферические нервы.) начали подводить ее, она совершала послеобеденные прогулки по кварталу, собирая красивые листья и полевые цветы, которые затем втискивала между страницами своих книг. А когда ее краткосрочная память ещё работала до приема всех лекарств, мама вязала крючком самые красивые детские одеяльца с подходящими к ним шапочками и отдавала их в местное отделение интенсивной терапии для новорождённых.

У неё прекрасная душа и она этого не заслуживает.

— Я тоже люблю тебя, малышка, — шепчет мама, прежде чем повернуться к моему отцу. — Вам двоим следует пойти домой, отдохнуть. Почти уверена, что часы посещения почти подошли к концу.

Усталость испещряет лицо папы серыми линиями и окрашивает глубокими тенями. Мы обмениваемся взглядами. Я поднимаю брови, оставляя ответ за ним. Слишком устала, чтобы принимать решение.

— Завтра утром первым делом мы вернёмся. А пока отдохни.

Он наклоняется к ней и целует ее в лоб. Затем поворачивается ко мне.

— Малышка? Ты готова?

Мы уже на полпути к лифту, когда в моей сумочке звонит телефон. Я несколько часов не проверяла его, потому что находилась рядом с мамой. Я предпочитаю подождать, пока машина не тронется по пути к дому, чтобы посмотреть, кто пишет. Это займёт меня хоть чем-то, вместо того чтобы в течение следующих пятнадцати минут пялиться на фары проезжающих машин.

Когда мы выезжаем с парковки, папа переключает радио, настраивая его на местную радиостанцию с традиционной музыкой кантри. Он всегда слушает именно этот стиль, когда не хочет, чтобы мысли роились в его голове, потому что не может удержаться, чтобы не подпевать. «Когда ты слишком занят тем, чтобы подпевать, ты слишком занят, чтобы переживать», — говорит папа. И эта музыка напоминает ему о летних деньках, которые он проводил на ферме у бабушки и дедушки будучи ребёнком.

Вытащив из сумки телефон, я открываю сообщения… и мой желудок переворачивается.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ отправил вам видео.

Я отключаю звук, уменьшаю яркость экрана и нажимаю на кнопку воспроизведения.

Это тридцать вторая запись с концерта MUNRO, на который он меня пригласил.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Надеюсь, ты там будешь.

Затемняю экран и выключаю телефон. У меня сейчас нет на это сил.

Папа бормочет старую песню Клинта Блэка. Понимает ли папа или нет, но он до побеления сжимает руль. Я не хочу думать о том, что с ним станет, если он потеряет маму. Когда в следующем месяце я уеду в колледж, отец останется по-настоящему один.

— Я думала… — говорю я, прочистив горло, — может мне стоит пропустить один год?

Отец начинает говорить громче.

— О чем ты говоришь Шеридан? Школа?

— Ага, — отвечаю я. — Я могу отложить поступление ещё на год. Держаться рядом и заботиться о маме.

Он не колеблется.

— Точно нет.

— Кто будет о ней заботиться, когда я уеду? У тебя ненормированный рабочий график. Иногда мама становится рассеянной, когда принимает лекарства. Что если она забудет принять таблетку? Что если у неё будет ещё один приступ, и она упадёт, а никого не будет дома, чтобы помочь ей? Что если у неё будет один из тех дней, когда ей нужна будет помощь помыть волосы? Сварить тарелку супа?

Перегнувшись через консоль, отец сжимает мою руку. Его пальцы ледяные от работающего на полную мощь кондиционера.

— Мы разберёмся, малышка.

— Правда?

— Конечно, — говорит он. — Только не мы. Твоя мама и я разберёмся с этим. Это то, что делают родители. Если ты отложишь свою жизнь ради меня, то мы облажались. Все, чего мы хотим, чтобы ты была счастлива, малышка. Жила той жизнью, которая предназначена тебе. Ничего больше, ничего меньше.

Прислоняясь щекой к стеклу прохладного окна, закрываю свои глаза, делаю глубокий вдох и говорю себе, что все будет хорошо… даже если не верю в это.

Мой мир накренился и качается вокруг своей оси.

Забавно, как человек может плыть по жизни, думая, что всегда будет идти своим чередом, когда все рушится.

Мы едем в тишине, и я думаю о том альбоме — memento mori — который читала прошлой ночью, особенно над статьями и тем, как моего отца ложно обвинили в смерти Синтии. Мне нужно поговорить с ним об этом, получить некоторые ответы.

Но не этой ночью.

Усталость, утомительно давящая на плечи весь день, уже слишком тяжела, нет смысла добавлять ещё сложностей в эту кучу.

Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку, в доме темно. И наши шаги отдаются эхом, когда мы шаркаем по полу. Маму не в первый раз госпитализируют, но ее отсутствие всегда ощущается давящей тишиной в нашем доме.

К этому никогда не привыкнешь.

— Спокойной ночи, папа.

Я направляюсь в свою комнату.

— Спокойной ночи, малышка.

Я подключаю телефон к зарядке и кладу его на прикроватную тумбочку, прежде чем включить вентилятор. Сегодня прохладнее, но духота последних двух недель витает в воздухе.

Я почти засыпаю, когда экран телефона освещает комнату.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Ты спишь, Розочка?

Я: Оставь меня в покое. Пожалуйста!!!

Перевернувшись на бок, я складываю подушку пополам и ложусь на неё головой, прежде чем бороться с простынями нескольких следующих минут.

Беспокойная и разгоряченная, с мыслями, крутящимися в голове, которые не прекращают прокручивать в воображении самые худшие сценарии, я не могу устроиться поудобнее.

Вытаскиваю себя из постели и иду на кухню за стаканом воды со льдом. Дверь в комнату моих родителей закрыта, но папа храпит так громко, что я уверена, что соседи двумя домами ниже слышат издаваемые им звуки.

Я беру свой любимый стеклянный стакан, на котором изображены герои комедийного мультика «Флинстоуны», и бросаю в него поочередно три кубика льда, чтобы не разбудить его. Я на полпути к раковине, когда его телефон освещает пространство пришедшим сообщением.

Обычно я не читаю смс, которые приходят отцу, но, когда мама лежит в больнице, а папа спит в отключке, меня одолевает желание убедиться, но это простое, ничего не значащее сообщение. Так, на всякий случай. Экран телефона темнеет, прежде чем я могу прочитать сообщение, но он оживает, как только отключаю его от зарядки и касаюсь его.

KT: Просто проверяю, как ты…

KT: Просто помни, что скоро все это закончится. Мэри Бет не будет вечно страдать. Так же как и ты. Скоро все это останется в прошлом.

KT: Держи голову выше и знай, что я здесь ради тебя. Станет лучше. Ты на правильном пути. Слишком поздно сдаваться после всего, над чем мы так упорно работали. Мы так близко…

Я перечитываю сообщения, прищурив глаза.

Что это значит? Моя мать не будет страдать вечно? Это останется в прошлом? В последний раз, когда я узнавала, доктора говорили, что могут вылечить ее симптом Гийена-Барре, но до конца жизни у неё будут проблемы с нервами и порок сердца. Она всегда будет болеть или в какой-то степени страдать.

Мой желудок опускается.

Тошнота утоляет жажду, поэтому я оставляю стакан воды у раковины.

Трясущимися руками, я выключаю экран телефона, оставляя его на том же месте, где он лежал, и возвращаюсь в свою комнату. И до конца ночи ломаю голову, над тем, как выяснить кто такой или такая «КТ» или почему мой отец записал кого-то в телефоне только с помощью инициалов, или почему они обсуждают окончание страданий моей мамы.

Часами мой разум блуждает по самым темным переулкам и самым замалчиваемым дорожкам.

Что если те обвинения, которые выдвигали против него, были верны? Что если он убил собственную сестру? Что если он стал причиной смерти миссис Монро? Что если человек, вырастивший меня, пожертвовавший ради меня многим и научивший меня всему, во что я верила…был не более чем корыстным лжецом?

К утру восход солнца окрашивает лучами оранжевого и розового цвета шторы моей комнаты. Я до сих пор не спала и не собираюсь. Не могу успокоиться, пока не узнаю, что происходит.

Надеваю джинсовые шорты, лежащие на полу, и достаю из комода футболку. Освежившись, оставляю записку у плиты и иду в больницу в одиночестве, прежде чем проснётся отец.

Я не могу рассказать маме то, что увидела, потому что сама не поняла, что это было.

Но не могу больше ни одной минуты находится под одной крышей с отцом…пока не получу ответы.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

АВГУСТ

— Привет-привет. Что тебя привело?

Адриана подкрадывается ко мне в салоне сотовой связи, как только я вхожу в дверь днём в воскресенье.

Моя голова раскалывается с концерта прошлой ночи, и я нихрена не спал после вечеринки в автобусе, чтобы Сорен почувствовал, что мне не насрать на наши «отношения». Но я здесь ради цели. К сожалению, беглый осмотр магазина говорит мне, что Шеридан сегодня не работает.

— Нужна новая зарядка, — говорю я, протягивая ей сломанную, которую захватил с собой. Точнее ту, которую я уничтожил плоскогубцами сегодня утром.

— Ох, — она осматривает потертые провода. — Что случилось?

— Это имеет значение?

— Эм, я имею в виду, да. Вроде. Я могу обменять по гарантии, если это телефон, который ты купил на прошлой неделе.

— Это не от него.

Я сегодня в настроении быть честным.

— Хорошо. Тебе нужна полуметровая или метровая?

Адри ведёт меня к стене, увешанной бесконечным ассортиментом зарядных устройств для телефонов.

— Иногда метровые слишком длинные. Полуметровый — стандарт.

— Пофиг.

Она прочищает горло и срывает одно с крючка.

— Я могу пробить товар там.

Я следую за ней к кассе, ещё раз пристально тщетно оглядывая комнату.

— Шеридан сегодня работает? — спрашиваю я.

Закусив губу, она вздрагивает.

— Нет. Ее мама попала в больницу.

Блять.

Неудивительно, что прошлой ночью она дала мне пинка.

— Жаль это слышать, — протягиваю ей свою карту. — Я могу что-нибудь сделать?

Я не знаю, чем могу помочь в этой ситуации, но это кажется правильными словами в этот момент. Кроме того, было бы неплохо, если бы Адриана упомянула своей подруге о том, что я предложил помощь.

Адри протягивает мне ручку и чек для подписи.

— Эм, я не думаю, что можешь.

Накручивая тёмную прядь волос на свой палец, она заправляет ее за ухо.

— Ты не против, если я кое-что скажу? — спрашивает Адри.

Я поднимаю бровь, сдвигая по прилавку чек.

— Что?

— Возможно, это не мое дело, но Шеридан… ей это не интересно.

— В курсе, — я ухмыляюсь. — И ты права, это не твоё дело.

Ее глаза увеличиваются, а щёки покрываются вишнёво-розовым румянцем.

— Я имела в виду…я не хочу, чтобы ты попросту надеялся на что-то большее с ней. На самом деле, она не та, кто ходит на свидания.

— Так же, как и я.

— И ей нравятся правильные парни, — добавляет Адриана, глядя мне в глаза, словно она пытается не смотреть на мои татуировки, пирсинг или взлохмаченные волосы.

— У меня есть подруга, — продолжает она, — и ты определенно в ее вкусе.

Глубоко вздохнув, я от скуки сканирую парковку.

— У меня в эту пятницу вечеринка. Родителей не будет в городе, а сестра сказала, что купит нам пару пивных кег. Всего несколько человек. Может быть, десять или пятнадцать максимум. Но ты должен прийти. Если хочешь, конечно…

— Может, буду там.

Ее глаза сияют, как будто я только что вручил ей гигантский лотерейный чек Publisher’s Clearinghouse.

— Серьезно?

— Да, конечно. Посмотрим.

Схватив листок бумаги, Адриана записывает свой номер синими чернилами и передаёт его.

— Круто. Просто напиши мне, чтобы у меня был твой номер, и я отправлю тебе подробности в пятницу.

Я никогда ни к чему не привязываюсь. Это против правил. Но рад быть открытым к разному исходу событий, особенно, если есть шанс, что Шеридан там появится.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ШЕРИДАН

— Привет, милая. Как дела? Как твоя мама? — Адриана приветствует меня в четверг днем в магазине сотовой связи.

— Ее только вчера выписали. Наконец-то, — я обнимаю ее в ответ, а затем прячу свою сумочку в офисе для сотрудников, прежде чем войти в систему. — Приступы прекратились, но ей прописали постельный режим в течение нескольких дней, по крайней мере, когда она дома одна.

— Это хорошо, да?

Я пожимаю плечами. Это обычное дело.

— Как обычно.

— Ты выглядишь такой грустной, детка. Мне так жаль. Я бы хотела что-нибудь сделать, — Адриана осматривает меня.

В тот вечер она предложила завезти пиццу для нас с отцом, что было очень мило с ее стороны, но к тому времени он уже собирался на работу, а я была не в настроении для компании.

— Как часто это происходит?

— В последнее время несколько раз в год, — говорю я. — Мне кажется, я уже привыкла к этому.

— К этому не привыкают, — она поглаживает меня по плечу. — Не будь так строга к себе. Ты должна мыслить позитивно. У моей бабушки в прошлом году был инсульт, и нам сказали, что у нее шанс в пятнадцать процентов выйти из больницы живой. Прошло восемь месяцев, а инсульта как будто и не было. Она полностью выздоровела. Врачи иногда ошибаются.

Я не хочу напрасно надеяться…

— Да. Неважно, — я заставляю себя слегка улыбнуться и направляюсь к кассе, чтобы дождаться клиента. Днем в четверг, как известно, мало народу.

— Держи свою хорошенькую головку выше, — говорит Адри, подпирая подбородок рукой, после того как следует за мной к стойке. — И знай, что я здесь для тебя, куколка.

Ее слова — отголосок тех, что я прочитала на экране отца несколько ночей назад, тех, которые я уже практически выучила наизусть.

Моя нижняя губа дрожит. Зажмуриваю глаза, пока зрение не затуманивается. Волна подавленного, заглушенного гнева разливается по моим венам, пока моя кожа не начинает гореть.

Эти сообщения — все, о чем я думала всю неделю.

Я даже вижу их, когда закрываю глаза.

— О, Боже, Шер, — ахает Адриана, и бросается ко мне, положив руку на мою спину. — Что случилось? Это я что-то сказала?

По моей щеке течет слеза. Я смахиваю ее и прерывисто вздыхаю. Я не плакса. Я не драматична и не эмоциональна. Но последние несколько дней я почти живу вне своего тела. По крайней мере, только так я могу это описать, потому что ничто больше не кажется реальным. Я ни на что не смотрю по-прежнему. На каждую семейную фотографию, мимо которой я прохожу в коридоре. На каждую умную или милую остроту, или шутку, которая исходит из уст моего отца. На каждый ласковый, влюбленный взгляд, которым мама одаривает его, когда их взгляды пересекаются. Все это кажется... пустым.

— Тебе нужно присесть, — она ведет меня к стулу в углу, предназначенному для гостей. Мы не должны сидеть на работе. Никогда. Но здесь никого нет. — Хорошо, сделай глубокий вдох...

Я вдыхаю так глубоко, что становится больно, мои легкие разрываются на части, а потом я выпускаю все это наружу.

Все.

Смотря перед собой расфокусированным взглядом, я рассказываю ей все.

— В прошлую субботу мы вернулись из больницы, — говорю я. — Папа сразу лег спать, но оставил свой телефон на зарядке. Я как раз наливала стакан воды, когда кто-то написал ему сообщение. Было, наверное, десять, может, десять тридцать? Я проверила его, ну, на случай, если это была мама. — Мои губы снова дрожат. — Но это была не она.

— О, Боже, — Адри закрывает рот рукой, как будто она знает, к чему это приведет.

— Это был кто-то по имени КТ, и он говорил ему, что страдания моей мамы скоро закончатся, и все это будет стоить того, и все эти другие странные вещи... — я хмурюсь. — Это было расплывчато. Но я не могла перестать думать об этом, о том, что это могло значить... почему у моего отца в телефоне было это имя в качестве инициалов. Все это не имело смысла. Мой отец живет ради моей мамы. Он был бы потерян без нее...

Я меняю тему, потому что то, к чему я собираюсь перейти в этом разговоре, требует контекста.

— Я никогда не говорила с тобой об этом раньше, но у моих родителей есть что-то общее с Монро. Давняя вражда, думаю, это можно так назвать.

— А у кого ее нет? Они выводят из себя многих людей в этом городе, — она щелкает жвачкой. — Что они сделали с твоими родителями?

— Это плохо, — я зарываю лицо в ладони. — Хуже, чем плохо.

Ее глаза расширяются. Она наклоняется ближе.

— Много лет назад — еще до моего рождения — была убита младшая сестра моего отца. Ее тело нашли в карьере Монро. Она встречалась с отцом Августа, Винсентом. Мой отец и по сей день считает, что Винсент убил ее. Моя мать тоже так считает. Это то, что мне всегда говорили, во что я всегда верила. Я никогда не сомневалась в этом, потому что... с чего бы мне сомневаться? Но на той неделе я нашла статьи, которые они сохранили... Адриана, мой отец был арестован за убийство моей тети. В газетах даже писали, что он был главным подозреваемым. Мои родители никогда не говорили мне об этом.

Адри стоит молча, изучая меня, переваривая мои слова.

— Очевидно, его так и не признали виновным. Может быть, он не счел нужным говорить тебе?

— Да, может быть? Но несколько лет спустя беременная жена Винсента погибла в результате наезда на нашей улице, — говорю я. — Винсент снова пытался сказать, что это был мой отец, но очевидцев не было, а у отца было надежное алиби — моя мать, поэтому его не смогли арестовать.

— Так, значит, он невиновен, а Винсент явно на него обиделся. Логично, почему он так ненавидит этого человека. Но к чему ты все это говоришь? Какое отношение это имеет к тем сообщениям?

Я заправляю волосы за уши и сажусь прямее.

— Этот человек KT сказал что-то о прекращении страданий моей мамы, о том, что скоро все закончится, что они так много работали для этого, чтобы теперь сдаться... он планирует...

Я не могу произнести эти слова вслух; мои губы отказываются, хотя они вертятся на кончике моего языка.

— Что, если он действительно сделал эти вещи? Что, если он убил свою сестру и жену Винсента, а теперь планирует...

Я все еще не могу это сказать.

— Господи, Шер. Я не знаю, — Адриана прикусывает губу, садится на место рядом со мной и качает головой. — Я даже не знаю, что тебе сказать.

— Все становится хуже.

Адриана опирается локтями на колени, прячет лицо в ладонях и выдыхает.

— Ничего себе. Ладно. Что еще?

— Итак, я следила за отцом на этой неделе... он не знает.

— И?

— Я поймала его на нескольких случаях лжи... например, папа говорит, что бежит в хозяйственный магазин или встречается с другом в кафе, но когда я иду за ним, он не идет в хозяйственный магазин или идет в другое кафе, не то, которое он мне сказал, — говорю я. — А потом, когда папа там, он всегда встречается с этой брюнеткой.

— Ни хрена себе.

— И она великолепна, Адри. По крайней мере, насколько я могу судить. Я никогда не подхожу близко. Я всегда в своей машине. Но она водит серебристый Мерседес-купе, носит дорогую обувь, у нее длинные блестящие волосы, которые развеваются, когда она идет. Она всегда в темных солнцезащитных очках. Всегда приветствует его объятиями и наклоняется, чтобы поцеловать, хотя я точно не могу сказать, куда она целует — его рот или щека. Потом они исчезают внутри, где бы они ни встречались. Иногда они находятся там двадцать минут, иногда больше часа. Они всегда выходят, улыбаясь, и он провожает ее до машины. Я думаю, это она. Я думаю, это КТ.

— Это... черт... я не знаю...

Она, кажется, потеряла дар речи, как и я в последние несколько дней.

— Все это не имеет смысла, — говорю я. — И что мне теперь делать? Я не могу рассказать все это маме. А даже если бы и рассказала, она мне не поверит. Мой отец — любовь всей ее жизни. Человек, которого мы знаем, не способен на такое.

— Тогда тебе стоит обратиться прямо к источнику.

Я устало вздыхаю.

— Ты не знаешь моего отца. Он эксперт в закрытии разговоров, которые доставляют ему дискомфорт. И если я права во всем этом, он ни за что на свете не признается. Он много работает, чтобы быть идеальным мужем и отцом, каким мы его всегда знали.

— Так что же ты собираешься делать?

— Хотела бы я знать.

Моя голова пульсирует от напряжения, я крепко сжимаю челюсти. Мне нужно отдохнуть от мыслей обо всем этом, не собирать воедино эту странную головоломку. Всего одна ночь, чтобы расслабиться, очистить голову и проанализировать свои возможности, а потом я буду действовать дальше.

— Ты хочешь потусоваться в выходные или что-то в этом роде?

Мой отец работает по выходным — это единственная причина, по которой я чувствую себя комфортно, оставляя маму одну на данный момент. Это иронично, потому что раньше всегда было наоборот. И именно поэтому он работал по ночам — чтобы быть с ней днем, пока я на работе или в школе.

— Вообще-то, забавно, что ты спрашиваешь, потому что мои родители уезжают из города, и я приглашаю несколько человек в пятницу вечером. Ты в деле? — Адриана одаривает меня умоляющей улыбкой. — Мы просто потусуемся, послушаем музыку и расслабимся. Моя сестра принесет нам бочонок. Ты можешь остаться на ночь, а утром поехать домой. Это будет весело...

— Конечно, — перебиваю я. На этот раз мне не нужны уговоры. — Я согласна.

Адриана обнимает меня так крепко, что у меня выбивает воздух из легких.

— Ты не представляешь, как это меня радует. Ты отлично проведешь время. Я обещаю.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

АВГУСТ

Я увидел Шеридан в пятницу вечером на заднем дворике у Адрианы, сидящей рядом с каким-то придурком с короткой стрижкой и накрахмаленной рубашке. Фирменный нежно-голубой цвет. Мой самый нелюбимый цвет. Если я не в ее вкусе, то, надеюсь, и он тоже. Меня нелегко оскорбить, но это бы меня добило.

Это все равно что предпочесть ржавую Хонду редкой французской спортивной машине.

Конечно, она знает, что может добиться большего, чем это.

— Ты когда-нибудь пыталась, например, считать звезды? Просто чтобы посмотреть, как много ты можешь сосчитать? — спрашивает он невнятно, ударяя плечом о ее плечо.

Он пытается произвести на нее впечатление?

Пытается казаться глубоким или метафоричным?

Придется постараться, идиот...

Я откидываюсь назад, делаю глоток пива и наблюдаю за разворачивающимся дерьмовым шоу, ожидая идеального момента, чтобы разрушить это маленькое любовное гнездышко.

— Нет, — говорит Шеридан, глядя на небо. — Это звучит... честно говоря... довольно скучно.

Он смеется.

— Да, наверное, ты права.

Она делает глоток, и он не пытается скрыть тот факт, что бесстыдно смотрит на нее. Это похоже на сцену из фильма, где парень суетится и нервничает, а девушка ничего не замечает и не догадывается, что он отсчитывает секунды до того, как попытается ее поцеловать.

Только через мой труп.

Парень-Хонда наклоняется как раз в тот момент, когда она делает очередной глоток.

И они сталкиваются головами.

Шеридан смеется. Он смеется.

— Ты в порядке? — Шеридан тянется к его голове, проводит пальцами по короткой копне каштановых волос.

— Да, — он накрывает ее руку своей и не спрашивает, в порядке ли ее чертова голова. — Это была моя вина.

— Чертовски верно, — вмешиваюсь я, потому что больше не могу этого выносить.

Они одновременно оборачиваются, и Шеридан ахает, прижимая руку к груди.

— Август, какого черта ты здесь делаешь? — она поднимается со ступеньки, на которой сидела.

Парень-Хонда следует ее примеру, его настороженный взгляд мечется между ней и мной. Я знаю его тип. Я ходил в школу с миллионами таких же коротко подстриженных задниц, как он. Если бы я захотел, я мог бы бросить на него один взгляд, чтобы он обделался.

— Разве Адриана не сказала тебе? Она пригласила меня, — я прячу довольную ухмылку за глотком пива. — Предположительно, есть подруга, с которой она хочет свести меня. Очевидно, я как раз в ее вкусе.

Шеридан прищуривается. Либо она мне не верит, либо все это для нее новость.

Но, честно говоря, это сработало. Папа проводит редкие выходные дома, а значит, я бы не смог развлекать Розочку у себя дома. А я бы так и сделал. Если бы Адриана не устраивала эту маленькую тусовку, я бы организовал еще одну пивную вечеринку у себя дома исключительно в качестве предлога, чтобы снова заполучить Шеридан на свою территорию.

Но если я попытаюсь протащить ее тайком сегодня вечером, мой отец выйдет из себя. И последнее, что мне нужно, это чтобы он вмешивался во все это.

— Так, может, тебе стоит поискать ее подругу? — Шеридан складывает руки, хотя это нескоординированное усилие. Трудно сказать, сколько дешевого пива она выпила, но рискну предположить, что достаточно для солидного кайфа.

Парень-Хонда молчит, и с таким же успехом он мог бы быть невидимым — что говорит о многом. Но судя по тому, как он одет, уверен, что чувак привык к этому.

Он — никто и ничто, парень второго плана.

А я — главный, мать его, персонаж.

— Я почти уверен, что нашел ее, — говорю я. — На самом деле, я смотрю на нее прямо сейчас.

Шеридан с трудом сдерживает улыбку, но она пробивается к ее мерцающим радужкам.

— Ты знал, что я буду здесь, не так ли? Адриана сказала тебе. Я знаю, что говорила. Я собираюсь убить ее...

— Вообще-то, я понятия не имел, придешь ли ты.

Я просто надеялся.

Я ездил взад и вперед мимо дома, пока не увидел ее машину снаружи, а потом ждал, чтобы приехать. Это преследование, но оно сработало. Потому что вот она. И я здесь. И все превращается в гребаные розы — в буквальном смысле.

Я делаю шаг к ней. Хонда начинает что-то говорить, но я останавливаю его убийственным взглядом. Когда этот имбецил пытается заговорить снова, прерываю его, прежде чем он успевает произнести первое слово.

— Сделай себе одолжение и убирайся отсюда к черту, — говорю я. — Имей немного гордости, парень. Твоя игра слаба.

— Август, — Шеридан замахивается на меня, хотя она все еще слишком далеко, чтобы дотронуться. — Не будь злым. Гарретт, мне так жаль...

Парень, не говоря ни слова, направляется внутрь. Я не уверен, сколько времени у нас есть наедине. Этот дом едва ли достаточно велик, чтобы вместить семью из пяти человек, а внутри уже, наверное, пара десятков человек, и ночь только начинается.

Перед тем как выйти наружу, я сунул парню в кепке, надетой задом наперед полтинник и сказал ему проследить, чтобы никто не ступил на террасу... но этот осел, похоже, покинул свой пост. Я должен был догадаться, что лучше не доверять пьянице, одетому как Эштон Катчер образца 2008 года.

— Клянусь жизнью, я не знал, что ты придешь, — снова делаю шаг к ней, пока ее сладкий аромат не заполняет мои легкие. И тогда я рисую крест на сердце. — Клянусь.

Шеридан закатывает глаза. По какой-то причине она мне не верит. Но это нормально. Я здесь не для того, чтобы убедить ее в чем-то. Я здесь только потому, что у нее есть единственное, что мне нужно, — ее частичка.

— Слышал, у тебя была плохая неделя, — я меняю тему. — Сожалею о твоей маме. Она сейчас в порядке?

Шеридан делает глоток, смотрит на меня — но сквозь меня, как будто ее мысли где-то в другом месте.

— Она сейчас дома.

Это не ответ на мой вопрос...

— Дай мне знать, если я могу что-то сделать для тебя. Все, что угодно, чтобы облегчить ситуацию.

Не теряя ни секунды, ее глаза возвращаются к жизни.

— Ты можешь нанять для нее помощницу по дому. Кого-нибудь, кто будет рядом, когда меня не будет. Если ты хочешь помочь, сделай это.

— Сделано.

Шеридан качает головой, фыркая через нос, прежде чем сделать глоток из своей чашки.

— Я не серьезно.

— Я серьезно.

Наши взгляды пересекаются.

— Я не жду, что ты — или кто-то другой — сделает это.

— Если это облегчит твою жизнь, я с радостью сделаю это.

Шеридан наклоняет голову, прищуривая глаза.

— Это чрезвычайно щедрое предложение, особенно если учесть, что ты ничего от этого не получишь. Какова твоя позиция?

— Позиция? Нет никакой позиции.

— Не лги мне, — ее кулак на секунду сжимается. — Нет ничего хуже в этом мире, чем ложь.

Я не знаю точно, сколько стоит помощник по уходу за больными на дому, но я уверен, что один день процентов с моего счета в трастовом фонде может покрыть целый месяц ухода.

Это буквально карманные деньги.

И если это означает добиться ее расположения и получить то, что я хочу, то это того стоит.

— Чего ты хочешь? — спрашивает Шеридан. — В чем выгода для тебя?

— Ты. Ты моя выгода. Разве это не очевидно?

— Я? — Шеридан прижимает палец к груди, ее полная нижняя губа опускается. — Я не понимаю. Ты можешь буквально заполучить любую, кого захочешь. Ты даже не знаешь меня.

— Для начала, я не хочу никого другого. И ты права, я не знаю тебя. Я знаю только, что всю жизнь мой отец говорил мне не приближаться к тебе ближе, чем на чертову милю.

— Так это бунтарство? Акт неповиновения?

— Вовсе нет.

Я никогда не был бунтарем ради бунтарства.

— Тогда что это?

— Разве имеет значение, что это такое? Ты сказала мне не лгать, и я просто сказал тебе, чего я хочу.

Шеридан скрещивает руки, и ее пиво выплескивается за край — она не замечает.

— Я просто пытаюсь понять, что ты предлагаешь и почему. Значит, если я пересплю с тобой, ты оплатишь услуги сиделки на дому для моей матери? Потому что... причины?

— Не беспокойся о моих причинах. И не думай об этом как о сделке. Я не покупаю твои услуги. Я просто хочу, чтобы ты смотрела на меня и не видела монстра. И если ты решишь трахнуть меня... что ж, тогда это будет выгодно для всех, не так ли?

Она колеблется.

— Могу я подумать об этом?

— Мое предложение истекает в полночь.

Я смотрю на свои часы. Если я чему-то и научился, будучи отпрыском безжалостного бизнесмена, так это тому, что тот, кто устанавливает сроки, всегда получает то, что хочет. Здесь у меня преимущество. И я сделал ей предложение, от которого глупо отказываться.

— У тебя есть два часа.

Теплый ветерок треплет ее волнистые светлые волосы по лицу.

— Мне кажется, я должна сказать тебе... Я не совсем... Я никогда не была с..., — говорит Шеридан. — Я имею в виду, я делала все, но...

Господи Иисусе Христос.

Она девственница.

Еще лучше.

Я не позволяю себе реагировать. Я подавляю свое возбуждение от перспективы обесчестить единственную дочь Роуз. Я больной ублюдок, но это покаяние давно назрело.

— Молодец, Розочка, — мой член напрягается внутри джинсов, пульсирует, но слишком темно, чтобы заметить это.

— Мне нужно еще, — Шеридан машет своим почти пустым стаканчиком и проходит мимо меня, направляясь внутрь. Она открывает дверь одним сильным толчком, впуская музыку и разговоры наружу, прежде чем закрыть ее и исчезнуть в переполненном доме.

Вот тебе и «маленькое сборище» Адрианы.

Я мог бы сказать ей, что это произойдет...

Любитель.

Я сажусь на шаткий металлический стул в патио и проверяю время. Прошло три минуты, почти четыре. Проходит еще две, пока она возвращается, и на этот раз она несет два стакана.

— Двойная порция? — спрашиваю я.

Она ставит один передо мной.

— Решила налить тебе еще, пока я на ногах.

Это пиво слабое. Вода в моче. Но жест милый... и определенно многообещающий.

— Тебе не нужно было этого делать. Но спасибо, — я выливаю свое теплое, полупустое пиво через край и ставлю новый стакан в старый.

— Не пытайся ничего в этом выискать. Я все еще не решила.

— Конечно.

Шеридан садится на стул рядом со мной, теплый свет домашних ламп купает ее в мягких тенях.

— Это больно? — она указывает на мою бровь. — Двойной пирсинг?

— Чертовски. Но только несколько секунд. Потом все проходит, — я могу придумать миллион вещей, которые болят сильнее, чем две штанги в брови.

— А что насчет этого? — Шеридан проводит кончиками пальцев по моему рукаву с татуировками. Последние полтора года я работал над этим, и сейчас я почти полностью заполнил эту руку — к большому огорчению моего отца. Именно поэтому он заставляет меня надевать рубашки с длинными рукавами на мою «стажировку», даже когда на улице сто градусов.

— Терпимо, — говорю я.

