Без названия

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Гэри Стивенсон « Торговая игра. Исповедь »

Оглавление

Пролог

Часть первая. ПОДНИМАЯСЬ ВВЕРХ

1

2

3

4

Часть вторая. ХОТИТЕ НЕМНОГО?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть третья. ИДИ ДОМОЙ И СПРОСИ СВОЮ МАМУ.

1

2

3

4

5

Часть четвертая. ТЕРМОСТАТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть пятая. СПУСКАТЬСЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Пролог

"Я хочу рассказать вам одну историю".

Огромное лицо Калеба возвышалось над столом. Под ним стояли две миски с раменом. Одна пустая, другая полная. Несколько шальных струек пара поднимались вверх, где танцевали с его сияющей белоснежной улыбкой. С того места, где я сидел, низко опустившись на стул, две палочки, торчащие из моей миски, казалось, доставали почти до его подбородка. Его улыбка стала еще шире.

"Раньше я знал одного очень хорошего трейдера. Очень, очень хорошего трейдера. Он работал в Deutsche Bank. Умный парень. Молодой. Прямо как ты".

Толстые предплечья Калеба обхватили его теплую пустую миску и сильно вдавили в стол. Его руки были недалеко от моего лица, крепко сцепленные друг с другом. Я никогда не забуду, как выглядели эти пальцы. Толстые, круглые и розовые, как сырые сосиски. Казалось, они готовы лопнуть.

"Знаете, он был очень хорошим трейдером, этот парень. Заработал много денег. Заработал много денег для себя, заработал много денег для Deutsche Bank. У него была хорошая карьера".

Шум ресторана заполнил все пространство вокруг нас. Это был не один из тех деревенских, дырявых раменных ресторанов, которые, кажется, рождаются в задних переулках больших городов Японии. Это был большой, разросшийся, корпоративный ресторан на шестом этаже большого, разросшегося, корпоративного небоскреба. Свободные бизнесмены звенели пивными бокалами со своими боссами, смеясь над их шутками. Несколько американских банкиров смешались с японскими зарплатниками, разговаривая слишком много и слишком громко. Я вообще не разговаривал. Я смотрел, как это огромное лицо плывет сквозь темноту, через стол, ко мне.

"Но знаете, этот парень, этот молодой трейдер. Несмотря на то что он был хорошим трейдером, у него была одна очень серьезная проблема. Один фатальный недостаток, можно сказать... Понимаете, этот парень думал, что может уйти. Он думал, что может уйти. Понимаете, о чем я?"

Калеб был крупным парнем. Я, наверное, уже поняла это, но большими были не только его лицо и пальцы. Все в нем казалось на два размера больше, чем должно быть. Брови были большими, подбородок - большим. Волосы на голове почему-то были слишком большими, густыми и темными. А еще больше его улыбка была огромной. Огромная, белая и жемчужная. Сейчас она казалась мне шире его лица. Как Чеширский кот из рамен-я во вторник вечером, эта улыбка, казалось, сияла сквозь темноту комнаты.

"Этот парень решил, что возьмет деньги и уйдет. Уйти из индустрии, понимаете? Хорошая идея. Завести семью где-нибудь. Мило. Видите ли, дело в том, что этот парень просто не понимал, как работает эта индустрия. Дойче не очень хотел, чтобы он уходил. Понимаете?"

Не нужно было быть гением, чтобы понять, к чему клонится этот разговор, и я почувствовал, что мой желудок начинает опускаться. Меня начало немного тошнить, и я почувствовал во рту какой-то вкус или запах. Может, это кровь? Я села поглубже в кресло и стала наблюдать. Калеб все еще улыбался. Казалось, с каждой минутой улыбка становилась все шире.

"В любом случае, Deutsche Bank вернулся и изучил все его сделки, понимаете? Всю историю его чатов, все его электронные письма. Он проработал там долгое время, знаете, он совершил много сделок. И им удалось найти там кое-что не очень хорошее. Вы понимаете, о чем я говорю? То, что он не должен был делать".

Теперь я чувствовал огонь в ногах. В ступнях. Горячее, растущее, зудящее чувство. Жжение. Но я не двигался.

"Знаете, это было не совсем правильно, но Дойче действительно привлек того торговца к суду за некоторые вещи. Честно говоря, он не совершил ничего такого уж страшного, но им удалось кое-что придумать. Дело тянулось в судах годы и годы. Вы понимаете, о чем я? В суд и из суда, в суд и из суда. Настоящий кошмар. Тот торговец, замечательный молодой торговец, так и не смог уехать, понимаете? У него никогда не было семьи. Только залы суда. Лучшие годы его жизни. Ты можешь себе это представить, Гэри? Можешь себе представить? Дело так и не сдвинулось с мертвой точки, но в итоге он все равно потерял все свои деньги. Гонорары адвокатов. Все его деньги и многое другое. В конце концов, он стал банкротом. В итоге этот парень потерял все".

Огонь был уже повсюду, как и болезнь, и этот привкус крови. Но я все равно не двигалась. Я подняла глаза на его лицо.

"Гэри, ты меня слушаешь? Ты понимаешь, что я говорю?"

Большое круглое лицо вырисовывалось все ближе.

"Гэри. Ты мне нравишься. Я думаю, ты хороший человек. Но иногда с хорошими людьми случаются плохие вещи. Тебе предстоит это узнать. Мы можем сделать твою жизнь очень сложной".

В этот момент на меня нахлынуло множество воспоминаний. Воспоминания, которые унесли меня за тысячи миль. От Токио и обратно в Илфорд, Восточный Лондон. Мне было восемнадцать, и я сидел на футбольном поле в глухом тупике рядом с железной дорогой, когда Гарри сообщил мне, что у его мамы рак. Тогда я не знал, что сказать: "Ты хочешь играть в футбол?". Я вспомнил, как темной ночью стоял у стены переулка и наблюдал за Сараваном, когда он угрожал мне ножом. Его руки были в карманах. Был ли у него нож? Я не знал. Я помнил, как за мной гнались по улицам с многоэтажными домами, как я перепрыгивал через садовые ограды, как сбили Братхапа и как содрогалось его тело, когда он лежал на земле. Я вспомнил все это глупое насилие, и кровь, и чушь, которую несли дети на улице, и все обещания, которые я давал, и людей, которых я знал. Я вспомнила, как сидела с Джейми на вершине многоэтажного паркинга в ночное время, наблюдая за новыми небоскребами, возвышающимися вокруг нас в нашем городе, и говорила ему, что когда-нибудь стану кем-то. Обещала ему, что сделаю это. Он смеялся надо мной, куря в лунном свете. Но он знал, что я это сделаю. И я тоже.

Нет, подумал я. Это не закончится здесь.

Не здесь, в этом холодном, корпоративном ресторане. Не здесь, не под тяжестью этой улыбки.

Часть первая. ПОДНИМАЯСЬ ВВЕРХ

1

В некотором смысле я был рожден, чтобы стать трейдером.

В конце улицы, на которой я вырос, перед высокой вогнутой стеной пункта приема вторсырья, фонарный столб и телеграфный столб стоят в четырех метрах друг от друга, образуя идеальный набор импровизированных ворот.

Если вы встанете между этими двумя столбами, сделаете десять больших шагов назад и уставитесь вверх, а между ними, вдаль, заглянет свет самого высокого небоскреба Канари-Уорф и подмигнет вам.

В детстве, после школы, я проводил долгие вечера, пиная побитые поролоновые мячи в ворота и вокруг них, надевая потрепанные школьные туфли и школьную форму своего брата. Когда мама приходила и звала меня домой на ужин, я оглядывался назад и смотрел, как этот небоскреб подмигивает мне. Казалось, это означало какую-то новую жизнь.

Меня объединяли с этими сверкающими, возвышающимися храмами капитализма не только улицы Восточного Лондона. Было и что-то еще, какая-то общая вера. Что-то о деньгах. Что-то о желании.

Важность денег и осознание того, что у нас их было не так уж много, я всегда глубоко чувствовал. В одном из самых ранних воспоминаний родители дали мне фунтовую монету и отправили в гараж Esso, чтобы купить лимонад. В какой-то момент во время поездки я уронил фунтовую монету и потерял ее. В моих воспоминаниях я искал эту фунтовую монету, казалось, часами - ползал под машинами, рылся в сточных канавах, - прежде чем вернулся домой с пустыми руками и в слезах. На самом деле, вероятно, это было всего тридцать минут. Но в детстве тридцать минут - это, наверное, долго, а один фунт был большими деньгами.

Я не знаю, действительно ли я когда-либо терял эту любовь к деньгам. Хотя сейчас, когда я оглядываюсь назад и думаю об этом, я не уверен, что любовь - это правильное слово. Возможно, особенно когда я был ребенком, я думаю, что это был скорее страх. Но что бы это ни было - страх, любовь или голод, - оно становилось все сильнее по мере того, как я рос, и я постоянно гонялся за теми килограммами, которых у меня не было. В двенадцать лет я начал продавать в школе копеечные сладости, в тринадцать - разносить газеты, 364 дня в году, за 13 фунтов в неделю. К шестнадцати годам мой школьный торговый бизнес стал гораздо более авантюрным, более прибыльным и более незаконным. Но эти мелкие убийства никогда не были конечной целью игры, и каждый вечер, после захода солнца, я всегда смотрел на небоскребы, подмигивающие мне с конца улицы.

Но было и много других способов, благодаря которым я не родился трейдером, и эти способы были и остаются очень важными.

Потому что в тени небоскребов Восточного Лондона есть много, много молодых, голодных, амбициозных мальчишек, которые пинают разбитые футбольные мячи вокруг фонарных столбов и машин. Многие из них умны, многие из них целеустремленны, почти все они готовы пойти на любые жертвы, чтобы надеть галстук и запонки и пойти в эти высокие, блестящие башни денег. Но если вы ступите на торговые площадки, которые занимают почетное место в этих сверкающих небоскребах, где молодые люди ежегодно зарабатывают миллионы фунтов стерлингов в самом сердце того, что когда-то было доками Восточного Лондона, вы не услышите гордых акцентов Миллуолла и Боу, Степни и Майл-Энда, Шэдвелла и Поплара. Я знаю, потому что работал на одной из таких торговых площадок. Однажды кто-то спросил меня, откуда у меня акцент. Он только что окончил Оксфорд.

В башне Citibank Tower в Канарском Уорфе сорок два этажа. В 2006 году, когда я впервые зашел в это здание, оно было вторым по высоте в Великобритании. Однажды, в 2007 году, я решил подняться на верхний этаж здания, чтобы посмотреть, какой там вид, и увидеть свой дом.

Верхний этаж Citibank Center использовался только для проведения конференций и мероприятий. Это означало, что, когда он не использовался, все пространство было абсолютно пустым. Огромная, непрерывная страна пышного голубого ковра, со всех сторон окаймленная толстыми стеклянными окнами. Я подлетела по бесшумному ковру к окну, но не увидела места, где жила. С 42-го этажа Citibank Center нельзя увидеть Восточный Лондон. Вы можете видеть только 42-й этаж башни HSBC. Амбициозные дети Восточного Лондона смотрят вверх на небоскребы, которые отбрасывают тени на их домов, но небоскребы не смотрят назад. Они смотрят друг на друга.

Это история о том, как я, один из всех детей, игравших в футбол и продававших сладости в тени, получил работу в торговом зале Citibank. Это история о том, как я стал самым прибыльным трейдером Citibank во всем мире, и это история о том, почему после всего этого я уволился.

Это были годы, когда мировая экономика начала сползать с обрыва, с которого падает до сих пор. Временами вместе с ней падал и мой рассудок. Временами это происходит и сейчас. Видит Бог, я не ко всем относился наилучшим образом. К Гарри, Волшебнику, Джей-Би, к себе. Ко всем остальным, у кого действительно должны были быть имена. Надеюсь, вы простите меня за то, что я рассказал ваши истории. Они все - часть моей истории, понимаете?

Я посвящаю ее дедушке Аниша, который, когда мы были пьяными подростками, а он - пьяным стариком, бесконечно бормотал нам единственное предложение, которое он хорошо знал по-английски.

"Жизнь - это жизнь. Игра - это игра".

Мы так и не поняли, что это значит. Я все еще надеюсь, что однажды мы это сделаем.

2

Мой путь в трейдинг начался в Лондонской школе экономики.

Лондонская школа экономики - не совсем обычный университет. Не имея грандиозного кампуса с листьями, университетские здания маскируются под скопление безобидных офисов и скрываются в переулке лондонского Вест-Энда.

Несмотря на это относительно безобидное окружение, мировая элита с поразительным энтузиазмом направляет своих детей в университет. Казалось, ни один российский олигарх, ни один командующий ВВС Пакистана, ни один член китайского политбюро не упустил возможности отправить амбициозного сына, дочь, племянника или племянницу в этот ничем не примечательный уголок центрального Лондона, чтобы несколько лет изучать уравнения одновременности, а затем улететь домой, чтобы возглавить родную страну, возможно, с несколькими годами работы в Goldman Sachs или Deloitte в промежутке.

В 2005 году, когда я поступил в университет на факультет математики и экономики, я не был типичным студентом LSE. За три года до этого меня исключили из средней школы за продажу каннабиса на сумму ровно 3 фунта стерлингов. До этого я пытался основать музыкальный коллектив в стиле grime; на заказ мне сшили толстовку с надписью "MC Gaz" на лицевой стороне и "Cadaverous Crew" большими стилизованными буквами на спине. На первый день лекций я пришел в спортивном костюме от Ecko, состоящем из сине-белой толстовки и спортивных штанов. На белой толстовке спереди был изображен большой темно-синий носорог. До поступления я не имел ни малейшего представления об университете. Но один парень в школе сказал мне, что диплом LSE - это билет в один конец на работу в Сити с большими деньгами, и мне этого было достаточно.

Неудивительно, что я не очень-то вписался. Русские олигархи не ели в магазинах халяльных жареных цыплят. Сингапурцы не понимали моего акцента. Чтобы сэкономить деньги, я жил с родителями в Илфорде, в десяти милях к востоку от университета. У меня только что появилась первая настоящая девушка, тоже из Илфорда, и большую часть первого года я провел, выпивая с ней на скамейках в парке, тайком пронося ее из окна своей спальни через железнодорожные пути, когда мама возвращалась с работы, а в университет ходил только на лекции и занятия.

Несмотря на это, я был настроен на успешное поступление в LSE. У меня не было ни семейных связей, ни каких-либо знаний о Сити. Я не был высоким или красивым, у меня не было красивого костюма или навыков налаживания контактов. Самыми впечатляющими внеклассными занятиями в моем резюме были крайне неинтересная карьера в качестве быстро срывающегося на крик MC и два года распушивания подушек в магазине диванов DFS в Бектоне. Но математика всегда давалась мне естественно, поэтому, как мне казалось, у меня был только один путь в Сити - обойти всех арабских миллиардеров и китайских промышленников, получить высшую степень первого класса и просто молить Бога, чтобы Goldman Sachs заметил это.

Мой план по достижению этой цели был довольно прост: сидеть на переднем плане каждой лекции и занятия и следить за тем, чтобы понимать все, что говорит каждый профессор и классный руководитель.

Стратегия сработала довольно эффективно, и я закончил первый год обучения с довольно высоким первым баллом. Если быть до конца честным, мне было довольно легко. Я уехал на лето с ощущением, что мой план может сработать.

Но когда я вернулся в LSE на второй курс, кое-что заметно изменилось.

Во-первых, внезапно, беспрецедентно и, казалось бы, ни к чему не обязывая, почти каждый студент из всей группы стал интенсивно изучать младших банкиров. Я не хочу сказать, что все действительно получили работу в сверкающих небоскребах Кэнэри-Уорф или Сити, но все, совершенно неожиданно, по крайней мере для меня, стали вести себя так, как будто так и было. Люди стали посещать мероприятия Финансового общества по средам и пятницам, а также сетевые мероприятия Инвестиционного общества по понедельникам. Они стали использовать предложения, почти полностью состоящие из трехбуквенных аббревиатур -BS, IBD, CDS, CDO, M&A - и говорили о "продажах и торговле" и "секьюритизации". По какой-то необъяснимой причине большое количество людей стало посещать лекции в деловых костюмах. Стали распространяться слухи о том, что различные студенты, неизбежно высокие, широкогрудые, ухоженные, одетые в костюмы, явно богатого национального происхождения, уже обеспечили себе блестящие стажировки в Goldman Sachs, Deutsche Bank, JPMorgan или Lehman Brothers. Некоторые, по слухам, даже получили постоянную работу.

Все студенты начали подавать заявки на стажировки. Не одна-две, а пятнадцать-двадцать, а иногда и больше. В студенческой среде начали циркулировать теоретические вопросы для собеседования, якобы заданные мифическому студенту с факультета статистики или международных отношений. Стало общепризнанным, что кандидата на собеседование, скорее всего, спросят, сколько лысых людей проживает в штате Вирджиния. Одному студенту якобы дали пять секунд, чтобы дать ответ 49 раз по 49. Все студенты старательно записали, что это, конечно же, 2 401. Необъяснимо длинные очереди начали спонтанно образовываться в непредсказуемых местах кампуса. Как правило, большинство стоящих в очереди студентов, отвечая на вопрос, для чего, собственно, они стоят, не могли точно сказать, что это за очередь. Но, возможно, в конце ее кто-то получит стажировку. Может быть, появится возможность наладить контакты. Около компьютеров в библиотеке стали появляться большие группы из двадцати или около того студентов с калькуляторами, которые выводили цифры и буквы, общими усилиями решая онлайновые числовые тесты Morgan Stanley.

Я не знал, как реагировать на эту полную перемену в отношении, подходе и приоритетах студентов, окружавших меня. Многие из них вообще перестали посещать лекции, чтобы посвятить свое время и энергию искусству налаживания контактов, поиску работы, изучению языка и аббревиатур мира финансов. Моя до сих пор успешная стратегия, заключавшаяся в том, чтобы просто приходить на лекции и занятия и полностью понимать материал курса, стала казаться до боли недостаточной и наивной.

В недоумении я обратился к одному из немногих хороших друзей, которые появились у меня на первом курсе университета: высокому, красивому словенцу британского происхождения по имени Матич, который учился вместе со мной на математическом факультете. Хотя Матич не ходил в "полном деловом костюме", как многие другие студенты, его манера одеваться заметно отточилась. Он состоял в финансовых обществах. Он использовал аббревиатуры. Он подавал заявления. Он ходил на собеседования. Он посещал мероприятия.

Я спросил Матича, что же такого могло произойти за лето, что привело к таким крутым переменам в студенческом сообществе.

"Что ты имеешь в виду, Гэри? Разве ты не знаешь? Второй год - это год практики!"