Я не говорю ей, что я один из тех редких чудаков, которые наслаждаются болью. Беспрестанные микроскопические уколы. Боль. Жжение.

— Боль заставляет меня чувствовать себя живым, напоминает мне, что я сильнее ее. А что насчет тебя? Что-нибудь прячется под этими милыми сарафанчиками?

Я бы съел свой гребаный кулак, если бы она сказала, что у нее пирсинг в сосках.

Шеридан смеется, пожимая плечами.

— Ничего. Я довольно скучная. Только сережки в ушах.

— Может, нам стоит что-то с этим сделать, — я беру напиток.

— Я пас. Этой осенью я поступаю в школу медсестер, а там довольно строго относятся к подобным вещам. Свежий пирсинг и все такое. Они даже не хотят, чтобы мы пользовались лаком для ногтей. Это связано с гигиеной. И школьной политикой.

— Где ты учишься?

— Общественный колледж Бриардейл, — говорит она. — В паре часов отсюда.

— Я знаю, где это. Я учусь в Бекслере... примерно в часе езды к югу оттуда. Старик заставляет меня изучать бизнес. Он убежден, что без практического образования я ничего не добьюсь.

Он и не подозревает, что значительная часть ежемесячного пособия, которое он вносит на мой счет, идет прямиком к сверхуспевающим умникам, которые посещают большинство моих занятий онлайн. Я могу получить десятистраничную научную работу за триста баксов с уведомлением за сорок восемь часов. Это действительно потрясающе. И я не чувствую себя виноватым. Идиоты с шикарными дипломами создали несовершенную систему. Я делаю то, что сделал бы любой человек с двумя мозговыми клетками и толстым банковским счетом, если бы его заставили пойти в какой-то заоблачно дорогой колледж в гребаной глуши.

— Это менталитет старой школы, — говорит Шеридан. — Они думают, что высшее образование — это все, но любой может добиться успеха и без него. Многие люди недооценивают наше поколение, но мы еще молоды. У нас еще есть время доказать, что они ошибаются.

— Это говорит девушка, выбравшая верный путь к карьере медсестры, — говорю я.

— Что плохого в уходе за больными?

— Ничего. Медсестры — ангелы, мать их. Я просто имею в виду, что ты не совсем выходишь за рамки, поэтому я нахожу твой совет... интересным.

— Ты прав. Но я хочу спасать жизни и помогать людям чувствовать себя лучше, и это способ сделать это. Это не лишает меня права иметь свое мнение о карьерных возможностях нашего поколения.

Я изучаю ее в лунном свете. Шеридан наблюдает за мной в ответ, впитывая мой взгляд, как будто изучает каждый угол моего лица.

— Так чем ты собираешься заниматься, когда закончишь школу? — спрашивает она.

Это не тот вопрос, который мне когда-либо задавали. По крайней мере, не лично мне.

Если спросить моего отца, он скажет, что я остригу волосы, выдерну пирсинг и пойду работать к нему. Этого и следовало ожидать. Быть одним из его верных солдат Монро.

Много лет назад дядя Род был правой рукой отца. Потом между ними начались неприятности, и отец решил заменить его на Гэннона, только что окончившего колледж. Податливый, уступчивый и отчаянно нуждающийся в одобрении отца. От него все еще пахло новоиспеченным выпускником.

Дядя Род до сих пор не оправился от предательства. Не могу сказать, что я его виню. Зная, как действует мой отец, уверен, что Рода трахали семью способами, начиная с воскресенья, больше раз, чем он может сосчитать.

Я скорее проткну себе яйца ржавым ножом для масла, чем проработаю хоть один день под началом Гэннона.

— Все еще пытаюсь разобраться в этом, — говорю я ей.

— Я полагала, что твой отец найдет для тебя работу в день окончания университета.

Я выдыхаю. Делаю глоток пива.

— Так и есть.

— Но ты не хочешь этого?

Прежде чем я успеваю ответить, звонит ее телефон.

— Извини, это моя мама. Две секунды, — сосредоточившись на экране, она набирает несколько быстрых сообщений, прежде чем откинуться на спинку кресла. — Хорошо, все в порядке. Она забыла, приняла ли она уже свои лекарства в четыре часа.

— Должно быть, тебе тяжело.

— Прости?

— Приходится быть родителем, — я указываю на ее телефон. — Всегда быть начеку. Это должно быть утомительно. Адриана рассказала мне о том, что твою маму госпитализировали в прошлые выходные. Я не знал, что она больна.

Шеридан прикусывает внутреннюю сторону губы, не отрывая внимания от потемневшего экрана телефона.

— Я серьезно насчет помощи, — добавляю я.

Правда, я не жертвую на благотворительность. Мой отец говорил, что чаще всего девяносто два цента из каждого доллара, который ты отдаешь, попадают прямо в необлагаемые налогами карманы тех, кто руководит этими операциями. Редко можно найти законную организацию.

По крайней мере, в этом случае я буду знать, куда идут мои деньги.

И я получаю взамен нечто большее, чем просто списание налогов...

Если бы мой отец узнал, что я предлагаю спасти жизнь Роуз, он бы взорвался. Он бы отрекся от меня, вышвырнул из своего особняка и аннулировал мой трастовый фонд так быстро, что у всех в радиусе пятидесяти миль закружилась бы голова.

Но если бы отец знал, ради чего я на самом деле играю — если бы позволил мне объяснить — он бы гордился мной.

Нет никого на этой земле, кого бы он ненавидел больше, чем Рича Роуз. И нет никого на свете, кого Рич Роуз любит больше, чем свою драгоценную, невинную, нетронутую дочь.

О, милая Розочка, какие грязные вещи я собираюсь с тобой сделать...

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ШЕРИДАН

— У отца Адрианы в гараже стоит полностью отреставрированный Кадиллак ДеВилль 69-го года. Золотая чаша огненного мастера... — говорю я Августу, пытаясь направить разговор в более нейтральное русло. К тому же, у меня болят ноги от сидения на этих жестких стульях. И мне не помешала бы смена обстановки. — Может быть, ты видел его на ежегодном параде четвертого июля? По сути, это машина моей мечты...

— Я никогда в жизни не был на параде.

— Правда?

Мне никогда не приходило в голову, что такие люди существуют. Я не могу сосчитать, сколько у меня воспоминаний о том, как мои родители ставили шезлонги у бордюра и говорили мне махать рукой проезжающим мимо смешным платформам, помогая мне собирать конфеты, которые бросали в нашу сторону. Такой простой, радостный опыт детства. Мне почти жаль его. Но я уверена, что другие радости и привилегии его детства с лихвой компенсировали это.

— Хочешь пойти посмотреть? — указываю на гараж. — Уверена, он не будет возражать, если мы ничего не будем трогать.

— У тебя действительно нет никаких сомнений по поводу незаконного проникновения, не так ли?

— Это не незаконное проникновение, — шлепаю его по руке. — К тому же, ее отец любит меня. Уверена, он будет в восторге от того, что кто-то хвастается его машиной. Он потратил годы на поиск оригинальных деталей и ее восстановление. Он рассказывал мне об этом столько раз, что я, наверное, могу пересказать тебе все дословно.

— Пожалуйста, не надо.

— Пойдем.

Я машу ему рукой, чтобы он следовал за мной. Мне все равно, любитель он автомобилей или нет. Я одержима этой штукой. Однажды я дразнила отца Адрианы, что он удочерит меня, чтобы я могла унаследовать ее — достаточно нездоровая просьба.

Август следует за мной вниз по лестнице на террасу, к отдельно стоящему гаражу в задней части дома. Боковая дверь не заперта, и я протягиваю руку и дергаю за шнурок, давая нам достаточно света, чтобы мы могли ориентироваться в гараже, не натыкаясь на антикварную красоту.

— Он назвал ее Барбара-Энн, — я хихикаю, откидывая холщовый чехол. — Не спрашивай меня, почему.

— Наверное, в честь бывшей подружки.

— Только не говори маме Адри, что...

Август идет к багажнику и проводит средним пальцем по длине заднего крыла, и мое тело вдруг решает, что это странное сексуальное движение. По какой-то причине мой мозг зацикливается на его руках — его пальцах внутри меня. А его губы... всегда ли они были такими мягкими? Не слишком полные, не слишком тонкие. На мгновение я представляю, как они прижимаются к моим, шелковистые и обжигающе горячие, а затем влажное скольжение его языка проникает сквозь них.

Жар заливает мои уши.

Может, это из-за пива.

Или причина в том, что мы сейчас действительно одни.

Или в том, что впервые за всю неделю я могу расслабиться.

Или в том, что я нахожусь под пристальным взглядом мужчины, который хочет изменить всю мою жизнь (и жизнь моей матери) в обмен на одну ночь со мной.

Если я продам ему частичку своей души, то взамен получу бесценное душевное спокойствие.

Одного этого должно быть достаточно.

Но я не в том состоянии, чтобы принимать такие решения.

И уж точно это произойдет не сегодня.

Я засовываю руки в задние карманы и делаю медленный, успокаивающий вдох. Я забегаю вперед. Мне нужно притормозить. Если Август хочет этого достаточно сильно, он никуда не денется.

— Итак, что ты думаешь? — я подпрыгиваю на носочках. — О машине, я имею в виду.

— Она великолепна.

Август пробирается к водительской стороне, открывает дверь и забирается внутрь. Одной рукой он поправляет зеркало, а другой проводит ладонью по узкому черному рулю.

— Посмотри на это. Ключи в замке зажигания.

Отец Адри никогда бы так не поступил. Но в любом случае, я наклоняюсь над пассажирской дверью, чтобы проверить.

— Лжец.

— Садись, — говорит Август.

— Что? Зачем?

— Просто сделай одолжение.

Я открываю пассажирскую дверь и проскальзываю внутрь, двигаясь по маслянистой коже, над которой отец Адри так усердно работал, и стараясь не пропустить ни одной травинки на коврике.

— Если бы ты могла оказаться в любой точке мира прямо сейчас, куда бы ты хотела отправиться? — спрашивает Август. — В любой точке мира.

— Это трудный вопрос...

— Вовсе нет.

— Может быть, не для тебя. У тебя есть деньги на то, чтобы уехать куда угодно...

— Дело не в деньгах, Розочка. Просто скажи мне, куда бы ты хотела попасть.

— Я не знаю? — Что это за вопросы, которые превращают разум в чистую доску? — Портленд, штат Мэн. Я всегда хотела туда поехать. Но осенью. Может быть, Чарльстон? Или Саванна? А ты?

— Здесь, — говорит Август без колебаний. — Я там, где хочу быть.

Я закатываю глаза и делаю вид, что тыкаю себе пальцем в рот.

— Я знала, что ты понтовый, но понятия не имела, что ты способен быть таким пошлым.

— Ты спросила, я ответил. Просто говорю правду, — Август наблюдает за мной краем глаза. — Ты меня интригуешь.

Я снова закатываю глаза. На этот раз сильнее.

— Глупость. Август, давай начистоту. Такие фразы на меня не действуют. Если ты пытаешься мне польстить, это дает обратный эффект. Я съеживаюсь. С головы до ног.

— Я серьезно, — он наклоняет свое тело к моему, его левая рука опирается на водительскую дверь. — Всю мою жизнь ты была загадкой, этим... запретным плодом, за неимением лучшего термина. И честно говоря, мне было на тебя насрать, пока ты не вошла в мою жизнь, а теперь ты — все, о чем я, блять, могу думать.

У меня пересыхает во рту, потому что я не знаю, что сказать. Никто никогда не был одержим мной, и никто не говорил мне, что я — все, о чем они могут думать.

Он выдыхает, глядя прямо перед собой.

— Это пиздец, я знаю. Такой уровень одержимости.

Между нами воцаряется тишина.

— Разве я тебе не интересен? Ты когда-нибудь думала обо мне? — спрашивает Август. — Интересовалась мной?

— Для этого никогда не было причин.

Перегнувшись через сиденье, Август убирает волосы с моего лба и заправляет их за ухо. От одного ощущения его пальцев на моем лице по моей руке пробегают мурашки.

— А теперь? — он придвигается на несколько дюймов ближе. — Теперь, когда мы официально встретились, ты думала обо мне? Тебе когда-нибудь было интересно, что будет, если я тебя поцелую?

Трепещущее, аритмичное ощущение распространяется по моей груди, дыхание сбивается.

— Ты боишься. Это так? — Август отстраняется, но лишь слегка. — Может быть, мне стоит описать это для тебя?

Я облизываю губы, сосредоточившись на эмблеме Кадиллака, выступающей на капоте.

— Или, что еще лучше, я с удовольствием продемонстрирую.

Август снова приближается. Обхватив мою челюсть, он наклоняет мое лицо к себе, пока наши глаза не встречаются. На секунду его внимание переходит на мои губы, а затем возвращается обратно.

— Возможно, ты учишься на практике.

Я пытаюсь сглотнуть, но не могу.

Пытаюсь говорить, но слова застревают.

— Я бы не торопился.

Август наклоняется, пока жар его рта почти не касается моего. Мы не прикасаемся друг к другу. Пока нет.

— Пусть предвкушение нарастает. Это важно.

Слабые остатки его дорогого лосьона после бритья наполняют воздух вокруг нас. Кожа и темнота. Аромат мужчины, который гораздо опытнее, чем должен быть в свои почти двадцать лет. Его нос трется о мой, мягко и дразняще, а большой палец пробегает по линии моего подбородка и вниз по шее.

Оставив мой рот, он прижимается губами к мягкому месту под моим ухом, затем целует ниже и ниже, пока не достигает вершины моего плеча, а затем отодвигает ткань моей блузки в сторону, чтобы попробовать мою кожу на вкус.

Мое лоно пульсирует, а живот сводит с каждым глубоким вдохом. Август прокладывает себе путь к другой стороне моей шеи, и на мгновение я почти забываю дышать. Когда он заканчивает, подносит мое запястье ко рту и целует нежную кожу, заставляя мой пульс учащаться.

Я и раньше дурачилась с парнями, но никто из них не торопился. Никто из них не целовал меня и не прикасался ко мне исключительно ради моего удовольствия. Лучшее, что они могли сделать, — это небрежно поцеловаться с полностью одетыми девушками.

— Уже любопытно? — Август остановился и посмотрел на меня. — Хочешь испытать все по-настоящему?

Мои ревнивые губы пылают, болят от заброшенности. Я пытаюсь заговорить, но совершенно уверена, что любые слова, вырвавшиеся у меня изо рта, будут бессвязными.

— Можно сказать, что это «да»? — Его рот смыкается с моим в одном медленном и бесконечном движении. Это не бешеное крушение, это безрассудная эйфория.

Я больше не существую в этом месте.

В этом пропахшем маслом гараже.

В этом гудящем, живом теле.

Я нахожусь в другом месте.

Я никогда не думала, что быть объектом чьих-то фантазий может быть для меня чем-то особенным, но это... испепеляет меня изнутри.

Язык Августа раздвигает мои губы, танцуя с моими, и одним ловким движением он затаскивает меня к себе на колени и занимает мое место с пассажирской стороны. Обхватив мое лицо обеими руками, он отводит его в сторону, пока наши глаза не встречаются, и все в этом моменте приостанавливается, замирает во времени.

— Ты принимаешь правильное решение, — его глаза сверкают, серебристые с оттенком злобы. И он тянется вниз, чтобы откинуть спинку сиденья.

Его твердость упирается мне между ног, когда я устраиваюсь на нем, а его хватка перемещается на мои бедра, прижимая меня вниз, чтобы я могла больше почувствовать его. Желание в его глазах неоспоримо, как у дикого животного, находящегося в нескольких секундах от своего пиршества.

Он начинает что-то говорить, когда я кладу ладони ему на грудь и сажусь.

— Я не хочу делать это здесь, вот так, — говорю я. — Не в машине отца Адри. Не в гараже. Не тогда, когда у меня вкус пива, и кто-то может зайти к нам в любую секунду.

Я и близко не хочу, чтобы мой первый раз был таким.

Август выдыхает, наклоняя голову.

— Итак, ты хочешь... что? Номер в отеле? Шампанское? Цветы? Какое-нибудь фальшивое романтическое дерьмо, чтобы сделать это особенным?

— Я не хочу фальшивого романтического дерьма. Я просто не хочу делать это здесь.

Я успешно убила настроение — но, думаю, это не имеет значения, так как это все равно не произойдет сегодня. Он может попрощаться со своим крайним сроком. Мне нужно больше времени, чтобы решить, буду ли я делать это в любом случае.

Я слезаю с него и сажусь на водительское сиденье. Август поправляет выпуклость на своих джинсах.

— Мне жаль, — говорю я.

— Надо думать, — он раздражен на меня, и я это понимаю. Я заставила его надеяться. Любой мужчина с горячей кровью был бы сейчас разочарован.

Я откидываюсь на спинку сиденья, подпирая голову рукой.

— Послушай. Эта неделя была одной из самых эмоционально истощающих недель в моей жизни. Я спала в общей сложности одиннадцать часов, если не меньше. И твое предложение чрезвычайно щедрое. Я искушена, да. Я просто не хочу сейчас бросаться во все тяжкие. Хочу еще немного подумать об этом. Мне нужно больше времени.

Он ничего не говорит, просто смотрит на меня с выражением, которое я не могу прочесть.

— Я пойду в дом, — я сажусь и берусь за ручку двери, не желая больше наслаждаться неловкостью этого момента.

— Подожди.

Я поворачиваюсь к нему.

— Да?

— Ты останешься здесь на ночь, верно?

Я киваю.

— Ты не сможешь там заснуть. Там слишком шумно.

Нежно обхватив мое запястье, он притягивает меня ближе, пока я не оказываюсь под его рукой, прижавшись щекой к его груди.

Поначалу это странно — засыпать в чьих-то объятиях.

Но потом мы входим в какой-то ритм, наше дыхание синхронизируется, а тела излучают достаточно тепла, чтобы нам было комфортно. Снаружи стрекочут сверчки, а из дома доносится слабая поп-музыка, просачиваясь сквозь старые окна и теряясь в прохладном ночном бризе.

Через несколько секунд мои веки тяжелеют, ночь исчезает, и я засыпаю в объятиях моего самого дорогого врага.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

АВГУСТ

— Ты остался, — говорит Шеридан на следующее утро с сонной улыбкой на лице.

Она садится, вытянув руки над головой и я впервые за гребанные часы двигаюсь.

Я всю ночь смотрел, как Шеридан спит, изучая, как ее рот изгибался в полуухмылке, когда она видела сны, вдыхая сахарно-сладкий аромат ее шампуня, исходивший от ее тёплой головы. И когда солнце взошло и залило крошечный гараж тёплым светом, она стала похожа на проклятую принцессу Диснея. Если бы она не была Роуз, я мог бы позволить себе чувствовать что-то большее…

Я фыркаю.

— Думаешь, я оставлю тебя, лежащей без сознания в каком-то гараже?

Если бы она была кем-то другим, тогда да. Ага, я бы сделал это. На сто, блять, процентов.

Но я так близок к тому, чтобы это дело выгорело.

— Как спалось? — спрашиваю я.

Если быть честным самим с собой, есть что-то сексуальное в этой ее небрежной версии с распущенными волосами, обрамляющими лицо и стертым макияжем, отпечатавшимся на моей рубашке. Я не привык видеть девушек такими — несовершенными. Это необычно.

— На самом деле великолепно, на миллион баксов. Лучше, чем когда-либо…

Только представьте, как бы она спала после тройного оргазма, который я собирался ей подарить… пальцами, языком и членом.

Ох, точно. Скоро.

— О, Боже.

Шеридан вытаскивает телефон из заднего кармана.

— Адри писала мне всю ночь. Я забыла сказать ей, что мы будем здесь.

Вылезая из машины, она говорит:

— Мне нужно зайти и поговорить с ней, если она проснулась.

— У тебя есть мой номер.

Борясь с крошечной искрой улыбки, Шеридан останавливается как вкопанная у двери и говорит:

— Да.

Я снова накрываю машину, выхожу и еду домой.

Шеридан Роуз — милая девушка. Доверчивая. Наивная. И она не заслуживает ничего из этого. На самом деле, все было бы в миллион раз проще, если бы она была какой-то высокомерной маленькой принцессой, которой нужно было преподать урок. Вместо этого, девчонка ходячее и говорящее золотое сердце с замечательными сиськами третьего размера и честными намерениями.

Собравшись с духом, опускаю окно, включаю музыку и заглушаю совесть, которая решила неожиданно появиться из ниоткуда. Мне нельзя быть мягкотелым. Такая возможность выпадает один раз в жизни, и я хватаюсь за неё, черт возьми.

Жаль, что ей приходится расплачиваться за деяния своего отца.

Мой отец всегда говорил, что в жизни происходит и хорошее, и плохое.

Главное — контролировать сам процесс.

Я не могу ничего поделать с тем, что моей мамы больше нет в живых, но в моих силах сравнять счёт. Рич причинял нам боль и страдания последние несколько лет.

Я просто возвращаю ему это.

Спустя десять минут я подъезжаю к дорожке и, закрыв окна, улавливаю запах едва слышимых сладких духов Шеридан на своей рубашке. Признаюсь, было что-то умиротворяющее, когда я держал ее в своих объятиях пока она спала. Что-то безмятежное в том, чтобы сидеть с кем-то и не делать ничего, кроме как дышать одним воздухом. Внешний мир не существовал. Я не мог даже пошевелиться, чтобы достать мобильный телефон из заднего кармана, даже чтобы просто помочиться. Я просто держал ее, чего никогда ни с кем раньше не делал. Самое странное во всем этом то, что для меня это не было чем-то сложным.

Посмею ли я сказать, что мне понравилось это?

Я даже позволил своим мыслям блуждать по одному или двум воображаемым событиям, конечно, лишь от полной скуки. Представляя будущее с ней, наши отношения, то, как мы бы были одной из этих парочек.

Несмотря ни на что, это не важно.

У нас нет будущего, нам нужно свести счёты.

И мы закончим.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ШЕРИДАН

— Шер, на этот раз ты не помоешь посуду? — спрашивает папа, после субботнего завтрака.

Обычно мы работаем в команде. Он моет, а я вытираю. Но мешки под его глазами сегодня сильнее, а круги темнее, чем раньше. Прошлой ночью он работал, но они не из-за физической измождённости. Здесь другая причина, я знаю.

— Я попробую поспать лишний час прежде, чем снова уйти.

— Да, хорошо.

Я не смотрю ему в глаза. Всю неделю не могу это сделать. Или заканчиваю тем, что прикусываю язык, чтобы не извергнуть в его сторону тошнотные слова и обвинения. Я не готова противостоять ему. Мне нужно больше доказательств, иначе он ослепит меня своей отцовской улыбкой, когда погладит по голове и назовёт «крошкой».

— Как прошла ночевка? — спрашивает мама, пока я наполняю раковину мыльной водой. — Что вы, девочки, делали?

— Смотрели фильм, — вру я, морщась. — Этот новый с Робертом Паттинсоном. И мы заказали пиццу, следили за ее бывшим в интернете. Как обычно.

Ненавижу ей врать, правда. Но в данном случае от правды будет больше вреда, чем пользы. Нет смысла ее расстраивать.

Мама смеётся.

— Ох, вы девочки…

— Итак…, — делаю я глубокий вдох, смывая кусочки яичницы-болтуньи с цветочной тарелки. — Я знаю, что это была случайность, но я размышляла… и решила, что уеду в колледж через несколько недель.

— Да, милая. Я прекрасно знаю.

— Адриана сказала, что в городе есть благотворительная организация, куда можно направить грант или что-то в этом роде, чтобы люди помогали по дому…, — я ужасная лгунья. — Я не знаю подробностей. Она сказала, что ее бабушка попала в программу пару лет назад.

Я попаду в ад с билетом в один конец.

— О? Я никогда о таком не слышала.

Ее голос стал выше, словно его зажгло любопытство.

— Думаешь, врачи говорили что-то об этом несколько лет назад?

Я ополаскиваю тарелку под струей холодной воды, перед тем как поставить ее на сушилку.

— Я думаю, что информация передаётся из уст в уста. Частные благотворители… или что-то подобное. В любом случае, ты не против, если я запишу тебя в эту программу?

Мама молчит. И после ещё нескольких секунд тишины, поворачиваюсь, чтобы убедиться, что она ещё там. Только вижу, что она уставилась в окно, погружённая в свои мысли.

Я поворачиваю ручку крана, чтобы выключить воду и сажусь рядом с ней.

— Мама, иногда ты забываешь принять таблетки. А иногда у тебя случаются эти приступы. И бывают времена, когда ты…

Она машет на меня рукой.

— Я знаю.

— Через несколько недель я буду далеко, не на расстоянии лишь телефонного звонка. И папа не сможет уйти с работы, когда ему вздумается, если что-то случится, — я заламываю руки. — По крайней мере, позволь мне подать заявку и посмотрим, как пойдёт. Мы же ничего не потеряем от этого.

Мама делает медленный вздох и выпускает воздух из лёгких, опуская плечи.

— Да, полагаю, ты права. Это не навредит. Просто не надейся ни на что.

Я заканчиваю мыть посуду и помогаю ей пройти в гостиную, чтобы она устроилась на утренний сон. И когда я заканчиваю, принимаю душ, крепко зажмурив глаза и позволяя воде медленно стекать по шее, точно так же, как он целовал меня прошлой ночью…

…так же, как я позволю ему поцеловать меня снова, скоро.

В правильное время и в правильном месте.

Что может пойти не так?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

АВГУСТ

— Авг, посмотри на мой новый драйвер (прим.пер. Драйвер — это вид клюшки для гольфа, вуд 1. С нее начинается игра на каждой лунке. При помощи этой клюшки можно послать мяч на самое дальнее расстояние (более 250 м).

Отец полирует свои клюшки для гольфа, когда я возвращаюсь домой в субботу утром.

— Первоклассный Хартфорд. Сделан на заказ. Смотри, они даже выгравировали мою монограмму на рукоятках. Красиво, а?

Он пытается передать ее мне, но я игнорирую его жест и прямиком направляюсь к двери.

На этой земле мало вещей, которые я ненавижу сильнее гольфа.

Мой отец, должно быть, оплатил сотни, если не тысячи часов уроков гольфа в течение всего моего детства, всегда отчаянно желая быть лучшим на грине (прим.пер. Грин — участок с самой короткой травой непосредственно вокруг лунки.). Если бы он приложил столько усилий к воспитанию детей, возможно, я бы больше интересовался его увлечениями.

Хотя, отдам ему должное, однажды он позволил мне пойти на его любимое поле для гольфа. Когда мне было десять. Хотя мне было разрешено только смотреть. Через четыре часа, я становился все беспокойнее и подумал, что было бы забавно уехать на нашем гольф-мобиле. Мой юношеский мозг был уверен, что он найдёт это уморительным и потом мы вместе будем смеяться над этим. Вместо этого отец выпроводил меня с территории, как гребанного преступника и заставил два часа ждать на заднем сиденье его внедорожника, пока он не закончит все свои восемнадцать лунок. После этого отец никогда больше не приглашал поиграть меня в гольф.

— Что, не можешь поздороваться со своим стариком? — фыркает отец, явно оскорбленный. Хотя он не казался мне человеком, способным что-то чувствовать. — Где ты был прошлой ночью? Кто эта счастливица?

— Оу, привет, Август.

Девушка моего отца, Кассандра, выходит на улицу.

— Давно тебя не видела. Как твои дела?

Кассандра, такая же искусственная, как ее грудь четвёртого размера, вываливающаяся из ее расстегнутого поло для гольфа ярко-розового цвета. Или она буквально имбецил. Они вместе почти год, и я ещё не решил, то ли она отстойно поддерживает разговор, то ли она просто тупая.

Зная моего отца, думаю, оба варианта.

На дай Бог, чтобы отец встречался с женщиной умнее его или с женщиной, которую бы одобрила моя мама. Она была образована и красноречива. Свободно владела тремя языками. Много читала и любила искусство. По крайней мере, я так думал, просматривая домашние видео и слыша несколько историй, которые люди рассказывали о маме на ежегодных семейных встречах, которые мы устраивали. Мама бы перевернулась в гробу, если бы увидела, какие женщины составляют ему компанию в эти дни. Честно говоря, это стремно.

— Август, немного уважения, пожалуйста. Не игнорируй Кассандру, — говорит мой отец. — Не нужно портить чужой день, лишь потому, что ты в херовом настроении.

— Винс, все в порядке.

Хриплый голос Кассандры напоминает мне версию Мерлин Монро для бедных. Я уверен, что это какой-то трюк, который она использует, чтобы цеплять мужчин. Как Хилария Болдуин, притворяющаяся испанкой, которая родилась и выросла в Бостоне. Думаю, если бы мой отец был с ней, потому что Кассандра показалась ему интересной, то я бы вёл себя по-другому. Но она буквально грелка для постели, социальный аксессуар, и карманная киска в воплощении настоящего человека, а не секс-игрушки — так же, как и женщины, которые были до неё…

Мой отец смотрит на свои сверкающие часы «Patek Philippe».

— Нам пора идти, если бы хотим успеть на игру.

Не то, чтобы они отказали ему, если он опоздает. Они изменят время начала игры для всех.

— О, подожди, дай мне взять козырёк (прим.пер. Козырёк — головной убор, похожий на бейсболку, но обычно открывающий верхнюю часть головы.), малыш…

Кассандра исчезает внутри, и я съёживаюсь внутри себя, потому что мужчину его возраста никогда нельзя называть малышом. Все равно, кем приходится ей этот человек.

— Есть какие-то плодотворные планы на этот день? — спрашивает отец, пока ждёт. — Или мы собираемся бездельничать у бассейна?

— Сегодня суббота, так что… — пожимаю я плечами, ухмыляясь, и добавляю своему голосу саркастичный оттенок. — Определенно буду заниматься фигней.

Он смотрит на меня своей бугристой мордой. Слава Богу, я пошёл в маму.

— Я и не ожидал другого.

— И я счастлив оправдать твои ожидания.

Я ухожу в дом, пока он не успел сказать последнее слово — это, конечно, мудацкий ход, но я сын своего отца.

Я доедаю тарелку с завтраком, которую Кларисса оставила для меня в холодильнике, принимаю душ, и разбираюсь с синими яйцами, любезно оставленными Розочкой. Только что-то… не так.

Моя обычная фантазия — буккакэ, девять человек, занимающихся сексом на публике, и сквиртующие киски, похоже, не вызывает, в буквальном смысле, ничего. (прим. Буккакэ — форма группового секса, при котором, в самом распространённом случае, группа мужчин, попеременно (или вместе) мастурбируя, эякулируют на одного участника, преимущественно на его лицо, в рот, в глотку и даже в нос.)

Я дрочу все быстрее, сжимая чуть крепче, зажмуриваюсь и кусаю губу, вспоминая образ моей любимой вебкамщицы. Мой член пульсирует на мгновение… прежде чем сжаться.

— Черт возьми, — бормочу я, быстрее работая кулаком.

Снова зажмурив глаза, представляю ещё одну проверенную и подлинную классику — дочь фермера, которой наемный рабочий засаживает на кузове трактора (я никогда не говорил, что был креативным). И снова ничего.

Неудовлетворенный, прекращаю, прижимаясь лбом к плитке душа и делаю перерыв. Я не спал прошлой ночью. Может, дело в этом. Я пялился на Шеридан часами, блуждая по самым темным уголкам памяти, вспоминая вещи, которые когда-то забыл, фантазируя о вещах, которыми мог бы гордиться только монстр.

Но дальше на ум приходит только ее улыбка, когда Шеридан прикусывает нижнюю губу. То, как она раздражалась на меня прошлой ночью, но при этом лишь раз отошла от меня. И как крепко спала в моих объятиях, словно это было самое безопасное место в мире для нее.

Ее язык был сладок, как корица, а губы нежны как облака.

Она боялась, что будет на вкус как пиво. И я чувствовал этот пенный напиток. Но его перебивала корица. Горячая и сладкая. Ее кожа на ощупь была подобна кашемиру. Я мог бы трогать ее всю ночь, если бы Розочка не дернула стоп-кран.

Черт возьми, я погружаюсь в фантазии о том, что могло бы быть, о том, что произойдёт. Только это какая-то скучная ванильная версия. Традиционный секс. И вот так мой член встаёт мгновенно.

Вскоре я кончаю так сильно, что мне приходится присесть, чтобы отдышаться.

Выйдя из душа через минуту, бросаюсь своим мокрым и обнаженным телом на кровать и вырубаюсь на несколько часов… потому что не хочу думать о том, что это значит.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ШЕРИДАН

Я возвращаюсь домой с работы, когда замечаю серебристый «Мерседес» КТ на светофоре.

Она стоит на полосе левого поворота на Роузмонт, телефон прижат к уху. Вовлечена в разговор с кем-то, кто вызывает на ее лице большую, глупую ухмылку.

Не раздумывая, поворачиваю направо на пустую парковку магазина аккумуляторов и выезжаю с другой стороны, чтобы успеть на светофор, идущий в ее сторону, как только загорится зеленый.