Вот как это работает. Или, по крайней мере, я расскажу вам сейчас то, что Матик рассказал мне тогда.

Все в LSE хотят работать в Goldman Sachs. Или в Deutsche Bank. Или Morgan Stanley. Или в JPMorgan. Или в UBS.

Не только все в LSE, но и все в Imperial. А также все в Уорике. Конечно, все в Ноттингеме, Дареме и Бате. А еще люди из Манчестера и Бирмингема хотят работать в этих заведениях, но у них нет шансов, если, конечно, они не знают кого-то в индустрии. Люди из Оксфорда и Кембриджа тоже хотят там работать, по крайней мере те, кто не настолько богат, чтобы никогда не работать.

Для всех этих людей не хватает рабочих мест. Даже почти не хватает. Мало того, не все профессии одинаковы. Самая лучшая работа - "Продажи и торговля". Там самый удобный график работы (всего двенадцать часов в день, плюс выходные), а также можно заработать деньги в кратчайшие сроки, при условии, что вы хорошо себя чувствуете. Если вы не попадете в отдел продаж и торговли, вам придется работать в IBD, M&A или еще где-нибудь, вкалывая по сто часов в неделю, пока не умрет ваша душа, а потом еще дольше. Если и это не получится, придется работать в "Консалтинге".

Я понятия не имел, что такое консалтинг. Судя по тому, как Матик произнес это слово, речь могла идти о чистке туалетов.

Получить работу без стажировки невозможно, если только у вас нет связей, а единственное время для стажировки - сейчас. Если вы не пройдете стажировку после второго курса, вам придется пройти стажировку после третьего курса. После стажировки 50 процентов стажеров получат предложение о работе на полный рабочий день через год, так что если бы вы проходили стажировку после третьего курса, вам бы грозил целый год безработицы. Но на самом деле это только теория, потому что ни один инвестиционный банк не возьмет стажера в конце третьего года - они будут знать, что все отказались от вас на втором курсе, а никому не нужен отвергнутый стажер.

"Вот и все. Это - или сделать, или сломаться. Сделать или умереть. Ваше будущее будет решено сейчас. Забудьте о своей "математике и экономике". Вам нужно знать, что такое CDS. Что такое M&A? Что такое IBD? Как вы можете не знать Гэри? Все знают! И вам нужно отправлять заявки. На эти стажировки подается до смешного много заявок, а у вас нет никаких связей. Твоя единственная надежда получить ее - подать заявки как минимум в тридцать банков. А в сколько ты уже подала? Ни в один!!!"

Ни один не был ответом. Я был потерян.

Я могу заниматься математикой. Я мог заниматься экономикой. Но в этом новом мире аббревиатур у меня ничего не было. Я поверил, когда учителя в школе сказали мне: учись хорошо и сдавай экзамены, и ты получишь хорошую работу. Я был идиотом. Я был дураком.

Матик был добрым парнем, хотя и немного напряженным, и он сжалился надо мной. Он взял меня с собой на мероприятие Финансового общества под названием "Как получить работу в инвестиционном банке".

На мероприятии, проходившем в одном из больших, старых и светлых лекционных залов LSE, было много слушателей. Мы пришли на выступление бывшего инвестиционного банкира, который выглядел так, словно он взял отпуск, чтобы сняться в голливудском фильме об Уолл-стрит. Все в полосках, с зачесанными назад волосами и высоким ростом.

Речь показалась мне монологом на тему упорного труда, в каждом предложении которого встречались слова и аббревиатуры, которые я уже точно где-то слышал, но все еще не понимал их значения, как будто речь шла на языке, который я наполовину изучал в школе, но так и не выучил до конца. Оратор постоянно и быстро перемещался по сцене и говорил с невероятной интенсивностью. Послание, которое я вынес из выступления, было довольно простым: читайте все, знайте все эти аббревиатуры и их значения, общайтесь со всеми, подавайте заявки везде, работайте всегда, не спите. Не уверен, что это было именно то, что я хотел сказать. Я ушел с выступления в глубокой депрессии.

К разочарованию Матика и в какой-то степени к моему собственному, я отказалась от подачи заявок на стажировку. Я не смогла этого сделать. Я никогда не умела запоминать аббревиатуры. Это слишком сильно отягощало мою душу. Кроме того, первым этапом процесса подачи документов было резюме и сопроводительное письмо. Все остальные готовились к этому примерно с четырех лет. Казалось, все они совершили поход в Сахару, или возглавили Юношескую Организацию Объединенных Наций, или играли на чертовом гобое в Королевском Альберт-холле, или еще что-нибудь в этом роде. В моем резюме было шесть лет работы разносчиком газет, один год неудачливым рэпером и два года взбивания подушек в магазине диванов рядом с канализационным заводом в Бектоне. В чем был смысл?

Меня спасло второе изменение в моем университетском опыте, которое было столь же неожиданным и необъяснимым. Когда я вернулся в университет на второй курс, люди вдруг узнали, кто я такой. Студенты, которых я никогда в жизни не видел, даже иногда из клана носителей костюмов, подходили ко мне в библиотеке и начинали со мной разговаривать. Однажды студент-китаец физически остановил меня в коридоре, злобно и молча смотрел на меня с ног до головы в течение примерно десяти секунд, потом ничего не сказал и просто ушел. В другой раз высокая европейская девушка с непонятным акцентом и фантастическими волосами попросила позаниматься со мной. Все это не имело никакого смысла.

В смятении я обсудил эту загадку со своим другом и сокурсником Сагаром Малде, высоким, жилистым кенийским индийцем с удивительно ярким акцентом, чей отец владел всей мыловаренной промышленностью Восточной Африки.

"Конечно, они знают!" - воскликнул Сагар, как будто это было очевидно. "Они знают, как ты сдал экзамены".

Этот ответ не совсем объяснял загадку. Мои результаты были хорошими, но, насколько мне было известно, они не были обнародованы, и, кроме того, они были далеко не лучшими в университете. Сам Сагар, например, показал значительно лучшие результаты, чем я.

"Конечно, Гэри, - добродушно ответил он, когда я ему об этом сказал, - но никто от тебя этого не ждет".

Сагар был прекрасным мальчиком, мы до сих пор хорошие друзья. Но в тот момент я был искренне потрясен. Я всегда был хорош в математике, очень хорош, сколько себя помню. Все в моей начальной школе знали, что у меня хорошие математические способности, все в средней школе знали. Время от времени я участвовал в соревнованиях и, как правило, побеждал. Учителя, семья, друзья - все ждали от меня этого. Я всегда ожидал этого от себя. Некоторые могли мне завидовать, но никто никогда не удивлялся.

Однако случайное замечание Сагара заставило меня впервые осознать то, что раньше даже не приходило мне в голову: многие богатые люди ожидают, что бедные люди будут глупыми. Лекции по экономике на первом курсе LSE огромны, их посещают более тысячи студентов. Сидя в первом ряду на этих лекциях, в спортивном костюме, с рюкзаком со шнурками Nike и задавая вопросы с характерным для Восточного Лондона акцентом, я, очевидно, рекламировал себя этим другим, в целом более состоятельным студентам как немного забавного, но не представляющего реальной угрозы человека. Мои результаты первого курса перевернули все с ног на голову.

Я немного покрутил это в голове и спросил себя, что мне делать. И тут же решил, что покажу им: не все мы глупые, дети в спортивных костюмах. Да, я не знал, что такое CDS, но я мог немного посчитать, если нужно. Мы им покажем, да, мы им покажем. Мы покажем этим парням, на что мы способны.

Поэтому, пока все остальные подавали заявления в тридцать семь инвестиционных банков, я принялся довольно экстравагантно демонстрировать всем, кто меня слушал, насколько я хорош в экономике и, особенно, в математике. Впервые в жизни я начал заниматься в свободное время. Я задавал еще больше вопросов преподавателям. Я начал спорить с ними, когда они делали ошибки. Честно говоря, я понятия не имел, приведет ли это меня к карьере и как, но я уже не слишком об этом задумывался. Я просто хотел, чтобы они знали, что они не лучше нас. Потому что это не так.

В общем, однажды произошла странная вещь. Ко мне в библиотеку забрел плотный северный паренек из Гримсби, ростом около шести дюймов, с густой копной черных волос и в замызганном деловом костюме. Его звали Люк Блэквуд, он учился на курсе математики выше меня.

"Ты Гэри?" - спросил он, и я ответил, что да.

"Слушай, на следующей неделе Citibank проводит мероприятие. Оно называется "Торговая игра", но по сути это математическая игра. Если ты в ней победишь, тебя пригласят на национальный финал, а если выиграешь и его, то получишь стажировку. Я слышала, что ты неплохо разбираешься в математике. Тебе стоит пойти".

Я никогда раньше не встречался с Люком, но он сел рядом со мной, назвал дату и время проведения конкурса и вкратце объяснил мне правила игры. Я ничего не знал о трейдинге, но, как сказал Люк, мне это и не требовалось: по сути, это была довольно простая математическая игра. Показав мне, как это работает, Люк встал и просто ушел, оставив меня сидеть перед мигающим компьютером и несколькими полустертыми страницами домашнего задания по математике формата А4.

Не знаю почему, может, я просто был самоуверенным и наглым, но я сразу же был уверен, что выиграю эту игру. Я мог ничего не знать о CDS, CDO или ценных бумагах, обеспеченных активами , но я разбирался в играх и знал математику. Мне казалось, что наконец-то появился путь в Сити, который не требовал от меня игры на чертовом гобое. Здесь, наконец, было равное игровое поле, настоящее соревнование. И я знал, что смогу победить. Я отложил учебники и закрыл домашнее задание по математике. Я открыл электронную таблицу и принялся вычислять все математические аспекты игры.

-

Первый раунд мероприятия Trading Game состоялся всего через несколько дней после моего разговора с Люком. Это было всего лишь второе финансовое мероприятие, которое я когда-либо посещал. Был теплый осенний вечер, и, хотя игра не рекламировалась (во всяком случае, я не видел), из одного из больших офисных зданий LSE выстроилась очередь средних размеров. Обычная очередь, характерная для финансового общества LSE: интернациональное попурри из китайцев, русских и пакистанцев, а также множество других людей, чьи акценты и наряды говорили скорее о трастовых фондах, чем о какой-либо конкретной национальности.

У меня было преимущество перед этими людьми, и я знал это. Мне уже объяснили правила игры, а им - нет. Это было несправедливо, но жизнь несправедлива. Видит Бог, этим парням в жизни объяснили множество правил, которые я никогда не узнаю. Это было похоже на первое в моей жизни преимущество. Я наслаждался этим ощущением, пока очередь доходила до меня, вибрируя в пальцах рук и ног.

Очередь из голодных молодых начинающих трейдеров влилась в большую комнату без окон с высокими потолками - лекционный зал, расположенный где-то в недрах здания, хотя я его никогда раньше не видел. Нас разделили на группы по пять человек и усадили за отдельные столы. Огромный мужчина стоял, сверкая глазами, перед большим флипчартом в передней части комнаты. Это был первый трейдер, которого я видел в своей жизни. Вот как должен выглядеть трейдер, подумал я.

Как только мы уселись, торговец объяснил правила игры. Я, конечно, уже знал правила, поэтому у меня было время наблюдать за ним, пока он говорил. Он двигался по комнате с медленной, решительной тяжестью. Он безошибочно улыбался и сканировал толпу яркими глазами, вглядываясь в каждого ученика по очереди. Казалось, от него, как дым от свечи, исходит уверенность, которая струится по комнате. В ней была какая-то густая, липкая темнота, но в то же время резкая, блестящая яркость, как патока в стеклянной банке, а вместе с ней - огромная, бесконечная, жемчужно-белая улыбка . Что-то в этой темной, липкой уверенности снова вернуло меня домой, в Илфорд. К крутым ребятам из школы, ставшим наркодилерами, которые превращали 10 фунтов в 100 фунтов, продавая сумки. Но в этом была глубина, которой я не видел в Илфорде. То, что я начал замечать в LSE. Уверенность человека, который побеждает не только сегодня, но и завтра. Уверенность человека, который знает, что не может проиграть. Каким-то образом, даже на том раннем этапе, когда я ничего не знал о трейдинге, я чувствовал, что это предназначено для меня.

Но сначала нужно выполнить задание. У меня было соревнование, которое нужно было выиграть.

И как я собирался это сделать? Ну, для начала вам нужно понять суть игры.

Предполагалось, что торговая игра будет симулятором торговли, но на самом деле это была просто игра с числами.

В ней использовалась специальная колода из семнадцати пронумерованных карт: одни выше, другие ниже. Если вы когда-нибудь захотите сыграть сами, то в полной колоде были карты -10, 20 и все числа от 1 до 15. Каждому игроку сдается своя карта, на которую он может посмотреть, а затем еще три карты кладутся в центр стола лицом вниз. Игра заключается в том, что игроки делают ставки друг против друга на то, каким будет общее числовое значение восьми карт в игре (каждый из пяти игроков имеет одну карту, плюс три карты в центре).

Концептуально это можно представить так: вы все покупаете и продаете некий актив, а общая стоимость этого актива - это сумма карт в игре. У вас есть только определенная информация (ваша собственная карта); более подробная информация (карты в середине) раскрывается по ходу игры. Если у вас есть высокая карта, скажем, 15 или 20, то это дает вам внутреннюю информацию о том, что общий итог, вероятно, будет довольно высоким, поэтому вы хотите сделать "прикупные" ставки на то, что итог будет высоким. Если вам выпала низкая карта, например -10, вы, вероятно, захотите сделать ставку "на продажу" на низкий тотал. Если вам выпадет средняя карта, например 6 или 7, то, наверное, придется что-то придумывать.

Система ставок - это в основном то, что сделало игру "торговой игрой", потому что она была разработана для имитации того, как трейдеры делают ставки на рынках: "ценообразование" и "ценозахват" на "двусторонних рынках".

Позвольте мне вкратце описать, как происходит торговля на финансовых рынках. Крупный клиент - пенсионный фонд, хедж-фонд или большая корпорация - хочет что-то купить или продать. Это может быть что угодно, но в данном примере предположим, что они хотят купить десять миллионов британских фунтов в в обмен на доллары США. Как правило, они не звонят в банк и не говорят: "Здравствуйте, я хочу купить десять миллионов британских фунтов в обмен на доллары США". Они не делают этого по двум причинам:

Если трейдер знает, что вы хотите купить британские фунты, он, скорее всего, попытается поднять цену на фунты.

Если трейдер знает, что вы хотите купить британские фунты, он может даже выйти на рынок и быстро скупить кучу фунтов в надежде поднять рыночную цену, прежде чем продать их вам по этой более высокой цене. Это называется "опережением" и во многих случаях является незаконным, но такое часто случается.

Если вы покупатель, то не стоит говорить торговцу, что вы хотите купить, прежде чем у вас появится возможность купить. Чтобы избежать этого, вы говорите: "Привет, дайте мне цену на десять миллионов фунтов".

Когда вы говорите это, трейдер (теоретически) не знает, хотите ли вы купить или продать. В этом случае он должен назвать две цены - одну, по которой вы можете купить, и одну, по которой вы можете продать. Это известно как "двусторонняя цена", и именно так работают почти все крупные финансовые рынки. Если вы задумаетесь, то увидите нечто подобное, когда подойдете к стойке обмена валюты в аэропорту: там будет указана одна цена, по которой они покупают фунты стерлингов в обмен на доллары, и другая цена, по которой они продают фунты стерлингов в обмен на доллары. Разумеется, цена, по которой покупают, всегда намного ниже, чем цена, по которой продают. Именно так зарабатывают валютные кассиры. Трейдеры поступают точно так же.

Торговая игра Citibank функционировала аналогичным образом. Любой игрок мог в любой момент спросить любого другого игрока: "Какова ваша цена?"; другой игрок должен был предоставить двустороннюю цену со спредом (между ценой покупки и ценой продажи), равным 2.

Итак, допустим, вы - молодой, жаждущий денег, начинающий трейдер, студент LSE, играющий в эту игру. Вы сидите за столом, одетые в дорогой костюм, который ваш отец, член китайского политбюро, купил вам за большие деньги у лучшего портного в Лондоне. Крупный и очень уверенный в себе мужчина кратко объясняет вам правила, казалось бы, довольно простой математической игры, и вдруг маленький, агрессивно выглядящий мальчик с почти непонятным акцентом и в белой толстовке с синим носорогом на ней поворачивается к вам и спрашивает: "Какова ваша цена?"

Чем вы занимаетесь?

Для большинства студентов LSE, хорошо подготовленных в области экономики, математики и статистики, ответ очевиден. Вы смотрите на карту в своей руке, смотрите на возможные карты в колоде и делаете простой статистический расчет, чтобы вычислить "ожидаемое значение" общей суммы карт. Это не сложный математический расчет. Средняя стоимость карты в колоде составляет 7,65. В игре восемь карт, поэтому средняя сумма должна быть 61,2. Вы уже знаете одну из карт, поэтому, если ваша карта особенно высока или низка, вы сдвинете этот итог вверх или вниз соответственно. Если у вас выпала двадцатка, ваше ожидаемое значение равно 68. Вы могли бы ожидать, что это будет что-то вроде 73, поскольку 20 на 12 больше, чем 7,65, но то, что у вас есть 20, означает, что ни у кого больше нет 20, так что это увеличивает ожидание только на 7. Если у вас есть -10, ваше ожидаемое значение равно 51,2.

Все это простая математика, и сделать ее несложно. Все сидящие за столом справились с этим заданием.

Но это глупо. И я объясню вам, почему.

К этому моменту я уже год учился с математиками, экономистами и финансистами из LSE. Я знал, как они мыслят, и понял, что именно это они и собираются делать. Представьте, что вы играете в эту игру. Представьте, что у одного парня на вашем столе 20, и он сразу же начинает котировать 67-69 (помните, его ожидание - 68). У другого парня -10, и он начинает котировать 50-52. Что вы делаете?

Прежде всего, вы сразу же узнаете, что у одного парня -10, а у другого - 20. Они раскрыли вам свои карты с первых же слов. Но дело даже не в этом. Дело в том, что вы можете пойти к парню 50-52 и поставить на то, что тотал будет больше 52. Затем вы можете обратиться к парню 67-69 и поставить на то, что тотал будет меньше 67. Покупайте при 52; продавайте при 67. Эти две ставки сразу же аннулируются, и вы получаете прибыль в размере 15. Это происходит независимо от того, каков фактический тотал в игре, - совершенно безрисковая прибыль в 15. Затем вы делаете это снова.

Если другие игроки в игре умны, они поймут, что вы быстро получили прибыль. Они поймут, что глупо предлагать продать что-то по 52, когда другой джентльмен предлагает купить это по 67. Если остальные игроки умны, они поймут, что маленький мальчик в толстовке с носорогом запросил 15 цен за первую минуту и уже получил гарантированную прибыль в размере 100. Они поймут, что, возможно, он знает, что делает. Они подумают, что, возможно, им стоит подстроиться.

Но люди, которые изучают экономику в LSE и посещают мероприятия Финансового общества, не умны. Вернее, они умны по-другому. Они ловко управляются с калькулятором и хорошо работают с электронными таблицами. Дайте им красивый галстук и бокал вина, посадите их в комнату с рекрутером Deutsche Bank, и они вполне могут завязать искрометную беседу. Заставьте их сыграть в карточную игру с шустрым мальчиком из Восточного Лондона, у которого уже было три дня, чтобы разобраться в игре, и они, скорее всего, не поймут, что проигрывают, пока не станет слишком поздно.

Вот так я выиграл весь конкурс. Покупать по низкой цене, продавать по высокой, покупать по низкой цене, продавать по высокой, покупать по низкой и снова продавать по высокой. Это было просто смешно. Остальные игроки едва поднимали глаза от своих калькуляторов. Пока они вычисляли свои ожидаемые значения, я просто кидал очки в мешок.

Эта игра была всего лишь математической, но она расскажет вам несколько вещей о рынках:

Индивидуальные трейдеры не устанавливают цену. Просто потому, что вы считаете, что что-то стоит 60, вы не предлагаете купить это по 59, если все остальные продают это по 50. Если другие люди продают его по 50, то максимальная цена, которую вы можете предложить, - 50-52. Нет смысла предлагать купить по 51, если кто-то продает по 50. Это показывает кое-что интересное о рынках, а именно то, что индивидуальный трейдер не должен предлагать цену, которую он считает нужной, а скорее ту, которую считают все остальные.

Поэтому, если вы спросите цену у десяти разных трейдеров, вы не получите десять разных цен: все они должны сойтись на одной цене. Это будет верно, даже если десять разных трейдеров имеют совершенно разные взгляды на то, какой должна быть цена на самом деле.

Если кажется, что другой парень знает, что делает, и зарабатывает кучу денег, а вы понятия не имеете, что делаете, то, возможно, вам стоит просто скопировать его.

Пункт 3 - главная движущая сила большинства финансовых рынков.

Я знаю, что первый тур конкурса по торговле был нечестным. Мне рассказали о правилах за три дня до начала, а все остальные узнали о них только в день проведения. Я знаю, что это, вероятно, сыграло большую роль в том, почему я выиграл в тот день, и знаю, что в конечном итоге это стало первым этапом в получении работы, которая в итоге сделает меня миллионером. Это было несправедливо, я это знаю. Но, если честно, мне все равно. Остальные парни в этой комнате стали миллионерами, потому что их отцы были миллионерами. Некоторые из них стали трейдерами, потому что их отцы были трейдерами. Мой отец работал на почте, и у меня дома не было стола, за которым я мог бы делать домашнее задание по математике. Наверное, нужно делать перерывы там, где их можно получить. Я подошел к трейдеру, стоявшему у входа в зал, и пожал его огромную руку.

"Молодец", - сказал он. "Увидимся в финале".

"Спасибо", - сказал я. "Увидимся там".

Между раундом торговой игры в LSE и национальным финалом прошло около трех недель, и за все это время я не посетил ни одной лекции или занятия. Матик тоже прошел. Я научил всех своих друзей играть в эту игру и, спрятавшись в одной комнате в библиотеке, постоянно играл в нее в течение трех недель со всеми знакомыми, кто мог присоединиться. Когда я не мог найти никого, с кем можно было бы поиграть в эту игру, я составлял электронные таблицы и заучивал их наизусть. Это была просто глупая игра с цифрами, которую придумал кто-то из Citibank. К моменту финала я, должно быть, стал главным в мире экспертом по этой игре.

Финал должен был состояться в башне Citigroup, которая на тот момент, в 2006 году, была одним из трех самых высоких зданий в стране, а башня HSBC и мигающий пирамидальный купол главной башни Canary Wharf завершали треугольник. Именно эти здания я видел на горизонте из Илфорда, между фонарными столбами в конце улицы. Это было похоже на судьбу. Но я все равно должен был победить.

К моменту финала теплая ранняя осень превратилась в холодную раннюю зиму. Я надел темно-синюю клетчатую рубашку и толстый сине-желтый галстук. Такую я носил, когда взбивал подушки в DFS. Уже стемнело, когда я отправился на метро от LSE до Canary Wharf. Поезда Юбилейной линии издавали совсем другой звук , чем те, что каждое утро проносились мимо моей кровати. Они издавали спиралевидный, жужжащий, восходящий звук, когда ускорялись и замедлялись. Они звучали по-новому. Они звучали высокотехнологично. Для меня они всегда звучали как деньги.

Игра проходила на одном из верхних этажей башни. Зимним вечером с такой высоты Лондон представляется просто огромной массой окон и светящихся фонарей. В детстве я каждый день смотрел на эти небоскребы, и в другой день мне могло бы прийти в голову выглянуть из окон, чтобы попытаться увидеть свой дом. Но мне было не до осмотра достопримечательностей, мой мозг был забит цифрами. Кроме того, я не знал, в какую сторону смотреть.

Перед игрой был короткий прием с шампанским и канапе. Я не знал, что такое канапе, и не пил шампанского. Остальные кандидаты смеялись с присутствующими трейдерами. Наверное, смеялись над CDO, предположил я. Но я не слушал. Я был там ради цифр. От каждого из пяти университетов было отобрано по пять кандидатов: ЛШЭ, Оксфорда, Кембриджа, Дарема, Уорика. Думаю, для Citibank другие университеты не имели значения. Всего было двадцать пять участников, включая меня, и теперь я играл со всем контингентом LSE. Я оценил свои шансы.

Мы расселись за своими столами. Пока тот самый массивный, улыбающийся трейдер из первого раунда на LSE произносил несколько мотивационных слов, я оценивал игроков за своим столом. В этом раунде моя стратегия должна была быть совершенно иной. Все присутствующие играли в первом раунде и сделали достаточно для того, чтобы пройти дальше. Они должны были быть достаточно хороши, чтобы понять, что бессмысленно назначать цены, которые расходятся с ценами других игроков. Это означало, что легкой наживы не будет, если просто покупать по низким ценам и продавать по высоким между разными игроками.

Однако тот факт, что игроки осознают всю глупость расхождения в ценах, открывал новые возможности. В ходе своих неустанных тренировочных игр я понял, что большинство игроков демонстрируют жесткую готовность строго придерживаться цен, объявляемых вокруг них, отклоняясь лишь незначительно. Они делали это в основном на слух, прислушиваясь к котировкам, чтобы не пропустить свои собственные цены. Это давало возможность манипулировать ценами других, просто громко называя свои цены. Игра работала по принципу в стиле free-for-all (как на реальных рынках), и если цены устанавливались на уровне 62-64, то громкое цитирование 58-60 часто приводило к снижению цены примерно до этого уровня. Еще одна возможность установить уровень цен - сразу же назначить цену, опять же громко, в начале игры.

Это открывало новую, потенциально прибыльную стратегию. Если у меня была высокая карта, я начинал игру с объявления низкой цены. Это относительно простой блеф - указать, что у меня низкая карта, чтобы снизить общую цену, и тогда я смогу покупать по низкой цене у разных игроков, поскольку все придерживались моей первоначальной низкой цены. Риск этого, конечно, заключается в том, что другие участники поймут, что я блефую, просто купят у меня по низкой цене и продолжат торговлю по высокой. Здесь я рассчитывал на довольно простую мысль, которой меня научил за несколько недель до этого мой друг Сагар Малде: богатые люди ожидают, что бедные люди будут глупыми. Если кто-то, кто выглядит как я и говорит как я, начинает игру, громко заявляя, что звучит как чрезмерно низкая цена, другие игроки, скорее всего, воспримут это как то, что простофиля дешево раскрыл свою руку, а не как какой-то сложный блеф.

После этого план состоял в том, чтобы просто беспрестанно спрашивать цены у других, чтобы выработать свою стратегию и свои руки. Здесь я опирался на еще одну информацию, полученную от игроков LSE: большинство из них не рассчитывали на победу в турнире, а надеялись использовать финал как возможность для налаживания контактов. Учитывая это, можно было рассчитывать, что большинство игроков будут использовать относительно простую стратегию - котировать чуть выше среднего, если у них высокая карта, и чуть ниже, если низкая. Некоторые могли назвать нейтральную цену, чтобы не раскрывать информацию, но это случалось редко. Очень немногие блефовали. Помните, эти парни - студенты-экономисты, они не игроки в покер.

Ключевой вывод здесь заключается в том, что экономисты сегодня - это в основном математики, а не великие мыслители или игроки. Другие студенты играли с помощью калькуляторов, и пока они играли с помощью своих калькуляторов, я направлял их слух и читал их глаза. Начинал с громкого блефа, затем быстро оценивал интеллект каждого игрока, уровень сложности и вероятную карту. Как только это было установлено, я решал, хочу ли я покупать (ставил на то, что итог будет высоким) или продавать (ставил на то, что итог будет низким). Если я был покупателем, я снижал цену, громко называя низкие цены и активно покупая у других игроков на этом низком уровне. Если я был продавцом, то делал все наоборот.

Стратегия сработала идеально, и после первых пяти партий я вышел в большой финал, финал финала. Всего пять игроков. На кону одна стажировка. Хорошие шансы.

Когда мы впятером переместились к центральному столу, выбывшие из игры участники расхватали канапе и собрались вокруг, чтобы понаблюдать за происходящим.

Я оценивал игроков вокруг себя. Я играл с большинством из них в играх, предшествовавших этому финалу. Все они были хороши, быстро улавливали движение цен и хорошо разбирались в математике, но ни один из них, как мне казалось, не был достаточно умен, чтобы блефовать или читать блеф. Я решил, что мои шансы велики.

Карты разложили, и моя оказалась -10. Это хорошая карта. Карточка -10 - самая далекая от среднего значения, а значит, она способна изменить итог игры. Но, конечно, она имеет ценность только в том случае, если другие люди не знают, что она у вас есть. В противном случае они тут же начнут снижать свои собственные цены, и у вас не будет возможности извлечь из этого выгоду. Это еще одно общее правило торговли: деньги можно заработать не тем, что ты прав, а тем, что ты прав, когда другие не правы.

Я придерживался своей обычной стратегии и сразу же объявил высокую цену. Если бы я смог установить высокую цену на протяжении всей игры, то, надеюсь, смог бы постоянно "продавать" по высоким ценам, максимально используя свою карту -10.

Удивительно, но первый игрок не стал мне "продавать", несмотря на мою высокую цену. Я спросил его цену в ответ. Она была еще выше. Он отдает свою игру, несомненно: у него высокая карта.

Я спросил трех других игроков. Все называли высокие цены. Похоже, у всех были достаточно высокие карты. Это означало, что у нас будет высокий итог, без учета моих -10, поэтому, чтобы получить хоть какую-то прибыль, я должен был поднять цену. Я стал предлагать все выше и выше, все громче и громче, пока наконец люди не начали продавать мне. Я смог поднять цену еще немного, и тогда я начал продавать, причем очень сильно. При такой цене и с -10 в руке проиграть было практически невозможно. Хитрость заключалась в том, чтобы громко и высоко котировать свои собственные цены, разгоняя рынок, как будто я агрессивный покупатель, но на самом деле продавать, когда цены запрашивают другие игроки. В хаосе и шуме игры другие игроки не могли уследить за тем, кто покупает и продает по их собственным ценам, но постоянно повторяющиеся цифры оказывали сильное влияние на цену.

Я начал делать много ставок "на продажу", уверенный, что при такой цене почти наверняка конечный итог будет гораздо ниже. Пришло время перевернуть первую из трех центральных карт. Это была 13.

13 - это не очень хорошо для меня. Значительно превышая среднее значение карты 7,65, она увеличивает ожидаемый итог карт примерно на 3 очка. Учитывая значительное количество ставок "на продажу" в моей карточке, это была не очень хорошая новость. Тем не менее, у меня в руке было -10, о котором никто не знал, а цены были высокими. Математика складывалась в мою пользу. Я воспользовался возможностью еще больше поднять цену и продолжил продавать.

К тому моменту, когда выпала вторая карта, я израсходовал две полные карты продажных ставок. Вторая карта была 14.

Возможно, в тот момент мне следовало бы насторожиться, но я не стал этого делать. К тому же у меня не было на это времени. Мне нужно было, чтобы общая сумма была низкой, иначе моя карьера пойдет прахом, а если она не будет низкой, я не позволю этому остановить меня. Я поднял цену и начал продавать еще агрессивнее, по еще более высокой цене. К концу игры я набрал около 300 продаж.

Последняя карта перевернулась. Это была двадцатка. Четыре других игрока перевернули свои карты. 10, 11, 12, 15. Это было невозможно. За исключением моей единственной карты -10, остальные карты были семью самыми высокими из возможных карт в игре. Вероятность того, что это произойдет случайно, составляет один к одиннадцати тысячам четыремстам сорока. 0:0087%. Игра была исправлена.

Я не знал, как поступить в этой ситуации. На мгновение моя кровь похолодела. Толпе это понравилось. Другие игроки, конечно же, были в восторге. Я сделал так много селлов, что все их оценочные листы неизбежно состояли из одних бай-инов. И цена, в конце концов, была очень высокой. Кто подстроил игру? Почему? Что это может означать?

Трейдеры и другие сотрудники Citigroup собрались в задней части комнаты, чтобы подсчитать очки. Все игроки растворились в толпе.

"Мне жаль, приятель". Это был Матич, его рука легла мне на плечо. "Это было неудачно, приятель. Ты сделал все, что мог".

Я не знаю, что я тогда сказал Матичу. Может быть, я просто ничего не сказал.

В течение пяти минут комната словно таяла. Я обнаружил, что у меня в руке фужер с шампанским, с теми маленькими пузырьками, которые появляются из ниоткуда и летят вверх, и, кажется, никогда не заканчиваются. Что только что произошло? Кто это сделал? Зачем им понадобилось обманывать меня?

Вскоре торговец вошел в центр зала, и его огромное присутствие сразу же заставило толпу замолчать. Вокруг него открылось пространство.

"Я хотел бы поблагодарить вас всех за игру", - воскликнул он, и его громкий американский голос вернул меня в комнату. "Мы подсчитали баллы, и я могу объявить победителя".

Я не помню точно ничьих баллов. Но мой был меньше, чем минус одна тысяча. Это... не очень хорошо. По правде говоря, я не смущался. Если ты не стреляешь, то и не забиваешь, понимаете?

Зачитав результаты, грузный торговец объявил победителя. И имя, которое он назвал, было моим. Я был победителем. Это был я.

Я шагнул вперед в оцепенении.

Торговец обратился к толпе, пожимая мне руку.

"Гари набрал столько очков в разминочных играх, что мы решили проверить его. Мы хотели посмотреть, как он отреагирует, когда все обернется против него, поэтому мы подстроили игру. Важно знать, будет ли трейдер поддерживать себя или отступит. Гэри, ты поддержал себя, и нам нравится это видеть. Молодец".

Торговец снова протянул мне свою огромную руку, и я взял ее.

"Я Калеб Цукман, увидимся на столе".

В тот вечер было холодно, но я пошел в парк с друзьями и выпил. Я сильно напился, поэтому не помню почти ничего из того, что произошло. Но одно воспоминание осталось со мной навсегда. Это воспоминание о том, как я двигался очень быстро, так что холодный воздух обдавал мое лицо. В этом воспоминании я обнимаю друга за плечи. "Я стану миллионером!" кричу я. Я кричу ему в лицо, а он смеется. "Я стану миллионером!"

3

Однажды утром в начале марта 2007 года я проснулся еще до восхода солнца.

Раньше в доме моих мамы и папы не было душа. У нас был маленький резиновый шланг, который до сих пор можно купить в Argos за шесть фунтов. Я подсоединил его к крану и принял душ, сидя на холодном утреннем пластике ванны. Отец постучал в дверь ванной, прежде чем я закончил. Он тоже обычно начинал работать рано.

Я достал старую одежду из DFS. Темно-синяя рубашка, толстый сине-желтый галстук. Завернул все это в какой-то дешевый, черный, плохо сидящий костюм от Next или что-то в этом роде и уложил волосы. Потом я ушел. В это время было еще темно.

Я вырос в Илфорде, но ближайшая станция раньше называлась "Семь королей". Зимой, когда солнце еще не взошло, ранним утром все пассажиры стоят в темноте и дрожат в ожидании поезда. Дыхание их белеет в воздухе. Именно этот поезд проезжал через мою спальню. Я пытался найти свое окно, но не успел.

Пересадка в Стратфорде, на Юбилейную линию. Снова этот петляющий, извивающийся, жужжащий звук, и поезд ныряет под землю, направляясь теперь вперед, в Пристань. В тот день, в марте 2007 года, мне было всего двадцать, и звук поразил меня по-другому. В тот день он звучал как будущее.

Поезд погружается под землю, не доезжая до станции Canary Wharf. Все станции тогда были совсем новыми, а станция Canary Wharf была огромной и такой просторной, с безумно высоким потолком, как в подземном соборе. Можно было сказать, что все банковские служащие сходят с поездов и выходят на платформы. Дорогие, анонимные стрижки. Дорогие анонимные рубашки. Они длинными прямыми рядами пересекали станцию, направляясь к выходам. Я вклинился в очередь и двинулся вместе с ними.

Выходим из здания вокзала и направляемся к нему, и я вижу его сейчас, в первых лучах рассвета. Citigroup Center: сорокадвухэтажный небоскреб из серой стали и стекла цвета пушечного металла, расположенный в южной точке треугольника небоскребов в центре Канарского уорфа. В то время на вершине здания красовалось слово "CITIGROUP", написанное огромными красными светящимися буквами, а рядом с ним светился маленький красный зонтик. По какой-то причине, и я не знаю почему, по утрам и вечерам зимой от верхушек зданий исходит густой белый пар. На станции метро есть четыре длинных эскалатора, которые уходят вверх в огромное круглое светящееся отверстие, висящее над ними, так что, когда вы выходите со станции, кажется, что вы садитесь на космический корабль или что-то в этом роде. А когда выходишь, то оказываешься на широкой открытой площади с деревьями и водой, но еще больше, гораздо больше, чем все остальное, - это гигантские серые металлические колонны, взмывающие вверх, выплескивая свой пар к темно-синим облакам.