Только я застряла за мусоровозом и «Бьюиком», едущим со скоростью 5 миль в час.

Когда поток машин рассасывается, ее блестящее маленькое купе исчезает... пока я не замечаю его припаркованным у маленького кафе на Маркет-стрит.

Капли дождя бьют по лобовому стеклу, затуманивая мне обзор, пока КТ безумно спешит попасть внутрь. Ее задние фары мигают, когда она запирает машину и уносится прочь на своих высоченных каблуках.

Последние несколько минут прошли как в тумане. Я уверена, что подрезала минивэн, чтобы сделать этот поворот. И кто-то сигналил, может быть, даже двое, но я была так сосредоточена, что каждый звук был приглушенным, искаженным, как будто доносился из тоннеля, расположенного в другом мире.

Я припарковалась через два ряда, ожидая и наблюдая, как сталкер. Слишком любопытная, чтобы уйти, слишком парализованная, чтобы войти и обратиться к женщине, которая обещала моему отцу избавить маму от страданий.

Смертельной хваткой вцепившись в руль, с меланхоличной песней Адель, играющей по радио на низкой громкости, уговариваю себя пойти по пути конфронтации, потому что я не для того гнала, как летучая мышь из ада, чтобы сидеть здесь, как какая-то трусиха. Я сделала все это не для того, чтобы просто тихо улизнуть в ночь.

Я глушу двигатель и запихиваю ключи в сумку — как раз в тот момент, когда мой отец подъезжает и паркует наш семейный седан на свободное место рядом с ее «Мерседесом». Раскаты грома; сердитые, громогласные и безапелляционные. Дождь хлещет сильнее, отскакивая от моей крыши, как шарики по жести. Через несколько секунд отец исчезает в уютном кафе с красивой женщиной.

Я завожу двигатель, и часы на приборной панели мигают — 8:11 вечера.

Он должен был быть на работе еще час назад.

Я завожу машину, и когда выезжаю с парковки, так крепко сжимаю руль, что не чувствую пальцев. Густые слезы застилают мне зрение и оставляют зудящие дорожки на щеках, и я веду машину, пока больше не могу.

И вот я здесь — на парковке библиотеки в восемь часов вечера в субботу, рыдаю навзрыд. Одна. Хватаю ртом воздух. Вес всего мира на моих плечах. Голова раскалывается от давления, когда опускаюсь на руль и вытираю слезы рукавом.

Мне нужно ехать домой и проведать маму, но пока слезы не перестанут литься, ехать в такой ливень было бы равносильно смерти.

Я проверяю радар, как учил меня папа. Гроза должна стихнуть минут через двадцать.

Я немного вожусь с радио, вытираю слезы смятой салфеткой с консоли и листаю телефон, чтобы убить время. Я бы написала Адриане, но мы только что отработали вместе восьмичасовую смену, и она, вероятно, уже готовится к свиданию в Bumble.

Прокручивая контакты, я останавливаюсь, когда дохожу до ДРАГОЦЕННОГО ВРАГА, и, черт возьми, читаю наши старые сообщения. Все до единого. Когда заканчиваю, ловлю свое отражение в зеркале заднего вида — мой рот кривится по бокам. Он сумасшедший. Горячий, но сумасшедший. И он одержим мной. Что тоже горячо. Странный вид горячности, но все же горячий.

И его предложение помочь моей маме — сверх великодушно, если только срок его предложения не истек. Может быть, это не от доброты его маленького холодного сердца, потому что он ясно дал понять, что хочет одну ночь со мной. Но все же. Это что-то значит, и это было так мило с его стороны, что Август позволил мне спать в его объятиях прошлой ночью.

У него может быть стальной фасад, характерный злобный блеск и порочные намерения, но не думаю, что он монстр, каким его все считают. Может быть, непонятый и избалованный Монро с неограниченным доступом к гребаным деньгам. Но если это самое плохое, что в нем есть, я бы вряд ли назвала его монстром.

Он не пугает меня.

Он напряжен, конечно. Но Август владеет собой. Это больше, чем многие люди могут сказать.

Дождь усиливается и все сильнее бьет по лобовому стеклу, когда самая сильная гроза проходит через эту часть города. Пишу маме сообщение, чтобы она знала, что я скоро буду дома, а затем настраиваюсь на местную радиостанцию — ту, которая не исчезает каждые три секунды.

Играет песня MUNRO «A Thousand Words for Summer», и я подпеваю вместе с братом Августа. Я никогда не была большим поклонником MUNRO. По какой-то причине их музыка никогда не находила во мне отклик. Она всегда заставляла меня думать о том, что я лежу на кровати, плачу в подушку и скучаю по тому, кого никогда не смогу иметь.

Может быть, это их тема. Безответная любовь. Упущенные шансы. Слишком мало, слишком поздно. Сожаления.

Но эта песня запоминающаяся. Она не такая грустная. Песня о девушке и о том, что в мире не хватает слов, чтобы описать, как много она для него значит. Не имея иного выхода, кроме как ждать окончания дождя, фоткаю свою радио и отправляю снимок Августу, потому что мне нужно отвлечение от того, чему я только что была свидетелем. Не могу придумать большего отвлечения, чем он...

Я: Слушаю новую песню твоего брата. «Саммер» — это реальный человек или маркетинговая уловка?

Я добавила подмигивающий эмодзи на случай, если я не так выразилась.

Проходит несколько минут, но он отвечает.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Не уверен. Я спрошу у него.

Я: Спасибо.

Я: Чем ты занимаешься сегодня вечером?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Буквально сижу и жду, когда ты мне напишешь.

Я: Ну да, конечно... Что ты на самом деле делаешь?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Сверхсекретный проект.

Я смеюсь себе под нос. Такой умник. Но насколько знаю, он может и не шутить. Я как-то слышала слух, что у Монро есть «черный список», и, если твое имя хоть немного коснется этого списка, они уничтожат тебя изнутри. Медленная и болезненная расплата. Возможно, поэтому у моего отца было так много работ за последние двадцать лет. Каждые пару лет он получает увольнение, и всегда по какой-то дурацкой причине.

Несколько лет назад они преследовали местного парня — Марка Грили, который устроил какой-то инцидент на дороге с Винсентом. Через тридцать дней парень потерял свою работу в энергетической компании из-за «грубого нарушения дисциплины» в которой проработал пятнадцать лет. Они сказали, что он сексуально домогался одной из секретарш. Неважно, что они не работали в одном подразделении. Вскоре после этого парень провел шесть месяцев на пособии по безработице. И когда его счета не прекращали накапливаться, его брак начал рушиться. Он набрал вес. Потерял свою искру. И почти сдался. К концу того года его жена забрала детей и подала на развод.

Я видела его в городе несколько раз за эти годы. Он прибавил по меньшей мере пятьдесят фунтов, поседел и отрастил бороду, скрывающую половину его лица.

Удивительно, как один случай может вызвать эффект, который охватывает всю оставшуюся жизнь.

Я должна считать свои счастливые звезды, что наша семья не распалась подобным образом. Мой отец провел некоторое время, живя на пособии по безработице, но мы никогда не голодали, нам никогда не отключали воду, и они с мамой ни разу не думали о разводе.

И все же... посмотрите, где мы сейчас.

Я выдыхаю, прижимаясь щекой к прохладному стеклу, когда капли дождя уменьшаются почти до нуля, но остаются лишь несколько струек в форме слез.

Я могла бы поехать домой.

Но я хочу попросить Августа об одолжении.

Я: Могу я тебе позвонить?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: ???

Я: Это «да» или «нет»?

Я покусываю ноготь большого пальца. Может, он из тех парней, которые ненавидят телефонные звонки. Которые пишут только смс. Или, может быть, он с кем-то?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Да. Дай мне 2 секунды. Я тебе позвоню.

Положив телефон на колени, убеждаюсь, что звонок включен, и жду. Только мелодия звонка другая, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что он звонит по FaceTime.

О, Боже. Я не была готова к этому.

Я опускаю козырек, чтобы проверить повреждения. Опухшие глаза, розовый нос, припухшие губы, влажные волосы.

К черту. Здесь все равно темно.

Я принимаю его звонок и произношу прохладное, но непринужденное:

— Привет.

— Привет. — Его голос низкий, почти интимный. Судя по движению позади него, Август идет по тускло освещенному коридору. Через секунду он закрывает за собой дверь. — Что случилось?

— У меня просто странная просьба, наверное.

— И ты не могла написать? — Август проводит руками по своим беспорядочным волнам, и его волосы падают в глубокий боковой пробор. — Подожди. Я тебя почти не вижу. Здесь очень темно. Где ты?

— В моей машине.

— Просто сидишь в машине в темноте? — Август ложится на кровать и кладет татуированную руку за голову. — Все в порядке?

— У тебя есть ресурсы, верно? Например, ты можешь найти людей?

Август садится, чуть не подавившись словами, но потом усмехается.

— Ты сейчас под кайфом? Ты ведешь себя так чертовски странно, Шер.

Шер. Он никогда не называл меня так раньше.

Всегда была Розочка, что я всегда объясняла тем, что я для него своего рода фетиш, так что это некоторое напоминание о возбуждении.

— Нет, я не под кайфом. Мне просто нужно выяснить, кто есть кто. Имя. У меня есть инициалы. И есть фотография ее машины, — говорю я. — Я подумала, что у тебя может быть больше связей или ты знаешь людей, которые знают людей. Это сложно. Но я хотела спросить.

Теперь он сидит, скрестив ноги, прикрыв рот одной рукой, изучая меня со своей стороны экрана.

— Я думаю... думаю, что у моего отца роман, и я просто хочу знать, кто эта женщина, — говорю я.

Мне не нравится идея поделиться этим фактом с Августом. В конце концов, его отец, вероятно, уйдет в город с этой маленькой деталью. Но по какой-то безумной причине... я доверяю ему.

— Ее инициалы — КТ. Я видела их вместе несколько раз, но близко не подходила. Я просто хочу знать все факты до того, как столкнусь с ним, чтобы отец не смог от меня отмахнуться.

— Господи, — бормочет Август сквозь пальцы. — Вот почему ты выглядишь так, будто плакала?

Мои щеки горят в темноте. Я не думала, что он сможет заметить.

— Да, у меня был момент.

Август прислоняется к изголовью кровати и качает головой, глядя вдаль.

— Я не знаю многого о твоей ситуации, но знаю, что обманщики никогда не признаются, если их не поймали с поличным. Имя тебе не поможет. Он будет все отрицать. Они избегают конфронтации как чумы — отчасти поэтому они и изменяют. У них аллергия на расставание с людьми. В глубине души они трусы.

Месяц назад слово «трус» никогда бы не прозвучало рядом с именем моего отца в одном предложении.

— И ты знаешь это на собственном опыте?

— Пфф. Я наблюдал это воочию всю свою жизнь. — Август говорит о своем отце. Я должна была догадаться. — Он довел это до совершенства.

Это, должно быть, тяжело для Августа, выросшего среди вращающейся череды женщин, которых его отец то впускает в их жизнь, то выкидывает из нее, каждая из которых напоминает о его незаменимой матери.

— Как думаешь, ты сможешь ее найти? — спрашиваю я.

— Пришли мне фотографию. Я сделаю все возможное.

Уже поздно.

— Эй, мне нужно идти. Моя мама ждет меня. Дай мне знать, если найдешь что-нибудь, хорошо? Хоть что-нибудь.

Клянусь, на его лице мелькает разочарование, но трудно сказать наверняка на пятидюймовом экране.

Может быть, мне все привиделось...

— Шеридан, — своим громким голосом Август захватывает мое внимание и мое дыхание.

— Да?

— Когда я смогу увидеть тебя снова?

— Скоро, Август, — приподнимаю уголки рта. Я прикусываю губу, чтобы остановить это. — Скоро.

— Хорошо, — говорит он. — И просто чтобы внести ясность, мое предложение все еще в силе.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

АВГУСТ

— Кара Тиндалл, — говорит дядя Род по телефону во вторник вечером. — Это женщина на Мерседесе, подписанная как «КТ». Имя Кара Тиндалл. Ей двадцать восемь. Местный прокурор здесь, в округе. Это все, что у меня есть для тебя.

Дядя Род — младший брат моего отца, и ему мы звоним всякий раз, когда в раю возникают проблемы. Он любит называть себя «решалой старой школы», хотя иногда мне кажется, что этот человек слишком много смотрит кабельное телевидение премиум-класса. Тем не менее, нельзя отрицать, что он может узнать все о ком угодно. Дядя Род может за милю унюхать лжецов и мошенников, как ищейка, и каждый в этом городе выкладывает ему все как есть сразу же, как он спросит.

— Кара Тинделл.

Я сажусь, беру со стола клочок бумаги и ручку и записываю.

— Уверен?

— Что за чертов вопрос? — Его дыхание ударяет в динамик. — Конечно, я уверен. В любом случае, какое тебе дело до этой дамы-законницы? У тебя какие-то неприятности?

— Всегда.

— Не будь тупицей.

Он усмехается. По крайней мере, кто-то в этой семье ценит мое чувство юмора.

— Дай мне знать если тебе понадобится что-то ещё. У тебя есть мой номер.

— Позвоню.

Я сбрасываю и пишу Шеридан.

Я: У меня есть ее имя. Но я хочу, чтобы ты пришла за ним лично…

Я дразню. Вроде.

Через несколько недель Шеридан уезжает в колледж.

Мне нужно закончить это дерьмовое шоу, сделать то, что нужно, а затем захлопнуть эту главу, чтобы я мог, наконец, выкинуть Розочку из своей головы.

Я снова подумал о ней сегодня в душе, а потом, потому что, видимо, этого было недостаточно, подумал о ней ещё трижды. Каждый сценарий был ванильно-сладким с ее ртом, который на вкус как корица. Не в моем стиле.

РОЗОЧКА: Серьезно? У тебя есть имя?

Я: Да. Присоединяйся. Я буду ждать тебя у ворот через двадцать минут.

Учитывая все, что происходит в ее личной жизни, я не знаю, будет ли Шеридан в настроении быть оттраханной разными способами, как только запру дверь своей спальни, но, Боже, помоги мне, я постараюсь попасть в неё.

Она не отвечает целых четыре минуты.

Я хожу по комнате. Проверяю окно. Нюхаю простыни, чтобы убедиться, что новая домработница поменяла их сегодня, как я просил.

РОЗОЧКА: Я не могу сейчас прийти. Позже. К десяти?

Я: Замечательно.

Я отбрасываю телефон и падаю на кровать, положив руки под шею и глядя в потолок. Камера слежения в углу мигает красным. Это замкнутая, защищённая паролем система нашей сети. Та, к которой есть доступ только у меня.

Я установил ее несколько лет назад, когда выяснил, что кто-то всегда ворует деньги из моего комода. Потом пропали часы. И несколько других вещей, которые можно было заложить. Оказалось, что это был один из ненадежных «друзей» Гэннона, чьё имя теперь постоянно находится в печальном чёрном списке нашей семьи.

Что бы мы ни делали сегодня вечером в этой комнате, это будет четко записано черно-белыми кадрами, а это значит, что я смогу пережить этот момент столько раз, сколько захочу. Если бы я был истинным злом, то отправил бы видео ее отцу. Я бы сообщил ему, что его милая девчушка была осквернена сыном его давнего врага. В последний раз я слишком много раздумывал над этой идеей, представляя, как краска сходит с его лица, а глаза наполняются слезами. Его сжатые кулаки. Осознание того, что дело сделано и никогда это не изменишь.

Может, я и больной ублюдок, но нихрена не отвратителен.

Я не отправлю ему видео.

Я иду в душ и готовлюсь.

Сегодня та самая ночь.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ШЕРИДАН

Я расстегиваю черную толстовку, бросаю ее на стул и сажусь на край кровати Августа. Уже поздно. И я устала. Но мне пришлось ждать, пока мама уснет, а папа уйдет на работу, прежде чем смогла улизнуть.

Август берет листок бумаги с комода. Я провожу влажными ладонями по верхней части бедер, задерживая дыхание.

— Кара... Тиндалл, — говорит он, протягивая мне имя. — Ничего не напоминает?

Я выхватываю листок из его пальцев и читаю его сама.

Кара Тиндалл.

— О Боже! — зажимаю рот рукой. — Нет. Она нянчилась со мной...

Должно быть, это было десять лет назад, может быть, больше.

— Она адвокат здесь, в городе, — говорит Август. — Это все, что я смог узнать.

Достав телефон, ввожу ее имя в Google и нажимаю на первый результат: веб-сайт «Рув, Харпер, и Слэйтер». Я нажимаю на ее профиль, который находится в разделе «Младшие партнеры». Кара специализируется на всем: от семейного права и опеки над детьми до судебных разбирательств на рабочем месте и медицинской халатности.

— Это она? — спрашивает Август.

Я киваю.

— Да.

Кара была старшеклассницей, когда смотрела за мной. И хотя я была маленькой, семь или восемь лет, мне всегда казалось странным, что она так часто хочет быть рядом с нашей семьей. Даже когда мои родители возвращались домой, куда бы они ни уезжали, вручали ей двадцатку и желали спокойной ночи... она всегда задерживалась.

Мама говорила, что ей просто нравится наша семья, что ее папы не было рядом, а мама была не очень хорошей. В какой-то момент Кара пошутила при моих родителях, что по совместительству Роуз. Я не была ревнивым ребенком, но в тот день это зажгло во мне какую-то искру. Резкий удар в грудь. Я не хотела делить их, только не с ней. Они были моими родителями.

После того как Кара уехала в колледж, мы больше о ней не слышали, и родители наняли другую девушку, чтобы она время от времени присматривала за мной. Я никогда больше не думала о Каре, и, насколько я знала, мои родители тоже. Няни приходили и уходили. Вот так все и было.

— Вот ублюдок, — сжимаю плед кулаками. — Зачем он это сделал?

— Я полагаю, ты имеешь в виду своего отца?

— Как он мог так поступить с моей матерью? Она пожертвовала всем ради него. И она нездорова. Почему он связался с нашей старой няней? — встаю и прохожусь по его просторной комнате. — Я имею в виду, насколько клишированным он должен быть? И не только это, но что ей от него нужно? Очевидно, что она очень хорошо зарабатывает. Мой отец даже не может заплатить за ремонт нашего кондиционера, черт возьми.

Я провожу пальцами по волосам, сжимая их в кулак.

Слезы затуманивают мое зрение, а грудь сжимается так сильно, что я задыхаюсь от нехватки кислорода, но этого недостаточно.

Несмотря на громадность его комнаты, стены смыкаются вокруг меня. Подойдя к его окну, поворачиваю задвижку и распахиваю его, пока на меня не обрушивается поток прохладного воздуха летней ночи.

— Он лжец, Август. Он такой гребаный лжец, — я поворачиваюсь на пятках, шагаю обратно к кровати, чтобы снова взять свой телефон, но натыкаюсь прямо на него.

— Эй, — Август берет мои запястья, осторожно опускает их по бокам, но не отпускает. — Все в порядке. Ты в порядке. Все будет хорошо.

— Она написала ему сообщение, — говорю я. — В последний раз когда мама была в больнице. Кара написала моему отцу, что-то о том, что скоро все закончится и страдания прекратятся. Я не знаю, что это значит, но...

Я не думаю, что стоит говорить о том, что мы оба знаем — моего отца дважды обвиняли в убийстве за всю его жизнь.

Август подводит меня к кровати, садится на край и притягивает меня к себе. Обхватив мою щеку, наклоняет мое лицо так, что наши глаза встречаются.

— Ты серьезно относишься к своему предложению? — спрашиваю я. — Насчет помощника по дому?

В данный момент мне нужно сделать все, чтобы мама была в безопасности и здорова, особенно если мой отец собирается спрыгнуть с корабля... или еще хуже.

— Я имею в виду, что технически срок его действия истек, — говорит Август с самодовольством в словах. — Но я готов дать тебе одну отсрочку...

Я поднимаю руку к его лицу, убирая растрепанные волосы с загорелого лба, и провожу по двум металлическим штангам в его брови. Все в нем жесткое и мягкое одновременно. Теплая кожа, мягкие объятия, холодный взгляд. Ребенок с трастовым фондом, который выглядит так, будто вырос не на той стороне рельсов. Человек, способный поглотить меня, но проявивший лишь терпение и нежность.

Даже если бы его предложения не было на столе, я бы все равно прошла через это, потому что в конце концов я хочу этого.

Мой отец был бы уничтожен, если бы узнал, что я собираюсь сделать, но Август всегда был недоступен для меня только из-за прошлого, которое не имеет никакого отношения ни к одному из нас. И я отказываюсь нести ответственность за действия моего отца с этого момента.

Я — Роуз.

Но я Роуз сама по себе.

И сегодня я возвращаю себе свою власть.

Мне все равно, если это сломает моего отца, потому что, насколько я понимаю... он больше не заслуживает моего непоколебимого доверия и преданности.

— Ты выглядишь расстроенной, — говорит Август.

Я сдуваю прядь волос с лица.

— Почему у тебя такое впечатление?

— Ты хорошая дочь, — говорит он. — Но твой отец — мудак. Он не заслуживает того, что имеет. И в глубине души он, наверное, это знает.

Я киваю, сглатывая болезненный комок в горле. Август прав.

— Делать это с твоей мамой... когда она больна и беспомощна? Что за кусок дерьма так поступает? — Его лицо искажается. — И все, чем ты пожертвовала... это все испорчено, Розочка.

Я глажу его по щеке и наслаждаюсь неожиданным сочувствием.

— Ты можешь называть меня Шеридан, ты знаешь.

Не думаю, что он понял, что раньше называл меня «Шер».

— Мне нравится Розочка, — говорит Август. — Тебе идет. Заставляет меня думать о розах... прекрасных издалека, но покрытых шипами, как некое предупреждение держаться подальше.

— Очевидно, шипы не отпугнули тебя...

— Долгое время отпугивали, — Август проводит большим пальцем по моей нижней губе, и у меня внутри все переворачивается. Я жду, когда он меня поцелует. Он не двигается. Как будто он хочет насладиться этим моментом, чтобы он длился вечно, потому что это никогда не повторится.

— Тебя когда-нибудь называли иначе, чем Август?

Он сжимает губы в жесткую линию.

— Моя мама назвала меня ЭйДжей, когда я был маленьким, сокращенно Август Джон. После ее смерти мой отец решил, что это слишком мило или что-то в этом роде. Заставил меня зваться Августом. Это было имя его прадеда, и он решил, что мы должны почтить его память должным образом.

Я не могу представить его в роли ЭйДжея. Это слишком мило. Слишком расслабленно. Оно недостаточно интенсивное для такого мужчины, как он.

— Мне нравится Август. Он другой. И тебе идет, — я улыбаюсь, изучая его угловатые черты в темноте его комнаты. Лунный свет, падающий из открытого окна, ложится дорожкой на пол у кровати. — К тому же, август — самый жаркий месяц в году. И я встретила тебя в самую жаркую ночь на Мередит Хиллз. Кроме того, ты и сам довольно горяч. Все сошлось.

Я флиртую — или пытаюсь, во всяком случае. Я не знаю. У меня это ужасно получается, и я, скорее всего, выставляю себя дурой, но мне все равно. Мне комфортно, и это помогает мне не зацикливаться на более грустных вещах.

Его губы приподнимаются в улыбке.

— Ты думаешь, я горяч? Я думал, что не в твоем вкусе.

— Нет. Но это не значит, что ты не можешь меня привлекать.

Он скользит руками к моей талии.

— Значит, я тебя привлекаю.

— Почти уверена, что ты привлекаешь все женское население Мередит Хиллз...

Август проводит пальцем по моей щеке, затем по шее, и без предупреждения наклоняется, чтобы поцеловать мой пульс. Он нежно посасывает кожу и прикусывает ее зубами. У меня закатываются глаза, и я запускаю пальцы в его волосы, когда он двигается к месту у меня за ухом.

Август стонет, пробуя мою кожу на вкус, выводя языком маленькие круги на нежных местах.

Завтра я буду вся в следах...

— Твое сердце бьется со скоростью сто миль в час, — говорит он. — Тебе страшно?

— Нет, — я вдыхаю его аромат, пряности и запах кожи опьяняют мои чувства. — Я взволнована.

Приблизив свой рот к моему, он сминает мои губы в поцелуе.

— Хорошо.

Его пальцы скользят по краю моей футболки, и он касается моего плоского живота, дразня, прежде чем стянуть ее через голову. Затем переходит к атласным бретелькам моего кружевного бюстгальтера, спуская их вниз по моим плечам и оставляя на их месте дорожку поцелуев.

Расстегнув лифчик одним движением, Август швыряет его в темную пустоту позади себя. Легкий холодок охватывает мою обнаженную плоть вместе с мурашками.

— Боже, какая же ты чертовски красивая. — Его слова обжигают мою плоть, когда он скользит ладонями по моим бокам и обхватывает мои бедра.

Одним плавным движением Август перекатывает меня на спину и нависает надо мной. Скользя ладонями по моей груди, он ласкает мои соски, посасывая их, пока они не становятся болезненно острыми, а затем спускается вниз по животу и останавливается на верхней части моих джинсовых шорт. Один рывок — и пуговица расстегивается. Один рывок — и молния опущена. Август спускает шорты вниз по моим бедрам, оставляя трусики на месте.

Раздвинув мои бедра, Август опускается между ними, посасывая мой клитор через трусики. Мое лоно пульсирует, бьется. Я хочу его. После минуты дразнящей пытки он отодвигает трусики и проводит кончиком языка по промежности, а затем возвращается к моему клитору.

Все покалывает.

Я еще не хочу кончать.

Я сжимаю свою середину, борясь с волной, которую так сильно хочет поднять мое тело.

Август вводит в меня палец, другой, изгибая их настолько, что я теряю контроль. Я, черт возьми, теряю его. Я больше не могу бороться с этим. Я прижимаюсь к нему, пока он сосет и вводит пальцы в идеальном ритме, и через несколько секунд моя киска сжимается изнутри, как при глубоком оргазме, о котором я даже не подозревала.

Святое дерьмо.

— А это, Розочка, была твоя точка G... — гордая ухмылка оттеняет его полные влажные губы. Но, если честно, он это заслужил.

Он поднимается, оставляя меня перевести дух. Звон пряжки его ремня наполняет темную комнату. Это была закуска. Предварительный просмотр того, что будет дальше. Мы только начинаем.

Мой клитор болит, все еще желая получить свою порцию внимания.

Собравшись с силами, сажусь, когда он подходит к кровати в одних трусах, и провожу пальцами по его рельефному прессу, останавливаясь, чтобы полюбоваться V-образным изгибом, указывающим на его растущую выпуклость. Потянув ткань вниз, освобождаю член и беру его в руку. Он заполняет мою ладонь, и я глажу его по длине медленными, нежными движениями, пока не подношу рот к кончику. Пробуя на вкус соленую капельку предэякулята, провожу языком по головке. Август стонет, сжимая в руке мои волосы, пока я заглатываю его дюйм за дюймом.

Чем тверже он становится, тем сильнее пульсирует моя киска в ответ.

Выскользнув из моего рта, Август идет к своей тумбочке и возвращается с блестящим золотым пакетиком, который бросает на матрас рядом со мной. Стоя на коленях, он раздвигает мои бедра, прежде чем сорвать с меня трусики.

Я задыхаюсь.

— Прости, Розочка, — говорит он с ухмылкой, снова просовывая язык в мои влажные складочки. Мой клитор набухает, возвращаясь к жизни, и я закидываю бедра ему на плечи, пока его лицо не оказывается погребенным между моих ног.

Август пожирает меня, не останавливаясь, не поднимаясь, чтобы перевести дух. Яростно и целенаправленно он пьет мое возбуждение, пока мое тело не вздрагивает от угрозы новой эйфории.

— Не сопротивляйся, Розочка, — шепчет он, прижимаясь к моему телу. — Отпусти...

Опустившись на матрас, делаю глубокий вдох и отпускаю напряжение в своем теле, пока не становлюсь теплой и податливой, растворяясь в сладкой капитуляции.

Облизывая, посасывая и причмокивая, Август доводит меня до очередной кульминации, настолько сильной, что ее следовало бы назвать наркотической. Расплавленные волны удовольствия прокатываются по моему телу. Август не останавливается. Он продолжает, пока не выжимает из меня все до последней унции сдерживаемого оргазма.

Когда он заканчивает, мой клитор набухает и приятно болит. Наши глаза загораются в темноте, и в них сверкает удовлетворение.

— Думаешь, ты сможешь продолжать? — дразнит он.

подползает ко мне, опершись на локоть, и изучает взглядом мое обнаженное тело. Проводя кончиком пальца по контуру груди, Август проводит невидимую линию по центру живота, через середину левого бедра, затем вдоль влажной щели и заканчивает у моего рта.

— Ты когда-нибудь пробовала себя на вкус? — спрашивает он.

— Никогда...

В тот момент когда я думаю, что он собирается просунуть палец между моих губ, он подносит их к своим и пробует мое возбуждение.

— Ты чертовски сладкая. Если ты хочешь знать.

Прежде чем я успеваю ответить, его рот сливается с моим, и внезапно я оказываюсь прижатой к нему, пробуя свою сладость. Это властное движение. Его язык находит мой, превращая наш поцелуй в расплавленную жидкость, которая стекает прямо по моему центру, как теплый мед.

Опустившись на колени, он раздвигает мои бедра шире, любуясь видом, а затем достает упаковку из фольги и разрывает ее между зубами.

Мое сердце останавливается. Я задерживаю дыхание. Зажмуриваю глаза.

— Посмотри на меня, Розочка, — говорит он себе под нос.

Когда открываю глаза, Август раскатывает резинку по своей покрытой венами эрекции. Наклонившись надо мной, убирает волосы с моего лица, впивается жестким поцелуем и изучает мое лицо в течение одного бесконечного мгновения.

— Это будет больно... но потом тебе будет приятно. Я обещаю. Так чертовски хорошо.

Прикусив пухлую губу, киваю.

Расположив свой член у моего входа, он вводит кончик. На мгновение это обжигает, но я дышу через секунду.

— О, Боже... – вздыхает Август, затаив дыхание, с трудом погружая в меня свою толщину.

Я извиваюсь под ним, без слов призывая его продолжать, но он вводит еще один дразнящий дюйм, затем еще. А потом, одним неожиданным толчком, оказывается глубоко внутри меня. Я зарываюсь лицом в его плечо, молча терпя стреляющую боль, пока его член растягивает меня.

Я чувствую его.

Я чувствую его всего.

Провожу ладонями по его пояснице, и его упругие стальные мышцы напрягаются подо мной, а он входит в меня все сильнее и быстрее.

Первоначальный шок от боли давно прошел, сменившись липким жаром и жгучей болью, которую может погасить только одно...

В этом коконе под ним смотрю на Августа, обхватывая ладонями его лицо, когда мои бедра отвечают на его толчки, толчок за толчком. Кажется, что мы идеально подходим друг другу. Наши тела так подходят друг другу. И, возможно, я забегаю вперед, но, может быть, это не обязательно должно быть одноразовым?

Я приближаю свои губы к его губам, безмолвно прося о поцелуе, но он отворачивает лицо.

Странно...

Август трахает меня глубже, жестче. Его кожа соприкасается с моей. Я не делаю поспешных выводов. Он парень. Это была его фантазия. Ему просто это действительно нравится...

Его длинные волосы свисают ему на лицо, частично скрывая его выражение. Я убираю их в сторону и вижу, что его глаза плотно закрыты. Обхватив его щеку, пытаюсь снова повернуть его лицо к своему, но вместо этого Август полностью выходит из меня и переворачивает меня на живот.

Приподнимая мои бедра, пока я не оказываюсь на четвереньках, он раздвигает их и входит в меня сзади. Наклонившись надо мной, хватает меня за волосы и вжимает мое лицо в подушку, трахая меня по-собачьи. Холодно, механически, по-звериному.

По какой-то причине нежность исчезла.

Эйфорическое волшебство превратилось в ничто — как будто кто-то щелкнул пальцами и все исчезло без предупреждения.

Я напоминаю себе, что речь никогда не шла о нежности — это было, есть и всегда будет связано только с сексом.

Обхватив рукой переднюю часть моих бедер, Август потирает мой клитор, продолжая брать меня сзади. Мое тело отвечает, становясь горячее с каждой секундой, напряжение нарастает снова и снова. Я уже близко — и, судя по сдержанным стонам, доносящимся сзади, он тоже.

Небольшие толчки превращаются в эйфорические волны, когда он трахает меня до следующего оргазма, и как только я кончаю, выскальзывает, снимает резинку и кончает мне на спину. Длинными, горячими струями.

Когда Август кончает, ложусь на живот в этой странной эйфории, а он исчезает в своей ванной комнате, чтобы привести себя в порядок. Когда Август возвращается, ничего не говорит. Он просто переодевается в чистые боксеры и падает на кровать, закрыв глаза предплечьем.

Я проскальзываю в его ванную, чтобы привести себя в порядок, стираю его высыхающее, липкое семя со своей спины теплой мочалкой.