Через улицу, к зданию. Ветер хлещет между небоскребами, и когда я добрался до огромной, теплой, ярко освещенной приемной здания Citigroup, оно показалось мне святилищем. Внутри была дорогая мебель, красочные предметы абстрактного искусства и невероятно хорошо выглаженный персонал. Мягкофокусная секретарша направила меня к мягкофокусному дивану, и я сел, поправляя галстук.

Появилась доброжелательная женщина по имени Стефани и вручила мне пропуск для посетителей. Она провела меня через ворота безопасности, за угол и в самый большой, как мне показалось, атриум в мире, весь в эскалаторах и стекле. Теперь это было совершенно новое здание, и я мог видеть все до самой крыши, которая, должно быть, находилась на двадцать этажей выше меня. На каждом уровне огромные, ярко освещенные комнаты выходили с двух сторон через толстые стены с окнами на огромное, высокое и широкое пустое пространство, внизу которого я стоял и смотрел вверх. Стеклянные и металлические дорожки и балконы разветвлялись через промежутки, соединяя офисы между собой. Тогда я еще не знал об этом, но менее чем за год до этого один из сотрудников Citigroup покончил жизнь самоубийством, прыгнув через все это центральное пространство. Он упал на двадцать этажей, даже не выходя на улицу. Некоторые трейдеры выходили на балконы, чтобы посмотреть вниз. Вот так, наверное.

Стефани провела меня по трем пролетам эскалаторов на стеклянные дорожки второго этажа. На огромных стеклянных дверях кристально белыми буквами были выгравированы слова "Торговый зал с фиксированным доходом". Слова, которые для меня ничего не значили. На этом этаже я проведу четыре года своей жизни.

Сама торговая площадка представляет собой огромное помещение. Если войти в центр, то кажется, что помещение простирается на пятьдесят метров во все стороны: слева, справа и впереди. Первое, что сразу бросается в глаза, - это мониторы. Перед каждым трейдером восемь, девять, десять, даже двенадцать мониторов, возвышающихся в огромном квадрате или прямоугольнике. Ряд за рядом трейдеров, каждый из которых задирает голову вверх, чтобы посмотреть на эти стены мониторов над и вокруг них, обволакивающие их.

Торговцы сидят спина к спине длинными рядами, зеркально отражая длинные полосы освещения, свисающие с потолка над ними, и каждый из них поднимается к своим экранам. Стены снаружи - это стеклянные окна от пола до потолка, хотя с того места, где я стою, прямо внутри двери, эти окна кажутся очень далекими. С потолка через определенные промежутки свисают широкие черные цифровые табло, показывающие время в разных городах мира: Лондон, Нью-Йорк, Сидней, Токио. Под экранами у каждого трейдера стоит огромный, тяжелый черный пульт шириной около метра, усыпанный кнопками, циферблатами и переключателями. Позже утром комната наполнялась нарастающим крещендо шумов из этих динамиков - пинги, бипы, качинги и выкрикиваемые цифры, - но с моего места, около 7:30 утра, шум был необычайно тихим. Самым громким было жужжание лампочек. Под ним - низкий гул голосов.

Стефани повела меня вправо от торгового зала, на некоторое расстояние, а затем свернула налево в один из проходов, разделявших ряды. Теперь мы шли вперед, в самое сердце торгового зала, и по обе стороны от меня я могла наблюдать за длинными рядами стоящих спина к спине трейдеров, пока мы шли. Белая рубашка, белая рубашка, светло-розовая рубашка, белая рубашка. Так вот как выглядят трейдеры, подумал я.

Мы начали переходить в ту часть торгового зала, где было шумнее. Несогласованная мелодия электронных сигналов и предупреждений, громкого человеческого смеха и выкрикивания цифр, которая со временем станет музыкой моей жизни. Я огляделся по сторонам, когда шум стал нарастать, и Стефани срезала путь прямо к одному из этих столов.

Теперь мы шли прямо между торговцами, через тонкое пространство между спинами торговцев. Шум становился все громче, и я мог видеть разноцветные цифры, мелькающие на огромных стенах экранов . За этим столом, расположенным в дальнем углу торгового зала, было огромное окно, и из него я видел станцию, деревья и воду на площади, и видел, как начинает подниматься солнце.

Стефани остановилась, слегка согнув колени, и, прислонившись к огромной, громоздкой спине торговца, что-то очень нежно сказала ему на ухо.

Трейдер уперся руками в край стола, его офисное кресло откинулось на два фута назад, развернулось, и он встал, огромный, между мной и окном. Он был так освещен ярким солнцем, проникающим в окно, что я едва могла разобрать его огромную, сияющую улыбку, но я знала, что это Калеб, и я снова взяла его огромную протянутую руку, которая потянулась ко мне вниз.

"Привет, Гэри. Добро пожаловать на стойку STIRT".

4

СТЕФАНИ БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО. Я не заметил, как она ушла, но она точно ушла. А я стояла, прищурившись, в тени Калеба.

Положив тяжелую руку мне на плечо, Калеб повел меня прочь от окна и обратно к центральному проходу торгового зала. Всего за столом STIRT сидело около десяти трейдеров, они расположились спина к спине по обе стороны от нас, и Калеб жестом останавливал каждого из них, когда мы проходили мимо.

"Это Билл, он торгует стерлингами".

"Это Джей Би, он торгует австралийцами, киви и иенами".

"Это Вили, он торгует Скандисом".

В большинстве случаев я понятия не имел, что означает краткое описание.

Ни один из торговцев не заговорил со мной, когда я проходил мимо. Парочка из них, услышав свое имя, почти инстинктивно повернула голову, но тут же обернулась. Каждый из них был глубоко погружен в мигающие огни и звуки, доносящиеся с их станции: один из них обхватил толстый, тяжелый коричневый телефон, другой выкрикивал цифры в свой огромный динамик.

Калеб остановился в самом конце ряда. Там, наполовину провалившись в центральный проход и отделенный от остальных торговцев пустым пространством, сидел человек, или, возможно, скорее мальчик, оглядываясь назад, который станет моим первым в жизни непосредственным старшим в торговле.

"Снупи!"

Калеб громко крикнул, и Снупи резко обернулся. Не успел он повернуться, как уже поднялся на ноги и вытирал руки о переднюю часть брюк. Он был, как я с благодарностью сразу же заметил, размером с обычного мужчину, всего на пару дюймов выше меня. Он представился, пожал мне руку, улыбнулся и кивнул. Его настоящее имя, как выяснилось, было не Снупи, а Сундеп. По какой-то причине, представившись мне, он повернулся и пожал руку Калебу. Все это время он улыбался и кивал.

Калеб исчез так же быстро, как и Стефани, а я остался вдвоем с Сундипом. Несмотря на отсутствие указаний или инструкций, Сундип тоже очень быстро удалился от меня и вернулся к своей стене экранов. А я остался стоять один на краю стола, и не сразу понял, что я должен делать и где сидеть.

Но это было нормально. Мне говорили об этом. Меня предупреждали. Это было "ничто". Я слышал, как члены Пакистанского финансового общества говорили об этом, заполняя анкеты в больших компаниях в библиотеке LSE. Вы заполняете тридцать пять анкет, пишете тридцать пять сопроводительных писем, запоминаете значения примерно ста аббревиатур и проходите двадцать или тридцать собеседований. А потом, когда вы наконец выходите на свой первый торговый зал, чтобы начать свою первую стажировку, с энтузиазмом встречаясь со своей первой командой и зарабатывая свой первый миллион долларов, вам дают... Ничего. Никакой работы на сегодня. Никаких четких инструкций. Никакой очевидной работы. А во многих случаях, как, например, в моем, сейчас, еще и без места. Когда вы стажер, работу вам не дают. Ваша задача - сделать эту работу своей. Вы сами зарабатываете деньги на торговой площадке, я полагаю.

Слева от Снупи было свободное место и целая станция компьютеров и мониторов, но, насколько я знал, это могло быть чье-то место. Поэтому я пошел, взял пустой стул в другом месте торгового зала, когда никто не смотрел, и перекатил его к Снупи справа, перед небольшим шкафом для бумаг. С этой позиции я наполовину наклонялся к центральному проходу, но мог видеть все, что мне было нужно: экран Снупи прямо передо мной и весь стол торговцев слева от меня. В мои обязанности входило следить за торговцами и незаметно подмечать, когда кто-то не занят, чтобы прокрасться и поговорить с ним. Я также мог использовать шкаф для бумаг в качестве импровизированного стола. Я вырвал лист бумаги из блокнота и нарисовал небольшую схему, написав на ней все, что мог вспомнить о торговцах: их имена, роли и места, где они сидят. Я показал ее Снупи и спросил, все ли правильно. Он решил, что довольно забавная, и внес несколько исправлений. Я положил его в шкаф для бумаг перед собой и сделал чистую копию на другом листе бумаги. Я сложил его и положил в карман.

Снупи, без сомнения, был младшим по должности. Он был старше меня не более чем на три-четыре года, а все остальные трейдеры за столом выглядели старше его как минимум на семь-восемь лет. Пару раз я пытался заглянуть в периферийное зрение Снупи и расспросить его о том, что он делает, но каждый раз он озорно улыбался и отмахивался от меня. У него был вид мальчика, копирующего чье-то домашнее задание. Он мне сразу понравился. Но и мне, и Снупи было совершенно ясно, что мое будущее не в его руках. Он знал это. Я знал это. Он знал, что я это знаю.

Придется искать рыбу покрупнее.

Я повернулся налево и посмотрел на членов бюро STIRT.

Даже на мой молодой, неподготовленный взгляд, они производили впечатление ветхой толпы. В дальнем углу, за Калебом и рядом с окном, сидел маленький мужчина средних лет. Беловолосый, почти шарообразный, похожий на хоббита, он сидел на шатающемся офисном стуле и яростно печатал на одном из этих огромных коричневых телефонов, зажатых между ухом и левым плечом, наклонив голову влево. Он стоял под углом от стола к окну и время от времени бросал подозрительные взгляды назад, на других торговцев, словно опасаясь быть пойманным. Другой мужчина средних лет, высокий, жилистый, краснолицый и совершенно лысый, стоял без стула, беспорядочно хлопая хвостом розовой рубашки, облокотившись на свои компьютеры, и кричал и ругался в экраны на широком австралийском наречии. Через три места от меня сидел смуглый итальянец в мятой, дорогой на вид рубашке и глубокомысленно смеялся в свою гарнитуру. Он выглядел так, будто не выспался. Даже Калеб, столь непринужденно, молочно гладко и очаровательно играющий в торговые игры, выглядел старше, менее отполированным, приветливо разговаривая по телефону в своем безразмерном американском костюме.

На самом деле это был не первый мой опыт работы на торговой площадке. Призом за победу в торговой игре были две недельные стажировки, из которых эта была второй. Теперь игра заключалась в том, чтобы превратить эти две недели в летнюю стажировку, а затем в работу. Свою первую неделю я провел в декабре предыдущего года в отделе кредитной торговли, примерно за год и десять месяцев до того, как этот отдел взорвал мировую экономику. Конечно, в то время я еще не знал о том, что сайт предвещает гибель мировой экономики. Не знал я о ней и сейчас, три месяца спустя, когда сидел, отвалившись в угол стола STIRT, и размышлял, что же на самом деле означает "STIRT" и почему трейдеры здесь так отличаются от кредитных трейдеров на другом конце этой комнаты.

Кредитные трейдеры были похожи на студентов LSE. Отполированные, накрахмаленные, в униформе, гладкие. Трейдеры STIRT были не такими. У них был акцент. Настоящие акценты, из реальных мест. Мне это нравилось. А еще мне было интересно, почему.

Но сейчас было не время для социологического анализа. Время шло. Мне нужна была отметка.

Выбор, по крайней мере, не мог быть проще. В то время как большинство трейдеров были поглощены своими экранами или телефонами, жилистый, лысый, краснолицый розовощекий человек был очагом беспокойной активности. Он выкрикивал отрывки анекдотов в свои колонки, кричал непонятные мне вещи трейдерам на других столах, через стены экранов, неожиданно хлопал других трейдеров по спине. Вечно стоящий. Вечно двигался. Казалось, он умирает от желания, чтобы его побеспокоили. Я вытащил из кармана листок бумаги и проверил его. "JB. Оззи. Киви. Йен". Что бы это ни значило.

Я встал позади него и справа от него, так что мог осторожно заглянуть в его периферийное зрение. В вихре шума и движения он, казалось, совсем не замечал меня. Я наклонилась.

"ДЖЕЙ БИ".

Джей-Би резко остановился, словно увидел животное, и не менее пяти-шести секунд смотрел вдаль сквозь экраны. Внезапно он резко повернул голову направо, туда, где стоял я, потом налево, потом снова направо. Я, честно говоря, не был уверен, была ли это шутка или он действительно меня не заметил. Никто больше не смотрел в сторону своих экранов.

"Джей-Би", - повторила я, и Джей-Би медленно опустил взгляд на меня. Я посмотрела на Джей-Би снизу вверх. Джей-Би смотрел на меня сверху вниз.

"Привет, Джей Би. Меня зовут Гэри". сказал я, немного заикаясь, протягивая руку.

Джей-Би смотрел на мою руку. Как мне показалось, дольше, чем следовало. Он снова посмотрел на мое лицо. Моя рука уже давно была убрана, и я в свою очередь посмотрела на Джей-Би. Его лицо, по какой-то причине, все это время оставалось шокированным.

И вдруг это лицо засияло, и он резко развернул мою руку, словно снимая ее.

"Клятый приятель! Где ты, блядь, взял этот галстук?"

Я посмотрел на свой галстук. Синий. Жирный. Желтые полоски. Рука Джей Би все еще сжимала мою руку.

"Эмм. Я не уверен, приятель. Думаю, это из Next?"

Джей Би махнул рукой, приглашая подойти, и я перекатился на другое место, сел рядом с его картотекой и наклонился, чтобы посмотреть на экраны. Мигающие линии и цифры могли быть рынками ставок на лошадей, насколько я знал в тот момент. Оглядываясь назад, могу сказать, что по крайней мере одна из них, скорее всего, так и была.

С моим появлением Джей Би, казалось, сразу потерял интерес к мигающим цифрам и повернулся ко мне вполоборота. С этой позиции, разговаривая через правое плечо со мной в одну секунду и крича через левое плечо в свои компьютеры в следующую, Джей Би провел удивительно личное интервью. Джей Би хотел знать, откуда я родом и какого черта делаю на рабочем месте. Он хотел знать, за какую футбольную команду я болею, и проявлял удивительный интерес к происхождению моей одежды.

В то время такое поведение вызывало у меня недоумение. Моя предыдущая работа на торговой площадке состояла в основном из неинтересной работы с электронными таблицами и несколько скупых объяснений кредитно-дефолтных свопов. Никто никогда не спрашивал, откуда у меня галстук. Только сейчас, оглядываясь назад и имея за плечами шесть лет работы на торговых площадках, я понимаю, насколько разумными были вопросы Джонни (полное имя Джей Би было Джонни Блэкстоун). Двадцатилетние дети, как правило, не приходят на торговую площадку просто так. Особенно двадцатилетние дети, которые, как в моем случае, выглядят и одеты так, словно родители отправили их в местное агентство недвижимости, чтобы попросить о работе. Единственные двадцатилетние дети, которых вы найдете на торговой площадке, - это те, чьи родители управляют торговой площадкой. Эти люди не похожи на меня ни по голосу, ни по внешнему виду. Джей Би, как мне кажется, был позабавлен и заинтригован. Оглядываясь назад, я думаю, что я тоже был бы заинтригован.

Джей Би был в восторге, узнав, что я из Илфорда, после того как выяснил, что он, по крайней мере в некоторых смыслах, находится в Эссексе. Девушка Джей Би и, судя по всему, , многие его брокеры (чем бы ни был брокер) тоже были из Эссекса. Он нажал на один из миллионов переключателей на большом черном ящике под мониторами и спросил загадочного человека, бывал ли он когда-нибудь в Илфорде. Глубокий голос кокни из паба буркнул в ответ.

"О да, Илфорд. Когда я был моложе, то постоянно ходил в Илфорд-Пэле. Сейчас там все изменилось. Все изменилось..."

Джей Би еще больше обрадовался, узнав, что я болею за "Лейтон Ориент". "Ориент!" - закричал он, как будто никогда раньше не произносил букву О. Он называл меня "Ориент" до конца недели.

Джей Би рассказал мне все о своей биографии. Двадцать лет назад он переехал в Англию, чтобы изучать право в Оксфорде. По его акценту я бы не догадался, что он провел за пределами Квинсленда гораздо больше дня. Юриспруденция ему не понравилась, и он бросил учебу, чтобы играть в регби за команду "Лондон Айриш". Оттуда он перешел в брокерскую деятельность, а оттуда - в трейдинг. Разумеется, это не был традиционный путь в стиле LSE, включающий написание тридцати пяти резюме и сопроводительных писем при инвертировании матриц. Я подозревал, что здесь что-то затевается, но, опять же, не было времени разбираться. Джей Би также, наконец, рассказал мне, что означает "STIRT", то есть "Short Term Interest Rates Trading". Это значительно облегчило мою участь.

Джей Би снова пришел в восторг, когда узнал, что я выиграл стажировку в "торговой игре". Он начал длинный монолог о трейдинге и своем пути в нем, из которого я мало что понял. Он показывал мне графики и рассказывал множество историй. Я смотрел в глаза Джонни, смотрел на графики. Я смотрел вдаль и думал. Или, по крайней мере, я сузил глаза, чтобы создать ощущение, что я думаю. Мне было интересно, мог ли он понять, что я ничего не понимаю.

Не могу не подчеркнуть, как много в моем раннем опыте торговли было именно этого. Я слушал трейдеров, благоразумно кивал, корчил рожицы глубокомысленных мальчишек и ничего не понимал. В то время мое непонимание казалось мне настолько ошеломляюще полным, настолько болезненно очевидным, что я ни за что на свете не мог понять, как этот поступок остался незамеченным. После пятнадцати лет работы в сфере финансов и экономики я теперь знаю, почему. Все это делают, постоянно.

Должно быть, у меня это хорошо получалось, потому что мои кивки проходили на ура. Мы с Джей Би ладили, как в горящем доме. (Спустя пятнадцать лет после этого разговора, во время девятого шага двенадцатишаговой программы выздоровления, в старом пабе с видом на Темзу, Джей Би восполнил бы некоторые пробелы, рассказав, почему он так быстро меня принял, а также почему он так быстро говорил. В то время я решил, что он просто очень милый парень, а я, возможно, просто очень обаятельный).

Примерно через два часа этой напряженной беседы Джей Би решил, что пора передать меня дальше. Он развернул свой стул так, что загородил центральный проход, и излишне громко крикнул стоящему за ним торговцу, к которому он теперь находился совсем близко.

"Хоббси!"

Хоббси слегка завибрировал, а затем, спустя несколько секунд, очень медленно развернул свое кресло лицом к нам.

"Знакомьтесь, Газза. Фанат "Ориента"".

Я быстро встал и протянул Хоббси руку для пожатия.

Хоббси не взял меня за руку, а, наоборот, медленно осмотрел меня, причем таким образом, который в наше время просто неприемлем для общества. Когда он сидел, а я стоял с протянутой рукой, он очень медленно просканировал меня с головы до самых ног. В этот момент он сделал паузу, возможно, задумавшись. А затем снова поднялся к моей голове.

После очередной паузы он вернулся на свое место и открыл лоток в шкафу с документами. Он достал из лотка визитную карточку, встал, развернулся в размеренном темпе и вложил карточку мне в руку.

Я взглянул на карточку. На ней было напечатано: "Руперт Хобхаус. Глава отдела по торговле евро-курсами".

Я посмотрел вверх, поверх карты, на лицо Руперта Хобхауса.

Только тогда Руперт Хобхаус предложил мне свою руку.

"Я Руперт Хобхаус", - сказал он. "Глава отдела по торговле евро ставками".

"Привет, Руперт", - сказал я, когда Руперт разбил мне все костяшки пальцев. "Я Гэри, приятно познакомиться".

Со своей стороны, пока Руперт сканировал меня, у меня было много времени, чтобы рассмотреть его лицо. Оно было одновременно детским и тревожно-строгим, одновременно красивым и излишне толстым. Должно быть, ему было около тридцати. Толстые очки в черной оправе обрамляли его глаза под профессионально уложенной русой челкой. У него была аура человека, которого родители неожиданно оставили в школе-интернате, когда ему было всего шесть лет, и не забирали до двадцати одного года. Позже я узнаю, что на самом деле это было не так уж далеко от истины. У него было мускулистое и толстое телосложение человека, которого много лет хорошо кормили, возможно, с самого рождения. Как будто его тело пыталось найти новые способы использовать все питательные вещества. В некоторых моментах его телосложение несколько напрягалось, как и его явно дорогая рубашка. Это говорило о способности к насилию.

Руперт, не сказав ни слова, отвернулся, а Джей Би отправился в ванную. Я понял, что это означает, что я должен сидеть рядом с Рупертом. Мне потребовалось лишь развернуть стул, и вот я уже сижу, глядя ему через плечо.

Язык тела Руперта не признавал моего присутствия, но он тут же начал монолог о характере своей работы, который, учитывая специфику обстоятельств, окружавших нас в тот момент, мог быть реально направлен только на меня. Отсутствие зрительного контакта избавило меня от необходимости многозначительно кивать, поэтому я решил чередовать случайные записи с наклоном вперед и разглядыванием экранов.

Руперт Хобхаус, как уже было установлено по крайней мере два раза, был старшим трейдером по евро. Евро был, безусловно, самой крупной и важной валютой, которой торговали в отделе, и эта ответственность была разделена между ним и его младшим сотрудником Хо Нгуеном, но не поровну. Руперт, не глядя, жестом указал на Хо Нгуена, и я повернулся и посмотрел на него. Я узнал вьетнамскую фамилию Нгуен и подумал, не является ли он, возможно, выходцем из LSE, но он быстро обернулся ко мне с широкой улыбкой и сказал: "Ты в порядке, приятель? Зови меня Хонго", и оказалось, что он действительно из Норвича.

Торговля валютными свопами в евро (только тогда я узнал об основной функции отдела - торговле валютными свопами, хотя понятия не имел, что такое валютные свопы) предполагала огромное количество сделок, значительные риски и объемы, а также постоянное взаимодействие со всеми крупнейшими банками Европы.

В этот момент Руперт махнул рукой в сторону одного из своих экранов, на котором был длинный список случайных слов и цифр, который, как я теперь знаю, был блоттером торговли : полный, детализированный список всех сделок, которые он совершил в этот день. Я кивнул, выбрал несколько цифр наугад и записал их в свой блокнот.

Руперт до сих пор ни разу не взглянул на меня, но, частично оправдывая свой абсолютно безличный стиль общения, он и Хо - особенно Хо, если честно, - выглядели куда более занятыми, чем Джей Би. Другие трейдеры за столом часто выкрикивали им цифры и слова, которые, казалось, требовали обдумывания, переваривания и ответа. Различные экраны и динамики с регулярными интервалами сигнализировали им, и каждый сигнал, казалось, должен был быть принят.

В течение получаса Руперт излагал сжатую и компактную философию трейдинга, иллюстрируя ее все более длинными списками слов и цветных цифр, которая, хотя и была лишь немного более внятной, чем объяснения Джей Би, радикально отличалась по стилю. То, что для Джей Би было страстным и эмоциональным, для Руперта было навязчиво точным. Я понятия не имел, кто из них лучше торгует, но мог предположить, кто заводит больше друзей в пабе.

К тому времени, когда все закончилось, анализ Рупертом торговли валютными свопами оставил меня в большем замешательстве, чем нашел.

Руперт ничего не спрашивал обо мне. Это потому, что он уже все обо мне знал. Или, по крайней мере, он уже знал все, что я сказала Джей-Би. Это несколько смущало, поскольку я не подозревал, что он, да и вообще кто-либо, меня подслушивает. Учитывая постоянный шум из динамиков всех станций, было удивительно, что он вообще смог уловить мой голос.

Как бы то ни было, Руперт, должно быть, так и поступил, поскольку большинство деталей у него уже было. Единственная дополнительная информация, которую он хотел добавить, - это, конечно же, то, в какой школе я учился. Для меня это было потенциальной зацепкой, поскольку меня исключили из гимназии за продажу наркотиков, и тот факт, что я перешел из гимназии в общеобразовательную школу, был четко виден в моем резюме, к которому Калеб, а значит, возможно, и Руперт, имели доступ. Но я подготовился именно к этому вопросу и сказал Руперту, что ушел из гимназии в общеобразовательную, потому что слышал, что в университетах есть квоты для учеников общеобразовательных школ. Лицо Руперта почти не дрогнуло, но я поняла, что ему это нравится - тонкая английская улыбка слегка, музыкально, играла в уголках его плотно сжатых губ.

Когда с моим школьным образованием было покончено, Руперт перешел к вопросу, который действительно хотел мне задать. Только сейчас он впервые посмотрел на меня. Он открыл верхний лоток ящика стола, откуда извлек визитку, и достал пачку торговых игровых карт. Он положил их на стол передо мной, а затем, двигаясь только над шеей, как сова, повернул голову, чтобы впервые встретиться со мной взглядом.

"Расскажите мне, как вы выиграли торговую игру".

Внезапный зрительный контакт в сочетании с этой странной манерой двигаться застал меня врасплох, и на мгновение я потерял дар речи. Но я взял себя в руки и быстро объяснил, что я думаю: идеальная стратегия зависит от уровня игрока, против которого играешь; что слабых игроков можно обыграть простым арбитражем; что более сложные игроки в игре все еще не любят блефовать и могут быть сбиты с толку агрессивной громкостью. Руперт все это время наблюдал за мной, не шевелясь. Когда его компьютер пискнул, он проигнорировал его; Хонго подхватил его. Меня поразило, что, возможно, по какой-то причине Руперт решил полностью забыть обо всех тонкостях и неопределенностях, которые существуют между слушанием и игнорированием. Год спустя, как ни в чем не бывало, Руперт Хобхаус повез меня в Лас-Вегас и объяснил мне, что, задав всего десять вопросов, он может с абсолютной уверенностью сказать, будет ли женщина спать с ним или нет. Он так и не сказал мне, что это были за вопросы.

Как только я объяснил суть торговой игры, Руперт просто повернулся к своим компьютерам и вернулся к своим обязанностям, как будто никогда от них и не отходил, и между нами воцарилась тяжелая тишина. Я по-прежнему неловко облокотился на шкаф для бумаг слева от Руперта, который принадлежал неизвестному трейдеру по другую сторону от меня, и полное отсутствие признания со стороны окружающих делало мое и без того нелепое физическое положение еще более заметным.

Уже приближалось время обеда, поэтому, пытаясь сгладить неловкость, я наклонилась к периферийному зрению Руперта и сказала: "Хочешь, я схожу... принесу тебе обед?"

На этот раз Руперт действительно отреагировал физически. Он повернулся всем телом, гораздо более естественно, приподняв одну бровь. Он потянулся в карман, достал бумажник и протянул мне пятьдесят фунтов наличными.

"Да. И принеси обед для Калеба, Хонго и Джей-Би".

Честно говоря, такой ответ меня весьма обрадовал. Я часто забирал заказы на ланч для продавцов в DFS, и мне казалось, что это простой способ быть замеченным и попасть в хорошие книги людей. Я обошел всех, собрал заказы и выскользнул из торгового зала.

Небоскребы Кэнэри-Уорф соединены огромным подземным торговым центром, что, как я полагаю, в некотором смысле делает их одним огромным зданием, и, проходя по этим огромным, широким, искусственно освещенным коридорам, от ресторана на вынос к ресторану на вынос, я почувствовал, как ко мне возвращается чувство равновесия. Что-то в разговоре с Рупертом, если это можно так назвать, выбило воздух из моих легких.

Я поспешил обратно в торговый зал и без слов положил заказ каждого трейдера на его стол рядом с собой. Подойдя к Руперту, я положил ему обед и сдачу: купюру в 10 фунтов стерлингов с несколькими монетами, наваленными сверху.

Руперт посмотрел на монеты с той инстинктивной быстротой, которую люди обычно проявляют, когда слышат, как деньги падают на землю.

"Что это?"

"Э... Это твоя сдача".

Руперт не двигался и ничего не говорил. Он по-прежнему смотрел на кучу монет. Я почувствовал, что, возможно, дал неправильный ответ, и попробовал что-то другое.

"Эмм... Одиннадцать фунтов семьдесят четыре".

Я знал, что это 11,74 фунта, потому что быстро записал, сколько стоил каждый заказ, чтобы убедиться, что Руперт получил правильную сдачу.

Руперт открыл верхний ящик стола и переложил деньги через весь стол так, что они упали в ящик. Затем он повернулся ко мне, словно собираясь довериться, но вместо этого посмотрел на меня со свирепым напряжением, которое невозможно было соотнести с ситуацией, в которой мы находились.

"На этом столе мы храним сдачу".

Я никогда в жизни не слышал ничего подобного.

Следующие несколько дней прошли по определенной схеме. Я просыпался утром и принимал душ с резиновым шлангом в холодной ванне. Я приходил к столу очень рано - с каждым днем все раньше и раньше, на самом деле по причинам, которые я скоро объясню. В конце концов Калеб сжалился надо мной и поручил мне работу над какой-то сложной и в конечном итоге бессмысленной электронной таблицей, так что каждое утро я проводил несколько часов, придумывая, как заполнить лист Excel пастельными цветами, чередующимися рядами. Когда утренняя суета заканчивалась, я садился либо с Рупертом, либо с Джей-Би - с тем, кто, казалось, охотнее признавал мое присутствие. По правде говоря, Джей-Би всегда казался более заинтересованным, но я научился улавливать тонкие настроения Руперта. Впечатление, произведенное на этих двоих, в конечном итоге стало бы моим паспортом к жизни миллионера, поэтому я посвятил себя тому, чтобы заставить их тикать.

Работать с Джей Би было легко. Он просто хотел, чтобы аудитория слушала его истории и шутки, и, по правде говоря, обычно их было приятно слушать. Он хотел услышать о жизни в Восточном Лондоне, о пуховых подушках в DFS и выходных с моим отцом, наблюдающим за тем, как Orient играет вничью 0:0 с Dagenham and Redbridge на выезде в снегу. С Рупертом было сложнее. Вскоре я узнал, что Руперту ничего не нравится больше, чем то, что я ошибаюсь. На самом деле Руперту нравилось не то, что я ошибался, а то, что я ошибался, а потом полностью и основательно принимал вину за это, безоговорочно и преданно извинялся, а затем собирал свой запас и стоически смотрел вдаль, абсолютно твердо решив стать лучшим человеком. Руперту это так понравилось, что я стал часто повторять это, и я решил ошибаться гораздо чаще, чем когда-либо был прав.

После утренней работы я предлагал всем пообедать, ведь в первый день мне это очень понравилось. Каждый трейдер получал что-то из своего ресторана, и убедиться, что все заказали правильно, да еще и отнести все это в офис, было нелегко, но это был простой способ продемонстрировать базовые способности и надежность, и по сей день я убежден, что это была моя самая важная роль за ту неделю работы. Поначалу я сомневался, стоит ли следовать приказу Руперта хранить всю мелочь, но он был произнесен с такой ослепительной, обжигающей силой, что я почувствовал, что у меня просто нет другого выбора, кроме как сделать это. Через пару дней Калеб заметил, что эти обеды становятся все дороже, а сдача не возвращается, но, сказав это, он посмотрел на меня так, словно я был его первенцем или кем-то в этом роде, и я понял, что каким-то невероятным образом то, что я делаю, должно быть правильным. Странная это публика, подумал я про себя. Я зарабатывал около 20 фунтов в день.

В случайных разговорах я начал выуживать из информацию, которая помогала мне расставлять людей по местам. Я узнал, что Калеб в свои двадцать восемь лет был самым молодым управляющим директором на торговой площадке (я понятия не имел, что такое управляющий директор, или "MD", но это явно было очень важно) и был переведен на должность главы лондонского отдела совсем недавно, после успешной карьеры в Citi в Японии. Я узнал, что Билл, молчаливый, серебристоволосый скаузер в углу, был нанят за большие деньги из "Галифакса" несколько лет назад, но, к большому огорчению и удовольствию Руперта, совершенно не приносил результатов. Я также узнал, что, в отличие от всех остальных трейдеров, Билл никогда не учился в университете. Возможно, именно поэтому он держал себя в руках.

Во второй половине дня, когда обычно было гораздо спокойнее, Калеб заходил в мой угол, проверял математику и впечатляющую раскраску моей электронной таблицы, а также комментировал мои формулы. Калеб получил экономическое образование в Стэнфордском университете в Америке и, как следствие, был ближе всех ко мне. Он говорил на языке математики, цифр и формул, но почему-то никогда не уступал мне в обаянии. Калеб хотел, чтобы я быстро уловил логические и математические связи и теоретические принципы работы продуктов на столе. В кои-то веки это соответствовало моей реальной подготовке. Из всех людей, с которыми я общался на торговой площадке, Калеб был единственным, кто, как мне казалось, действительно мог видеть мое лицо "я все понимаю". Вы каким-то образом чувствовали, что он знает, что вы знаете и чего не знаете. Вы чувствовали, что он действительно знает вас.

На столе был еще один трейдер, который полностью понимал, что я не знаю, что делаю, и это был Снупи. Я узнал, что Снупи не прошел традиционный путь выпускника, а был принят на работу в качестве программиста, после чего Калеб быстро повысил его до трейдера. Вероятно, это объясняло, почему у него постоянно был вид шестнадцатилетнего подростка, пытающегося купить водку. Снупи не был специалистом в области финансов и экономики и не работал долгое время на торговых площадках. Поэтому его ум еще не привык к кивкам безнадежно потерянного человека, и он сразу понял, что я ни о чем не догадываюсь. К счастью для меня, Снупи тоже ничего не понимал.

Снупи и я, видит Бог, были не из одной семьи. Снупи вырос в другом мире, в гольф-клубе где-то в идиллической оксфордширской сельской местности, по соседству с Дэвидом Кэмероном. Он происходил из семнадцати последовательных поколений хорошо оплачиваемых и пользующихся доверием местных врачей и никогда не ложился спать голодным (это было заметно). Каким-то образом, несмотря на наши различия, мы мгновенно установили тесную связь. Я знал, что Снупи ничего не знает, а Снупи знал, что я ничего не знаю. Я знал, что Снупи не должен был быть там, а Снупи знал, что я не должен был быть там. Мы оба знали, на каком-то глубоком, инстинктивном уровне, что нас окружают абсолютные психи, и было важно, чтобы они не узнали. Мы были безбилетниками на пиратском корабле, направляющемся к зарытым сокровищам, и нам просто нужно было продержаться, пока мы не доберемся до места. Возможно, если мы продержимся достаточно долго, то сможем добраться до сокровищ раньше остальных безумцев.

В конце первого же дня, когда мы остались вдвоем в углу Снупи, я признался, что долго сидел с Джей Би и Рупертом и почти ничего не понял из того, что они сказали.

"Послушай, приятель, - тихо сказал Снупи, заговорщицки наклонившись к нему, - не волнуйся об этом. Никто ничего не понимает. Видишь вон того парня?"

Снупи показал большим пальцем через левое плечо, указывая на смуглого итальянца с глубоким голосом.

"Этого парня зовут Лоренцо ди Лука. Он самый глупый парень, которого я когда-либо встречал. Он только и делает, что гуляет с женщинами. Я не уверен, что он вообще говорит по-английски. На днях он пришел на работу с трехчасовым опозданием, и когда Калеб спросил его, почему, тот лишь пожал плечами и сказал: "Шведский Новый год". Этот парень - полный идиот. Но он все равно зарабатывает миллионы. Если этот парень может это сделать, то любой сможет. Не волнуйся, приятель, мы справимся, будь спокоен".

Я посмотрела на Лоренцо ди Луку. Он был довольно красив и, да, я полагал, что он действительно выглядит немного глупо. Он все еще смеялся в гарнитуру на глубоком басовитом итальянском. Ладно, подумал я. Интересно.

Снупи продолжал говорить. "Кроме того, приятель, ты никогда ничего не узнаешь от Джей-Би и Руперта, они не знают, что делают. Если хочешь чему-то научиться, поговори с Биллом".

Опять это имя, Билл. Я посмотрел на него. Он был все тот же, похожий на хоббита, похожий на шар, сидящий в кресле и смотрящий в окно с большим коричневым телефоном, зажатым между плечом и ухом. Все упоминали Билла, но мне так и не удалось с ним поговорить. Каждый раз, когда я подходил к нему, он вертел головой, как кот, которого поймали за вылизыванием себя, и я быстро уходил в другом направлении.

Хорошо, Билл. Итак, план работы с Биллом был таков.

Я заметил, что Билл пил много кофе. Я спросил Снупи, какой кофе он пьет, и он ответил, что капучино. Поэтому на следующее утро я пришел в шесть тридцать, чтобы успеть выпить капучино на столе Билла до его прихода. Только вот Билл уже был там в шесть тридцать. Он был единственным парнем на всем столе. Сидел там, крошечный, в углу, один в темноте. Ублюдок, во сколько этот парень приходит? По крайней мере, он еще не пил кофе и не разговаривал по телефону. Я подошел и спросил, не могу ли я принести ему кофе. Билл не повернулся, но положил на стол свою идентификационную карточку. По карточке можно было купить напитки в маленькой кофейне на торговой площадке.