Тончайшая струйка крови стекает по внутренней стороне моего бедра — моя невинность навсегда покидает мое тело.

Я вытираю и это.

Когда выхожу, Август уже в отключке.

Я нахожу свою одежду и тихо одеваюсь, чтобы не разбудить его. Прежде чем уйти, царапаю записку на клочке бумаги и оставляю ее на подушке рядом с ним, борясь с угрозой слез и жестокими словами, кружащимися в голове, высмеивающими меня за то, что на долю секунды я подумала, что у нас было что-то настоящее, что он был другим.

Он не стоит этих мучений.

Август получил то, что хотел, теперь получу и я.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

АВГУСТ

Другая сторона кровати холодная, когда я просыпаюсь. На подушке нет никаких следов, которые бы сказали, что Шеридан оставалась на ночь, только клочок бумаги с нацарапанными сверху словами.

«МЕДСЕСТРЫ ЦЕНТУРИОН И УСЛУГИ ПО УХОДУ ЗА БОЛЬНЫМИ НА ДОМУ 555-3389»

Я комкаю бумагу и отбрасываю ее в сторону. У меня ещё не было возможности сказать Шеридан, но я уже нанял ей сиделку через то же агентство, которое считается лучшим в городе. Я попросил топовую. И бонусом, они смогут начать в понедельник.

Это должно было стать сюрпризом, демонстрацией добросовестности, так как наша маленькая договорённость затянулась. Я думал, что это поможет делу. Но прошлой ночью, когда Шеридан пришла, мы перешли от разговоров о предполагаемом романе ее отца с ее няней, которая сидела с ней в детстве, к сексу, и ни на что другое у нас не было времени.

Так или иначе, дело сделано.

Я навсегда сохраню за собой бесценную честь осквернить и лишить девственности драгоценную дочь Рича Роуза, и она может сбежать в колледж, не беспокоясь о своей маме.

Шаркая ногами, иду в ванную, ополаскиваю лицо холодной водой и прихожу в себя. На лице мужчины, смотрящего на меня из зеркала, нет того самодовольного удовлетворения, которое я ожидал увидеть после выполнения задания.

Прошлой ночью я медленно действовал с Шеридан, ради неё самой. По крайней мере, в начале. Я не хотел отпугивать ее какими-нибудь нелепыми позами порнозвезды, как и не хотел трахать ее как бревно. Это не принесло бы удовольствия ни одному из нас.

Ее тело было тёплым и податливым в моих руках, готовым сделать все, что я хочу, стремящимся угодить и быть удовлетворённым. Но в какой-то момент я понял, что получаю от этого удовольствие…по-другому. Как будто кто-то щёлкнул выключателям, и я больше не фантазировал о мести за наследие нашей семьи, я представлял нас двоих вместе.

И не только трахающимися.

В моей голове мы ходили в кино, прогуливались по торговому центру, держась за руки, уезжали на выходные… обычное дерьмо, которое делают парочки.

Поэтому я трахал ее жестче, словно каждый раз, когда наполнял ее до отказа, выталкивал одну из этих нелепых мыслей из моей головы. Но это не сработало. Все, на чем я мог сосредоточиться, это то, насколько естественно было быть с Шеридан и как скоро я снова смогу увидеть ее. Бред влюбленного.

Ничто из этого не имело смысла, а навязчивые мечты отказывались заканчиваться.

Поэтому, когда Шеридан подняла ладонь к моему лицу и попыталась поцеловать, словно этот момент что-то для меня значил, я сорвался.

Тогда я перевернул ее на живот и взял сзади, прижав лицо к подушке, чтобы мне не пришлось смотреть в эти сияющие, полные надежды, невинные глаза. Глаза, которые должны принадлежать белому воротничку, мечтающему купить дом в пригороде и завести с ней семью, чтобы они могли увешать свои стены идеальными портретами двух с половиной детей, а не избалованному богатенькому ребёнку с сердцем из угля…

На мгновение я представляю Шеридан женой и матерью. Обожаемой. Добросердечной. Любящей и верной. Я представляю, как она лечит ободранные коленки, читает сказки на ночь, проверяет, нет ли температуры, и вытирает слёзы.

Моя грудь горит от давно забытых эмоций, которые я загоняю в глубины души, туда, где им самое место. И голос, который напоминает, что обо мне никто и никогда не проливал слёзы, не беспокоился и лишь забивал. Я говорю этому голосу заткнуться на хрен.

Даже если бы мы не были теми, кто мы есть, даже если бы у нас не было запутанного прошлого, даже если бы вселенная не сговорилась разлучить нас на всю жизнь, я все равно не был бы подходящим для неё парнем.

В конце концов, Шеридан заслуживает мужчину, который сможет ее любить. И поскольку я не могу дать ей то, чего сам никогда не получал…то я никогда не смогу быть этим мужчиной.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ШЕРИДАН

— Ты помнишь ту няню, которая была у нас тогда? Кару какую-то? — спрашиваю я папу за ужином на следующий день.

Он не вздрагивает. Не моргает. Не реагирует.

— Ах, да. Кара Тиндалл, — говорит мама. Она выпрямляется на своем стуле. — Я хорошо ее помню. Очень милая девушка. Немного непутевая. Но очень добрая.

— Интересно, чем она занимается сейчас? — спрашиваю я.

Папа делает глоток воды со льдом, прежде чем наколоть вилкой кусок тушеного мяса.

— Последнее, что я слышал, она занималась юридической практикой в центре города.

— О, ты шутишь, — мама звучит слишком восторженно, что разбивает мне сердце. — Рада за нее. Знаешь, я беспокоилась о ней какое-то время. Кара всегда казалась такой потерянной. Так хотела стать частью нашей семьи. Ее жизнь дома была не самой лучшей.

Мой отец кивает.

— Шансы определенно были против нее.

— Мы должны связаться с ней, — говорю я. — Может, пригласить ее как-нибудь на ужин? Пообщаться немного?

Папа бросает на меня любопытный взгляд.

— С чего это ты, малыш? Ты не упоминала ее имя в течение десяти лет, а теперь хочешь пригласить ее на ужин?

Он хихикает, качая головой, как будто находит это забавным.

Я пожимаю плечом.

— Думаю, я просто... случайно подумала о ней на днях.

Я лгу лжецу. Какая ирония. По крайней мере, на этот раз я не чувствую себя виноватой.

Напряжение между нами зреет.

Мама не замечает.

— Неужели? — он прикидывается дурачком.

— Может, я видела ее лицо на рекламном щите или что-то в этом роде, — я сосредотачиваю свое внимание на нем, выискивая нюансы в выражении его лица или подергивании бровей, что-то, что показало бы, что ему неловко.

Но я ничего не получаю.

Неужели отец оттачивал этот навык годами? Неужели это не первый раз, когда он живет какой-то двойной жизнью?

Я гоняю еду по тарелке, пытаясь откусить хоть кусочек. Но не могу. Мой желудок тверд, как камень, и аппетит пропал.

— Спасибо за ужин, мама.

Я поднимаюсь и целую ее в лоб, прежде чем отнести свою тарелку в раковину. Мама не часто готовит. Обычно это замороженная пицца или что-то достаточно простое, что можно приготовить без особых усилий, но раз в неделю она набирает достаточно сил, чтобы приготовить еду в кастрюле. Я ненавижу, что не смогла доесть.

Я прячусь в своей комнате и проверяю телефон, чтобы найти несколько сообщений от Адрианы... и одно от Августа.

Прошло уже несколько дней, с тех пор как мы занимались сексом. И хотя я оставила тот клочок бумаги у его подушки, у меня не хватило смелости связаться с ним первой, чтобы продолжить. Мне нужно было оставить пространство между нами. Мне нужно было время, чтобы отдышаться, переварить случившееся.

Все было так... идеально.

А потом, по какой-то непонятной причине, он стал холодным.

Затаив дыхание, я нажимаю на его сообщение.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Мона Гиллеспи — ваша домашняя медсестра. Я перешлю тебе ее контактную информацию. Она начинает работать с понедельника.

Я протираю глаза и перечитываю еще раз.

Он сделал это.

После того как я не получила от него ответа сразу, часть меня не верила, что он выполнит свое обещание... часть была уверена, что меня разыграли.

Я: Спасибо.

Далее Август присылает скриншот с номером телефона Моны, и я еще немного смотрю на экран, ожидая, что он напишет что-то еще.

Что-то большее.

Но опять же, что тут можно сказать?

Я откладываю телефон в сторону и беру ближайший журнал из стопки, которую мне дала Адриана. Ее отец работает в отделе продаж в каком-то издательстве, поэтому она получает практически все журналы, которые только может пожелать, бесплатно.

Листая неоново-розовый номер Cosmo трехмесячной давности, пропускаю статьи «Как получить свой самый большой О» и «Как подарить ему ночь, которую он никогда не забудет» и сразу же приступаю к тесту в конце под названием «Увлечен ли он тобой?».

«Пишет ли он вам неожиданно?»

«Называет ли он вас какими-нибудь прозвищами?»

«Пытался ли он сделать шаг?»

«Он расспрашивает о вас ваших друзей?»

«Пытался ли он оставить вас наедине?»

«Флиртует ли он с вами?»

После десяти вопросов «да» или «нет» я набираю твердую восьмерку (потому что он никогда не присылал мне цветов и не писал стихов). А это, по мнению автора теста, означает: «Ты ему определенно нравишься, так что действуй, подруга. Чего ты ждешь?»

Я фыркаю и отбрасываю журнал в сторону.

Это пустая трата времени.

Я не хочу и не нуждаюсь в том, чтобы нравиться ему.

Это не должно иметь значения.

И мне должно быть все равно.

Я достаю из тумбочки наушники, подключаю их к телефону и включаю свой любимый меланхоличный плейлист, потому что, очевидно, я в настроении. На середине третьей песни раздается звук нового сообщения.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Хочешь зайти?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

АВГУСТ

Я думал, что это будет проблемой. Я действительно так думал. Честно говоря, я в шоке от того, что она здесь, что делает этот момент настолько же сюрреалистичным, насколько и приятным.

Расхаживая по моей комнате, собирая волосы в беспорядочный хвост, Шеридан рассказывает о своем отце, о том, как ненавидит, когда ей лгут, и как она не может понять, как он может быть таким двуличным по отношению к своей собственной семье.

Я даю ей выговориться, позволяю выплеснуть все это, чтобы мы могли продолжить. Мой совет здесь все равно не поможет. Я давно научился не возлагать на людей большие надежды. Это только настраивает вас на разочарование. Это тот урок, который человек должен усвоить сам.

К тому же, я мог бы сказать, каким жалким подобием человека был ее отец.

Я знал это всю свою жизнь.

Жаль, что Шеридан понадобилось почти два десятилетия, чтобы узнать ужасную правду о его жалкой заднице.

Не говоря ни слова, ныряю в свой потайной шкафчик с алкоголем, достаю две рюмки и полупустую бутылку виски с корицей, потому что я люблю, когда ее рот одновременно горячий и сладкий, а этой женщине нужно расслабиться, если она хочет получить удовольствие.

— Вот, — протягиваю ей рюмку. — Тебе это нужно.

Шеридан колеблется, прежде чем принять ее.

— Поверь мне. Это снимет напряжение, — я опрокидываю свою. Виски жжет, но это жжение, к которому я привык за последние пару лет.

Она кашляет. Типичный новичок. Но протягивает мне рюмку.

— Еще одну.

— Ты уверена? — приподнимаю бровь.

Шеридан кивает в сторону бутылки, руки на бедрах. Она пришла сюда не просто перепихнуться, она пришла сюда трахаться — и я здесь для этого.

— Я никогда не видел тебя такой возбужденной, — я передаю ей новую порцию. — Это довольно горячо...

Шеридан закатывает глаза, выпивает виски и стягивает футболку через голову.

— О, так мы делаем это? — поддразниваю я. — Эта девушка не хочет шутить.

— И так все ясно, — говорит Шеридан. — Я думаю, что ты мудак. Но ты действительно хорош в постели, и это единственная причина, по которой я здесь.

— Тебе не нужно ничего объяснять, — я уже знаю...

Придвинувшись, Шеридан хватает меня за пояс джинсов и притягивает к себе, прежде чем расстегнуть ширинку и стянуть их. Секунду спустя она стоит на коленях, мой член увеличивается у нее во рту, когда она заглатывает его на всю длину.

— Боже милостивый, — я стону, когда она сосет сильнее. — Я не знаю, чем я заслужил это, но я, блять, приму это.

Я позволяю ей довести меня до края, прежде чем вытащить член, а затем веду ее на свою кровать.

— Как бы горячо это ни было, я предпочитаю все контролировать. Снимай остальную одежду.

Не сводя с меня глаз, Шеридан снимает кружевной бюстгальтер, прежде чем спустить леггинсы и трусики по своим длинным ногам. Отбросив их в сторону, она перемещается в центр моей двуспальной кровати и ждет.

Стянув с себя футболку и бросив ее на пол, я беру резинку с тумбочки.

— Раздвинь ноги, — говорю я.

Шеридан откидывается назад, обнажая себя, но этого недостаточно.

— Еще, — я разрываю зубами упаковку из фольги. — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь.

Нежно-сладкий аромат ее возбуждения наполняет воздух, смешиваясь с нотками ее духов. Расположившись между ее бедер, я провожу кончиком языка по ее влагалищу, а затем целую ее клитор.

— Боже мой, ты такая мокрая, — шепчу я, обдавая теплым дыханием ее киску, прежде чем лизнуть ее еще раз. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

Шеридан извивается, прикусывая нижнюю губу, и кивает.

Раскатывая резину по своему члену, я дразню ее киску своим кончиком, прижимаясь к ней настолько, чтобы оставить ее в ноющем предвкушении.

Шеридан стонет, и я заглушаю ее поцелуем.

— Ты должна быть потише.

Сегодня вечером дом не в нашем распоряжении. Уже поздно, и, хотя есть вероятность, что мой отец отключился после своего ночного виски, не хочу рисковать лишними помехами.

Засовывая в нее свой член, заполняю ее до предела. Она выдыхает, все ее тело испускает слаженную дрожь. Погружаясь в нее снова и снова, я дразню ее рот своим. Прижавшись головой к моему плечу, она подавляет стон, когда я вхожу в нее сильнее, глубже.

— Не останавливайся, — шепчет Шеридан.

И я не останавливаюсь.

Я трахаю ее, пока мы оба не кончаем, ее бедра отчаянно извиваются подо мной, а мои яйца напрягаются и опустошаются.

Когда все заканчивается, мы лежим, запутавшись в липком, потном месиве, которое мы создали, бездыханные и безмолвные.

Шеридан встает первой и идет в мою ванную, чтобы привести себя в порядок. И когда она выходит, то, не теряя времени, одевается.

Мне кажется, я никогда не чувствовал себя использованным за всю свою жизнь — до этого момента.

— Тебе пока не нужно уходить, — я скучаю по ее изгибам, когда они исчезают за футболкой и леггинсами.

— Мне нужно попасть домой, пока родители не заметили, что я ушла, — надевает свои сандалии Шеридан.

— Ты уже взрослая, что они сделают?

— Они буквально пошлют поисковую группу, если не смогут меня найти, — закатывает глаза Шеридан. — И если они увидят здесь мою машину, поверь мне, это будет не очень хорошо...

Да. Для них это будет нехорошо.

Мой отец неприкасаемый. Никто никогда успешно не мстил ему. У Роуз нет ничего против него.

— Ты можешь припарковаться в одном из наших гаражей, — говорю я.

У нас их восемь, и так получилось, что один из них пустует, так как мой отец обслуживал свой «Роллс».

— Ха. И что тогда? Мы включим фильм, съедим немного попкорна и зависнем на ночь? Давай не будем притворяться, что это то, чем это не является. Ты позвонил. Я пришла. Мы оба получили то, что хотели.

— А ты? Ты получила то, что хотела?

Ее взгляд мечется к кровати.

— Да.

— Ты все еще расстроена из-за своего отца?

Шеридан перекидывает сумочку через плечо, наклоняет голову, недоверчивая полуулыбка появляется на ее губах.

— Ты не должен этого делать.

— Что делать?

— Притворяться, что тебе не все равно, — скрестив руки на груди, Шеридан добавляет: — Ты ясно дал понять прошлой ночью, что тебе все равно. И я не жду от тебя этого. Но, по крайней мере, окажи мне любезность и не притворяйся.

Черт возьми.

Она права.

Если бы Шеридан только знала, насколько хреновыми были мои мысли. Как они могут повернуться в одно мгновение. Как легко я могу отговорить себя от всего. Как сильно мне нужно сопротивляться тому, что, черт возьми, происходит между нами.

Это никогда не должно было стать чем-то большим, но что-то шевелится глубоко внутри меня. Ощущение в центре моей груди возникает каждый раз, когда она входит в комнату. Это в равной степени возбуждает и пугает, и это говорит о многом, потому что меня мало что пугает.

— Мне жаль.

Ее брови поднимаются.

— За что?

— За то, что целовал тебя так, будто ты что-то значила для меня, — говорю я. — И за то, что трахал тебя так, как будто ты ничего не значишь.

У нее отвисает челюсть. Думаю, можно с уверенностью сказать, что она не ожидала от меня такой прямоты.

— Это был определенно мудацкий поступок, — наконец говорит Шеридан. — Но я с этим смирилась. Может быть, если бы ты мне нравился, я бы расстроилась еще больше.

Это ранит.

— Но почему ты все равно это сделал? — напряженно спрашивает Шеридан. — Это было странно. Ты был таким милым, а потом...

Правда — между мной, мной и мной.

И так оно и останется.

— Я могу дать тебе миллион оправданий, — говорю я. — Но в конце концов, я такой же хреновый, как и все. Никто не идеален. Ни я. Ни твой отец. Даже твоя мама. Ты должна перестать идеализировать всех. Вот как тебе причиняют боль.

— Ты уходишь от моего вопроса.

— Я был захвачен моментом, — говорю я, что не является полной ложью. — Ты должна признать, что это было чертовски горячо.

Прочистив горло, Шеридан расправляет плечи и борется с ухмылкой.

— Да. Было неплохо.

Я это заслужил.

— Тебе все же стоит остаться, — говорю я. — Ты выпила пару рюмок «Файербола». Я не думаю, что тебе стоит ехать домой. Дай ему еще немного времени, чтобы выветриться.

Ее плечи опускаются, и ее внимание перемещается на пол. Мгновение спустя она позволяет своей сумке соскользнуть с руки и садится у изножья моей кровати.

— Только ненадолго, — говорит она, как настоящая хорошая девочка.

— Только не думай, что ты вдруг стала мне небезразлична, — дразню я, подталкивая ее ногой. — Я просто не хотел бы, чтобы ты пострадала по дороге домой. Это снова разожгло бы нашу семейную вражду.

Шеридан снова поворачивается ко мне, ухмыляясь.

— Она когда-нибудь была погашена?

— Наверное, нет, — я слезаю с кровати и облачаюсь в боксеры и джинсы, а затем беру пару бутылок воды из мини-холодильника. — Что ты вообще знаешь? О том, что произошло? Что твои родители говорили о моей семье на протяжении многих лет?

— Ты действительно хочешь знать?

Я протягиваю ей бутылку и откупориваю свою.

— Я бы не спрашивал, если бы не хотел.

— Большая часть того, что я знаю, почерпнута из статей, напечатанных в газете, — говорит Шеридан. — Все остальное... держалось в тайне. Мои родители никогда много не говорили о прошлом. Они сказали достаточно, чтобы дать понять, что я должна держаться подальше от твоей семьи любой ценой.

Я фыркаю.

— Ты говоришь о нас, как о мафии.

— По сути, вы и есть мафия в этом городе, — говорит Шеридан. — У твоей семьи есть связи везде, куда бы ты ни повернулся. И все боятся твоего отца. Ходят слухи. Я уверена, что ты все их слышал.

Я киваю.

— Все до единого.

И я так и не удосужился прояснить ни один слух, хотя большинство из них были правдой.

Возможно, именно поэтому никто не осмеливался даже придраться ко мне в старших классах. Они были напуганы до смерти, и их родители были напуганы до смерти. Любой в этом городе был бы чертовски глуп, если бы попытался перечить моему отцу.

Как Ричу Роуз это сошло с рук не один, а два раза — это настоящее чудо.

Я бы никогда не сказал этого Шеридан, но пока мой отец борется с болезнью, ее отец живет в долг. Я убежден, что он еще не убил его, потому что ему доставляет удовольствие мучить его на расстоянии. Добивается того, что он не может удержаться на работе. Порочит его имя по всему городу. Это мелочи, которые оказывают самое большое влияние, отец всегда мне о них рассказывает.

— Почему твоя комната такая обычная? — она меняет тему. — У тебя нет ни одной фотографии, ни одной ленты или трофея.

— Мне не нужны напоминания о вещах, которые уже произошли, — они и так живут в моей голове... — И я не привязываюсь к вещам.

Или к людям.

Особенно к людям.

— Дай угадаю, твоя комната полна памятных вещей. На твоей кровати лежит одеяло, которое сшила твоя бабушка. И у тебя есть маленький письменный стол с доской объявлений, покрытой лентами участия и наградами, которые будут бессмысленны для тебя через пять лет. Может быть, несколько фотографий в разных рамках...

— Ну и дела. Как будто ты был в моей комнате.

— Правда?

Шеридан качает головой и делает глоток воды.

— У меня есть покрывало, но не одеяло. Куплено в комиссионном магазине. И у меня нет стола, потому что в моей комнате недостаточно места, чтобы поместились кровать и комод. У меня много фотографий, но не так много, как ты, наверное, думаешь. И все мои бессмысленные награды хранятся в пластиковой коробке на верхней полке моего шкафа.

— Достаточно близко.

Шеридан пожимает плечами, затем ставит воду на пол, поправляет хвост и проверяет время. Я не могу позволить ей уйти. Это небезопасно.

— Из всех бассейнов той ночью, почему ты выбрала мой? — спрашиваю, чтобы задержать ее. К тому же, мне любопытно. — В этом городе, наверное, сотни бассейнов.

— Легко, — говорит она. — Твой расположен дальше от дома. У всех остальных бассейны находятся прямо на заднем дворике. Наверное, думала, что никто меня не увидит, если я искупаюсь в твоем...

Умная.

— Зачем ты разбил бутылку пива? — спрашивает Шеридан, в свою очередь.

— Я был зол.

— Потому что я пробралась туда?

— Потому что ты убегала от меня, когда я с тобой разговаривал, — говорю я. — Я точно знал, кто ты, как только увидел твое лицо. И когда ты убежала, была просто еще одной Роуз, которая не уважала Монро и имела наглость избежать последствий.

Моя челюсть сжимается так же, как в ту ночь.

Но я не хочу злиться. Я чертовски измотан.

Поднявшись, Шеридан собирает свои вещи и идет в мою сторону.

— Я почти уверена, что теперь я заплатила свое покаяние. Ты так не думаешь?

Ее сладкий аромат проникает в мои легкие, а ее рот так близко, что я могу поцеловать ее.

— Мы должны делать это чаще, — говорю я. — Может быть, сделать это регулярным...

Ее стеклянный взгляд ищет мой.

— Я уезжаю в колледж в конце месяца.

— Также.

Мы остаемся неподвижными в плотной тишине, пространство между нами отягощено тем, что никто из нас не произносит.

— Пока мы на одной волне, — говорит Шеридан после минуты спокойного размышления. — Это просто перепихон.

— О большем я и не мечтаю.

У меня в груди все сжимается, потому что я лживый ублюдок. Она снилась мне прошлой ночью, и позапрошлой. И еще есть мечты наяву. Я занимаюсь своими делами и вдруг ловлю себя на том, что думаю о ее вкусе, о том, как ее тело идеально прилегает к моему, о сладком аромате ее волос, или о том, какое застенчивое лицо делает Шеридан, когда пытается не улыбнуться на что-то, что я сказал.

Блять.

Блять, блять, блять.

— Розочка, — говорю я.

— Да?

Я обхватываю руками ее талию и притягиваю к себе.

— Я не думаю, что тебе стоит уходить.

Шеридан хмурится.

— Я не могу остаться на всю ночь...

— Тебе пока не стоит садиться за руль. Прошло недостаточно времени.

Она начинает протестовать, но я сжимаю ее мягкие, как лепестки, губы своими.

— Возвращайся в постель. Я сделаю так, чтобы это стоило того.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ШЕРИДАН

— Знаешь, что самое странное: вчера я встала посреди ночи, чтобы сходить в туалет, а задняя дверь была открыта, — говорит мама на следующее утро. — Потом я проверила тебя, и ты крепко спала. Я перепугалась до смерти.

Черт. Должно быть, я не заперла дверь, когда пришла домой. Замок громкий, и я не хотела поднимать слишком много шума. Я думала, что у меня получилось, но, видимо, нет. В следующий раз мне придется быть осторожнее — а следующий раз обязательно будет, потому что мы с Августом... сейчас... занимаемся сексом.

Сладкая боль пульсирует у меня между ног, но я подавляю свое несвоевременное возбуждение.

Мама потягивает кофе и запахивает махровый халат, глядя в окно над кухонной раковиной, как будто она может заметить какую-то улику на заднем дворе.

— Итак, угадай, что? — я меняю тему. — Я только что узнала, что тебя выбрали для участия в программе домашней медсестры.

Мама поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза, с такой огромной улыбкой, что она почти достает до ушей.

— Что?! Дорогая, это потрясающе, — но через мгновение выражение ее лица омрачается. — Ты уверена, что это не какая-то афера? Почему они выбрали именно меня?

— Не знаю. Может быть, им понравилось эссе, которое я написала?

Я умираю внутри каждый раз, когда лгу ей. Но это ради благого дела.

— В любом случае, твою медсестру зовут Мона, и она начинает работать с понедельника. Я буду обучать ее и все такое в первые несколько дней. А к тому времени когда уеду в колледж, она уже все освоит.

— А твой отец знает?

— Пока нет. — Я не хотела ничего говорить на случай, если мой план не сработает.

Мама кривит рот.

— Ты же знаешь, как он относится к тому, что его оставляют в стороне от таких важных решений...

— Как папа может отказаться? Это облегчит его жизнь. И твою. И мою.

— Это правда... — мама подносит кружку к губам, но не отпивает. — Для всех нас это будут изменения.

— Но это к лучшему, — напоминаю я ей.

— Безусловно.

— Кстати, я останусь у Адри в эту пятницу вечером.

Я понятия не имею, увижу ли Августа снова и когда, но думаю, что должна заложить семя сейчас, чтобы мама знала, что меня может не быть.

— Что вы, девочки, будете делать друг без друга через пару недель?

Мои мысли возвращаются к Августу, прежде чем перейти к Адриане.

— Мы просто принимаем все по одному дню за раз.

— Она будет навещать тебя в колледже? — спрашивает мама.

Сексуальная ухмылка Августа заполняет мою голову.

— Я на это не рассчитываю, нет.

Мой ответ относится к ним обоим. Адри может убедить меня найти какую-нибудь студенческую вечеринку, но у нее здесь своя жизнь. Я не жду, что она будет ездить два часа, чтобы видеться со мной на регулярной основе. Для этого есть FaceTime.

— Ну тогда вы будете видеться в каникулы, — говорит мама.

— Да... Я уверена, что будем.

— Я могу сказать, что она будет одним из тех друзей на всю жизнь, понимаешь? Тех, кто поддерживает тебя во всем. Знаешь, к тебе возвращается твой цвет лица. Ты теперь лучше спишь. И твои глаза снова блестят. Если бы не знала лучше, я бы подумала, что ты в кого-то влюбилась, — хихикает мама.

О, Боже.

Не может быть...

Я не влюбилась в Августа — я едва его знаю.

Мой желудок подпрыгивает в знак протеста.

Это похоть. Сильное вожделение. У нас безумная физическая химия, и он отвлекает меня и освобождает — вот и все.

— Кстати, об Адриане, мне пора собираться на работу.

Я целую маму в щеку и иду в свою комнату. Сняв телефон с зарядки, я обнаруживаю, что меня ждет сообщение.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Сегодня вечером?

Я: Я не могу. Как насчет пятницы?

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я не знаю, смогу ли я ждать так долго...

Я: Тебе придется. Я не могу продолжать так ускользать.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Тогда я приду к тебе.

Я: Ты сумасшедший. Увидимся в пятницу.

Я ловлю свое отражение в зеркале комода — большая, глупая ухмылка и глаза, горящие как фейерверк.

Это не любовь. Даже близко нет. Но я беспокоюсь, что это может быть что-то...

Я просто еще не знаю, что это такое, и смогу ли подавить это, прежде чем оно превратится в нечто большее, чем мы двое.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

АВГУСТ

Уже половина первого ночи, когда я паркуюсь в квартале от дома Шеридан. Пробегая трусцой по тротуару, посылаю ей сообщение.

Я: Какое окно твое?

РОЗОЧКА: Что?

Я: Я возле твоего дома. Я сказал тебе, что приду сегодня вечером.

РОЗОЧКА: ОМГ. Ты лжешь.

Ее маленький синий Ниссан припаркован перед домом ее семьи.

Она дома.

Я: С занавесками в цветочек? И лампа горит?

РОЗОЧКА: Мои родители дома...

Я: Они спят?

РОЗОЧКА: Да, но дело не в этом. Ты буквально. Не можешь. Здесь. Быть.

Я стучу в ее окно, негромко, но достаточно слышно. Через секунду шторы распахиваются, и Шеридан поднимает нижнюю часть.

— Какого черта ты здесь делаешь? — кричит она шепотом.

— Я же сказал тебе — я не могу ждать до пятницы.

— Ты должен уйти, — говорит Шеридан низким голосом, отворачиваясь, чтобы проверить дверь.

— Помоги мне подняться.

Я забираюсь на сайдинг. К моему удивлению, Шеридан вытаскивает порванную ширму, хватает меня за руки и затаскивает в свою комнату, которая в точности соответствует тому, как она описывала ее вчера вечером, только она не упомянула о снежном шаре с единорогом на ее тумбочке.

— Ты действительно сумасшедший. Ты ведь знаешь это, верно? На сто процентов. Подтверждаю, — скрещивает руки Шеридан. — Я не могу поверить, что ты здесь.

Я заставляю ее замолчать поцелуем.

— Шшш, — напоминаю я ей.

Взяв ее за запястье, веду к кровати, но Шеридан сопротивляется.

— Нет, — говорит она, — слишком громко.

Отлично. Пусть будет секс на полу.

Я сжимаю ее губы своими и раздвигаю их языком, ощущая вкус ее мятной зубной пасты и впитывая тепло ее тела. Через минуту мы уже на полу, Шеридан извивается на моих коленях, когда я сдвигаю ее пижаму в сторону, и она насаживается на меня. С каждым медленным, намеренным движением бедер Шеридан приближает нас к краю. И когда она почти достигает его, зарывается лицом в мое плечо и скачет на мне так сильно, что лампа на ее тумбочке дрожит.

Быстро и грязно, мы кончаем в рекордное время — для меня лично — и она провожает меня к окну.

Ее щеки раскраснелись от оргазма. На секунду в голове возникает образ какого-нибудь пьяного придурка из колледжа, пытающегося засунуть в нее свой член размером с карандаш, и по моей шее ползет жар. Через пару недель Шеридан станет свободной. Такая хорошенькая первокурсница, с идеальными сиськами и голубыми глазами, была бы достойна того, чтобы ее выбрали. В Бекслере она не продержалась бы и двух секунд. Мудаки, которых я знаю, будут драться за ее внимание.

Она заслуживает лучшего.

Шеридан не заслуживает того, чтобы ее объективировали — вот почему я недавно удалил видео с камер наблюдения с наших свиданий в моей спальне. И с этого момента я буду отключать камеру, когда Шер будет приходить. То, что происходит между нами, останется между нами.

— Август, тебе пора идти, — она кивает в сторону окна. — Серьезно, не делай этого снова, хорошо?

Да, это был безумный шаг, но я не мог выбросить ее из головы весь день, и чтобы дождаться выходных, не могло быть и речи, а больше ничего не оставалось.

Я вылезаю из окна и приземляюсь на ноги. Шеридан высовывает голову, ее растрепанные волосы падают на плечи и ниспадают в ложбинку между грудями.

— Пятница, — говорит она. — У тебя дома.

Я усмехаюсь. Как будто мне нужно напоминание.

Через минуту я еду в свою часть города, заглушая какофонию навязчивых мыслей каким-то случайным альбомом MUNRO, который есть у меня на телефоне. Я увеличиваю громкость до тех пор, пока музыка не начинает отдаваться эхом внутри меня, сквозь меня и по всему телу, как будто я сделан из полого стекла.

В середине следующей песне нажимаю на тормоза — я чувствую не пустоту... это наполненность.

Не знаю, что это значит, но это не то, что я когда-либо чувствовал раньше с кем-либо еще... и это не может быть хорошо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ШЕРИДАН

В пятницу вечером я перекатываюсь на пустую сторону кровати, только что пережив оргазм номер три. Он обещал мне не меньше пяти, но мы занимаемся этим с тех пор, как я переступила порог его спальни, и я, честно говоря, измотана.