"Да, тогда иди и купи себе один, приятель".

Я взял в руки удостоверение личности. На нем было маленькое хмурое лицо Билла. Там было написано: "УИЛЬЯМ ДУГЛАС АНТОНИ ГЭРИ ТОМАС".

На следующий день, в среду, я пришел в пять сорок пять. Слава богу, парня еще не было. Я купил капучино и поставил его на стол. В пять минут шестого Билла все еще не было, а кофе, видимо, остыл, поэтому я выбросил его и купил другой. Я повторил это около шести пятнадцати, и, к счастью, Билл вошел сразу после этого. Я не хотел смотреть на Билла, когда он сел за стол и нашел кофе, потому что не хотел, чтобы он видел, как я на него смотрю. Но он, видимо, сел и позвал,

"Спасибо, Гал", - произнес он с густым скаутским акцентом.

Я, наверное, обернулся, как будто удивился, и сказал: "Да, не беспокойся, Билл. Не волнуйся".

На следующий день я пришел в шесть и сделал то же самое.

Следующий день, пятница, был моим последним рабочим днем. Билл пришел уже со своим капучино. Проходя мимо, он поставил его на мой стол.

"Спасибо, Гал. Посиди со мной, когда вернешься".

Я был внутри.

Еще одна небольшая история о Билле, чтобы вы немного узнали его и, возможно, поняли, почему я так хотела произвести на него впечатление.

Билл был трейдером по стерлингу, что означало, что именно он, в первую очередь, отвечал за наблюдение за экономикой Великобритании, и на второй день моей работы, а это был вторник, утром вышли какие-то данные по Великобритании. Сейчас я уже не помню, что это было, инфляция или что-то в этом роде.

Как раз перед выходом данных ребята за соседним столом, которые на самом деле были продавцами, а не трейдерами, хотя я тогда этого не знал, чертовски весело проводили время, слушая музыку, смеясь и танцуя. В таком поведении не было ничего необычного.

Билл, который, как и я, был на добрых семь или восемь дюймов ниже среднего роста гигантов на торговой площадке, встал, обошел соседний стол и попросил сделать музыку потише.

Они сделали это, и Билл снова сел, наблюдая и ожидая, как ястреб, данных. Должно быть, данные задержались или что-то в этом роде, потому что через несколько минут снова зазвучала музыка, и Билл снова стал, уже более настойчиво, просить сделать музыку потише.

Музыка снова была приглушена, и Билл снова напряженно ждал.

Через несколько минут музыка снова зазвучала. Билл не вставал. Другой стол находился точно напротив Билла, то есть продавцы сидели лицом к нему, но их разделяли две огромные стены с экранами, как Билла, так и их собственными. Провода от всех экранов спускались в центральное отверстие в самом столе между ними, как и провода колонок, из которых звучала музыка.

Билл ничего не сказал. Он просто открыл ящик стола, достал ножницы и перерезал ими провода колонок. Спокойно. Вы бы даже не догадались, что он что-то сделал. Его взгляд почти не отрывался от экранов.

Музыка, разумеется, мгновенно прекратилась, и продавцы не сразу поняли, что произошло. В конце концов, конечно, они поняли, и глава их отдела, крупный, светловолосый, крупноносый, невыразимо шикарный англичанин по имени Арчибальд Куигли, с криком, словно готовый к бою, бросился к ним.

Калебу, который, конечно же, заметил случившееся, пришлось быстро вскочить со своего места и физически остановить его. Арчи кричал ему прямо в лицо.

Билл даже не моргнул. Он уставился на экраны.

Я считал его чертовой легендой.

В мой последний день работы Руперт и Калеб приготовили для меня сюрприз.

Они вдвоем получали какое-то странное удовольствие от моих походов на обед и с каждым днем все больше и больше усложняли их. Они просили принести им отдельные блюда из разных отдаленных ресторанов или внести в их еду особые коррективы. Они просили меня достать заказы на обед для друзей, расположившихся в случайных местах торгового зала. Иногда я задавался вопросом, знают ли они вообще людей, для которых делают заказы. Думаю, они пытались проверить, смогу ли я сделать это правильно. (Я, конечно, справился. Это была единственная полусложная вещь, которую мне пришлось делать за всю неделю стажировки). Более того, я думаю, им просто нравилось видеть, как я потею.

В десять тридцать Калеб позвал меня к себе.

"Я принесу обед на весь этаж".

Он говорил так, будто это пустяк. Но торговая площадка была охренительно большой.

Я не хлопал. Он хотел, чтобы я хлопал. Я знал это. Я просто посмотрел ему в ответ прямо в глаза и сказал,

"Хорошо, без проблем".

Ему это нравилось.

Это была большая операция. Сделать это в одиночку было бы невозможно. Я ходил к каждому отдельному столу на торговой площадке и объяснял им, что происходит. Должно быть, это обошлось Калебу в тысячи фунтов. Мне пришлось убедить каждого из менеджеров отдельных столов одолжить мне на час своих младших сотрудников. Это был единственный способ заставить их работать. Мне не всегда удавалось это сделать, и я, должно быть, сам унес не меньше сотни бургеров. Оглядываясь назад, я думаю, что в этом мог быть какой-то умысел на унижение. Но, честно говоря, мне было наплевать. Всего за два года до этого я развозил газеты в семь утра 364 дня в году за 12 фунтов в неделю. Я до сих пор помню тот день, когда босс вызвал меня после доставки газет и сказал, что снижает мою зарплату с 13 до 12 фунтов. Иногда я клал большую воскресную газету не в тот дом, и в итоге терял деньги за день. Эти парни платили мне 700 фунтов за неделю за доставку гребаных бургеров. И это был мой лучший шанс стать миллионером. Они могли бы заставить меня чистить туалеты, если бы захотели.

К тому времени, когда я закончил разносить все бургеры, было уже два часа дня. Я сел на свое маленькое угловое место, измученный, наполовину высунувшись в проход. Руперт и Калеб развернули свои стулья на девяносто градусов, так что вместо того, чтобы смотреть на свои компьютеры, они смотрели на меня. Я не обращал на них внимания.

"Эй, Газза!" - крикнул Калеб. Он был на другом конце стола.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него, и увидела его сияющую улыбку, выглядывающую из-за плеча Руперта. Они оба откинулись в своих креслах.

"У вас есть паспорт?"

Паспорт у меня был, потому что за два года до этого я облепила весь Тенерифе с друзьями, чтобы отпраздновать получение аттестата зрелости.

"Иди домой и возьми его. Ты поедешь кататься на лыжах".

Я ехала в метро до Стратфорда и переписывалась с отцом.

"Где мой паспорт?" спросил я его.

"Она в ящике под моей кроватью", - ответил он.

Она была там, под его нижним бельем.

Знаете ли вы, что когда люди катаются на лыжах, они поднимаются прямо на вершины гор? И когда они это делают, вокруг них видны все остальные горы, покрытые снегом. Я не знал, что так бывает, но так оно и есть. Вот что они делают.

Мама написала мне сообщение.

"Значит ли это, что вы получили работу?"

"Я не уверена. Возможно".

Потом она попросила у меня денег.

Часть вторая. ХОТИТЕ НЕМНОГО?

1

В ТУ НЕДЕЛЮ В МАРТЕ НА СТОЛЕ STIRT я получил летнюю стажировку. Когда я появился, все уже знали, кто я такой: Я был тем парнем, который угостил всех бургером. Этот маленький трюк дал всем понять, что я нужен Калебу, а раз я нужен Калебу, значит, я нужен всем. В отделе кредитной торговли меня очень хотели, и это заставило Калеба хотеть меня еще больше. Все это происходило несмотря на то, что я все еще совершенно не понимал, чем занимаются люди, или, если быть более точным, совершенно не принимая во внимание тот факт, что я все еще совершенно не понимал, чем занимаются люди. Полагаю, это можно назвать "спекулятивным пузырем", и если посидеть и подумать об этом достаточно долго, то можно кое-что узнать о том, как работает биткоин.

Я видел сквозную линию. Я чувствовал каждый шаг на этом пути. Я уже разгромил свои экзамены в конце года. Теперь мне предстояло пройти летнюю стажировку. Оттуда мне предложат работу на полный рабочий день, к которой я приступлю через год, после окончания университета. Я бы справился с этим, стал лучшим трейдером в мире и в какой-то момент - миллионером. В моем плане не хватало нескольких деталей, например того, что я не умел торговать, но я был охреневшим, если собирался позволить этому остановить меня. Весь тот год я убил на крик.

Тем летом я с головой ушел в работу и сосредоточился на том, чтобы выиграть все конкурсы на стажировку. Было три "торговых конкурса", и я выиграл их все. Во всех них были маленькие хитрости, которые можно было использовать, если их разгадать. В конце концов, это были игры. Был конкурс ораторского искусства, и я его тоже выиграл. Даже не знаю, что сказать вам об этом. Наверное, я просто был очень конкурентоспособным ребенком.

Матик также успел пройти стажировку в Citi. Должно быть, он наладил связи с кем-то на финале торговой игры. Он был хорош в этом плане. Он провел всю стажировку, совершенно обдолбанный кофе и таблетками с кофеином, за одним из этих супер-высокотехнологичных-футуристических-массивных-расширенных-миллионных-формул столов, известных как "Кредитное структурирование". В то время они были богами мира. Матич почти не ходил домой всю стажировку. Весь день он проводил в Microsoft Excel, жужжа и отрываясь по полной, а ночью спал под столом. Он ставил будильник на пять утра, чтобы проснуться до того, как кто-нибудь придет, и никто не узнал бы, что он просидел всю ночь. По окончании стажировки Citi предложила ему работу на полный рабочий день, но он отказался, чтобы поступить в магистратуру по компьютерным наукам в Кембридже. А на следующее лето он снова вернулся, чтобы пройти стажировку. Некоторые люди просто сумасшедшие, я думаю.

По вечерам, когда все расходились по домам, я приходил к Матику и сидел с ним, пока он занимался своими электронными таблицами. Он был крупным, сильным парнем, но его руки слегка дрожали при работе с мышью и клавиатурой, а усталые глаза метались по сторонам.

Во время одного из таких разговоров я спросил Матика, что, по его мнению, мне следует делать с моей новообретенной популярностью.

Мнение Матича было однозначным: "Не работайте в отделе STIRT". Он назвал трейдеров "анахронизмами", которые "застряли в восьмидесятых". Меня не особо волновало подобное дерьмо, но следующий пункт Матича был более тревожным:

"FX-трейдеры не зарабатывают деньги".

"FX" означает "Foreign Exchange", и хотя STIRT расшифровывается как "Short Term Interest Rates Trading" ("Торговля краткосрочными процентными ставками"), по какой-то причине он оказался в отделе валютных операций. По общему мнению гениев-кредитных трейдеров, трейдеры FX были идиотами, и их роль скоро возьмут на себя компьютеры. У них не было будущего. Они буквально называли FX-трейдеров "обезьянами" - прозвище, которое FX-трейдеры с радостью присвоили себе. Однако еще более опасным и режущим, чем все это, было обвинение в том, что они были бедны. Это была единственная деталь, которая меня беспокоила.

Несмотря на это, по причинам, которые я, честно говоря, не смогу вам назвать, думаю, на том этапе я уже принял решение.

После таких разговоров я оставлял Матичу "Ред Булл" или кофе. Потом я уходил, а он спал на полу.

Разумеется, по окончании стажировки мне предложили место выпускника Citi на полный рабочий день - это само собой разумеется, - и ребята из STIRT внимательно следили за мной, когда мне пришлось вернуться в LSE, чтобы закончить последний курс. Каждый из них верил, что стал бы профессиональным спортсменом, если бы не несчастная подростковая травма или иной жестокий поворот судьбы, и мое знакомство наконец-то дало им доступ к числу игроков, необходимых для регулярных футбольных матчей: сколько бы нас ни было, я всегда мог подтянуть ребят с улицы в Илфорде, которые были бы не прочь сыграть бесплатно и выпить пару кружек пива. Футбол означал, что я каждую неделю встречался с большинством ребят из STIRT. Лучшими игроками были Хонго и, как ни странно, маленький шотландец Билли, бегающий с маленьким круглым животиком. Вы всегда знали, когда Руперт был позади вас, когда вы играли. Вы могли слышать, как он рычит вам в ухо.

Калеб и Руперт особенно пристально следили за мной, и в течение года мне был сделан ряд предложений. Тогда я решила, что они согласованы, и только спустя некоторое время поняла, что эти двое ненавидели друг друга, и это были скорее конкурентные предложения.

Руперт пригласил меня и нескольких ребят с улицы разрисовать его квартиру в Клэпхэме. Я не маляр и все такое, но он предложил платить нам по 100 фунтов каждый день. Он платил мне купюрами по 50 фунтов, и я не мог их никуда потратить. Я пыталась купить в Boots увлажняющий крем, имея три пятидесятки подряд, и в конце концов сдалась и пошла домой. Квартира Руперта была чертовски огромной. В ней было три этажа, а в самом низу - целый кинозал. Во всей квартире не было ни одной двери, кроме ванных комнат. Везде были вращающиеся стены. Он хотел, чтобы мы покрасили квартиру в белый цвет, хотя она и так была белой. Ну и ладно. Это его деньги, подумал я.

Должно быть, это было примерно в апреле, когда Калеб позвал меня к себе и усадил в маленьком офисе со стеклянными стенами и видом на все остальные маленькие офисы со стеклянными стенами в других зданиях, расположенных на другой стороне набережной.

Когда в наши дни вы получаете предложение о работе в крупном инвестиционном банке, вы не знаете, какая роль вам достанется. Вы должны пройти большую программу обучения/ротации, где вас учат какой-то ерунде, которая никого не волнует, в каких-то аудиториях на верхнем этаже, а потом вы буквально полтора года вращаетесь по разным столам на торговой площадке в надежде, что кто-то даст вам работу.

Калеб не хотел, чтобы я это делала. Он хотел, чтобы я начал прямо с парты. Не знаю, знал ли он, что я знаю, что парта - не самая лучшая перспектива, но он сделал мне два четких предложения. Первое: Я мог начать, когда захочу. Второе: я могу начать торговать с первого дня. Это означало строчку в таблице прибылей и убытков с четкой цифрой рядом с моим именем. Знаете, именно так люди получают зарплату. Четкие деньги, рядом с вашим именем. И обычно на это уходят годы.

Может быть, именно поэтому я выбрал стол STIRT, несмотря на все то, что говорил мне Матик. Может быть, где-то тогда, в своей мальчишеской, двадцатиоднолетней самоуверенности, я знал, что если они дадут мне строчку в таблице прибылей и убытков, то через несколько лет она станет самой большой в банке. Это было бы верное предчувствие. А может, дело было не в этом. Может, дело было в шотландском акценте Билли и регбийных историях Джей-Би. Может быть, дело в кинозале Руперта и его вращающихся стенах. А может, дело было в том, как Калеб смотрел на меня в маленькой стеклянной коробке тем ярким апрельским днем, улыбался огромной улыбкой, и его глаза блестели, как вода, которую я видел через окно на набережной.

-

Мой последний экзамен в ЛШЭ был "MA303: Хаос в динамических системах". Он состоялся 26 июня 2008 года, то есть в четверг. Я сказал Калебу, что начну в понедельник. Выходные мне понадобятся, чтобы купить брюки и рубашки.

После того как Калеб поговорил со мной, Хоббс повез меня в Лос-Анджелес и Лас-Вегас. У одного из тамошних трейдеров пошла кровь из носа в лимузине по дороге на день рождения Кармен Электры, и я подумал, что, возможно, это из-за высоты или чего-то еще, поэтому предложил ему салфетку. Он не взял ее. На мне была серая жилетка из H&M, которая стоила 20 фунтов.

Я должен был готовиться к экзаменам.

Итак, это была я. Двадцать один год, свежевыбритые волосы и новая пара остроносых туфель от Topman. Вышел на торговую площадку 30 июня 2008 года, как самый молодой трейдер во всем Сити, всего через четыре дня после последнего экзамена в университете. Я не знаю, почему я сбрил все волосы. Просто мне казалось, что это правильно.

Я всегда помню, как после своей первой недельной стажировки, которая состоялась полтора года назад, я собрал все визитные карточки и отправил каждому индивидуальное письмо с благодарностью. В этих письмах, помимо прочего, я просил дать мне совет или посоветовать материалы для чтения, которые могли бы помочь мне в моей зарождающейся карьере.

Страшноглазый англичанин средних лет по имени Кларки прислал мне короткий, отрывистый ответ. Все, что в нем говорилось, это:

Приятно было познакомиться с вами, Гэри. Не спешите выходить на торговую площадку. Не торопитесь, посмотрите мир, насладитесь молодостью. Войдя в игру, вы уже никогда не выберетесь.

Всего наилучшего,

Кларки

Я не слушал Кларки. Сейчас, глядя на это, кажется, что совет был гораздо умнее, чем в то время. Почему я не послушался его?

Если я попытаюсь вернуть себя на место двадцатиоднолетнего, то смогу сказать только следующее: Я был голоден. Вероятно, я был голоден уже долгое время. Сон на сломанных матрасах делает это с вами. Понимаете, о чем я? А вы?

Если бы вы собирались ограбить банк и увидели, что дверь хранилища оставлена открытой, что бы вы сделали? Стали бы ждать?

Кроме того, как ты собираешься увидеть мир без денег?

К черту, это было мое время блеснуть.

С самого первого дня я знал, что все будет по-другому. Это больше не было просто "произвести впечатление на парней, купить гамбургеры, найти работу". Теперь рядом с моим именем стоит строка с прибылью и убытками. Это мои деньги. Деньги для меня.

Что же нам делать? Есть двойной план атаки.

Научитесь торговать.

Возьмите книгу.

Простой план, верно? Что такое книга?

Ну, работа STIRT заключается в том, что каждый является трейдером по валютным свопам. Если вы не знаете, что такое валютный своп, не волнуйтесь. На этом этапе я тоже не знал. Все, что вам нужно знать, это то, что вы можете торговать валютными свопами в любой валюте, а в STIRT было десять валют - евро (EUR), британские фунты (GBP), швейцарские франки (CHF), три скандинавские валюты (SEK, NOK, DKK), японская иена (JPY) и австралийский, новозеландский и канадский доллары (AUD, NZD, CAD), все из которых торговались против могущественного доллара США (USD).

Каждый трейдер отвечает за одну или несколько валют. Так, как вы знаете, Руперт был старшим трейдером по евро - "книгой", которую он делил с Хо Нгуеном. Билл вел книгу по британскому фунту. Калеб вел книгу по швейцарскому франку, а Джей Би - по оззи (AUD), киви (NZD) и иене (JPY).

Так что же такого в книге?

Главная особенность книги заключается в том, что, когда вы ведете книгу в какой-либо валюте, все клиенты и все сделки в этой валюте приходят непосредственно к вам. Почему это хорошо?

Вспомните, что мы узнали из игры "Торговля". Любой человек может в любой момент спросить цену, и этот человек должен назначить цену с "разбросом в два пункта". Например, 67-69, что означает: "Я куплю по 67 или продам по 69". А теперь представьте, что в этой игре есть куча сторонних покупателей, которые готовы торговать по большему спреду: например, по четырехпунктовому спреду 66-70, что означает "я куплю по 66 или продам по 70". Это немного похоже на то, как работают реальные рынки. Если бы это произошло, то вы могли бы, скажем, купить у сторонних покупателей по 66, а затем сразу же развернуться и продать купленное за 67, получив немедленную и гарантированную прибыль в размере 1. Если бы вы были готовы подождать с риском еще немного, вы могли бы даже найти кого-то, кто готов заплатить 68 или 69, потенциально удвоив или утроив вашу прибыль. Вот что значит "получить книгу". Это означает доступ к клиентам, которые готовы торговать по ценам хуже рыночных, а это означает почти гарантированную прибыль для вас - что, наверное, не нужно говорить, очень хорошо. (Кстати, если задуматься, именно так поступает Thomas Cook с вашими валютными деньгами каждый раз, когда вы отправляетесь в отпуск).

Возможно, сейчас вы спросите себя, почему покупатели готовы торговать по ценам хуже рыночных? Это очень хороший вопрос, и именно его я в двадцать один год и не думал задавать. Но не беспокойтесь об этом. Дайте этому время.

А пока о том, как получить книгу.

Обратная сторона всех этих свободных денег заключается в том, что, как только у вас появляется книга, вы должны быть готовы в любой момент изменить цены. Никогда не знаешь, когда кому-то понадобится валютный своп в швейцарских франках, австралийских долларах или еще в какой-нибудь хреновой книге, которой вы торгуете. Citibank предлагает круглосуточную службу ценообразования (есть также отделы в Нью-Йорке, Сиднее и Токио), так что, если вы в туалет ходите или находитесь в Лас-Вегасе, кто-то должен назначить цену. Именно поэтому у каждого трейдера был свой партнер, в обязанности которого входило назначать цену, если он по какой-либо причине отлучался от стола или был не в состоянии работать (некоторые трейдеры были не в состоянии работать чаще, чем другие, как мы увидим).

Эта роль известна как "трейдер прикрытия", и это очень важная работа. Если вы находитесь вне стола, а трейдер прикрытия котирует цену в вашей валюте, эта сделка все равно попадает в вашу книгу, а не в его, и прибыль (или убыток) достается вам. Таким образом, для младшего трейдера торговля по прикрытию была очень важной ролью. Вы могли зарабатывать (или терять) деньги для старших трейдеров на столе. Вы могли доказать свою способность к ценообразованию. По сути, вы могли претендовать на собственную книгу. Если бы вы смогли доказать, что являетесь адекватным или даже очень прибыльным трейдером прикрытия, старшие трейдеры стали бы бороться за то, чтобы вы прикрывали их, когда они отсутствуют. Это сразу же дало бы всем понять, что вы по праву следующий в очереди на книгу, и, возможно, даже послужило бы напоминанием боссам, что усталому седеющему трейдеру в углу, возможно, не нужно держать под своим контролем целых три книги.

Но когда ты зеленый, никто не хочет тебя прикрывать. Вы - риск. Вы - ответственность. Сначала нужно завоевать чье-то доверие. И здесь две цели объединяются. Завоевать чье-то доверие, доказать ему, что вы хороший трейдер для прикрытия, и тогда, надеюсь, он научит вас торговать.

Итак, нам снова нужна метка. Давайте проанализируем наши возможности.

Первый выбор, это легко: Билли. Билл уже стал в моих глазах легендой и был официально признан Снупи (чье мнение я уважаю) самым умным трейдером на столе. Мало того, он британец, невысокого роста, и он не шикарный мудак. Так что у нас действительно много общего. Это может сработать. Проблема только в том, что как только я встаю из-за стола, я вижу, что Снупи переместился в тот угол и определенно претендует на это место. У Снупи полтора года опыта и стажа по сравнению со мной. Это будет непросто.

Следующие два очевидных варианта - Руперт и Джей Би. Я произвел впечатление на обоих этих парней, и они оба, похоже, не прочь поработать со мной. Вероятно, я мог бы найти общий язык с любым из них, но есть и проблемы. Самая очевидная - они оба кажутся ненормальными. Сначала Джей Би. Джей-Би - прекрасный парень, в этом нет никаких сомнений, и к настоящему моменту я уже выслушал все его истории и выпил с ним не одну кружку пива. Помните, я сидел за этим столом пять недель во время летней стажировки. Проблема в том, что он говорит со скоростью миллион миль в час, и я не понимаю ни слова из того, что он говорит о трейдинге или о чем-то еще. Возможно, он не лучший духовный наставник. Мало того, какого-то молодого трейдера, похожего на Франкенштейна, похоже, привезли из Нью-Йорка, и он сидит прямо рядом с Джей Би. Так что это место тоже может быть занято.

Остается Руперт. Положительные стороны здесь очевидны. Во-первых, этот чувак свозил меня в Лас-Вегас. Второе - я разрисовал его спальню. Это, кажется, хорошая основа для дружбы, я прав? Руперт делит с Хонго книгу по евро, но Хонгу уже за тридцать, и, похоже, есть место для младшего. Он старший трейдер по курсам евро, а это самая большая торговая роль в отделе, так что он должен быть хорошим трейдером, и, похоже, у него разумный, дисциплинированный стиль торговли, который может стать хорошей основой для обучения. С другой стороны, он, возможно, психопат. К этому моменту я провел с ним достаточно времени, чтобы понять, что это определенно риск. Но никто не идеален, понимаете?

Конечно, был еще и Калеб. Всегда был Калеб. Но, пойдемте, Калеб - босс. Мы не можем так поступить - я не любимец учителей.

Поэтому я остановилась на Руперте. Или лучше сказать, Руперт остановился на мне.

Так как Снупи переместился в угол Билли у окна, меня посадили на старое место Снупи, далеко от окна, наполовину выходящее в проход. От большинства торговцев меня отделяла пустая станция слева. Не знаю, почему они держат эту станцию постоянно пустой. Возможно, это было физическое напоминание мне, а ранее и Снупи, что младшие по званию должны знать свое место. Слева от этого пустого места сидел Руперт, который провел всю первую половину моего первого дня, полностью игнорируя меня.

В тот день я не успел пообедать до двух часов дня, а когда вернулся, Руперт уже пересел на свободное вращающееся кресло рядом с моим и раскачивался на нем из стороны в сторону. Это меня встревожило, но я постаралась сделать вид, что ничего не происходит. Я села и посмотрела прямо вперед, на свои экраны, но оба его огромных круглых колена были направлены прямо на меня, так что было трудно притвориться, что его там нет.

"Где ты был?"

Я повернулась к нему, как будто все это было беспечно и нормально. Он сжимал в руках неоново-оранжевый мячик для снятия напряжения.

"О, я просто пошла пообедать?"

"Что ты ела?" Руперт ответил как-то слишком быстро, прежде чем я успел поставить знак вопроса.

"Эм, это было что-то вроде... сосисок, фасоли и... помидоров?"

"Где ты это взял?"

"Эмм... я взял его в столовой, внизу".

Руперт снова сделал то, что он делал, когда просто молчал и смотрел на меня слишком долго, и это было бы неловко для всех в этой ситуации, но там были только я и он.

"Я работаю за этим столом уже двенадцать лет. И ни разу не ходил в эту столовую. Мы едим. На. На столе".

Потом он долго смотрел на меня, а я не знала, что сказать.

Знаете, всего за два месяца до этого мы с Рупертом стояли у бассейна теплым и темным вечером на afterparty Jay-Z в Лос-Анджелесе. И Руперт спрашивал у симпатичной девушки в желтом бикини, какой у нее знак китайского зодиака. Руперт, кстати, был тигром. Как и я.

Я не могу вспомнить, что это была за девушка.

Ладно, - подумал я. Значит, так оно и будет, да?

Без проблем.

Это был не единичный случай. В первые несколько дней, в течение которых я проводил большую часть времени, пытаясь установить программы на компьютер и разговаривая по телефону с парнем по имени Джимми Джон из Бангалора, Руперт приобрел привычку внезапно, крепко и прямо хватать меня сзади за оба плеча и выкрикивать такие вещи, как

"ЧТО ТАКОЕ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЕ ДОВЕРИЕ В ВЕЛИКОБРИТАНИИ???"

Или

"ЧТО ТАКОЕ "ПМИ"?"

Я, конечно, знал, что правильным ответом будет "не знаю". Но, к ужасному сожалению, это оказался не совсем адекватный ответ.

"Этого уже недостаточно, Гэри! Ты теперь трейдер! Ты должен знать!"

Это было неприятно по нескольким причинам. Во-первых, стратегия "я не знаю" была настолько феноменально успешной на протяжении всей моей стажировки, что расстаться с ней было все равно что потерять ногу; и, во-вторых, я даже не знал, что означает PMI. Трехбуквенные аббревиатуры всегда были моей слабостью. В какой-то момент, физически схваченный и поднятый со своего места во время очередного междугороднего телефонного разговора, я в панике рискнул применить другую стратегию и поспешно выкрикнул что-то вроде

"Сорок семь целых один десятый!"

Как предположение.

Реакцию на это можно было бы назвать не иначе как праведной яростью, и, учитывая, что выкрикнутое число было и неверным, и выдуманным (а это не самое удачное сочетание в лучшие времена), я полагаю, что, даже оглядываясь назад, это было, вероятно, справедливо.

Ради своей нервной системы я сделал две вещи.

Первым делом я пробрался к Снупи и спросил его, что это за хренов PMI и как я должен был узнать его точное число в любой день.

Снупи показал мне "Календарь экономических релизов", который представляет собой полный список всех экономических данных, выходящих по всему миру в каждый конкретный день, и точное время их выхода. Количество точек данных в любой день огромно, часто более пятидесяти или шестидесяти, хотя обычно они выходят одновременно для любой страны, что означает, что обычно в течение каждого дня есть только три или четыре важных момента, когда выходят данные. С тех пор каждое утро я первым делом проверял время выхода всех данных и устанавливал на своем маленьком мобильном телефоне Nokia множество будильников на пять минут раньше. После этого я ни разу не ошибся номером, и через пару недель Руперт перестал меня хватать. Это было облегчением. Однако я не переставал ставить будильники каждый будний день в течение целых трех лет после этого. К тому времени мне было уже наплевать на выпуски данных, и никто не посмел бы меня схватить.

Знаете, это было давно, но все равно иногда, даже сейчас, когда я сижу за ноутбуком и не могу сосредоточиться, я обнаруживаю, что открыл этот календарь. Сегодня, в тот день, когда я пишу эту статью, в 7 утра вышли данные по инфляции цен производителей в Великобритании. Она составила 22,6 процента. Это довольно высокий показатель.

Второе, что я сделал, - решил, что если бы был другой вариант, любой другой вариант, я бы не стал учиться торговле у Руперта Хобхауса.

2

Вот так я и попал к Спенглеру.

Теодор Барнаби Спенглер III был, если не сказать больше, идиотом.

Это, наверное, несправедливо, если честно. Он был скорее идиотом-савантом.

Спенглер не был моим первым выбором в качестве наставника. Он не был моим вторым и не был третьим.

Решив, что сбегу от Руперта, я попытался выяснить, есть ли у меня шансы с Биллом. Мне удалось убедить его позволить мне вручную вводить некоторые его сделки в компьютерные системы, но в первую же неделю я испортил одну из них, в результате чего он с криком "Ты стоил мне сорок гребаных тысяч, ты, гребаный ТАТ!" размазался по полу.

Сорок гребаных тысяч - это вдвое больше зарплаты моего отца. Так что, поджав хвост, я вернулся в свое последнее убежище и, как и в первый день работы, перекатил свое вращающееся кресло рядом с Джей Би.

Но теперь рядом с Джей Би появилось новое присутствие - огромная, как голова Франкенштейна, фигура Теодора Шпенглера.

Теодор Спенглер выглядел в точности как Герман Манстер из сериала "Манстеры", и я заметил его урчащую, подпрыгивающую голову рядом с головой Джей-Би в тот самый момент, когда вернулся за стол в качестве штатного сотрудника. Предыдущей зимой Калеб уволил трех трейдеров. Я предположил, что Спенглер, должно быть, был какой-то восходящей звездой, которую привели на место тех парней.

Я быстро понял, что это не так.

На самом деле Спенглер был принят на работу в нью-йоркский отдел STIRT по программе выпускников из США примерно год назад , но они быстро поняли, что это серьезная ошибка, и каким-то образом убедили Калеба забрать его из их рук. Что получил Калеб в обмен на этот проклятый подарок, я никогда не узнаю, но надеюсь, что что-то хорошее.

Что такого плохого было в мальчике?

Спенглер был огромным, громоздким человеком с телом, похожим на кекс, который ходил, как упавший фермер. Каждое утро он появлялся на столе ровно в 7:29 утра, то есть ровно за минуту до официального опоздания. Опустившись на свое место, он неизменно поворачивал один из маленьких переключателей на своем динамике и обращался к одному из своих брокеров. Имя брокера всегда было обычным, с буквой "у" на конце, поэтому он выкрикивал что-то вроде

"Эй, Гранти!", "Эй, Милси!" или "Эй, Джонатани!".

С каким-то совершенно непонятным акцентом, потому что он был из Йоханнесбурга или Кейптауна, или еще откуда-то в этом роде.

И брокер, который по какой-то причине в половине случаев сам был из Эссекса или Восточного Лондона, неизбежно отвечал что-то вроде:

"Привет, Спенглер! Как поживаешь, старый плут, большой шарманщик, маньяк, прошлая ночь была дикой, не так ли? Ты нормально добрался до дома?"

В одно из первых моих утренних свиданий со Спенглером выяснилось, что он не то чтобы нормально добрался до дома, но на самом деле обмочился в такси. Я знаю это потому, что он совершенно открыто, с ликованием рассказал об этом своему брокеру. Сам брокер, похоже, счел это уморительным, что меня удивило, потому что для меня это выглядело довольно отвратительно. Джей-Би бросил взгляд через плечо на Спенглера, который сказал мне, что я не единственный, кто испытывает подобные чувства.

Я не помню, какому брокеру Спенглер рассказал эту историю. Думаю, это был Гранти. Но это не имеет значения, потому что затем Шпенглер переключил все свои переключатели, по очереди, и рассказал ту же историю, одинаковыми словами, семи разным брокерам. Все брокеры уморительно смеялись, даже три датских брокера, которых все звали Карстен. Весь процесс занял около тридцати минут. Так я узнал, что брокерам платят за смех.

Публичные рассказы о плохой личной гигиене были не единственным пристрастием Шпенглера. Он навязчиво, постоянно, бесконечно рассказывал мне ужасные шутки. Неуместные шутки, неприемлемые шутки, и Джей Би каждый раз ругал его . Это совершенно не помогало мальчику, который, казалось, только и делал, что упивался презрением. Каждый раз, когда Джей-Би отчитывал его, страдальческий оскал мальчика расходился по швам, а в тусклых глазах появлялось что-то: блеск, сияние, улыбка.

Шутки иногда носили антисемитский характер. Глубоко неразумный шаг для южноафриканского гиганта, сидящего не более чем в трех метрах от еврейского босса, имеющего право определять его зарплату. Однажды он отпускал одну из таких шуток, когда Калеб шел позади него, и Калеб крепко ухватился за спинку его вращающегося кресла и мгновенно развернул его на 180 градусов. Калеб ничего не сказал, но уставился на мальчика, а тот поднял глаза на лицо мужчины, который был старше его всего на три года, и посмотрел ему в глаза, а его рот, казалось, пытался составить слова, но он ничего не говорил, а потом в конце концов его губы вообще перестали двигаться. Он выглядел так, словно собирался начать сосать большой палец. Они простояли так около пятнадцати секунд, после чего Калеб глубоко вздохнул, развернул кресло Спенглера и, бормоча, ушел.

"Подумай, что ты делаешь, гребаный дебил".

Спенглер бесконечно чесал свою задницу и поглощал гамбургеры с пугающей скоростью. Но больше всего мне запомнились телефонные разговоры Шпенглера с мамой. Раз в день, ровно в три часа дня, раздавался звонок матери мальчика. Они разговаривали ровно час, непонятным образом, на фламандском языке. Я до сих пор благодарен, что не говорю по-фламандски, даже сейчас, по сей день.

Самым безумным было то, что мальчик мне вполне нравился.

Почему?

Наверное, потому, что он был чертовски хорошим трейдером.

Я просидел со Спенглером и Джей-Би около полутора недель, когда Руперт повернулся, положил мне на плечо мясистую руку и сказал:

"Ты придешь сегодня на обед со мной и брокерами".

Я уже встречал брокеров. Были брокеры в Вегасе. Были брокеры на лыжной прогулке. Но я никогда раньше не была на обеде с брокерами. И там никогда не было только меня, Руперта и брокеров.

Мы отправились в центр города на черном такси, хотя на поезде было бы быстрее. Руперт удобно устроился на своем сиденье, глядя вперед, когда машина пробиралась через пробки, а я расположился на одном из тех маленьких раскладных кресел, которые смотрят назад.

Должно быть, я выглядела нервной, потому что Руперт буквально ни с того ни с сего спросил меня:

"Ты нервничаешь?"

Я сказал ему, что все в порядке, и тогда он спросил, ел ли я раньше японскую еду. Я честно ответила, что нет. Тогда он спросил,

"Это потому, что вы никогда не пользовались палочками для еды?"

И впервые за все время, что я видел это в нем, на его лице появилось выражение, которое показалось мне искренней братской или отцовской заботой.

Он положил свою коричневую дорогую сумку на пол такси и достал две ручки.

"Смотри, - сказал он мне. "Положите мизинец и безымянный палец вот так". И он сжал два своих толстых пальца вместе и показал мне.

"Это создает небольшую складку между двумя пальцами, вот здесь, видите? И вы можете поместить первую палочку в эту складку, вот так, а затем удерживать ее там основанием большого пальца".

И он сделал это одной из ручек.

"Кончик большого пальца и два других пальца остаются свободными, чтобы держать другую палку, - сказал он, разгибая пальцы, - и тогда вы сможете использовать обе палки, чтобы подбирать предметы".