— Хочешь передохнуть? — спрашивает Август, беря воду.

Я украдкой смотрю на его обнаженный зад, пока он не видит. У него тело, созданное для удовольствия и греха, но я никогда не находила времени, чтобы в полной мере оценить его рельефный пресс или то, как его мышцы переходят в поясницу чуть выше идеальной задницы.

— Да, — говорю я.

Схватив пульт, он указывает на картину на стене, которая, как я теперь понимаю, все это время была телевизором, и включает Netflix. Скользнув в кровать рядом со мной, Август подкладывает подушку за спину и говорит, чтобы я что-нибудь выбрала.

Странно, насколько это удобно, насколько естественно чувствовать себя с ним.

В этих стенах мы не Роуз и Монро. Мы два взрослых человека, которые наслаждаются обществом друг друга по причинам, которые даже мы не можем объяснить. Хотя я почти не знаю его, когда мы вместе, мне с ним так же комфортно, как с человеком, которого я знаю всю жизнь. Это странно. И не имеет никакого смысла. Но я не могу это отрицать. И поверьте мне, я пыталась.

Я отгоняю эти мысли и сосредотачиваюсь на выборе.

Нет смысла думать о том, что могло бы быть... чего никогда не будет.

Мы только встречаемся. Мы оба уезжаем в колледж через пару недель. Если мы будем вместе открыто, это будет иметь огромное количество последствий для нас обоих. Его отец отречется от него. Моя мать будет убита горем. Мой отец будет подавлен — хотя, честно говоря, сейчас он волнует меня меньше всего.

Я выбираю документальный фильм об осьминоге и нажимаю «Воспроизвести».

Придвинувшись ближе, Август кладет руку на мое голое бедро, кончиками пальцев проводя по внутренней стороне ноги. Шоу немного менее захватывающее, но я старалась выбрать что-то нейтральное, то, что могло бы понравиться нам обоим.

— Пытаешься разогреть меня для четвертого раунда? — спрашиваю я, когда Август обхватывает мою щеку и украдкой целует.

Сейчас три часа ночи. Мы не сомкнули глаз. Такими темпами мы вообще не будем спать. А мне через девять часов на работу...

— Просто хочу получить от тебя как можно больше, пока могу.

Август берет меня за запястье и усаживает к себе на колени. Ладонями скользит по моим бедрам, прежде чем хватает за задницу. Его твердость растет между моих бедер, его горячая плоть прижимается к моей. Одно неосторожное движение, и Август окажется внутри меня без презерватива, а мы еще не дошли до этого.

Я не пытаюсь завести ребенка от Монро...

— Можно подумать, что наступил конец света, судя по тому, как мы к этому подходим... — я смахиваю беспорядочную волну с его идеального лица.

Наши глаза останавливаются в каком-то интимном, потустороннем месте, но я убеждаю себя, что ничего не вижу, и разрываю взгляд.

Я заставляю себя представить его в Бекслере этой осенью, который, как я слышала, представляет собой шведский стол из красивых студенток. Говорят, что «все красивые девушки ходят в Бекслер». Я подслушала, как кто-то на уроке французского сказал, что Бекслер — это школа, из которой большинство женщин выходят с дипломом, который им никогда не пригодится, и гарантированным будущим в качестве трофейной жены.

Когда-нибудь это будет Август. Он женится на красивой женщине, обеспечит ей бесконечные оргазмы и пожизненную безопасность, и меня это устраивает. Потому что мне нужно так думать.

Даже если это немного разобьет мое сердце...

Август наклоняется ближе, целует ключицу и спускается вниз по плечу — пока у меня не урчит живот.

Он останавливается.

— Ты голодна?

— Да, немного. — Я умираю от голода.

Секунду спустя Август роется в ящике комода.

— Вот, надень это.

Август протягивает мне футболку, которую я натягиваю через голову. А он переодевается в пару шелковых пижамных штанов.

В коридоре кромешная тьма, ничего, кроме приглушенных бра на стенах через каждые несколько футов. Когда мы добираемся до верха лестницы, Август берет меня за руку, и мое сердце делает малюсенькое сальто.

Через минуту мы уже на кухне.

— Присаживайся, — указывает мне Август на барный стул, а сам роется в холодильнике.

Сэндвич с индейкой, свежий ананас и несколько Red Vines спустя, мой желудок больше не урчит. Когда мы возвращаемся в его комнату, ощущаю на зубах остатки лакрицы, наслаждаясь оставшейся сладостью. С этого дня я, вероятно, всегда буду ассоциировать красную лакрицу с Августом. (Red Vines — Марка красных лакричных конфет, производимых в Юнион-Сити, Калифорния Американской лакричной компанией. Оригинальные красные твисты Red Vines также иногда называют красной лакрицей несмотря на то, что они не содержат лакрицы. — прим. пер.)

— Август.

Мы уже на полпути ко второму этажу, когда мужской голос прорезает тихую темноту.

Я втягиваю воздух, сжимая грудь.

У подножия лестницы стоит мужчина, похожий на чуть более старую, более аккуратно подстриженную, темноволосую и темноглазую версию Августа. Это определенно не Сорен. Я видела его изображение на достаточном количестве рекламных щитов и видела его выступления на достаточном количестве поздних ночных ток-шоу, чтобы запомнить его.

— Я думал, ты в Филадельфии по работе? — говорит Август.

— Кто это, черт возьми, такая? — мужчина игнорирует комментарий Августа, оглядывая меня с головы до ног так, что меня передергивает. Прищурившись, он изучает мое лицо, словно пытаясь определить мое местоположение. — Ты понимаешь, что как только ты уйдешь, на твоем месте появятся десяток других. Таких же, как ты.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Август делает шаг к нему, вклиниваясь между нами двумя.

— Просто на случай, если она на секунду почувствовала себя особенной, — говорит ему мужчина. — Не хотел обнадеживать ее. У тебя есть привычка так поступать с людьми. Давать обещания, которые не можешь выполнить.

— Тебе действительно нужно заткнуться на хрен прямо сейчас, — Август цедит слова сквозь зубы и делает еще один шаг ближе к мужчине, но я вцепляюсь рукой в его локоть и удерживаю от безумного поступка.

— Все в порядке, — шепчу я.

Они вдвоем смотрят друг на друга, кажется, целую вечность, прежде чем Август поворачивается и ведет меня наверх, его рука сжимает мою, хотя я не думаю, что он осознает это.

— Он, блять, этого не стоит, — говорит Август себе под нос.

Я не знаю, обращается ли он ко мне или к самому себе.

— Кто это был? — спрашиваю я.

— Гэннон.

— И он всегда так с тобой разговаривает?

Теперь мы сидим на его кровати.

— Наши отношения всегда были... особенными, — пожимает плечами Август. — Но поверь мне, я даю ему вдвое больше.

Сев на кровать позади него, я поглаживаю его плечи.

— Похоже, он мудак.

Август хмыкает.

— Просто забудь о том, что он сказал, хорошо? Он просто выдумал все это, чтобы заставить тебя чувствовать себя плохо и добраться до меня. Так он и делает. Ублюдок получает удовольствие от этого дерьма.

— Я имею в виду... мы же не встречаемся. Тебе разрешено быть с другими людьми. У меня нет никаких претензий к тебе...

Он выдыхает.

— Ну да.

Мгновение мы сидим в глубокой, почти болезненной тишине. Насколько я знаю, в его загадочной голове рождаются всевозможные неприятные воспоминания. Воспоминания, которые он держит внутри, потому что ему больше некуда их девать. Я прижимаюсь щекой к его спине, чтобы дать ему понять, что он не один.

Мощный ритм его сердца звучит в моем ухе, пока я вдыхаю его знакомый запах.

Я буду скучать по этому.

— Ты когда-нибудь представляла меня с кем-то другим? — спрашивает он.

Я сажусь. Август поворачивается, наклоняясь ко мне.

— Что ты имеешь в виду?

Его рот плотно сжат.

— Если ты представляешь меня с другой женщиной, что ты при этом чувствуешь?

Откинувшись, я представляю его с какой-нибудь хорошенькой брюнеткой, мечтающей прижать его к себе на всю жизнь, и это не очень приятно. Но я не могу сказать ему об этом.

Какой в этом смысл? Мучить себя?

Мы не можем быть вместе.

— Когда я думаю о тебе с другим мужчиной, — говорит Август, — это похоже на удар исподтишка. Это единственный способ, которым я могу это описать. Это выбивает из меня дух. Я буквально не могу дышать.

Я секунду обдумываю его слова. Все происходит так быстро, и его признание неожиданно. Подобные мысли приходили мне в голову бесчисленное количество раз, но я лишь принимала их за безрассудные мечты и не более того.

— Что ты говоришь?

Август глубоко вздыхает, откидывает назад свои беспорядочные волосы и выдыхает.

— Я не знаю. Не знаю, что все это дерьмо значит. Я просто... просто знаю, что все по-другому. Быть с тобой. И я не могу это отрицать. Не знаю, что с этим делать, поэтому я выкладываю это здесь.

Он бредит. А Август никогда не бредит.

— Я знаю, что это неожиданно, — продолжает он. — Но это действительно...

Поднеся палец к его губам, торможу его.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — говорю я ему. — И знаю, что ты боишься сказать — потому что я тоже это чувствую.

Я изучаю его черты в темноте, хотя даже если бы мои глаза были закрыты, я бы все равно знала их наизусть.

— Так что же нам теперь делать? Что, черт возьми, нам делать?

Август отвечает мне поцелуем, неистовым и диким, его пальцы в моих волосах, но я полагаю, что это потому, что другого ответа нет.

Наше будущее было написано для нас задолго до того дня, когда мы встретились.

Все, что у нас есть, — это этот момент.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

АВГУСТ

Мне посчастливилось столкнуться с Гэнноном в субботу утром, после того как я проводил Шеридан.

— Не расскажешь мне, какого хрена ты делал с дочерью Рича Роуза прошлой ночью? — спрашивает он.

— С кем? — я беру из холодильника упаковку апельсинового сока и пью прямо из бутылки, просто потому что знаю, что это его бесит.

— Не оскорбляй мой интеллект. Я видел ее машину. Кое-то пробил номера. Она зарегистрирована на Рича и Мэри Бет Роуз.

— Ни хрена себе? Эта девушка была Роуз? — я прикидываюсь дурачком, делая очередной глоток. — Видимо, она забыла об этом, когда я задавал ей пятьдесят миллионов вопросов о ее прошлом, прежде чем трахнуть ее.

— А папа знает, что ты трахаешь дочь Рича?

— Не знает. Не мог бы ты рассказать ему об этом в следующий раз, когда будешь лезть к нему в задницу?

Гэннон усмехается, уперев руки в бедра, обтянутые хаки. Кто, блять, вообще надевает хаки в субботу утром?

— Что, думаешь, он будет гордиться? Рич Роуз — это обуза. Что если он попытается заставить свою дочь сказать, что ты ее изнасиловал или что-то в этом роде? — качает головой Гэннон. — Иногда я действительно думаю, что у тебя дерьмо вместо мозгов.

— Да, наверное, поэтому я и не поступил в Вандербильт.

Мы с ним оба знаем, что я не поступил, потому что никогда не подавал документы. С моим идеальным баллом и огромным количеством рекомендательных писем и школьных наград, я бы прошел без проблем.

— Я предупреждаю тебя, Август. Перестань валять дурака с этой девчонкой, — лицо Гэннона становится вишнево-красным, верный признак того, что его терпение вот-вот лопнет.

Возможно, с моей стороны было наивно не думать о том, как наше маленькое соглашение может быть искажено не тем человеком. Но Шеридан никогда бы этого не сделала. Она выше этого дерьма.

— Или что? Ты настучишь на меня? — я возвращаю испорченный сок в холодильник, и когда закрываю дверцу, встречаюсь взглядом с лицом Гэннона. — Блять...

— Доброе утро, мальчики, — Кларисса заходит на кухню с веником в руках, как всегда, безупречно вовремя.

Когда мы были младше, и Кларисса работала здесь полный рабочий день, она постоянно разнимала драки. Только один раз дело дошло до драки, и она оказалась в самом ее центре со сломанным носом.

Мы поклялись никогда больше не драться рядом с ней — единственное, о чем мы всегда договаривались.

— Доброе утро, Кларисса, — я направляюсь к лестнице, а за мной следует этот придурок.

— Я серьезно. Держись подальше от этой семьи, — бубнит Гэннон, следуя за мной.

Я останавливаюсь, поворачиваясь назад.

— Хоть раз в жизни сделай себе одолжение и займись своими чертовыми делами.

— Ее отец — убийца.

— Мы не знаем этого наверняка. Его оправдали, — говорю я.

Не могу поверить, что сейчас защищаю Рича, но, если это выведет Гэннона из себя, я сделаю это.

— А теперь, когда ты трахаешь дочь этого ублюдка, ты готов смотреть на это сквозь пальцы?

— Вряд ли.

— А Рич Роуз знает о вас двоих? — прищуривается Гэннон, его рот складывается в дьявольскую гримасу.

Я не могу сказать ему ни да, ни нет. Я не могу дать ему оружие. Хотя мой первоначальный план состоял в том, чтобы осквернить Шеридан из злости, сейчас мне на нее не наплевать. Я не смогу смириться с собой, если ухудшу ее положение дома — или если Гэннон будет разжигать дерьмо только для того, чтобы получить свою порцию удовольствия.

— Это действительно не твое дело, — предупреждаю я его. — И, если у тебя есть хоть капля ума, ты оставишь это, черт возьми, в покое.

— Или что? — смеется он.

— Я скажу папе, что ты трахаешься с Кассандрой, — говорю я.

Удивительно, как быстро самодовольство испаряется с его лица. Я блефую. Я не знаю, что они трахаются, но видел, как они флиртуют, когда наш отец не смотрит, и это всегда вызывает у меня рвотный рефлекс. Но выражения его лица достаточно, чтобы заставить меня подумать, что, возможно, в моем маленьком обвинении есть доля правды. Или, по крайней мере, я могу выдавать желаемое за действительное.

Мерзость.

— Ты дьявольский мудак, — говорит он.

Я пожимаю плечами.

— Нужно знать одного, чтобы узнать другого.

Я отмахиваюсь от Гэннона. И этот засранец уходит, но не без того чтобы сначала не бросить на меня убийственный взгляд. Тот, который говорит о том, что он еще не закончил со мной.

Но он меня не пугает.

Но мысль о потере Шеридан? Это чертовски устрашает.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ШЕРИДАН

— Привет, Мона, заходите, — я приветствую нашу новую медсестру в понедельник утром. — Я Шеридан.

Мона одета в бледно-желтую форму и несет оливково-зеленую сумку с медицинским крестом на одной стороне и логотипом медсестринской компании на другой. Под одной рукой у нее стопка буклетов и бумаг.

— Приятно познакомиться, Шеридан.

Мона протягивает руку для рукопожатия, она теплая и мягкая, и улыбаясь, она пожимает плечами. Ее каштановые волосы отливают серебром, и от нее слабо пахнет средством стирки и коричневым сахаром.

Я уже люблю ее.

— Мама в гостиной, — говорю я.

Она снимает свои синие кроксы и идет за мной в гостиную, где мама устроилась в мягком кресле.

— Вы можете присаживаться, где захотите.

Не то чтобы у нас было много вариантов. У нас есть диван и кресло. И кресло уже занято.

В течение последующего часа я рассказываю ей все о маминых потребностях. Как они меняются в зависимости от дня. В одни дни ей не нужна помощь, а в другие она с трудом встает с постели. Когда мы заканчиваем, провожу для нее небольшую экскурсию по дому, закончив на кухне у аптечки.

— Это мамин график приема лекарств, — я указываю на список на холодильнике. — Я отдала его сотруднику вашего агентства, когда мы разговаривали по телефону на днях, но он всегда здесь для удобства.

— Замечательно, — говорит Мона, перебирая бумаги в своих руках. — Вообще-то у меня есть несколько вещей и для вас. Это магнитик с нашей информацией о дежурствах и чрезвычайных ситуациях. Вот моя визитка и несколько запасных на случай, если вы захотите раздать их друзьям, соседям или членам семьи. О, и у меня есть кое-какие бумаги, которые нужно подписать.

— Я думала, что уже все подписала? Пару дней назад? С администратором?

— О, это для выставления счетов. Очевидно, поручитель — не член семьи, поэтому они хотели иметь эту специальную форму. Это формальность.

Мона кладет лист на стойку и протягивает мне ручку, а я молюсь, чтобы мама не услышала ничего из того, что она только что сказала.

Я просматриваю бумаги, расписываюсь в строчках и подтверждаю, что Август Монро несет ответственность за все платежи. Но когда я дохожу до конца, дата рядом с его именем кажется... неправильной.

Быстро подсчитав, я понимаю, что указанная дата была бы за два дня до того, как мы впервые занялись сексом.

— Что означает эта дата? — указываю на нижнюю часть бумаги.

Мона поворачивает бланк к себе.

— О. Это дата начала действия контракта.

— Она верная?

Губы Моны растягиваются в милую улыбку.

— Я совершенно уверена, но с удовольствием перепроверю для вас.

Я уже собираюсь сказать ей, что в этом нет необходимости, когда меня отвлекает другая дата — дата окончания службы.

— Тут... тут написано через четыре года? — спрашиваю я.

— Конечно. Похоже, ваш поручитель внес предоплату за сорок восемь месяцев обслуживания.

Я присаживаюсь за стол, пытаясь осмыслить происходящее. Сорок восемь месяцев покроют все мамины потребности, пока я не смогу получить степень бакалавра по сестринскому делу.

Не говоря уже о том, что Август спустил на это более ста тысяч — еще до того, как я с ним переспала.

Почему он не сказал мне об этом?

Теплота наполняет мою грудь, заполняя ее до невидимого края, но затем сменяется темным, тонущим чувством, которое удерживает меня на месте и крадет всю красоту этого момента.

Август влюбился в меня задолго до того, как я это поняла.

Возможно, даже до того, как он тоже это понял.

— Все в порядке? — Мона кладет свою руку поверх моей. — Вы выглядите немного ошеломленной. Я знаю, что поначалу это может быть немного шокирующим. Это большая перемена.

— Да, извините, — я заставляю себя улыбнуться. — Я просто потерялась в мыслях.

— Если вы хотите все посмотреть, я пойду проверю маму. Если у вас возникнут вопросы, дайте мне знать, хорошо?

— Отлично. И если вы не возражаете, пожалуйста, не говорите маме о счетах. Это не принесет ей ничего хорошего, если она будет беспокоиться об этом.

— Без проблем.

Мона направляется в гостиную, и через секунду их голоса доносятся до кухни, где они ведут светскую беседу. Достав из кармана телефон, я делаю снимок контракта и отправляю его Августу.

Я: Ты действительно удивительный. Просто подумала, что ты должен это знать.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Значит, раньше я был сумасшедшим и безумным... а теперь я удивительный? Что это, Розочка?

Я: Ты вроде как... все... все в одном флаконе.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Надеюсь, это хорошо.

Если бы это было не так — было бы в миллион раз легче уйти, прежде чем это взорвется у нас перед носом... потому что это лишь вопрос времени.

Хорошее никогда не длится долго, особенно когда оно не должно было случиться с самого начала.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

АВГУСТ

Шеридан толкает меня в плечо, пока мы идем к моей машине.

— Это так рискованно... быть вместе на публике.

Мы находимся в соседнем пригороде, туристическом антикварном городке под названием Спрингдейл. Никто нашего возраста никогда не ступает сюда, и большинство местных жителей Мередит Хиллз предпочитают новые блестящие торговые центры винтажным магазинам, так что это казалось самым безопасным выбором для совместного дня.

Мы нашли ресторанчик с морепродуктами и прошлись по главной улице с витринами, как пожилая супружеская пара, чего я никогда бы не сделал до встречи с этой женщиной. Мы сфотографировались у фонтана с русалками — снимки, которые никогда не увидят свет вне наших телефонов, — и Шеридан станцевала для меня возле маленького кафе, где из динамиков на улице звучал Фрэнк Синатра. Я не могу вспомнить, что это была за песня. Я был слишком поглощен ее легкостью, заразительной улыбкой и тем, как весь остальной мир тает, когда мы вместе.

Прижав мою красавицу к пассажирской двери, обхватываю ее милое лицо и заменяю улыбку на ее губах поцелуем.

Я официально тот парень.

Похотливый мудак с девушкой, которой он не может насытиться, только она не моя девушка. Технически, это даже не свидание. Несмотря на то что мы оба испытываем чувства, мы еще не наклеили ярлыки и не дали обещаний, которые не можем сдержать.

Шеридан приподнимается на носочках, целуя меня в ответ, и скользит руками по моим плечам.

Я не имею привычки желать того, чего у меня нет, но я бы многое отдал, чтобы жить в этом моменте с ней, вечно.

Бесконечный цикл.

Пока Шеридан не появилась в моей жизни, я никогда не задумывался о будущем. Никогда не беспокоился о том, каким человеком я хочу стать однажды. И уж точно никогда не заботился о том, чтобы вернуть или изменить к лучшему чью-то жизнь, кроме своей собственной. Но Шеридан заставляет меня думать о будущем, о том, куда я направляюсь и куда хочу попасть. Она дала мне повод надеяться на будущее, когда раньше у меня не было ничего и никого. Эта женщина — чистая любовь, надежда и сияние, освещающее тьму, которая преследовала меня всю жизнь.

Я не могу вернуться к этому.

Я, блять, умру.

Я растрачу себя на жалкую модную одежду из стодолларовых купюр, спортивных машин и бессмысленного секса с незнакомками, и впервые в жизни это звучит как какой-то пресный ад.

Я хочу смысла и сути. Я хочу ее.

— Куда ты хочешь поехать сейчас? — я отпираю машину и открываю для нее дверь.

Шеридан проверяет свои часы и морщится.

— Вообще-то мне нужно домой. Мама пригласит подругу, а папа будет работать во дворе... Я подумала, что смогу загнать его в угол на улице и поговорить с ним о тех сообщениях.

— Удивлен, что ты до сих пор этого не сделала.

Мы говорили об этом, и каждый раз Шеридан либо меняла тему, либо изрыгала неубедительные оправдания, почему она не может или почему это было не самое подходящее время. Я уверен, что она просто боится.

Реальность чертовски пугает — особенно когда правда имеет последствия, меняющие жизнь.

— Я тоже, —вздыхает Шеридан. — Просто... что если я ошибаюсь?

— Права ты или нет, но ты заслуживаешь объяснений по поводу этих сообщений.

— Правда.

Шеридан забирается в машину, и я закрываю за ней дверь.

Через минуту мы возвращаемся домой, в свои реальности. Она напевает песню Led Zeppelin по радио, что-то о девушке с любовью в глазах и цветами в волосах. Я молча запоминаю слова, чтобы потом найти песню и послушать ее, когда захочу заново пережить этот момент.

Протянув руку через консоль, я беру Шеридан за руку и подношу к своим губам.

— Я здесь для тебя, Розочка. Все, что тебе нужно.

Это не совсем «Я люблю тебя», но это самое близкое к тому, что я когда-либо говорил.

Она кладет голову мне на плечо, пока мы едем, и я эгоистично выбираю долгий путь домой, чтобы провести лишние четыре минуты рядом с Шеридан.

Время идет, дни пролетают быстрее, чем должны, и если я чему-то и научился в своей жизни, так это тому, что все хорошее рано или поздно заканчивается. И по моему опыту, самые лучшие вещи, как правило, сгорают в огне.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ШЕРИДАН

— Привет, малыш. Пожалуйста, скажи мне, что ты пришла сюда, чтобы почистить горох, — папа сидит в кресле на лужайке у маленького огорода возле гаража, две миски у него на коленях. — Здесь миллион этих маленьких хреновин.

Мой отец и его полезные увлечения — разительный контраст с его альтер-эго...

Мама и ее лучшая подруга детства сидят на кухне и беседуют за чаем улун и купленным в магазине кофейным тортом. Если когда-либо и было время, чтобы поговорить с отцом об этих сообщениях, то именно сейчас, пока мама занята и отвлечена.

— Вообще-то, я хотела поговорить с тобой кое о чем.

Я засовываю руки в задние карманы и ставлю босые ноги на траву. Тепло ползет по моей шее, вероятно, окрашивая ее в маленькие розовые пятна, но я прочищаю горло и проглатываю свои сомнения. Август напомнил мне, что я заслуживаю знать правду об этих сообщениях. И он прав.

Папа перестает чистить горох и поправляет солнцезащитные очки.

— Конечно. В чем дело?

— Я видела несколько сообщений на твоем телефоне... от кого-то по имени КТ, — говорю я.

Он молчит с каменным лицом.

— И я видела тебя с Карой Тиндалл, — добавляю я. — Вообще-то я видела вас вместе несколько раз.

Отец ставит миски на деревянный выступ в саду, откидывается в кресле и скрещивает ноги.

— Позволь мне быть с тобой предельно ясным, Шеридан. Ты все неправильно поняла. На твоем месте я был бы очень осторожен и не делал поспешных выводов.

— Почему ты так странно себя повел, когда я заговорила о приглашении ее на ужин в тот вечер? — спрашиваю я.

Папа фыркает.

— Потому что это было совершенно неожиданно. Я даже не думал, что ты помнишь ее имя. Это было так давно.

— А в текстах я видела... что-то о прекращении маминых страданий? — я скрещиваю руки на груди. — Что ты планируешь? Просто скажи мне.

— Это чрезвычайно личное и глубоко сложное дело, — говорит он, разводя руки в стороны, как будто переходит в режим защиты.

— О мой Бог, — я зажимаю рот рукой. — Значит, у тебя роман.

Мой отец вскакивает со стула.

— Боже, нет. Я бы никогда не поступил так с твоей матерью.

— Тогда скажи мне, что происходит, — моя челюсть сжата, а плечи горят, натянутые от жгучего напряжения.

— Я бы посоветовал тебе говорить тише, — спокойствие в его тоне проникает мне под кожу, усиливая водоворот, который уже происходит внутри.

Я не понимала, что кричу...

Я оглядываюсь на дом, чтобы убедиться, что мама и Лори все еще внутри. Не дай Бог, если они услышат весь этот переполох и выйдут разбираться.

— Почему? — спрашиваю я. — Потому что ты не хочешь, чтобы люди узнали, что ты убийца?

С побежденной уверенностью он снимает солнцезащитные очки, открывая редкий, наполненный слезами взгляд. Количество раз, когда я видела, как мой отец плачет, я могу пересчитать по пальцам одной руки.

— Пожалуйста, перестань задавать вопросы, — в его тихом голосе слышится дрожь. — И никогда больше не называй меня этим словом.

Как я и ожидала, отец не собирается отвечать на мои вопросы.

— Так это все?

— Да, Шеридан. Это все.

— Ты не собираешься ничего рассказывать?

Отец поджимает губы, и возвращает свои солнцезащитные очки на их законное место, прежде чем сесть в кресло и потянуться за горошком.

Разговор окончен.

Зайдя в дом, хватаю сумочку и ключи и выбегаю через парадную дверь. Мама зовет меня по имени, но я продолжаю идти. Я не хочу устраивать сцену перед подругой, которую мама видит только раз в год, и не хочу отвечать, если она спросит, что случилось.

Я уже проехала полквартала, когда звоню Августу.

— Я только что поговорила с ним о сообщениях, — говорю я, когда он отвечает.

— Что ты выяснила?

— Ничего. Он прослезился и сказал, что это сложно, — говорю я. — И он предупредил меня, чтобы я говорила потише и не делала никаких предположений. И на этом разговор был окончен.

Август вздыхает в трубку.

— Звучит правдоподобно.

— Я знаю, что мы виделись всего час назад, но можно я приеду? — спрашиваю я.

Надежда в моем тоне очевидна, отчаяние неприкрыто. Мне все равно.

Он не отвечает немедленным «да», и у меня сводит живот. Я ползу к остановке на светофоре впереди и задерживаю дыхание.

— Мой папа и Кассандра сейчас дома, — говорит Август. — Но я встречу тебя где-нибудь. Ты можешь сесть в мою машину, и мы просто поедем. Мы поедем куда захочешь. А если устанем... мы просто снимем где-нибудь комнату.

Слезы затуманивают мое зрение, когда загорается зеленый свет, и я киваю, несмотря на то, что Август меня не видит.

— Да, хорошо. Где мы встретимся?

— Как насчет задней парковки библиотеки? Двадцать минут?

Шорох и шарканье заполняют фон, как будто он собирается. Звенят ключи, за ними следуют шаги.

Август бросает все ради меня.

Никаких вопросов.

Никаких колебаний.

Как будто я для него на первом месте и все остальное не имеет значения — и в этот момент это чувство взаимно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

АВГУСТ

— Мне очень жаль, что я втянула тебя в это, — говорит Шеридан, забираясь в мою машину.

Ее глаза покраснели, щеки опухли... но она все равно самая красивая из всех, кого я видел в своей гребаной жизни.

Я наклоняюсь через консоль и впиваюсь поцелуем в ее розовые губы.

— Я здесь, потому что я этого хочу, — говорю я. — Никто меня ни во что не втягивает.

Следующие сорок пять минут мы едем на запад, не имея никакого пункта назначения. Рука об руку. Радио играет. Окна опущены, люк открыт.

Солнце садится, мы приближаемся к границе штата, но пока Шеридан не скажет мне остановиться, я не намерен снижать скорость. Я поеду с ней куда угодно.

— Может, остановимся? — Шеридан указывает на рекламный щит, утверждающий, что «всемирно известная» смотровая площадка Луна Виста находится в трех милях впереди. — Было бы неплохо подышать воздухом.

— Конечно.

Я целую ее руку и сворачиваю на следующий съезд. Указатели ведут нас через долину, заросшую деревьями, через мост длиной в милю, по извилистой дороге, где мы оказываемся на малолюдной стоянке. Другой указатель направляет нас к шаткой деревянной лестнице. К тому времени когда мы добираемся до самой смотровой площадки, небо темнеет, и звезды выходят из укрытий.

В каком-то смысле это идеальное время.

Я обнимаю ее сзади, когда жара позднего лета спадает.

— Здесь красиво, — говорит Шеридан. — Я не хочу уезжать.

Слева вдалеке мерцает маленький городок. Но справа — ничего. Может быть, темная пустота среди густых деревьев. Ни малейшего намека на свет, чтобы осветить их очертания. Как будто есть два пути, один из которых кристально чистый, а другой — огромный и таинственный. Возможно, жизнь во многом похожа на это. Мы можем идти по знакомому и узнаваемому, по верному пути... а можем прыгнуть в неизвестность и надеяться, что в конце концов оно того стоит.

— Жаль, что я не мог встретить тебя раньше, — говорю я.

Она хмыкает.

— Не думаю, что это имело бы значение. Судьба подставила нас обоих еще до того, как мы родились.

— Убеги со мной.

Слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их обдумать, и у меня сжимает грудь почти до удушья, но мысль о том, чтобы жить этой дерьмовой жизнью без этой женщины рядом со мной, более болезненна, чем любая эмоциональная асфиксия, которую я могу себе представить.

Шеридан смотрит на меня сквозь бахрому темных ресниц, смеясь под нос.

— Еще одна из твоих безумных идей.

— Я серьезно. Мы могли бы начать все с чистого листа. Взять себе новые имена. Быть теми, кем мы хотим быть... вместе.

— Я не могу так поступить с мамой. Я не могу вот так разбить ее сердце.

— Тогда мы возьмем ее с собой.

— Она никогда не оставит Мередит Хиллз. Или моего папу. Они — ее дом. А если я когда-нибудь заставлю маму сесть с тобой в машину, у нее будет сердечный приступ, и я говорю совершенно серьезно. У нее слабое сердце. Эта штука — бомба замедленного действия, и встреча с тобой приведет ее в действие, я знаю это.

Я ничего не знаю о хрупкости или слабости, мне достаточно знать, что ее мама постоянно находится в деликатном состоянии, и то, что влияет на Шеридан, в конечном итоге влияет на меня.

— Хорошо, и каково же твое решение всего этого?

Шеридан вдыхает, снова поворачиваясь к виду.

— Если мы останемся вместе, мы причиним боль многим людям. А твой отец... кто знает, какие последствия будут для тебя? Я не уверена, что у нас будет счастливый конец.

Я поворачиваю Шер к себе и приподнимаю ее подбородок, пока наши рты не оказываются на одном уровне, прикасаюсь своими губами к ее.

— Ты изменила мою жизнь с той самой секунды, как вошла в нее, Розочка, — говорю я. — Это не может быть концом для нас. Теперь, когда встретил тебя, я не хочу никого другого.

— Ты увлекся, вот и все, — ее угасающий тон менее убедителен, чем ее слова, как будто Шеридан пытается убедить и себя. — Нам было весело.

— Мне было очень весело с другими женщинами... и ни с одной из них я не чувствовал ни малейшей доли того, что я чувствую, когда с тобой.

Шеридан прижимается щекой к моей груди, обхватывает меня руками и закрывает глаза. Эта теплая полнота снова наполняет мои вены, но мысль о том, что мне придется отвезти ее домой, попрощаться с ней на следующей неделе, превращает ее в невыносимую тесноту.

— Это странно, такое чувство, будто я знаю тебя всю свою жизнь, — ее голос едва слышен. — А я только недавно встретила тебя.

— Я не притворяюсь, что понимаю это.

Глядя на меня, Шеридан прикусывает губу, изучая мои глаза.

— Я не знаю, что произошло тогда между нашими семьями. То есть, я знаю, что пишут в газетах и что мне рассказывали родители. Но никто из нас не знает, что произошло на самом деле. Август, если мой отец был ответственен за то, что случилось с твоей мамой... Я никогда не прощу его. И я знаю, что это ничего не изменит. Это не вернет ее, но я серьезно. И я очень сожалею о твоей потере. У меня сердце болит от одной мысли о том, каково тебе было расти без нее.

За эти годы миллион людей выразили свои соболезнования, но ни разу это не было похоже на нечто большее, чем просто поздравительная открытка.

Когда-нибудь я расскажу ей о своем детстве.

О моем словесно оскорбляющем отце, брате-психопате, отсутствующем другом брате, и о череде нянь с кокаиновой зависимостью, которые меня воспитывали. Я расскажу ей, как мы редко ставили рождественскую елку. Как мой отец всегда ездил в отпуск без нас, потому что не мог ничем наслаждаться, если мы были рядом. Никто из нас никогда не ладил. В столетних стенах пробивали дыры больше раз, чем я могу припомнить.

Но я не хочу омрачать этот момент.

— Давай остановимся в этом отеле, — говорит Шеридан. — К черту. Я скажу маме, что останусь сегодня с Адри. Она видела, как я выбежала расстроенная. Мама знает, что я поссорилась с папой, и я уверена, что он дал ей какое-то туманное оправдание. Все будет хорошо. Давай сделаем это.

— Да?

Шеридан кивает.

— Да.

Мы едем к огням далекого города и останавливаемся у первого попавшегося отеля — какой-то трехзвездочной сети с вывеской, которая хвастается недавним ремонтом, но это не имеет значения. Я бы провел ночь на свалке, если бы это означало больше времени с ней. Шеридан пишет маме, а я снимаю для нас угловой номер на верхнем этаже, чтобы уединиться.

Худощавый клерк средних лет протягивает нам ключ от одного номера, и я делаю вид, что не замечаю, когда он нас осматривает. Очевидно, что у нас нет багажа, и мы здесь, чтобы хорошо провести время. Как только клерк отвечает на звонок, мы почти бегом направляемся к лифту, и в ту секунду, когда двери за нами закрываются, прижимаю Шеридан к стене и пробую на вкус ее губы. Ее рот прижимается к моему, и она проводит пальцами по моим волосам. Мгновение спустя мы оказываемся на нашем этаже.

— Наперегонки, — поддразнивает она.

— Ты даже не знаешь номер нашей комнаты, — я сгребаю ее в объятия, прихватывая в процессе ее идеальную задницу.

Я не знаю, в каком городе мы находимся. Я едва помню название этого отеля. Но этот момент запомню на всю жизнь.

Мы доходим до нашего номера и захлопываем за собой дверь. И несмотря на то что кондиционер работает на шестидесяти пяти градусах, мы не теряем времени на раздевание. Сегодня мы трахаемся так, будто наступил конец света — потому что в каком-то смысле так оно и есть.

Шеридан сидит на краю дубового письменного стола. Я отодвигаю вращающийся стул в сторону и падаю на колени, раздвигая ее бедра и слизывая ее влажность кончиком языка. Схватив меня за волосы, она издает тихий стон — как раз в тот момент, когда начинает звонить ее телефон.

— Не обращай внимания, — говорю я ей, мое дыхание согревает ее киску.

Шеридан закусывает губу и кивает, синхронно покачивая бедрами с моим проникающим языком.

Через минуту телефон звонит снова.

— Продолжай, — она крепче прижимается ко мне. — Я так близко...

Но это уже третий раз подряд, который крадет у нас момент.

Шеридан стонет, соскальзывает со стола, оставляя свой вкус на моих губах.

— Прости. Дай мне только посмотреть, кто взрывает мой телефон... — Шеридан находит в темноте свою сумку, затем телефон. Экран ярко светится на ее лице, освещая озабоченное выражение, которого раньше не было. — Это мама. Подожди. Она оставила голосовое сообщение.

Шеридан воспроизводит сообщение и подносит телефон к уху, и хотя он не включен на громкую связь, ее мама говорит так яростно и громко, что я слышу каждое слово.

— Шеридан, ты должна немедленно вернуться домой, — говорит ее мама. Если бы не знал лучше, я бы сказал, что она почти плачет. — Я не знаю, где ты, но знаю, что ты не у Адрианы, потому что я только что звонила ей. Возвращайся домой. Сейчас же. Это срочно.

Ее широко раскрытые блестящие глаза встречаются с моими через всю комнату. Ей не нужно ничего говорить. Мы одеваемся и проскакиваем стойку регистрации по пути к выходу — номер уже оплачен.

Я возвращаю нас в Мередит Хиллз, и высаживаю ее на библиотечной стоянке, рядом с ее машиной. Шеридан не произнесла ни слова с тех пор, как мы выехали из отеля, и я могу только предположить, что она думает о худшем.

— Все будет хорошо, — говорю ей, но я этого не знаю. Никто никогда этого не знает.

Наклонившись над консолью, Шеридан прижимается щекой к моей, ее ресницы трепещут.

— Я люблю тебя, Август. Эти слова вертелись у меня на кончике языка весь день, но я так и не нашла подходящего момента, чтобы сказать тебе это. Но на случай, если мы больше не увидимся после этого... Я хочу, чтобы ты знал это.

Ее слова вдохнули в меня жизнь и в то же время разбили меня вдребезги.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я ей. — И мы еще увидимся.

Это еще одна вещь, в которой я не уверен. Не потому что я бы не перевернул небо и землю, чтобы увидеть ее снова, а потому что ее мать — это весь ее мир, и Шеридан пожертвовала бы собственным счастьем, если бы это означало безопасность ее мамы.

Шер вылезает из моей машины и садится в свою.

Через несколько секунд она становится ничем иным, как парой красных задних фонарей, исчезающих в темноте. Парализованный тяжестью этого момента, сижу в своей машине на холостом ходу, как мне кажется, целую вечность, сотни раз прокручивая наш совместный день, прежде чем у меня хватает сил уехать.

Если я больше никогда не увижу ее, то я буду тем, кто умрет от разбитого сердца.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ШЕРИДАН

Я нахожу маму за кухонным столом рядом со стопкой почты. На подъездной дорожке нет машины скорой помощи. Машины отца нет. Ничего из этого не кричит о срочном кризисе.

— Я не понимаю, — говорю я. — Ты сказала, что была срочная ситуация?

У нее перехватывает дыхание. Какое-то тревожное, затаившие дыхание. А ее глаза налились кровью и опухли. Она плакала.

— Присаживайся, Шеридан, — говорит мама хриплым голосом.

Я сажусь на стул рядом с ней, руки дрожат, потому что я никогда не видела ее такой спокойной и одновременно такой расстроенной.

— Мы получили по почте счет от «Центуриона», — мама придвигает его ко мне. — Что мне показалось странным, потому что ты сказала, что мы получаем какой-то грант. Признаюсь, это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, но я доверяла тебе. Верила тебе. В любом случае, это был всего лишь стандартный счет, показывающий, что плата за этот месяц уже поступила... но я уже собиралась выбросить его в мусорную корзину, когда увидела вот это.

Она указывает на имя внизу.

— Шеридан, почему здесь указан Август Монро как наш плательщик?

Я тяжело вздыхаю, но прежде чем успеваю произнести какую-то ерундовую отговорку, задняя дверь распахивается, и входит отец с охапкой продуктов. Его взгляд проходит между нами, и он задерживается в дверном проеме, как будто боится ступить на минное поле.

— Что... происходит? — спрашивает папа.

— Очевидно, некто Монро оплачивает услуги моей сиделки, — говорит ему мама, хотя ее внимание приковано ко мне.

Папа кладет продукты на столешницу, оставляя их, чтобы самому осмотреть улики.

— Я не могла дозвониться до Адрианы, — говорит мама. — Поэтому позвонила ее маме. Она сказала, что тебя там не было, что они были в Чикаго на девичнике в эти выходные. На самом деле, она сказала мне, что не видела тебя несколько недель.

— Шеридан, это правда? — спрашивает папа, как будто у него есть хоть какое-то право уличить меня во лжи.

Мой желудок сжимается. Впервые в жизни два разочарованных взгляда приковывают меня к земле. Я больше не зеница их ока, я — ливень, испортивший их прекрасный пикник.

— Я так и знала, — говорит мама. — То, как ты ходишь здесь со звездами в глазах, наносишь дополнительный слой блеска для губ, завиваешь волосы. Я догадывалась, что ты влюблена в какого-то парня, но никогда за миллион лет не подумала, что это будет Монро.

Отвращение окрашивает ее тон.

Отец снова изучает заявление, зажав рот рукой.

— Шеридан, что ты наделала? Почему он платит за это? В какую переделку ты нас втянула? Он шантажирует тебя? У него есть что-то, что он...

— Нет, — говорю я.

— Тогда объясни это, — мама поднимается со стула, но тут же падает обратно.

— Ты накручиваешь себя, — говорит ей папа. — Пожалуйста, постарайся сохранять спокойствие. Шеридан нам все расскажет, а потом мы во всем разберемся.

Я беру для мамы стакан воды и одну из ее «успокоительных» таблеток и кладу их перед ней. Если она так реагирует сейчас, что будет, когда мама узнает правду? Что я люблю его? Что я хочу быть с ним?

— Я звоню доктору Смитсону, — говорит папа. — Я думаю, у нее опять приступ. Ты останешься здесь с ней.

Я кладу руку ей на плечо.

— Все не так плохо, как ты думаешь, мама. Клянусь.

Ее глаза затуманиваются, становятся расфокусированными.

— Доктор хочет, чтобы она приехала, — говорит папа, когда возвращается из соседней комнаты. — Немедленно.

Мы помогаем маме сесть в машину и едем в тишине, не произнося ни единого слова за всю поездку. Зная моего отца, он готовит свою лекцию в голове, приберегая ее для того момента, когда мы останемся одни и это не услышит мама. Мы не можем рисковать, расстраивая ее еще больше.

Отец может разочароваться во мне, но мама может умереть от разрыва сердца.

Я должна покончить с Августом.

Должна принять раз и навсегда, что я могу любить его, но никогда не смогу быть с ним.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

АВГУСТ

— Может быть, это был шок, — говорю я по телефону, после того как Шеридан вводит меня в курс дела тем же вечером.

Я сижу у бассейна, на том самом стуле, на который она бросила свою одежду в ту ночь, когда пробралась сюда. Грот освещен. Луна полная. И сверчки стрекочут. Но на другом конце моего телефона ситуация плачевная.

Я едва слышу ее. Между гулом больничных автоматов, возле которых Шеридан стоит, и тихим тоном ее голоса, как будто боится, что ее застанут за разговором со мной.

— Это мое мнение, — говорит Шер. — Это был шок. Мама была потрясена тем, что ты платишь за ее сиделку, что я общаюсь с тобой — и она не знает и половины того, чем мы занимались.

— Может быть, когда мама успокоится, ты сможешь поговорить с ней о нас? Может быть, в следующий раз это будет не таким сильным шоком? Раз уж она уже имеет какое-то представление?

— Я не хочу проверять эту теорию.

Я не виню ее. Я бы чувствовал то же самое, если бы это была моя мать.

— Я имела в виду то, что сказала раньше, — говорит Шеридан. — Я люблю тебя. Но я никогда не смогу быть твоей, ясно? Не в этой жизни. — Ее голос ломается. — Может быть, мы попробуем в следующей. Может быть, тогда мы не будем врагами?

Шеридан усмехается, как будто знает, насколько нелепо звучит, как будто это может смягчить слова, которые сокрушают мою душу.

Но я проживу тысячу жизней, если это означает, что я смогу провести с ней хотя бы одну из них.

— Мне нужно идти, — ее голос сломлен. Как и мой мир. — Прощай, Август.

Я отказываюсь говорить «прощай».

— Прощай, Август, — говорит она снова, чуть громче, словно думает, что я не услышал ее в первый раз.

Но я не могу. Я не могу повторить это. Это не прощание. Я не позволю.

— Пожалуйста, не делай этого. Не делай это тяжелее, чем есть, — ее голос — шепот в миллионе миль от меня.

Шеридан вдыхает. Бормочет какую-то долю слова, как будто собираясь сказать что-то еще.

Но потом связь прерывается.

Может быть, Шер думала, что я буду спорить или скажу что-то, что только ухудшит ситуацию.

— Август, — голос моего отца крадет у меня мгновение и укрепляет мой фасад. — С кем это ты только что разговаривал?

— Ни с кем, — говорю я.

— Это случайно не была дочь Рича Роуза, не так ли? — он садится в кресло рядом с моим и откидывается назад. — Ты можешь рассказать мне. Я все равно все об этом знаю. Гэннон выпустил кота из мешка.

Чертов Гэннон.

Он раскрыл мой блеф. Он знал, что угроза Кассандры — чушь собачья. Хотя если бы это было правдой, и у меня были бы доказательства, я бы бросил его предательскую задницу под автобус так чертовски быстро...

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют, а кровь становится ледяной.

— Вообще-то я надеялся, что у меня будет шанс встретиться с ней на днях, — он закидывает руки на свою толстую шею. — Итак... какие у тебя намерения в отношении нее?

Я поднимаюсь. У меня нет сил для его выуживания информации.

— Ладно, хорошо. Не отвечай мне, — говорит он. — Но знай, что ты не должен сдерживаться по моей просьбе. Если, конечно, тебе нравится эта девушка.

Я кладу руки на бедра, изучая его. Я давно понял, что любой разговор с моим отцом требует, чтобы ты всегда был на шаг впереди него, что может быстро стать утомительным, если ты не будешь осторожен.

— Я думал, ты ненавидишь Роуз, — говорю я.

Отец смеется, поправляя свой шезлонг.

— Когда-то давно я ненавидел землю, по которой они ходили, и воздух, которым они дышали. Но, честно говоря, Август, у кого есть время на все это? Прошлое осталось в прошлом. Что хорошего в том, что мы продолжаем злиться на то, что не можем изменить?

— Я просто никогда раньше не слышал, чтобы ты так говорил. Годами ты только и делал, что говорил о том, как уничтожить Рича за то, что он сделал...

— Людям позволено меняться, — он надувает грудь, как будто я должен знать лучше, и не задавать ему вопросы. — Держать обиды вредно для здоровья. Может, это хороший способ зарыть топор войны? И черт возьми, если ты когда-нибудь женишься на этой девушке, это будет мощный пиар, это уж точно.

Я закатываю глаза. Неизбежно мысли отца всегда возвращаются к бизнесу и к тому, как он может извлечь из этого какую-то выгоду.

— Так ты простил Рича за то, что он сделал?

Он втягивает влажный воздух.

— Когда случается трагедия, Август, первое, что делают люди, это показывают пальцем. Мы хотим разобраться во всем этом. И в то время Рич имел наибольший смысл, учитывая наше прошлое и некоторые особенности произошедшего. Но в конце концов, ему так и не было предъявлено обвинение, потому что не было достаточно улик. Никто не смог доказать это.

Я задерживаю дыхание, когда неверие омывает меня, обжигая жаром.

— Полагаю, я клоню к тому, — продолжает отец, слегка пожимая плечами, — возможно, я был неправ.

Я никогда не слышал, чтобы мой отец признавал, что он в чем-то ошибался... никогда.

— То есть ты хочешь сказать, что если я буду с ней встречаться, ты не собираешься лишать меня наследства, наказывать меня или что-то в этом роде...

Мой отец хихикает, его живот подпрыгивает, а его девственно белые зубы почти светятся в темноте.

— За кого ты меня принимаешь? За монстра? Да ладно, ты же мой сын. Все, чего хочет отец, это чтобы его ребенок был счастлив. Если она делает тебя счастливым, сынок, то, во что бы то ни стало, не позволяй мне встать на пути к этому.

— Хорошо, детка, я готова, — кричит Кассандра позади нас. — О! Не знала, что мы не одни.

На моих глазах она хватает полотенце из кабинки и оборачивает его вокруг своего стройного, загорелого тела.

Я даже не хочу знать...

Направляясь внутрь, позволяю словам отца играть в моей голове по кругу всю ночь, рассматривая их со всех сторон.

Люди могут меняться — я тому живое доказательство.

Но это разворот на сто восемьдесят.

Тем не менее, это шаг в правильном направлении. Если мой отец готов двигаться вперед, может быть, Роуз тоже подумают о том, чтобы сделать то же самое. Если бы они могли уделить мне хоть минуту времени, они бы увидели, что я сын своего отца, но я не мой отец.

Лежа в постели, перечитываю старые сообщения от Шеридан. И прежде чем заснуть, отправляю ей сообщение.

Я: Шер, позвони мне, когда проснешься. У меня важные новости.

Сообщение доставляется, но так и остается непрочитанным. Уверен, что она спит. Прошел чертов день.

Я засовываю телефон под подушку и закрываю глаза, погружаясь в дремоту с тем, чего у меня не было час назад... надеждой и неумолимой решимостью похоронить прошлое, чтобы Шеридан Роуз стала моим будущим.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ШЕРИДАН

Завтра я уезжаю.

Складываю последнюю одежду и запечатываю пластиковую сумку. Мне удалось втиснуть все свои вещи в пять коробок, не считая вентилятора и случайных вещей, уже упакованных в машину.

Отец стучит в дверь. Он все еще не ответил на мои вопросы, заданные на днях, и мы не совсем в хороших отношениях, но ради мамы стараемся держаться радушно.

— Твоя мама отдыхает, — говорит он. — Мона уже в пути.

Я клянусь, мама вернулась домой из больницы более измученной, чем когда поступала в нее.

— Хорошо, — я не встречаюсь с ним взглядом. Я все еще не могу смотреть на него.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я завтра поехал за тобой туда? — спрашивает он. — Немного грустно, что я не смогу помочь своей дочери поступить в колледж.

— Это будет пустая трата бензина, если ты проедешь весь этот путь, чтобы помочь мне перенести пять коробок...

— Я не смотрю на это с такой точки зрения, — отец присаживается у изножья моей кровати, плечи опущены, выглядит более костлявым, чем обычно.

Я не знала, что он похудел. Наверное, я многого не замечала в нем в последнее время...

Папа смотрит, как я складываю коробки в углу. Мне нечего ему сказать.

— Это... из-за него? — спрашивает отец минуту спустя.

— Ты можешь назвать его имя.

Он колеблется.

— Я знаю, что ты не понимаешь. И я не могу винить тебя, Шеридан. Мы многое от тебя скрывали. Мы защищали тебя от многого. Мы думали, что поступаем правильно, и не хотели обременять тебя нашими семейными трагедиями. Сейчас я понимаю, что мы совершили ошибку. Мы должны были рассказать тебе, через что мы прошли, чтобы ты поняла, почему мы держимся подальше от Монро.

— Я читала статьи в мамином альбоме, — я стою к нему спиной, прижав руки к верхней части сумки, и смотрю в окно — то самое окно, через которое не так давно влезал Август. — Я знаю все.

— Ты не знаешь и половины, — говорит отец. — Как этот человек вымазал мое имя в грязи после того, что он сделал с моей сестрой. Его приспешники резали мои шины и изводили твою мать. Годами я не мог доехать до дома из продуктового магазина без того, чтобы за мной не увязалась полиция. И каждый год, в годовщины смерти Синтии и Элизабет Монро, наш почтовый ящик был забит письмами ненависти. И это только мелочи. И я не говорю о саботаже на работе. Однажды Монро пытался заплатить кому-то, чтобы тот подделал тест на наркотики, который я проходил для должности на мясокомбинате. Монро — чистое зло.

— Август совсем не такой.

— И откуда ты это знаешь? Потому что ты провела с ним половину лета? — усмехается отец. — Винсент был моим лучшим другом, Шеридан. С тех пор как мне было восемь лет. И он убил мою сестру и повесил это на меня из злости. Прости, но мне трудно поверить, что Монро способен воспитать порядочного молодого человека, достойного быть с моей дочерью.

Не знаю, что я могу сказать в этот момент, чтобы убедить отца, что знаю сердце Августа и оно не похоже на сердце его отца.

— Ты знаешь, Шер. Ты всегда можешь поговорить со мной о чем угодно. Я знаю, что это было тяжелое лето с твоей мамой, но, если ты захочешь поговорить о чем-нибудь, я здесь. Тебе не нужно убегать...

— Я пыталась поговорить с тобой несколько дней назад.

— Я имею в виду, ты можешь прийти ко мне со всем, что тебя беспокоит.

— Сообщения, которые я видела, определенно беспокоят меня.

У меня нет сил играть с ним в «милую», ходить вокруг да около или заставлять его признаться. Особенно когда он ведет себя так пренебрежительно.

Отец делает тяжелый вдох, сгорбившись и опираясь локтями на колени.

— Я уже рассказала о них двум людям, — добавляю я. — Так что, если с мамой что-нибудь случится, ты будешь первым, на кого они обратят внимание. Ты и Кара.

— Господи, Шеридан, — он зарывается лицом в свои руки. — Ты действительно думаешь, что я причиню боль твоей маме?

— Я не знаю, что и думать... Ты ничего мне не говоришь, кроме того, что это личное и конфиденциальное. По мне, так это очень похоже на интрижку.

— Ты все не так поняла, — отец смотрит на дверь, как будто ожидая, что мама войдет в любую секунду, а потом качает головой. — Послушай. Несколько месяцев назад я потерял работу. Я никому не сказал, даже твоей маме. Я не хотел причинять ей лишний стресс. Это была ерундовая причина, к которой, я уверен, приложил руку Винсент Монро.

Сколько я себя помню, мой отец начинал новую работу, пробивался наверх через пару лет, но его увольняли по какой-то идиотской причине. Он всегда подозревал, что за этим стоит Винсент, учитывая их историю и его склонность сеять хаос, но отец никогда не мог этого доказать.

— В общем, Кара — адвокат, специализирующийся на трудовом праве. Она собирает для меня дело о незаконном увольнении. По крайней мере, пытается. Похоже, они могут урегулировать дело во внесудебном порядке, возможно, в шестизначном диапазоне. Это изменило бы нашу жизнь. Мы могли бы выплатить обе ипотеки, впервые в нашей супружеской жизни водить надежную машину, оплатить все медицинские счета твоей матери, покрыть твое обучение, а остальное отложить на пенсию.

— Прости, но как ты можешь позволить себе адвоката, если ты не работаешь?

— Она делает это безвозмездно — в качестве одолжения для нас. Ты, наверное, была слишком маленькая, чтобы помнить, но Кара была довольно популярна здесь в те времена. Она вроде как смотрела на нас как на родителей, которых у нее никогда не было. Это я подтолкнул ее к получению юридического образования. Видимо, Кара почувствовала, что хочет отплатить, вернуть должок, или типа того.

— Хорошо... — я обдумываю это. — Так если ты не работал последние пару месяцев, куда ты ходил посреди ночи?

— В хижину, — говорит он, имея в виду однокомнатный рыбацкий домик друга семьи на озере Грейстоун. Они всегда давали папе право пользоваться им, и он находился примерно в тридцати минутах езды от города, так что это вполне правдоподобно.

— Так ты просто... тусуешься в хижине всю ночь? Пять ночей в неделю?

— Я не сижу без дела, — говорит отец. — Иногда я занимаюсь ночной спортивной рыбалкой. Иногда читаю книгу. Дремлю. Смотрю старый фильм на VHS. Время проходит достаточно быстро. (прим. спортивная рыбалка, при которой пойманную рыбу отпускают)

— И мама ни о чем не догадывается?

— Нет.

— Почему ты ей не сказал?

— Разве это не очевидно? Она не может справиться даже с малейшим стрессом. Представляешь, как она переживет американские горки судебного процесса? К тому же я не хотел обнадеживать ее, если вдруг ничего не выйдет. У нее было достаточно разочарований в жизни.

— Так почему ты не мог сказать мне?

— У тебя было достаточно забот. Я не хотел, чтобы ты волновалась. Ты уже подумывала о том, чтобы отложить колледж. Если бы ты знала, что я не работаю, я бы ни за что не уговорил тебя уехать.

Он прав. Я бы осталась, взяла бы полный рабочий день в магазине сотовых телефонов и настояла бы на том, что должна вносить свой вклад в доходы нашей семьи.

— Я хочу тебе верить, — говорю я, на мгновение задумавшись.

— Ну ты должна. Это правда.

— Почему ты никогда не говорил мне, что тебя обвиняли в убийстве твоей сестры? Что ты был арестован за это?

Отец складывает руки, сжимая их так, что костяшки белеют.

— Потому что это был один из самых мрачных моментов в моей жизни. И я боялся, что ты никогда не будешь смотреть на меня так же.

— Я бы предпочла услышать это от тебя, чем прочитать в выцветшей газетной статье.

Отец сжимает челюсти.

— В конце концов, я бы тебе рассказал.

Думаю, мы никогда этого не узнаем.

— Теперь, когда я рассказал тебе все, что тебе нужно знать, Шеридан, ты должна рассказать мне, что на самом деле произошло с сыном Винса. Скажи мне, почему он платит за сиделку твоей матери.

Я не могу рассказать ему все.

Просто не могу.

Но я могу рассказать ему сокращенную версию.

— Мы познакомились этим летом, — я ковыряю оторвавшуюся нитку в ковре. — И мы поладили. Я сказала, что беспокоюсь о маме, что ей может понадобиться помощь, пока меня не будет... он предложил.

Папа проводит ладонями по своим бедрам, расстроенный, не в силах посмотреть в мою сторону. Он не дурак. Я уверена, что он понял мою историю. В этой жизни ничто не достается даром.

— Мы действительно нравимся друг другу, — добавляю я, держа голову высоко поднятой, а голос кристально чистым. — Он хороший человек. Он не такой, как его отец. Может быть, если бы ты встретил его, ты...

Отец обрывает меня взмахом руки, поднимаясь.

— Я услышал достаточно.

— Что?

— Я никогда не встречусь с ним, и ты никогда не должна с ним общаться, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Ты понимаешь?

Я хочу сказать ему, что это неправильно, что они все еще используют Мону. Что он не имеет права ненавидеть Августа и одновременно пользоваться им. Но я уверена, что он откажется меня выслушать. И в итоге больше всех пострадает мама.

Я тоже поднимаюсь.

— Нет, папа. Я не понимаю тебя. Если бы ты мог просто...

— Это не обсуждается, — он идет к моей двери. — Мы не общаемся с Монро. Вот как оно есть. И так будет всегда.

Он делает паузу.

— Худшее, что ты можешь сделать, это принять деньги от одного из них. Как только ты окажешься у них в кармане, ты будешь должна им всю жизнь.

Я складываю руки.

— С Августом все не так.

— Теперь ты так думаешь, — он направляется к двери. — Покончи с этим. Немедленно. И никогда больше не говори о нем. Ты поняла?

Его слова пронизывают комнату ледяным холодом, и человек, произносящий их, совсем не похож на отца, который вырастил меня.

У меня пересыхает во рту, и я заставляю себя сглотнуть, держа голову высоко поднятой.

— Уже.

— Хорошо. А теперь извини меня, это были тяжелые дни. Я собираюсь пойти проведать твою мать. А тебе нужно немного отдохнуть. Утром тебе нужно ехать.

Он закрывает дверь, и я падаю на кровать, ложусь на живот и утыкаюсь щекой в плоскую подушку, уставившись в стену.

Мой телефон звонит на тумбочке, я тянусь к нему.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Пожалуйста, позвони мне, Шер. Я уезжаю завтра. Мне нужно тебя увидеть.

Август пишет смс уже несколько дней, говорит, что должен сказать мне что-то важное и хочет сказать лично, но я игнорирую его, потому что знаю, как это произойдет. Он вернет меня обратно, и это сделает все в десять раз сложнее, чем есть. Я уже сказала ему то, что должна была. И я уже попрощалась. Чем скорее Август смирится с нашей судьбой, тем скорее мы оба сможем жить дальше, на что бы это ни было похоже.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я скучаю по тебе.

Со слезами на глазах я пишу ему ответ.

Это будет последний раз.

Я: Я тоже скучаю по тебе. Но я не могу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

АВГУСТ

Занятия начнутся через четыре минуты.

Я занимаю место в дальнем углу аудитории, пахнущей маркерами для белой доски и дезодорантами для тела, и открываю ноутбук. Это странно — присутствовать на уроке. Делать заметки. Делать настоящую домашнюю работу. Но это очень нужное отвлечение, потому что, если я не занят учебой, я одержим Шеридан.

Прошло две недели с тех пор, как я видел ее... целовал ее... говорил ей, что люблю.

Две недели прошло с тех пор, как Шеридан попрощалась.

Каждый вечер я проверяю ее аккаунты в социальных сетях в надежде, что Шеридан что-нибудь напишет, хоть что-нибудь. Но там все те же старые фотографии с прошлого года. Меня убивает то, что я не знаю, чем она занимается. Как Шер адаптируется к жизни в общежитии. Ходит ли она на вечеринки... или общается с парнями.

Хотел бы я сказать ей, что сменил специализацию — с бизнеса на архитектуру программного обеспечения — из-за нее. Впервые в жизни я действительно хочу заниматься чем-то стоящим. Я не хочу учиться тому, как сделать богатые корпорации еще богаче — я хочу изменить жизнь людей к лучшему. У меня есть идея программного обеспечения, которое сделает бег более безопасным для бегунов, в частности, приложение, которое распознает, если пользователь ударился или упал. Оно бы немедленно отправило звонок в 9-1-1, а также сообщило бы точное местоположение пользователя.

Я все равно подумал о том, чтобы рассказать ей об этом по смс, в попытке завязать разговор. Но последнее, что она мне прислала: «Я тоже скучаю по тебе. Но я не могу».

Все сообщения, которые я отправлял ей с тех пор, остались без ответа.

Мой профессор занимает место на трибуне внизу, подключая свой ноутбук к огромному экрану. Девушка с волнистыми светлыми волосами и полными губами проскальзывает в дверь как раз в тот момент, когда гаснет свет. Мой желудок на секунду переворачивается... но это не она.

Такого бы не случилось.

Не может быть.

Мой разум всегда играл жестокие трюки, но в последнее время он стал чертовски жестоким.

Девушка находит последнее свободное место рядом со мной, и через несколько секунд меня окутывает облако малинового дезодоранта для тела.

Копаясь в своей сумке, она случайно задевает меня локтем.

— О Боже, мне так жаль, — наклоняется девушка и шепчет. — Я не могу найти чертову ручку.

Потянувшись вниз, достаю из сумки запасную и протягиваю ей, не отвлекаясь от лекции. Через сорок минут включается свет, и все собирают вещи.

— Держи, — блондинка возвращает мне ручку вместе с листком бумаги.

Я разворачиваю записку — ее имя и номер.

Когда я поднимаю глаза, девчонка уже ушла.

Выходя, сминаю листок и выбрасываю его в мусорное ведро.

Не интересно.

Я уже не тот мужчина, каким был раньше, даже близко не тот.

Все, чем я являюсь... принадлежит ей.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ШЕРИДАН

— Мне очень жаль, но я не могу пойти сегодня, — я стираю вишнево-красную помаду с лица и собираю волосы в низкий хвост, смотрю на свое отражение в зеркале и вижу, что на меня смотрит самая грустная девушка в мире.

— Что? Как так? — говорит моя подруга Стейша, на другом конце провода. — Я буквально сейчас еду за тобой.

Не знаю, о чем я думала, когда сказала, что пойду с ней на вечеринку в «Бекслер».

На самом деле, я лгу. Я точно знаю, о чем думала: что где-то в университетском городке, среди пятнадцати тысяч студентов, я смогу мельком увидеть Августа. Сценарий, который я себе представляла, был примерно таким... Я увижу его, возможно, с другой стороны улицы. Он не заметит меня, потому что не будет меня искать. Может быть, он будет болтать по телефону, строя планы на выходные. Или, может быть, будет сидеть на скамейке на автобусной остановке, быстро выполняя домашнее задание, затерянный в своем собственном мире.

Я лишь хотела убедиться, что с ним все в порядке. Что Август двигается дальше. Что у него все хорошо.

Но когда я начала собираться сегодня вечером, подумала о другом сценарии: столкнуться с ним на вечеринке с другой девушкой. Мы двое смотрим друг на друга через всю комнату, пока он целует красивую брюнетку в толстовке «Бекслер».

Я хочу, чтобы Август был счастлив. Он этого заслуживает.

Но я не смогу вынести этого зрелища. Не сейчас. Не сейчас, пока все еще больно. Не сейчас, когда я все еще скучаю по нему так сильно, что это причиняет физическую боль в виде болей в животе, снов, настолько ярких, что я просыпаюсь в слезах, и тяжести в груди, которая перехватывает дыхание, когда я меньше всего этого ожидаю.

В течение трех недель после того как я попрощалась с ним, Август писал мне каждый день.

«Я скучаю по тебе...»

«Мне нужно поговорить с тобой...»

«Когда мы сможем снова увидеться?»

«Я люблю тебя, Розочка...»

Но однажды сообщения просто... прекратились. И я знала, что так и будет. Наверное, Август устал биться головой о стену и ничего не добиваться.

Или, может быть, он встретил кого-то...

Снова и снова я ловила себя на том, что набираю что-то, только чтобы удалить все и выключить телефон, чтобы избежать дальнейшего искушения. Общение с ним — это игра с огнем, гарантированный способ обжечься, а я все еще не оправилась от последнего раза.

— Шер, пожалуйста? — Стейша включает громкую связь, и еще несколько девушек вступают в разговор. Мы все ходим на один и тот же урок базовой анатомии по вторникам и четвергам, все мы из разных частей Миссури, и мы все стали близки. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста?

Я никогда не была замкнутой, но эти девушки стали моим спасением в этом семестре. У меня никогда нет планов на выходные, а хороший отвлекающий маневр — это всего лишь телефонный звонок или смс в любое время, когда они мне нужны.

Я хочу пойти.

Но это плохая идея.

Ничего хорошего из этого не выйдет.

Только похмелье и разбитое сердце.

— Я не очень хорошо себя чувствую, девчонки.

Это правда. Мой желудок весь вечер сводило в узлы при одной только мысли о встрече с Августом. Добавьте в это уравнение немного дешевого пива, и мне будет совсем паршиво.

— Я говорила тебе не есть суши из общепита, — говорит Стейша. — Надо было слушать.

Я смеюсь.

— Да. Наверное, это из-за суши...

— Ты уверена, что не можешь пойти с нами? — она пытается в последний раз.

— Я позволю тебе ехать впереди и выбирать все песни, — вклинивается Хэдли.

— Заманчиво, но я все равно откажусь, — я вынимаю из контейнера салфетку для макияжа. — Девчонки, веселитесь без меня, хорошо?

Меня встречает симфония стонов и нытья, а Стейша обещает позвонить мне завтра и рассказать обо всем.

На долю секунды задумываюсь о том, чтобы передумать, потому что какова вероятность того, что я столкнусь с ним? Один к пятнадцати тысячам?

Я заканчиваю звонок, снимаю джинсы и майку и переодеваюсь в пижаму — пижаму, которая, как оказалось, была на мне в ту ночь, когда Август пробрался в мою комнату.

Плюхнувшись на свою кровать в общежитии, беру ноутбук и открываю Netflix. Нажав на документальный фильм про осьминогов, устраиваюсь на подушке... и беру Red Vine из пакета в ящике тумбочки.

Может быть, я такая же сумасшедшая, как и он.

Это трагедия, насколько мы были идеальны друг для друга.

И это душераздирающе, что все, что осталось — это воспоминания о звездном лете и красная лакрица.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

АВГУСТ

Я засовываю руки в куртку и бреду по тротуарам городка, пока не замечаю свою машину на переполненной парковке.

Мне нужно выбраться отсюда.

Мне нужен воздух. Мне нужно сменить обстановку. Если останусь в этом чертовом пузыре без Шеридан еще на минуту, я умру.

Десять минут спустя я выезжаю на съезд в сторону общественного колледжа Бриардейл. Это час езды от «Бекслера», и у меня нет намерений искать ее. Я просто хочу быть в той же стратосфере, что и она, дышать тем же кислородом, любоваться теми же видами... что угодно, лишь бы чувствовать себя ближе к Шеридан.

Из моих колонок играет Led Zeppelin — та самая песня, которой она подпевала несколько месяцев назад, на том самом сиденье, которое пустует рядом со мной. Я прибавляю громкость, костяшки пальцев белеют на руле.

Это безнадежное, беспомощное чувство чуждо мне, и я никогда не жалел себя, но не знаю, сколько еще смогу выдержать.

Моя жизнь без Шеридан — это бесконечная пустота.

Бесконечное колесо из занятий в колледже, пивных попоек и бессмысленного однообразия.

Откинув голову назад, я представляю, о чем бы мы говорили в этот момент. Возможно, о колледже. Планах на выходные. О том, как сильно мы скучаем друг по другу. Иногда помогает притвориться, что мы никогда не расходились. И, возможно, в какой-то параллельной вселенной мы все еще вместе. У нас все получилось. С каждым днем мы любим друг друга все сильнее и сильнее.

Я с головой погружаюсь в очередной фантастический разговор, когда радио вырубается и на дисплее мелькает имя Сорена. Я прочищаю горло, сажусь прямо и нажимаю на зеленую кнопку.

— Привет, — говорю я.

— С днем рождения...

Там, где он находится, очень шумно. Я едва слышу его за всей этой суматохой на заднем плане. Кто-то кричит.

Выдыхая, быстро говорю:

— Спасибо.

Я совсем забыл, что сегодня мой день рождения.

— Ты празднуешь? — спрашивает он, перекрикивая шум.

Я осматриваю пустое шоссе и усмехаюсь.

— По-своему.

— Сегодня вечером я выпью рюмку в твою честь, — говорит Сорен с усмешкой. У нас нет традиций, но если бы они были, это могло бы быть самым близким к ним. — Когда-нибудь я приеду лично, и мы сможем сделать это вместе.

— Не переживай.

Сорен прикрывает трубку, его голос на секунду затихает, пока он говорит с кем-то еще.

— Извини за это, — возвращается к разговору Сорен. — Хотел узнать, есть ли у тебя планы на День благодарения. На той неделе мы выступаем в восточной части тура... играем на Мэдисон Сквер Гарден. Я могу вылететь за тобой, если ты хочешь провести с нами неделю?

Я гастролировал с его группой один раз пару лет назад, и, честно говоря, одного раза было достаточно. Их вечеринки делают мои похожими на детский парад с клоунами и воздушными шарами. Мне потребовалось две недели, чтобы прийти в себя. И будь я проклят, если когда-нибудь снова окажусь на расстоянии футбольного поля от Everclear. (прим. Торговая марка ректификованного спирта. Доля спирта в Everclear составляет 95%, что позволило ликёру попасть в книгу Гиннеса. Ликёр Everclear ещё называют «дьявольская вода». При таком большом проценте спирта в напитке отсутствует ярко-выраженный спиртовой вкус и запах)

— Спасибо, но не нужно, — говорю я.

Сорен на секунду замолкает.

— Ты в порядке, чувак?

— Да? А почему бы и нет?

— Ты просто кажешься... не знаю... грустным, что ли, — говорит Сорен. — Сейчас сколько, девять часов, где ты находишься? В пятницу? И ты один? Это какая-то хрень. Дело в какой-то цыпочке, не так ли?

Шеридан вряд ли какая-то цыпочка.

Но Сорен не поймет.

А у меня нет сил объяснять все это.

— Просто устал, — говорю я.

И это не полная ложь. Я устал. Устал просто существовать, пока все вокруг живут своей жизнью, а я топчусь на месте. Если бы я мог щелкнуть пальцами и вывести себя из этого состояния отчаяния, я бы это сделал.

Но я не могу — я застрял на ней.

— Как ее зовут? — спрашивает он, видя меня насквозь. — Эту цыпочку.

— Ты ее не знаешь.

— Очевидно, — говорит Сорен. — Это та самая, которую ты собирался привести на мое шоу прошлым летом?

Я сказал ему, что она заболела. Неубедительное, банальное оправдание.

Вздохнув, я говорю:

— Да. Та же девушка.

— Ну, черт, — говорит Сорен с выдохом. — Мне нужно идти на саундчек, но мое предложение остается в силе. Потусуйся с нами, если хочешь немного отдохнуть. А если нет, понимаю. Я помню. Я прошел это. Я до сих пор иногда думаю. И, черт возьми, каждая песня на моих последних трех альбомах так или иначе была о ней. Самый большой страх, что я женюсь на ком-то другом, но увижу ее лицо в день свадьбы. Они остаются с тобой, чувак. Эта первая любовь. Это рай и это ад.

Указатель впереди говорит мне, что выезд из Бриардейл находится в семнадцати милях.

— Спасибо за ободряющую речь, — говорю я, слегка посмеиваясь. Если отбросить неловкость этого момента «сближения», приятно знать, что я не одинок.

— Ладно, мне пора идти. Береги себя. Выпей чего-нибудь вечером, ладно? Сними напряжение. И я всегда здесь, если понадоблюсь, — говорит Сорен. — И Август? Надеюсь, ты найдешь девушку. Честно говоря, зная тебя... так и будет.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ШЕРИДАН

— Стейша, — я хватаю ее за руку под столом в местном кафе-суши. — Ты не сказала мне, что это двойное свидание.

— Конечно, — ухмыляется Стейша, когда ее парень и его друг проходят от входной двери к нашей кабинке. — Иначе ты бы не пришла...

Подруга поднимается со своего места и обнимает своего парня, Брайана. Они встречаются всего несколько недель, а уже эксклюзивны, неразлучны и влюблены. Я рада за нее, правда, но каждый раз, когда вижу их вместе, мое сердце немного разрывается.

Это могли быть мы...

— Шеридан, это мой сосед по комнате, Диллон, — говорит Брайан.

Диллон протягивает руку и сверкает мегаваттной улыбкой с двумя идеальными ямочками. Его волосы недавно пострижены, зачесаны назад с помощью геля, и он одет так, словно собирается на собеседование.

Когда-то давно он был бы в моем вкусе... чистый, элегантный.

Стейша и ребята заходят в кабинку, и я готовлюсь к ночи светских бесед и неловких разговоров.

— Так ты учишься на медсестру? — спрашивает Диллон. — Как Стейша?

Я киваю, потягивая воду со льдом.

— Так мы и познакомились.

— Круто, — говорит он с излишним энтузиазмом. — Я изучаю бухгалтерский учет. Надеюсь когда-нибудь стать корпоративным бухгалтером. Я нацелился на компанию из списка Fortune 500.

Я подавляю зевок.

Мне следовало бы остаться в пижаме и пораньше лечь спать, но Стейша целый час трещала по телефону и умоляла меня заказать суши. Мы были на полпути, когда она сказала мне, что Брайан присоединится к нам, что было бы прекрасно, если бы они не подстроили мне неожиданное двойное свидание вслепую...

И я понимаю.

Это весело, когда друзья встречаются с друзьями своих парней.

И Диллон симпатичный, но он не Август.

— У тебя есть братья или сестры? — спрашивает Диллон. Я внутренне сжимаюсь.

— Единственный ребенок, — я открываю свое меню. — А у тебя?

— Пять сестер, — отвечает он с широкой ухмылкой.

— Извини, парень. Звучит ужасно, — Брайан пихает его локтем, поддразнивая. — А я думал, что иметь одну сестру достаточно плохо.

— Ты из Мередит Хиллз, верно? — спрашивает Диллон.

Это почти как если бы он погуглил меня и следил за моими социальными сетями по дороге сюда...

— Да. Когда-нибудь слышал об этом месте? — я переворачиваю меню и переключаю свое внимание на него, пытаясь выглядеть заинтересованной из простой вежливости.

Это жестоко.

— Мои бабушка и дедушка жили в Спрингдейле, — говорит он, имея в виду маленький старинный городок, в котором мы с Августом однажды провели один прекрасный день вместе. — Я знаком с этой местностью.

Наш официант прерывает этот болезненный разговор с безупречной своевременностью, и я использую паузу в разговоре, чтобы отлучиться в дамскую комнату.

— Я пойду с тобой, — говорит Стейша.

Она идет за мной, и как только мы оказываемся за закрытой дверью, берет меня за руку.

— Ну что? Что ты думаешь?

Я занимаю последнюю кабинку слева.

— Мне кажется, что он проводит со мной собеседование на должность своей девушки.

— Мне кажется, ты ему нравишься, — говорит Стейша, игнорируя меня. — Я могу сказать. То, как он смотрит на тебя... ни разу не отвел от тебя глаз. Ты заметила, он заказал то же самое, что и ты?

— Я не думаю, что это что-то значит... всем нравятся роллы «Калифорния»... — я заканчиваю и встречаю ее у раковины.

— Но пока что он тебе нравится? Например, как ты думаешь, есть ли в нем потенциал? — ее покрытые тушью ресницы трепещут от надежды. — Вы бы так мило смотрелись вместе.

Я намыливаю руки и встречаю ее взгляд в отражении.

— Он милый.

Но он слишком... незамысловатый. У Августа была глубина и многослойность. Он был человеком, состоящим из тысячи деталей. Диллон безэмоциональный — на него приятно смотреть, но больше там ничего нет.

— Ты, кажется, не в восторге от него... — Стейша прикусывает нижнюю губу и заправляет свои темные волосы за уши. — Мне жаль.

— Нет, нет, — я обнимаю ее. — Все в порядке. Ты хотела как лучше. Он просто... не для меня.

— Ты все еще зациклена на том парне? — спрашивает она.

Я вкратце рассказала ей и девочкам об Августе, дав им крайне сокращенную версию событий. У нас была интрижка. Мы расстались перед отъездом в колледж. С тех пор мы не общались. Но Стейша не знает и половины того, что произошло. Это никогда не казалось уместной темой для разговора, и идея вернуться к событиям прошлого лета была сродни тычку скальпелем в оголенный нерв.

— Как его звали? — ее брови сходятся. — Аттикус? Атлас?

— Август, — я произношу его имя вслух впервые за несколько месяцев... и это больно. Это физически больно, как будто кто-то взял тупой нож и провел им по моей душе прямо по центру. Сменив тему, пока она не привела меня на эмоциональный путь, говорю: — Мы должны вернуться туда...

Последнее, чего хочу, это чтобы Диллон подумал, что я здесь говорю о нем, анализирую все, питаю надежды. Не хотелось бы создать у него неправильное впечатление.

Он очень хороший парень.

Но он не Август.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

АВГУСТ

Впервые за много лет я приезжаю домой на каникулы в День благодарения. Но я здесь не для того, чтобы участвовать в семейных традициях, поскольку у нас их нет. А папа и Кассандра уехали куда-то в тропики — на Таити, Фиджи или еще куда-то.

В доме темно и пусто, как в день моего отъезда.

Я бросаю свою сумку на кровать, на то самое место, где Шеридан отдалась мне несколько месяцев назад. Затем беру ключи и возвращаюсь к машине. Через пятнадцать минут я уже на улице Шеридан.

Ее маленький синий «Ниссан» не видно ни на улице, ни на подъездной дорожке.

Оттуда я направляюсь к магазину сотовой связи, на случай, если Шеридан приехала домой и решила взять смену. Припарковавшись у входа, глушу двигатель и направляюсь внутрь, потому что в любом случае мне нужно запасное зарядное устройство, так как свое я оставил в Бекслере.

— О, привет, незнакомец, — Адриана подходит ко мне, как только я ступаю на порог. Уверен, что она видела, как я пришел. — Давно не виделись.

Я сканирую магазин в поисках секции зарядных устройств.

— Мне нужно зарядное устройство.

— Конечно, — она показывает мне на дальнюю стену. — Встретимся на кассе, когда выберешь.

Через минуту я достаю бумажник из кармана на кассе.

— Сегодня здесь тихо, — говорю я, когда Адри пробивает.

— Да. До «черной пятницы» все как-то затихает. Все ждут большой распродажи. Хорошо, что ты пришел сегодня, а не после Дня благодарения. А то у нас была бы очередь за дверью, — Адри постучала своими длинными ногтями по прилавку. — Двадцать пять пятьдесят шесть — это твоя общая сумма.

Я протягиваю ей свою карточку.

— Ты общаешься с Шеридан?

Адриана приподнимает брови, но не выглядит удивленной. На самом деле, она почти ухмыляется, как будто ждала этого вопроса.

— Мы иногда разговариваем, да, — говорит она.

— Как она?

Адри вставляет мою карту в считывающее устройство.

— Отлично. Она кажется счастливой.

Моя грудь горит.

— Хорошо. Рад за нее. Может, передашь ей «привет» от меня в следующий раз, когда будешь с ней разговаривать.

Адриана протягивает мне квитанцию и ручку.

— А может, ты сам ей скажешь? Она будет дома в следующем месяце на Рождество. Кажется, у нее три или четыре недели отпуска, я не помню. Шеридан собиралась приехать домой на этой неделе, но ее родители решили поехать туда на пару дней.

Приятно слышать.

— Да, но я не думаю, что она хочет меня видеть, — я убираю зарядное устройство со стойки и кладу его в карман пальто.

— Август, — смеется она, наклонив голову и положив руку на бедро. — Когда это тебя раньше останавливало?

Я фыркаю. Адри права. Но сейчас все по-другому. Раньше мне было наплевать на нее. Все, что имело значение, это то, чего я хотел. Любая боль или замешательство, которые я причинял ей, были побочным ущербом и меня не касались.

Но в последние несколько месяцев она ясно дала мне понять, что хочет этого.

Я могу не соглашаться с этим, но я должен уважать это — потому что я люблю ее.

— Послушай, — наклоняется ко мне Адри, говоря низким голосом, несмотря на то, что нас здесь только двое. — Я не должна говорить тебе об этом. Но она спрашивает о тебе каждый раз, когда мы разговариваем.

— Что?

— Да. Шеридан спрашивает, видела ли я тебя в городе, слышала ли, чем ты занимаешься, — говорит Адри. — Она скучает по тебе. И честно говоря, по тому, как Шеридан говорит, я думаю, что она все еще любит тебя — просто боится признаться в этом, понимаешь? Из-за всего.

— Я сейчас вернусь.

Секунду спустя я сижу на переднем сиденье, нацарапывая записку на листке блокнота.

Я складываю его пополам дважды и иду обратно.

— Мне нужно, чтобы ты передала это Шер, когда увидишь ее в следующий раз, — говорю я Адриане. — Ты можешь сделать это для меня?

Она опускает темный взгляд на письмо.

— Да. Я могу это сделать.

Адри засовывает записку в задний карман.

— Август? — я уже на полпути к двери, когда она окликает меня по имени.

Я останавливаюсь.

— Да?

— Надеюсь, у вас все получится.

Положив руку на дверь, киваю.

— Получится.

Потому что я не откажусь от нее.

Ещё нет. Не сейчас. Никогда.

ГЛАВА СОРОК

ШЕРИДАН

В доме моих родителей пахнет как в зимней стране чудес. Как только я переступаю порог, меня встречает восхитительный коктейль из имбирных пряников, корицы, тыквы и сахарного печенья. Папа, очевидно, печет на славу...

— Привет, — машу я ему рукой, ставя сумку у двери.

Я не была дома весь семестр. Я сказала родителям, что была занята занятиями и клиническими исследованиями, но это было не совсем так. Хотя я прожила всю свою жизнь в Мередит Хиллз, все, о чем это напоминает мне сейчас, — это то единственное, душераздирающее лето.

И он.

Я не была готова вернуться.

Но я не могла отмазаться на зимние каникулы.

— Привет, малыш, — папа снимает рукавицы и кладет их на плиту, прежде чем обнять меня. — Мама в гостиной. Она не может дождаться, чтобы увидеть тебя.

Я направляюсь в соседнюю комнату и останавливаюсь на месте, увидев огромное дерево, которое занимает треть нашей крошечной гостиной и загораживает все переднее окно.

— Ух ты, — говорю я маме, пока она двигает и маневрирует рождественскими украшениями, идеально распределяя их. У нее хороший день. Папа сказал, что в последнее время у нее их много. А врачи считают, что ее болезнь Гийена-Барре отступает, поскольку уже несколько месяцев у нее не было приступов и слабости нервов. — Все по-другому... Почему она выглядит так по-другому? Она объемнее, чем я помню.

Мама улыбается, обнимая меня.

— Это потому что она не из начала девяностых.

— О, ты избавилась от старой?

— Эта штука разваливалась на части, и ты это знаешь, — смеется мама, хотя мне даже жаль старое дерево. Она была у нас с самого детства, и эта штука была старше меня. Мои родители купили ее за десять баксов в «Гудвилл». И никогда не могли позволить себе заменить ее — до сих пор.

В прошлом месяце мой отец получил компенсацию. Это не так много, как они надеялись, но этого достаточно, чтобы изменить их жизнь к лучшему. Это, безусловно, изменит ее здоровье в лучшую сторону, это точно. А это уже достаточная компенсация в моих глазах.

— Твой отец сказал тебе, что заберет меня на выходные на Новый год? — спрашивает мама. — Он еще не сказал мне, куда мы едем. Это сюрприз.

Я рада, что родители могут отправиться в путешествие, даже если это всего на пару дней, но эти деньги у них всего месяц, а они уже прожгли в их карманах дыры размером с сигарету. Если они не будут осторожны, то все это будет накапливаться.

— Я тут подумала, мама... — говорю я. — Теперь, когда у вас с папой есть немного лишних денег, может быть, вам стоит взять на себя оплату услуг сиделки на дому? Вернуть Августу его деньги?

Она делает паузу, доставая украшение Санты.

— Это правильный поступок, — говорю я. — Он сделал это только потому, что хотел быть со мной, а ты этого не позволила. Теперь это как-то нечестно, не находишь?

Мама поджимает губы.

— После всего, что эта семья сделала с нашей, я думаю, это более чем справедливо.

— Но Август не имеет к этому никакого отношения.

— Поверь мне, Монро не потеряли ни цента из этих денег. Я сомневаюсь, что Винсент даже знает, что они пропали.

— Все равно это ничего не исправляет.

— Эта семья причиняла нам много горя на протяжении многих лет. Они покушались на наши имена, репутацию, средства к существованию...

— Может быть, просто подумаешь об этом?

Она возится с другим украшением, передвигая его на пару веток.

— Август хороший человек, мама, — добавляю я. — Он добрый. И у него доброе сердце. Мне жаль, что у тебя никогда не будет шанса увидеть это.

Мама поджимает губы, как будто подавляет то, что действительно хочет сказать. Затем делает шаг назад от дерева, чтобы осмотреть свою работу.

— На твоем комоде что-то есть, — ее голос такой низкий, что я почти не слышу ее.

— Что?

— В твоей комнате. На твоем комоде. Там записка для тебя, — она избегает смотреть мне в глаза.

Я мчусь в свою комнату, сердце стучит в ушах, и нахожу сложенный листок из блокнота, который лежит между свечой в ванильной банке и полупустым флаконом духов, которые мне подарили два дня рождения назад.

Развернув его, вижу синие чернила и горстку слов от мужчины, которого я люблю.

Розочка.

В ту ночь, когда я впервые увидел тебя, я шел тебя спасать. Веришь или нет, но я думал, что ты тонешь. Никогда не мог представить, что в итоге меня спасешь ты.

Спасибо, что впервые в жизни показала мне, что такое любовь.

Спасибо, что спасла меня от монстра, которым мне суждено было стать.

Я люблю тебя сейчас. Я буду любить тебя всегда. И если ты когда-нибудь передумаешь, я буду ждать.

—Драгоценный враг

— Как давно это у тебя? — спрашиваю я маму, когда нахожу ее стоящей в дверях. — И как ты ее получила?

— Адриана занесла записку в неделю после Дня благодарения, — говорит она.

Теперь становится понятным, почему мои родители так стремились навестить меня на День благодарения, вместо того чтобы пригласить меня домой. Они, вероятно, полагали, что Август вернется, и, держа меня рядом и за пределами города, сохранят надежный клин между нами.

Несколько недель назад Адри написала мне сообщение о том, что занесла в дом письмо для меня — я предположила, что она имела в виду почтовое отправление, например, старую квитанцию об оплате или налоговый документ с работы. Мне и в голову не пришло, что Адри имела в виду буквальное письмо... никто больше не пишет писем.

— Я просто пыталась защитить тебя, — говорит мама, вздыхая. — Мне не нравится, что он Монро. И я никогда не прощу его отца за то, через что он заставил пройти нашу семью. Но я готова признать, что, возможно, я ошибалась насчет него.

— Не может быть, мама.

Схватив ключи, сумку и пальто, я поспешила к двери.

— Куда ты идешь? — окликает она меня.

— К нему.

Я спускаюсь по вычищенным от снега ступенькам и потрескавшемуся тротуару и забираюсь в свою еще теплую машину.

Два месяца назад я удалила его номер.

Я гуляла с друзьями, выпила слишком много рома и колы и убедила себя, что поступаю правильно. Что если у меня больше не будет его номера, то будет легче, потому что исчезнет искушение написать ему или позвонить.

Когда я проснулась на следующее утро, мне потребовалась секунда, чтобы вспомнить, что я сделала.

Но вместо того чтобы чувствовать себя сильной, меня тошнило от рома и сожаления.

Через пятнадцать минут я уже у кованых ворот особняка Монро, судорожно нажимаю на кнопку звонка.

— Резиденция Монро, чем я могу вам помочь? — пожилой мужской голос приветствует меня через динамик.

— Здравствуйте, я пришла к Августу. Он дома?

— Одну минуту, пожалуйста.

Динамик замолкает на минуту, потом еще на одну. Я уже собираюсь снова нажать на звонок, когда железные ворота расступаются, и впереди ко мне идет мужчина в зеленой куртке, его волосы развеваются на декабрьском ветру.

Я вылетаю из машины так быстро, что оставляю водительскую дверь открытой, и бегу к нему.

Август подхватывает меня на руки, и кружит по кругу.

— Мама передала мне твое письмо, — говорю я.

Его улыбка исчезает, а брови сужаются.

— Как твоя мама получила письмо?

— Адриана подбросила его ко мне домой... и я думаю, мама взяла на себя смелость прочитать его.

Может быть, в этом и был весь смысл Адри — может быть, она знала, что мама прочитает его, и надеялась, что это поможет ей увидеть его в другом свете? Письмо ведь не было запечатано. Я уверена, что Адри прочитала его еще до того, как передала.

Август поджимает губы.

— И?

— Она сказала, что, возможно, ошибается на твой счет, — приподнявшись на носочках, я целую его губы со вкусом мяты. — Теперь нам просто нужно поработать над твоим отцом...

— Готово, — говорит он.

Я морщу лицо.

— Что?

— Видимо, ад замерз, потому что он случайно дал мне свое благословение. Отец говорит, что простил вашу семью, хочет зарыть топор войны.

Я изучаю его. Все это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой.

— Он был пьян или типа того?

— Справедливый вопрос, — говорит Август. — Но нет, не был. Он был кристально чистым и последовательным.

— Это ... вау. Думаю, все складывается как нельзя лучше, — я пожимаю плечами.

Я знаю, Вселенная устроена странным образом. И обычно, когда что-то звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, так оно и есть. Но в данном случае я не хочу сомневаться. Если мама открыта для этого, а его отец дал нам свое благословение, я хочу только двигаться вперед.

— Я люблю тебя, — говорит Август мне на ухо, крепко обнимая меня и зарываясь головой в мои волосы.

— Я тоже тебя люблю.

— Пойдем со мной в дом.

Я киваю в сторону своей машины, двигатель которой работает на холостом ходу, а дверь широко открыта.

— Я попрошу кого-нибудь переставить ее, — говорит Август, прежде чем подхватить меня на руки и отнести внутрь.

Он запирает дверь, когда мы оказываемся в его комнате, и я сажусь на край его кровати, проводя рукой по мягкому кашемировому постельному белью.

— Я скучала по этому, — говорю я. — Быть здесь с тобой. Как будто внешний мир перестал существовать, как только я оказалась в этих четырех стенах.

Август забирается рядом со мной, его тело вплотную прижимается к моему, и он кладет мое бедро поверх своего бедра.

— Я прожил двадцать лет без тебя, — говорит он, — но не знаю, смогу ли выдержать еще хоть день.

— На этот раз я никуда не уйду.

— Выходи за меня, Шеридан, — его серые глаза вспыхивают от напряжения.

— Ты не видел меня четыре месяца и первое, что ты делаешь, это предложение? — хихикаю я, хлопая его по плечу.

Но Август не ухмыляется. В его тоне нет поддразнивания.

Он серьезно...

— Почему такая спешка? — спрашиваю я. — Я же сказала тебе, что никуда не уйду.

— Потому что я твердо намерен когда-нибудь сделать тебя своей женой, и я ужасно нетерпелив, — ухмыляется Август.

— Мягко говоря.

— Так что ты скажешь? — спрашивает он. — Ты выйдешь за меня замуж?

Август затаскивает меня к себе на колени, и я сажусь, прижав руки к его груди. Его сердце скачет под моими ладонями.

— Это не обязательно должно быть сегодня или завтра. Или даже в следующем году. И я подарю тебе кольцо — кольцо моей бабушки лежит в сейфе наверху. Если кольцо тебе понравится, оно твое. Или если ты хочешь что-то другое...

— Дело не в кольце, — говорю я, сдерживая полуулыбку. — Я просто... просто думаю, что ты сумасшедший.

Он смеется.

— И мы оба знаем, что это то, что ты любишь во мне больше всего.

— Одна из многих вещей...

— Так это значит «да»? — спрашивает Август.

Без сомнения, это самый безумный поступок в моей жизни, но чувство покоя, которое наполняет мою душу, когда я смотрю в его глаза, говорит мне, что он будет и самым мудрым.

Во многих отношениях я его почти не знаю.

Но еще более странно то, что моя душа знает его. Как еще можно описать то чувство, которое испытываешь, когда находишься с кем-то рядом и чувствуешь себя как дома?

— Да, — говорю я. — Я выйду за тебя, Август.

Нам следует подождать, прежде чем обрушивать это на моих родителей... дать им время привыкнуть к тому факту, что мы снова официально вместе. Но я уверена, что когда предки проведут с Августом больше времени, они будут обожать его так же, как и я. И, конечно, нет необходимости торопить свадьбу. Мы можем не торопиться, наслаждаться бабочками, ночами свиданий и ненасытностью, которая бывает на ранних этапах отношений.

Садясь, Август обхватывает мою щеку, запускает пальцы в волосы на затылке и впивается в мои губы требовательным поцелуем.

— Я твоя, — говорю я ему. — Всегда. С кольцом или без кольца.

— Ловлю на слове, Розочка.

Я вдыхаю его в последний раз сегодня вечером, готовясь к поездке домой, когда металлический скрежет крадет наш момент.

— Что это было? — спрашиваю я.

Август хватает телефон с тумбочки, нажимает на приложение и открывает сетку снимков с камеры. Он увеличивает масштаб изображения в центре, и поджимает губы.

— Мой дядя здесь, — говорит Август монотонно. — И, судя по всему, он в стельку пьян. Мне нужно с ним разобраться. Я выведу тебя через боковую дверь.

Я начинаю протестовать. Если мы собираемся пожениться, и это его семья, то зачем нужно было выпроваживать меня тайком? Но прежде чем я произношу хоть слово, Август кладет свою руку в мою, как будто улавливает мое нежелание.

— Он не твоя проблема, Розочка, — говорит он.

Голос его дяди доносится из коридора, хотя я не могу разобрать ни одного сердитого невнятного слова.

— И ты не должна встречать его таким образом.

Через секунду Август прижимается губами к моему лбу, и ведет меня через коридор, вниз по лестнице и за дверь, которую я никогда раньше не видела.

— Спокойной ночи, Шер.

Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его на ночь.

Мне тоже нужно прозвище для него, что-то более подходящее, чем «Драгоценный враг».

Потому что он никогда не должен был быть моим врагом и никогда больше не будет.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

АВГУСТ

— Твой папа дома? — дядя Род обыскивает кухонные шкафчики.

— Нет, — говорю я, держась на осторожном расстоянии. — Его нет до завтра. Что ты ищешь?

Он садится за стол, бросает на стойку небольшую стопку документов и выдыхает. Затхлый алкоголь проникает в воздух между нами.

Пьяный и злой Род Монро никогда не бывает хорошим.

— Я знал, что он это сделает, — говорит дядя Род, его слова сливаются друг с другом, пока он роется в ящике для выпивки. — Я знал, что он попытается облапошить меня с этой сделкой по передаче собственности. Слово твоего отца — херня, Август. Чистая гребаная херня. А мужчина сдерживает свое слово лишь настолько, насколько это возможно, а это значит, что твой отец — жалкое подобие человека. Но ты уже знал это, не так ли?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. Он мне ничего не говорит.

— Сделка о передаче, — его слова снова невнятные, хотя я все еще могу их разобрать. — Винс собирался заплатить мне этим предприятием по производству зерна из Милфорда. Стоило это семизначную сумму. И в последнюю минуту продал предприятие — и меньше чем за половину того, что, по его словам, оно стоило. Чертов ублюдок. Я убью его. Это должен был быть мой пенсионный доход.

Я бы сказал, что он Монро, и мы все довольно обеспечены, но я видел, что дядя Род делает со своими деньгами. Столы с высокими ставками во время его поездок в Вегас раз в две недели. Постоянное сопровождение. Быстрые машины. Я уверен, что он рассчитывал на доход от этой сделки.

— Я уверен, у него была веская причина.

— Его причина может поцеловать меня в задницу, — говорит дядя Род, выплевывая слова в прямом и переносном смысле. — Он лжец. Грязный, блять, лжец. Всегда был, всегда будет.

Я откупориваю свою воду, кивая. Нельзя стать мультимиллионером в одночасье, если быть честным Эйбом¹ и делать все по правилам.

— Если бы ты знал хотя бы половину того, что твой отец делал с людьми на протяжении многих лет, — продолжает дядя Род. — Просто постоянно наебывает людей. Для него это игра, посмотреть, что ему может сойти с рук, кому Винс может заплатить. А мы все — пешки. Винс болен, Август. Он болен на всю голову. И я молю Бога, чтобы ты не стал таким, как он.

— То же самое.

— Ты знаешь его девушку? Синтию? В те времена? Ту, которую нашли задушенной в карьере?

— Синтия... Роуз?

Он чешет переносицу.

— Да, та самая.

— А что с ней?

— Твой отец — тот, кто это сделал, — дядя Род пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного. — Винс подставил и своего лучшего друга. Пытался заставить его взять вину на себя. Использовал его грузовик и все такое. И все это было из-за какой-то цыпочки.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоему отцу нравилась эта девушка — Мэри Бет, кажется? Но Мэри Бет нравился Рич Роуз. Она не хотела иметь ничего общего с Винсентом, как бы тот ни старался. Поэтому Винсент начал встречаться с младшей сестрой Рича. Началось все с того, что он хотел немного поддеть Рича. А может, думал, что Рич бросит Мэри Бет, и тогда Винсент сможет заполучить ее. В любом случае, все шло не так, как хотел твой отец, а Рич все никак не хотел покончить с Мэри Бет, поэтому твой отец убил сестру Рича и подставил его. Хотел преподать Ричу урок.

Я отодвигаю свою тарелку в сторону.

У меня пропал аппетит.

— То же самое с твоей мамой, — он показывает на меня. — Винс хотел преподать и ей урок.

— О чем ты, блять, говоришь?

— Твоя мама собиралась уйти от него. И она собиралась получить половину состояния, потому что этот тупица не подписал брачный контракт, — говорит Род. — Твоя мама была умной женщиной. И она устала от игр твоего отца. Она подала ему документы на развод за день до того, как отправилась на пробежку... но репортеры не осветили эту маленькую деталь, не так ли? Неа. Твой отец чертовски убедился в этом.

— Значит, он пытался свалить ее смерть на Рича?

— Да, потому что Винс был зол, что не смог провернуть это с первого раза. И он все еще был озлоблен. Рич и Мэри Бет к тому времени были женаты. Его убивало, что она вышла за какое-то «бедное ничтожество», хотя могла бы стать королевой этого гребаного замка.

Мама Шеридан.

— В общем, с тех пор у него на него зуб, — продолжает дядя Род. — Каждые пару лет Винс добивается, чтобы бедного ублюдка уволили с той работы, которую он в это время занимает.

Я зарываю лицо в ладони, тяжело дыша сквозь пальцы.

Теперь это имеет смысл.

Теперь я знаю, почему мой отец так стремился благословить наши отношения и делал вид, что это хорошая вещь, своего рода трубка мира. Для него это не более чем фантазия о мести... а значит, то, что мы вместе, подвергает ее опасности.

Дядя Род иногда говорит много сумасшедшей фигни, но он также один из самых осведомленных парней, которых видел этот город. Долгое время дядя Род был номером один моего отца, его правой рукой. Он выполнял многие поручения отца, пока отношения между ними не охладели.

— У тебя есть доказательства этого? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Ты думаешь, я идиот, Август? У меня есть доказательства всего. У меня столько долбаных доказательств, что твой отец обосрется, если узнает.

Пока я не разберусь с отцом, мне придется держать Шеридан в безопасности, что означает держать ее как можно дальше от меня, этого дома и моего отца.

— Мне нужно увидеть эти файлы, — говорю я ему. — Немедленно.

— Будь моим гребаным гостем.

Дядя Род отодвигает барный стул и идет по коридору в сторону кабинета моего отца. Через секунду он уже просматривает бесценную коллекцию старинных книг, пока не берет с полки случайную и открывает ее. Маленький серебряный ключ со звоном падает на полированное дерево.

— Этот ключ открывает верхний левый ящик его стола.

— Что это?

— Это его ящик для шантажа, — говорит дядя Род, как будто это такая вещь, которая есть у каждого в домашнем офисе. — Каждый раз, когда Винс заставляет кого-то делать грязную работу, он записывает это. И если у него есть на них компромат, Винс хранит его там. Как страховой полис. На случай, если они попытаются его обмануть, он точно знает, как превратить их жизнь в ад.

— Как это докажет, что отец убил Синтию и маму?

— Потому что в этом городе полно людей, которые знают правду, — он надавливает пальцем на крышку стола из красного дерева моего отца. — И все они здесь.

Я беру ключ с пола и открываю замок. Конечно же, ящик полон цветных папок со смутно знакомыми названиями, заполненных бумагами, флешками и полароидными снимками.

К тому времени как я отворачиваюсь от этого дерьмового шоу, мой дядя уже на полпути к двери.

— Передай своему отцу, что я с ним разберусь, — говорит Род, прежде чем исчезнуть в коридоре. — Ты скажешь мне, как только он вернется в город, и ни секундой позже, понял?

Вытащив телефон, делаю снимок за снимком всего подряд. И в течение нескольких последующих часов я читаю все документы, делаю дубликаты всех флешек и просматриваю все фотографии. В какой-то момент я отключаюсь, упав головой вперед на его стол. Но потом я возвращаюсь к тому, на чем остановился.

В семь утра я вылезаю из этой темной гребаной кроличьей норы, которую заварил мой отец. Глаза горят, шея затекла, но у меня есть список имен и идея, с чего начать.

Все это время я винил Рича Роуза в убийстве моей матери и сестры, в уничтожении всего, чем могла бы стать эта семья, но все это время виноват был мой отец.

Он разрушил нас.

А теперь я собираюсь погубить его.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

АВГУСТ

— Тяжёлая ночь? — встречает меня Шеридан у ворот на следующий день.

Я тру глаза, которые, наверное, чертовски красные. И я не помню, когда в последний раз ел или пил воду, если уж на то пошло. Не мешало бы расчесать волосы и побриться.

Я дерьмово выгляжу.

Я чувствую себя дерьмово.

— Да, почти не спал, — я засовываю руки, покрытые бумажными порезами, в карманы.

— Здесь холодновато... — она смотрит на дом позади меня и покачивается на ногах. — Мы пойдем внутрь или будем просто стоять и надеяться, что не превратимся в человеческие сосульки?

— Не думаю, что это хорошая идея, — говорю я. — Не сегодня.

— Оо... хорошо? — поднимает брови Шеридан. — Ты сказал мне прийти сюда сегодня в три часа. Я что-то пропустила?

— Есть кое-какие дела, с которыми я должен разобраться.

Я так измучен, что не знаю, имеют ли слова, вылетающие из моего рта, смысл или это тарабарщина. Это как быть пьяным, не прикоснувшись ни к капле спиртного.

— Мне действительно нужно сосредоточиться на этом прямо сейчас.

— Сосредоточиться на чем, Август? Я запуталась...

— На семейных делах.

— Ты можешь сказать точнее?

— Я просто думаю, что нам нужно притормозить, — говорю я. — Залечь на дно.

Ее прелестный ротик складывается в букву «О», и Шеридан делает шаг назад.

— Вчера ты попросил меня выйти за тебя замуж, а сегодня говоришь, что нам нужно притормозить? Что происходит?

Я не могу сказать Шер то, что знаю. Не могу рисковать тем, что она побежит к своим родителям и расскажет им, прежде чем у меня появится шанс поговорить с кем-то из тех, кто был в этом ящике. Мне нужно сначала добраться до них, убедить их в том, что разговор безопасен, и разработать план, как упрятать моего отца за решетку, где ему самое место.

Это тонкий, сложный процесс, и я не могу допустить ни одной оплошности. У моего отца есть акулы-адвокаты, и они могут вынюхать красные флажки и лазейки, как кета.

— Пожалуйста, Шер. Поверь мне. Я не могу сейчас вдаваться в подробности, но я расскажу тебе все, как только смогу.

— Это глубоко личное и сложное дело? — Шеридан прижимает руку к бедру, используя фразу, которую использовал ее отец, когда она пыталась рассказать ему о предполагаемом романе.

Если я скажу «да», мне крышка, потому что Шер подумает, что я ей изменяю.

Если я скажу «нет», я солгу.

— Это личное семейное дело, — говорю я.

— У тебя проблемы?

Если мой отец узнает, что я делаю, то да. Я буду покойником.

— Нет, — говорю я. — Нет, если я буду держать рот на замке.

— Ты можешь рассказать мне все, Август. Почему ты не можешь сказать мне это?

— Поверь мне, я хочу. И расскажу. Только не сейчас.

Когда она смотрит на черный асфальт у наших ног, у нее дрожит нижняя губа. Но она не плачет. Шеридан втягивает ледяной декабрьский воздух и опускает руки по швам.

— Не могу поверить, что я на это купилась, — говорит Шеридан. — Ты ничем не отличаешься от любого другого парня, который думает, что знает, чего хочет, пока дело не доходит до серьезных отношений, а потом он сходит с ума и ему нужно пространство.

— Я понимаю, как это может выглядеть.

— Так ты или не ты только что сказал мне, что я не могу войти в дом и что нам нужно остыть, проводить меньше времени вместе, — качает головой Шеридан. — Подожди, ты сейчас под кайфом? Ты что-то принимаешь?

Она фыркает, глаза расширены, рот полуоткрыт, как будто ждет, что я скажу, что все это какая-то больная и извращенная шутка.

Шеридан не хочет в это верить, но, честно говоря, и я не хочу.

Я никогда не думал, что мы зайдем так далеко, и нам придется повернуть назад — но это временно.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной, черт возьми. — Ее тон меняется, становится ровным и надломленным одновременно. — Боже, я тупая. Я действительно тупая. Поверить, что ты реально говорил все эти вещи? Повестись на твой глупый поступок?

Она притворяется, что хлопает себя по голове, а затем отворачивается, и густые слезы ручьями стекают по ее щекам.

Я должен взять себя в руки. Это ради ее безопасности. Ради нашего будущего.

Так должно быть — но только пока.

— Я знаю, как это звучит, — я подхожу к ней, тянусь к ее руке, но она отдергивает ее одним сильным, злым рывком. — Я человек слова, Шеридан. Я никуда не уйду. Но сначала мне нужно кое о чем позаботиться. Я люблю тебя, и у меня есть все намерения когда-нибудь жениться на тебе. Но этого никогда не случится, если я сначала не разберусь с этим.

— Ты больной ублюдок, Август. Надеюсь, ты это знаешь, — Шеридан возвращается к своей машине, захлопывает дверь и задним ходом выезжает за ворота.

Шеридан злится, но все это ради нее — чтобы очистить имя ее семьи, обеспечить ее безопасность и гарантировать, что я смогу провести остаток своей жизни, никогда не беспокоясь о том, что она в опасности.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ШЕРИДАН

— Как, черт возьми, парень может пройти путь от предложения жениться на тебе в одну ночь до заявления о том, что ему нужна свобода, на следующий день? — вышагивает по комнате Адриана.

— Твое предположение не хуже моего, — я листаю один из миллионов ее журналов. — Может быть, я вернусь в кампус до конца каникул. Некоторые мои друзья все еще там. Нет смысла торчать здесь.

— Должно быть, происходит что-то еще. Я просто не верю в эту историю с трусостью. Если бы это был кто-то другой, то да. Сто процентов. Но не Август. Парень одержим тобой. До крайней степени. Не может быть, чтобы он пытался запереть тебя и вдруг передумал.

— Думаешь, есть кто-то еще? Может быть, бывшая девушка?

— Все люди, с которыми я разговаривала, которые знают Августа, говорят, что он не ходит на свидания — разве что, может быть, он встретил кого-то в школе этой осенью? Но когда Август пришел на работу в тот день перед Днем благодарения и написал ту записку... это не похоже на парня, у которого есть девушка в кампусе, понимаешь?

Я прислоняюсь к ее изголовью.

— Я уже не знаю, что и думать.

— Что ты собираешься делать?

Я пожимаю плечом.

— Не знаю. Я даже не знаю, расстались ли мы? Это было так странно. Я никогда раньше не видела его таким... каким-то суматошным, беспорядочным, с каким-то далеким выражением лица. Август выглядел так, будто не спал и не принимал душ с тех пор, как я видела его в последний раз.

— Может быть, у него нервный срыв?

— Из-за чего?

Адриана пожимает плечами.

— Он сказал, что это личное семейное дело. Монро все время делают всякие гадости. Может быть, ему кажется, что он должен разгребать чей-то бардак, прежде чем втягивать в него тебя?

— Может быть, — говорю я. — А может, и нет. Кто знает?

— Я не думаю, что тебе стоит возвращаться в университетский городок.

— Почему?

— Потому что сейчас ты предполагаешь самое худшее — помнишь, как ты поступила так с отцом? И как была расстроена? Ты принимаешь необдуманные решения, когда расстроена, Шер. Ты всегда так делаешь. Я лишь хочу сказать, что, может быть, он не лжет тебе, может быть, Август пытается защитить тебя, и, может быть, тебе не стоит бежать обратно в кампус на случай, если ты ему понадобишься? — вскидывает руки вверх Адриана.

Она права.

Вытащив телефон, я быстро отправляю ему сообщение, теперь у меня снова есть его номер.

Я: Я очень встревожена нашим предыдущим разговором. Мы все еще вместе, Август? Или ты меня бросил? Должна ли я остаться или вернуться в школу?

Август отвечает мне только в час ночи.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я не расставался с тобой.

Приподнявшись в постели, я набираю ответ с лазерной скоростью, но не успеваю закончить, как он присылает второе сообщение.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Доверься мне и жди меня. Это все, о чем я прошу.

ДРАГОЦЕННЫЙ ВРАГ: Я люблю тебя.

Я отбрасываю телефон в сторону, смотрю на стену и напоминаю себе, что он еще никогда меня не подводил. И Адриана была права — иногда я предполагаю самое худшее.

Теперь, когда Август вернулся в мою жизнь, мысль о том, что я могу потерять его снова, приводит меня в ужас.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

АВГУСТ

Я не видел Шеридан уже две недели, и я, блять, умираю. Но все это скоро закончится. Моя одержимость справедливостью, неумолимая решимость, недели бесед и работы с местной полицией означают, что все это скоро закончится. Даже если большинство из них безбедно живет на деньги моего отца, их день под солнцем подходит к концу. Они не смогут оспорить собранную мной гору доказательств. Доказательства коррупции. Либо они встанут на правильную сторону, либо в конце концов окажутся в такой же жопе, как и отец.

Это глубокая, темная паутина. Кошмар, который нужно распутать.

Но когда все закончится, все это будет стоить того.

Я смогу спать спокойно, зная, что Шеридан в безопасности, что ей ничего не угрожает.

Я сказал отцу, что потерял к ней интерес, надеясь, что его радар остынет и все планы, которые он готовил в своей маленькой извращенной голове, развеются. И отец купился. Он ни разу не спросил о ней. Но если отец когда-нибудь увидит нас вместе, это будет уже игра. Я уверен, что он приведет в действие любой свой план, прежде чем Шеридан доживет до своего следующего дня рождения.

— Ты готов? — спрашивает детектив Циммерман.

Другой полицейский проверяет мои провода. Мы находимся в трех кварталах от дома, в фургоне без опознавательных знаков. Через минуту я отправлюсь домой и встречусь с отцом, скажу ему, что знаю все об уликах и о том, что он на самом деле сделал, и надеюсь, что отец расскажет достаточно, чтобы уличить себя.

Мы подъезжаем к дому, и они паркуются за стеной живой изгороди. У ворот я набираю код и прохожу внутрь. Засунув руки в карманы, иду непринужденной походкой, и, войдя в дом, застаю отца в кабинете, потягивающего свой ночной виски и кричащего на кого-то по рабочему телефону.

Я трижды стучу в открытую дверь. Он бросает на меня взгляд и показывает на свой телефон.

— Это важно, — говорю я.

— Гил, послушай, мне придется тебе перезвонить, — говорит отец, завершая разговор. — Что? Что тебе нужно?

— Я хотел поговорить с тобой о некоторых вещах, — говорю я. — Тревожные вещи, которые недавно стали известны.

Он складывает руки на столе, и я сажусь напротив него.

Озабоченное выражение на его лице сменяется весельем, глаза сверкают, а на лице появляется ухмылка.

— Хорошо, сынок. Скажи мне, какие слухи ты слышал на этой неделе?

— Хотел бы я сказать, что это были слухи. К сожалению, я смог подтвердить все до единого.

— О чем ты говоришь? Перестань темнить. Переходи к делу, — машет рукой отец, чтобы я продолжал.

— Твой верхний ящик, — говорю я. — Твой ящик для шантажа. Я видел все, что там было. Я сделал фотографии. Скопировал флешки. Я разговаривал с людьми, чьи имена указаны в этих папках.

Краска исчезает с его лица, хотя он сохраняет жесткую позу.

— Я разговаривал с Гарольдом Мансоном, отставным начальником полиции, который руководил отделом, когда была убита Синтия Роуз. И еще раз, когда убили маму, — говорю я. — Он сейчас борется с раком поджелудочной железы четвертой стадии. Осталось совсем немного времени. Кроме того, умирающие мужчины, как правило, хотят, чтобы их совесть была чиста, прежде чем они уйдут. Они также хотят быть уверены, что их семья будет обеспечена. Я позаботился о последнем — ему нужно было только признаться мне в этом, — я ковыряю ноготь. — И, черт возьми. Скажем так, это стоило каждого пенни.

Мой отец откидывается на спинку своего скрипучего деревянного стула, рассматривая меня под другим углом.

А может быть, отец думает о корпорации «Монро», о том, что с ней станет, когда он будет гнить в тюремной камере. Я не знаю, что с ней будет. Может быть, ее ликвидируют, чтобы расплатиться по всем искам, которые будут предъявлены ему в ближайшем будущем. Но мне все равно.

Мне не нужны его грязные деньги.

За них не купишь ничего из того, что меня интересует — любовь, счастье, истинное удовлетворение, душевный покой.

Эти вещи бесценны.

Мэри Бет сделала правильный выбор, выйдя замуж по любви, а не за деньги.

— Тебе есть что сказать или ты хочешь, чтобы я продолжал? — спрашиваю я.

— Тебе нужно быть очень осторожным, Август, — говорит отец.

— Это угроза?

— Очевидно, ты знаешь, на что я способен. Ты видел доказательства. Будь осторожен. Ты мой сын, но, в конце концов, мужчина должен заботиться о себе.

— Тебе никогда не бывает плохо? Из-за всех тех жизней, которые ты разрушил? Из-за всех тех жизней, которые ты отнял?

— Плохие вещи случаются только с плохими людьми, Август, — прищелкивает языком отец.

Я всегда знал, что мой отец не такой, как все, но теперь я точно знаю, кто он: нарцисс с манией величия и комплексом Бога.

— Так помоги мне, Август, если ты меня уничтожишь, я уничтожу тебя вместе с собой, — говорит отец. — Не лезь ко мне, и тогда весь мир будет есть с твоей ладони. Выбор за тобой.

— Как ты мог так поступить с собственной женой и дочерью?

В любую минуту сюда ворвется полиция. Возможно, это последний шанс задать вопрос, который не дает мне покоя последние несколько недель.

— Твоя мать собиралась уйти от меня, — говорит отец, пожимая плечами. — Я настоятельно советовал ей не делать этого, говорил, что это небезопасно. Она не послушала. Если у тебя есть хоть капля разума в твоем толстом черепе, ты поступишь так же.

— Значит, ты и меня убьешь?

— Я сделаю то, что должен сделать.

— Хорошо, — я направляюсь в зал. — Думаю, я услышал достаточно.

Через секунду двери главного входа распахиваются, хлопая о стены, и фойе заполняется офицерами в форме. Я направляю их к кабинету, а сам стою в стороне, сливаясь с темной мебелью, и наблюдаю, как на него надевают наручники.

На выходе отец бросает на меня самодовольный взгляд и идет с уверенностью человека, у которого целая команда адвокатов на быстром наборе. Но даже лучшие из лучших не смогут вытащить его из этого.

У нас есть чертова гора улик на него.

Как только они уходят, я звоню дяде Роду и делюсь хорошей новостью. Затем отправляю сообщение Сорену, сообщая ему, что отца арестовали, чтобы он узнал об этом от меня до того, как увидит по телевизору. Я не оказываю Гэннону такой же любезности — он и так скоро узнает об этом от одного из своих приспешников в корпорации. Я также не ставлю в известность Кассандру. Во-первых, я не знаю, где она. А во-вторых, она меня не касается.

Я залезаю в отцовский шкаф и набираю код от его сейфа, который он сказал мне однажды, несколько лет назад, когда был пьян. Удивительно, но он до сих пор подходит. Дверца пищит и открывается. Я перебираю часы, драгоценности и наличку, пока не нахожу обручальное кольцо с бриллиантом моей матери, и кладу его в карман.

Когда-нибудь, когда придет время, я сделаю из этого камня новое украшение для Шеридан.

Я закрываю сейф и спускаюсь вниз, беру ключи со стойки и направляюсь к машине. Пятнадцать минут спустя я въезжаю на подъездную дорожку к дому Роуз, направляюсь к парадному входу, и мое сердце подскакивает к горлу.

Машина Шеридан здесь.

И машина ее родителей тоже.

Я звоню в дверь, прочищаю горло и жду.

Секунду спустя за входной дверью стоит высокий худощавый мужчина.

Он выходит на крыльцо.

— Чем могу помочь?

— Да, здравствуйте. Я Август Монро, — говорю я. — И я глубоко влюблен в вашу дочь.

— Рич? Кто там? — раздается изнутри женский голос. Мгновение спустя она выходит из-за его спины.

— Август Монро, мэм. Приятно наконец-то познакомиться с вами, — протягиваю руку.

— Он пришел сказать нам, что влюблен в Шеридан, — говорит ей Рич. Я недостаточно их знаю, чтобы прочитать выражения их лиц или истолковать взгляды, которыми они обмениваются.

— Я также хотел бы, чтобы вы знали, что мой отец в настоящее время арестован за убийство Синтии Роуз и Элизабет Монро, — добавляю я.

Мэри Бет прижимается к мужу, у нее отвисает челюсть.

Рич стоит, не мигая, не шевелясь.

— От имени фамилии Монро я хотел бы принести извинения за все трудности, которые выпали на долю вашей семьи в результате действий моего отца. Мы сейчас занимаемся созданием счета для выплаты компенсации жертвам, и я буду рад направить вас к нашему адвокату для получения дополнительной информации.

— Мама? — раздается ангельский голосок Шеридан позади них, когда она выходит на улицу, босиком, с раскрасневшимися щеками и растрепанными волосами, как будто она только что проснулась. Как всегда, чертовски очаровательна. — Август... что происходит?

— Здесь холодно, — говорит Мэри Бет. — Почему бы нам всем не пойти в дом и не поговорить еще немного?

Большие голубые глаза Шеридан расширяются, как будто она не ожидала этого жеста.

— Если вы не возражаете, я бы хотел побыть несколько минут наедине с Шеридан, — говорю я.

Ее отец колеблется, изучая меня, прежде чем кивнуть.

— Хорошо.

Я следую за Шеридан в ее комнату, закрывая за нами дверь.

— Август, что происходит? Последние две недели… — говорит она, пока я не накрываю ее рот своим.

И тогда я рассказываю ей все.

Все до последней чертовой детали.

Я рассказываю Шеридан об одержимости моего отца ее матерью, о шагах, которые он предпринял, чтобы подставить ее отца в убийстве Синтии. Я рассказываю ей о «несчастном случае» с моей матерью и каждой жизни, которую он с тех пор разрушил.

— Отец бы использовал тебя как пешку, — говорю я. — Когда он сказал мне, что простил твоего отца, он солгал. Прощать было нечего, потому что твой отец был невиновен. Он просто хотел отомстить ему за все те годы.

— Ты думаешь, он бы... причинил мне боль?

— Он бы что-нибудь сделал. Трудно сказать, что именно. Но я не собирался рисковать. Вот почему я должен был держать тебя подальше. Я сказал ему, что бросил тебя. Я не хотел рисковать, чтобы нас видели вместе. Это был единственный выход.

Я целую ее в лоб.

— Для него все кончено, — говорю я, когда заканчиваю.

Прижимая Шер к себе, я добавляю:

— Он больше никогда не сможет причинить никому боль.

Прижавшись щекой к моей груди, Шеридан закрывает глаза и вдыхает мой запах.

— Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь, — говорю я.

Она поднимает взгляд, и ее блестящие глаза улыбаются.

— Я думаю, что ты самый замечательный человек, которого я когда-либо знала, вот о чем я думаю.

— Я хочу пригласить тебя куда-нибудь сегодня вечером. На настоящее свидание, — обнимаю ее за талию.

— Я люблю тебя, — говорит Шеридан.

— Я люблю тебя больше всего на свете, Розочка.

ЭПИЛОГ

ШЕРИДАН

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Сегодня в Чарльстоне дует прохладный ветерок, и это благословение, потому что на восьмом месяце беременности весь мир иногда кажется сауной.

Я наливаю стакан ежевичного чая со льдом и отправляюсь на крыльцо, устраиваясь поудобнее на деревянных качелях, которые построил для нас Август. С минуты на минуту подъедет муж с моими родителями, которые прилетели к нам на несколько недель, чтобы помочь обустроить детскую.

Мы переехали в этот дом всего месяц назад. Нашли его по счастливой случайности. Мы жили в очаровательном историческом таунхаусе с двумя спальнями в центре города, когда однажды воскресным днем проезжали по пригороду и заметили риелтора, забивавшего во дворе вывеску.

Мы остановились и спросили, можно ли нам осмотреть дом. Дом был пуст — хозяева только что переехали на новое место работы. Но как только мы вошли внутрь, я поняла.

Это был мой дом.

Я так ясно представляла себе все: как мы вдвоем готовим завтрак на кухне, как разводим сад на заднем дворе, как ставим любимое кресло Августа в кабинете. Четыре спальни наверху тоже были идеальны. Не слишком большие и не слишком маленькие. В хозяйской спальне была даже небольшая детская.

А внешняя отделка была просто восхитительной. Кирпич и лепнина с коваными перилами. Три этажа. Пьяццы на каждом уровне. Шиферная крыша. Была даже пристройка, которая когда-то была каретным домиком — идеальное место для офиса Августа.

В тот же день мы сделали предложение, через месяц закрыли сделку и с тех пор обживаемся.

Я потягиваю чай, закрываю глаза и позволяю ветерку трепать мои волосы, пока наш малыш шевелится в моем животе.

Жаль, что я не могу запечатлеть выражение лица Августа, когда мы узнали, что у нас будет мальчик. Он думал, что у него будут одни девочки. И в течение нескольких месяцев он говорил, что надеется, что это будет девочка. Я думаю, что часть его боится заново пережить свое детство — дом, полный мальчиков, которые никак не могли найти общий язык. Но мне нравится напоминать Августу, что наша семья будет другой. Она будет такой, какой мы ее сделаем. Она не будет идеальной, но будет любящей. Наполненная воспоминаниями и традициями. И, возможно, несколькими ссорами, потому что это вполне естественно...

Я потираю живот, слегка надавливая на то, что, как я полагаю, является его маленькой ножкой. Или кулачком. Трудно сказать.

Улыбаясь, я шепчу:

— Не могу дождаться встречи с тобой, ЭйДжей.

Когда Август рассказал мне, что его мама называла его ЭйДжей, но после ее смерти отец отказался так его называть, я решила, что это будет самым лучшим способом почтить ее память.

Что бы я только не отдала, чтобы встретиться с женщиной, которая подарила моему мужу жизнь. Я знаю, что она бы очень гордилась тем, каким он стал.

Последние несколько лет прошли как в волшебном тумане. Получив диплом медсестры, я последовала за Августом в Портленд, где он устроился на желанную работу в технологический стартап вместе с одним из своих друзей по колледжу. Там я закончила бакалавриат, а он работал сутками, чтобы довести до ума свой проект — инновационное приложение и набор программ под названием Jogger Safe. Когда он стал самостоятельным, у него появилась свобода работать из любой точки мира.

Мы целый год путешествовали по стране, пытаясь понять, где мы хотим пустить свои корни. Неделя в Саванне. Длинные выходные в Остине. Отпуск в Чикаго. В конце концов мы остановились на Чарльстоне, влюбившись в его исторический шарм, приятную зиму и милый южный говор. Это было идеальное место для того, чтобы обосноваться и начать остаток нашей совместной жизни. И хотя мы думали о том, чтобы пустить корни в родном городе, решили, что лучше оставить прошлое в прошлом и начать все с чистого листа.

Кроме того, я не думаю, что Август захочет снова увидеть свой семейный дом. Он будет думать только об отце, который гниет в тюремной камере в сорока милях отсюда, и о Гэнноне, который сбежал с Кассандрой после суда — пока они не проели банковский счет Гэннона, и она не бросила его на произвол судьбы ради какого-то другого богатого придурка.

ЭйДжей снова пинается, и мои губы кривятся в медленной улыбке.

Я еще не знакома с ним, но что-то подсказывает мне, что сын будет таким же энергичным, как его отец. Все мужчины Монро по-своему энергичны, как я успела понять. Я сказала Августу, что он должен думать об этом как о суперспособности; что он должен обуздать ее, контролировать и использовать в своих интересах.

Раздается автомобильный гудок, и я поднимаю голову и вижу, что к подъезду подъезжает внедорожник Августа. Секунду спустя мои родители вылезают из пассажирских кресел. Мне требуется секунда, чтобы выбраться из качелей, но я спускаюсь по ступенькам и встречаю их на полпути.

— Привет, милая, — обнимает меня мама.

Она выглядит хорошо. На ее щеки вернулся розовый цвет, а глаза сияют как никогда. С тех пор как они выиграли дело, их финансовые заботы прекратились, и они больше не напрягаются, ожидая, что дно снова провалится. После того как Винсент оказался за решеткой, мой отец работает на своей нынешней работе уже пять лет, что является для него рекордом.

Жизнь действительно хороша.

— Заходите, заходите. Мне не терпится показать вам все вокруг, — говорю я им.

Папа обнимает меня и помогает подняться по ступенькам, а мама открывает дверь. Август идет следом с их багажом и заносит его в комнату для гостей наверху.

Когда-нибудь, надеюсь, что в каждой спальне будут малыши. Я сказала Августу, что хочу целый дом Монро, и он рассмеялся, но я говорила серьезно. Я хочу родить много детей вместе с ним. Мне нужен весь смех, все воспоминания, все хорошее и плохое.

Мои родители расположились и встретили нас в коридоре для экскурсии.

— Итак, он был построен в 1817 году, — я хлопаю в ладоши, как подобает экскурсоводу. — Генералом Леопольдом Ренуаром для его жены и пятерых детей.

Я указываю на терракотовые горшки для дымоходов, оригинальные детали декоративной штукатурки и двухсотлетние мраморные камины.

— В те времена у мужчин и женщин были отдельные гостиные, — говорю я, когда мы поднимаемся на первый уровень. — И в этом доме есть две кухни, главная кухня и помещение для приготовления пищи — потому что тогда именно там обслуживающий персонал готовил еду и мыл посуду.

Моя мама охает и ахает над каждой сложной деталью, заглядывая в каждый угол каждой комнаты, как будто она может что-то упустить. Тем временем отец направляется к окну, выходящему на задний двор. Он небольшой. Может быть, треть акра, но этого достаточно для качелей. Беседка. Место для детей, чтобы побегать.

— Тебе понадобится огород, — говорит отец Августу.

Август улыбается и кивает. Я не думаю, что он когда-либо в своей жизни поливал растения, но, тем не менее, муж потакает моему отцу.

— Это прекрасный дом, милая, — мама кладет голову мне на плечо. — И он уже наполнен любовью.

— Это действительно так.

— Я так рада за тебя. И за Августа тоже, — говорит мама. — Что вы нашли друг друга, что вы создали эту жизнь.

Однажды я сказала Августу, что наша судьба была предначертана задолго до нашего рождения.

Я остаюсь при своем мнении.

Просто теперь я знаю, что все это было неправильно.

Судьба не пыталась разлучить нас, она пыталась свести нас вместе.

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

Так говорят о том, кто очень честен и никогда не врёт. «Честный Эйб» относится к Аврааму Линкольну, 16-му президенту Соединённых Штатов, который обладал репутацией очень честного человека.