И кончиками двух ручек он ущипнул плоть моей левой руки.

"Вот, - протянул он мне ручки. "Попробуйте".

Я попытался сделать это и уронил обе ручки на пол, а Руперт улыбнулся.

Руперт этого не знал, но на самом деле причина моего беспокойства заключалась в том, что я понятия не имел, сколько будет стоить ресторан. У него было какое-то непонятное японское название, которое я не знал, как пишется, так что я не мог погуглить цены, хотя подозреваю, что это не помогло бы. Перед уходом я зашел в банкомат и снял со своего банковского счета 200 фунтов, поскольку это был мой дневной лимит на снятие денег, и добавил их к 40 фунтам, которые уже лежали в моем кошельке. Я боялся, что этого будет недостаточно.

Я поднял с земли обе ручки и вернул их Руперту.

Руперт положил их обратно в сумку и откинулся на сиденье такси, глубоко выдохнув и широко раскинув руки по спинкам сидений.

"Не беспокойтесь о брокерах, - сказал он мне, - они всего лишь брокеры. Если бы они не были брокерами, они были бы водителями автобусов".

Я и по сей день держу палочки именно так.

Так что же такое брокер?

Иногда люди используют термины "брокер" и "трейдер" как взаимозаменяемые. На самом деле это совершенно разные миры. Это было очевидно для меня уже тогда, потому что казалось, что почти все брокеры были из Эссекса или Восточного Лондона, несмотря на то что на торговой площадке, которая, по общему мнению, находилась в Восточном Лондоне, не было таких акцентов.

На самом деле, как так лаконично выразился Руперт, различия были не только лингвистическими. К 2008 году попасть на торговую площадку без диплома "элитного" университета было практически невозможно. Даже в STIRT все трейдеры имели его, включая меня, за исключением Билла. Большинство брокеров вообще не учились в университете.

Из динамиков на столе доносятся голоса брокеров-кокни. Их приятные тона бесконечно повторяют цифры в ритме "спина к спине", что в некотором роде напоминает об уличных рынках фруктов и овощей. Клубника, фунт за фунт, трехмесячные евро, 4,3 4,6. Прошло уже почти десять лет с тех пор, как я работал на торговой площадке в Лондоне, и я задаюсь вопросом, остались ли эти музыкальные голоса такими же кокни. Надеюсь, что да, но боюсь, что нет.

Брокеры не работают на банки. Они работают на картели, называемые "брокерскими конторами", и их работа, технически, заключается в установлении связей между трейдерами. Трейдеры заключают сделки, а брокеры просто соединяют их. Это важно: брокеры не несут никакого риска в случае неудачной сделки, только трейдеры. Брокеры - это что-то вроде агентов по продаже недвижимости. Они получают комиссионные, а это значит, что они всегда хотят, чтобы вы совершали все больше и больше сделок, независимо от того, хороши они или плохи.

Теоретически брокеры позволяют вам купить что-то, не сообщая своим противникам о том, что вы хотите купить. Это может быть полезно, если вы крупный игрок, например Citibank, и хотите купить, не двигая рынок. Теория такова: если вы хотите купить что-то, скажем, по 36, вы говорите об этом своему брокеру, и он начинает кричать "36 bid 36 bid 36 bid 36 bid" во все громкоговорители Сити, и, надеюсь, он найдет кого-нибудь, кто захочет продать по этой цене. Сделка может состояться так, что никто и не узнает, что именно вы хотите купить, и это хорошо, потому что если все будут знать, что вы покупатель, то они могут поднять цену до того, как вы сможете купить.

Это теория. А что в реальности?

На самом деле... у них есть брокерские ланчи.

Вернувшись в такси с Рупертом, мы в конце концов остановились у какого-то шикарного ресторана в центре Лондона. Я бы с удовольствием сказал вам название заведения, но я понятия не имею, что это было.

Могу лишь сказать, что это был японский ресторан, и что безупречная хозяйка в безупречном наряде безукоризненно встретила нас в маленькой, но безупречной приемной, которая была слишком темной для этого времени суток. Несколько ошарашенный всем этим совершенством, я был проведен вверх по лестнице, или, возможно, вниз, и попал в огромную столовую, которая была одновременно и залита светом из огромных окон, и внутренне темна из-за того, что вся мебель была черной.

Еще не наступил полдень, а столы - огромные, реактивно-черные, идеально круглые, похожие на инопланетян - были почти все абсолютно пусты. Хозяйка долго водила нас по большой и просторной столовой, а потом завела за угол, образованный стеной стеклянных бутылок. Это привело нас в укромный уголок, где самый большой и самый черный из всех столов стоял, залитый солнечным светом, рядом с окном от пола до потолка, которое бросало резкий угловатый свет на лица трех брокеров, сидевших, прижавшись друг к другу, на дальнем конце стола.

Наш выход на сцену мгновенно распутал толпу, а трое брокеров одновременно встали и бросились пожимать нам обоим руки.

Я оглядел всех троих. Один был молодой: грубоватый, растерянного вида. Один средних лет, соблазнительный и змеиный. И один постарше, чьи волосы были густыми и чисто белыми, ему, должно быть, было не меньше шестидесяти лет, и выглядел он так, словно его голова не переставала расти ни на один день в жизни.

Этот, с большой головой, представился мне невероятно глубоким голосом:

"Привет, меня зовут Бигхед".

Буква "h", конечно, не произносится.

За этим последовал танец, в котором мы впятером пытались разместиться вокруг огромного круглого стола так, чтобы не выглядеть неловко. Это было трудно, и я оказался отделенным от Руперта некоторым расстоянием, на другом конце стола, рядом с Бигхедом, что мне понравилось, потому что его глубокий акцент кокни, густая копна невероятно белых волос и чистый размер головы напомнили мне о моем покойном дедушке и успокоили меня, а еще это означало, что я не рядом с Рупертом. Все разговоры текли, как река, в одном направлении - от брокеров к Руперту, и мне это тоже нравилось, поскольку это означало, что мне не нужно было ничего говорить, и у меня было много времени для наблюдения.

Хотя Большеголовый был старшим, он не вел разговор. Это делал торговец средних лет, которого звали Тимоти Твинхэм и чьи волосы тоже были густыми, но неправдоподобно черными. Беседа шла совершенно гладко. Она была как мед. И никогда не было ни перерыва, ни паузы. Иногда специально оставлялись паузы, для драматического эффекта, и Бигхед заполнял их своим контрабасовым голосом. Молодой брокер, сидевший между Тимоти и Рупертом, ничего не сказал. Он просто вертел лицом туда-сюда между ними, как будто это был теннисный матч, бесконечно кивая, с энтузиазмом и время от времени откидывая лицо назад для гогочущего смеха.

Когда молодой брокер сделал это, я тоже рассмеялся, но более мягко. Руперт никогда не смеялся.

Подали белое вино и очень большую тарелку сашими. В то время я не знал, что такое сашими. По сути, это суши без риса. Руперт объяснил мне (с некоторым трудом, так как между нами действительно было довольно большое расстояние), что сашими лучше для здоровья, чем суши, и что их употребление позволяет не набирать вес. Я посмотрел на размер тарелки и на Руперта. Я глубокомысленно кивнул. Дойдя до середины стола, я подцепил безупречной палочкой маленький, розовато-белый кусочек рыбы и попытался переложить его на свою тарелку.

Белое вино пили быстро, и я тоже пил его, хотя на самом деле не люблю вино, потому что не хотел совершить опрометчивый поступок. На заднем плане играла анонимная глубокая басовитая музыка, которая, как я потом убедился, почти повсеместно встречается в дорогих лондонских ресторанах, и через некоторое время музыка, вино и разговор стали сливаться в одно целое, и я начал понимать, что почти не слышу слов, которые кто-то говорит. Но это было неважно, потому что мне не нужно было ничего говорить. Все, что мне нужно было делать, - это серьезно наклониться вперед, к столу, и пристально смотреть на того, кто говорил, а иногда смотреть вдаль и кивать. Я попытался использовать технику палочек, которой меня научил Руперт, и уронил три куска рыбы на стол и один кусок на пол.

Прошло довольно много времени, прежде чем принесли второе блюдо, которого я ждал с нетерпением, потому что к тому времени я уже начал изрядно пьянеть, а с первым блюдом у меня возникли некоторые технические проблемы, которые заключались в том, что оно было скользким и находилось довольно далеко.

К сожалению, со вторым блюдом все оказалось не так просто: на столе оказалась огромная тарелка, на которой лежали только сырая курица и сырая говядина. Вы, наверное, знаете, что сырая курица несъедобна или, по крайней мере, небезопасна для здоровья, и я это тоже подозревал. Но всего за час или около того до этого я придерживался столь же твердого убеждения относительно сырой рыбы, и оно явно оказалось ошибочным. Я подождал несколько минут, чтобы посмотреть, что делают другие, но они были глубоко погружены в разговор о старшем евродилере Morgan Stanley, и в конце концов мне пришлось уступить. Я протянул руку, подцепил кусок сырой курицы между двумя палочками и впервые смог донести его, не запятнав, до своей тарелки. Я съел его. Это было довольно отвратительно.

Омерзения было достаточно, чтобы поставить под сомнение эту японскую традицию, и я наклонился к Большеголовому, с которым у меня стремительно развивалась негласная дедовская связь, и легонько подтолкнул его под столом.

Он повернулся и заговорщически наклонился ко мне.

"Эта курица, - сказал я ему под дых, - не кажется ли тебе, что она... немного... отвратительна?"

Большеголовый, который сам выпил немало вина, недоуменно посмотрел на меня. Затем он посмотрел на большое блюдо с говядиной и курицей, потом повернулся и снова посмотрел на меня.

"Ты съела немного того цыпленка?" Он выглядел весьма озадаченным.

"Да, конечно, я его съел, это же гребаная курица. Что еще, блядь, я должен был с ней сделать?"

И мой новый дедушка глубоко и громко рассмеялся, встал, снял часть поверхности стола, и, представляете, под ним оказался целый гребаный гриль, а мне никто не сказал, и он не переставал смеяться целую вечность, и никто не понимал, почему, потому что он никому не сказал, что я только что съел сырую курицу, и, честно говоря, я был благодарен за это.

В конце обеда, через два часа после его начала, никто не заплатил.

Кто-то должен был заплатить, но я не видел, чтобы кто-то платил. Все, что я знал наверняка, - это то, что это был не я. И никто не просил меня платить.

А потом все мы, к тому времени уже изрядно подвыпившие, вернулись в свои офисы и занялись работой.

И я не очень понимал, что это значит.

Когда Руперт убрал меня, для Спенглера это стало пробкой.

Видите ли, дело в том, что Шпенглер был одинок. Люди не разговаривают со своими мамами по телефону на фламандском языке по часу каждый день на работе, если они не одиноки. Если у вас на работе есть кто-то, кто делает это, вы должны проверить и убедиться, что с ним все в порядке. Спенглер был далеко от мамы и от родного города и не знал, как завести друзей.

Но если вы трейдер в крупном лондонском инвестиционном банке, в некотором смысле вам не нужно заводить друзей. Ведь есть люди, которым платят за дружбу с вами, и эти люди - брокеры. И вот теперь для Шпенглера появился я. И Шпенглер был этому рад.

И вот спустя всего два дня после первого обеда с Рупертом Спенглер пригласил меня на свой собственный обед. Снупи должен был прикрыть скандинавские валюты (это была работа Спенглера, скандинавские валюты), а мы со Спенглером отправились на другом такси, на этот раз есть стейки.

В такси Шпенглер не стал учить меня есть стейки (хотя, по правде говоря, мне бы это не помешало). Вместо этого он подробно рассказал мне о трех брокерах и одном трейдере, с которыми мне предстояло встретиться, и о том, какое значение они играют на рынке валютных свопов шведской кроны. Это все, о чем Шпенглер говорил, когда мы с ним были вдвоем: Шведские рынки валютных свопов и люди, которые на них работали. Ни о чем другом я бы и не просил. Мы бы встречались:

Гранти: смуглый, средних лет, обаятельный, глава шведского брокера валютных свопов.

Джонси: лысый, значительно старше, самокритичный, ему уже не стоит этим заниматься, но он уже в третьем разводе.

Басхед: Молодой шведский брокер FX. Снова назван так за размер и цвет головы.

Саймон Чанг: молодой, подающий надежды шведский валютный трейдер из HSBC. Очень умный и с огромными икрами. Из Гонконга. Все зовут его Джет Ли, но это нормально, потому что он не возражает.

Ни для кого не имело значения, что ни один человек на этом обеде не был шведом. Менее чем через восемнадцать месяцев после этого я сам стану старшим шведским дилером по валютным свопам, не проведя в Швеции ни одного дня в своей жизни.

Стейк-ресторан находился в глубине лондонского Сити, в конце нескольких извилистых переулков, а сам обеденный зал, когда мы в него входили, был упрятан глубоко в землю. В огромную комнату не проникало ни малейшего солнечного света, и, хотя я уверен, что там должно было быть электрическое освещение, оно было достаточно тусклым и атмосферным, поэтому в моей памяти это место освещалось свечами, что придавало сюрреалистичность и конспирологичность ужину, съеденному в середине дня.

Когда мы подошли к столу, я увидел четырех мужчин, сидящих вместе, и начал сопоставлять их головы с описаниями, которые мне дали. В частности, я узнал красную, луковицеобразную голову Бусхеда, который, как не знал Шпенглер, был со мной и Рупертом в Вегасе.

Не успел я обратить внимание на брокеров, как они тоже заметили нас и, увидев Спенглера, идущего к их столу, встали и начали радостно кричать, подвывать, хлопать и неистовствовать. Я не ожидал от них такого - Шпенглер не обычно получал такой прием в офисе, - и я в замешательстве обернулся к Шпенглеру, увидев, что парень корчит огромную улыбку, способную расколоть его франкенштейновское лицо, и заметил, что под ней он начинает краснеть.

За тем ужином со Шпенглером произошло несколько событий.

Во-первых, Бусхед, который провел со мной три дня в Лас-Вегасе, ни разу ни с кем не обмолвился, что знает меня.

Я знал Басхеда, и он мне нравился. Можно даже сказать, что я знал его довольно хорошо. Однажды я видел, как он, очень пьяный, в три часа ночи возле ночного клуба в Лос-Анджелесе, извилистым движением правой руки показал подружке Линдси Лохан, что хочет, чтобы она опустила стекло своей машины, а затем, получив ее несколько великодушное согласие, поблагодарил ее криком: "Твоя машина - дерьмо, приятель!". прямо ей в лицо, после чего отправился мочиться в кусты.

Честно говоря, он понятия не имел, кто она такая; ему просто не понравилась ее машина.

Мне казалось, что это сближало нас, усугубленное тем, что мы были из похожих семей, но как только я сел, Бусхед бросил на меня взгляд, и я сразу понял, что это значит. Это было тогда, а это сейчас. И я инстинктивно понял, что он прав.

Бурный прием Спенглера вылился в целых десять минут агрессивных издевательств и ругани, и Спенглер все это время корчился, улыбался, хихикал и отворачивал лицо, как юная румяная невеста. Ему это нравилось. Это было видно.

Когда с этим было покончено, они перешли к настоящему разговору. Шведские валютные свопы и красное вино. Шпенглер был просто помешан на них обоих. Я никогда не видел, чтобы человек потреблял больше и того, и другого.

Шпенглер и Саймон Чанг были машинами. Они были тяжелыми. Как только они начинали говорить о валютных свопах, разговор уже не затихал. На этом этапе я все еще не знал, что такое FX Swap, и не участвовал в разговоре. Но я сидел за столом, смотрел на них и видел страсть, любовь в их глазах. Они хотели знать, были ли эти три дня в конце сентября особенно дешевыми из-за неправильной оценки, или же Ингмар из Handelsbank Stockholm, возможно, знал что-то, чего не знали они. Они хотели узнать, будет ли Riksbank устраивать еще один ужин в октябре, и если да, то кто из трейдеров на него пойдет. А что насчет Андерса из DNB в Копенгагене? Как обстоят дела с его алкоголизмом? Как обстоят дела между ним и его женой?

Они были извергами, они хотели знать все. И хотя я почти ничего не понимал из того, что они говорили, я тоже хотел знать все, как и они, и я смотрел, смотрел, слушал и слушал, и по мере того как шло время, и тарелки приносили и уносили, и бутылка за бутылкой красного вина продолжала течь, я начал думать, что, возможно, то место, на которое я опустился, за левым плечом Джей-Би и за правым Шпенглера, было не таким уж плохим, в конце концов.

Почти все это время я ничего не говорил. Да мне и не нужно было. Безумие Шпенглера и Саймона заполнило все пространство. Сначала я намеревался пить вино в том же темпе, что и Спенглер, но, увидев, с какой скоростью он вдыхает первые три бокала, я сразу понял, что не смогу этого сделать, и, не имея кардиостимулятора и увлеченный викарной беседой, в итоге не стал пить вообще.

Я наблюдал за ними уже больше часа, и еда уже давно была и закончилась, когда Шпенглер впервые повернул ко мне свое огромное лицо и изобразил попытку улыбнуться, при этом зубы у него были ужасные и фиолетовые, и он сказал мне на своем глубоком африкаансском наречии, которое катилось и спотыкалось,

"Гэри... Это очень дорогое... красное вино, которое ты... не пьешь".

И я сделала единственное, что могла сделать в этой ситуации. Я повернулась к своему бокалу с вином, посмотрела на него, подняла его, наклонила к нему и отпила немного, а потом опустила его, повернула свое лицо к его лицу, которое светилось и багровело, улыбнулась и сказала: "Это прекрасно, Шпенглер. Это действительно прекрасно".

После этого количество выпивок только увеличилось, и установилось своего рода правило обратной пропорциональности, когда я встречался с каждым трейдером с частотой, прямо противоположной той, которую я бы выбрал, если бы мне предоставили выбор.

Спенглер и Руперт приглашали меня на свидания (разумеется, по отдельности) не реже раза в неделю, и поведение каждого из них становилось все более отвратительным, что было свойственно только им.

Брокерские обеды превратились в брокерские ужины, и Спенглер по вечерам был гораздо хуже, чем днем, и зубы у него были гораздо краснее, и был один молодой брокер из Эссекса, которому было ни дня больше девятнадцати, и когда Спенглер напивался, он пинал его в зад и кричал: "Возьми меня выпить, сучий мальчик!"

И когда это происходило, мальчик не оглядывался на Спенглера, а поворачивался и смотрел на меня, он был не намного моложе меня, и на его лице читалось торжественное соучастие, и он не улыбался, а я не улыбался ему в ответ, и все, что я делал, это пытался встретить его суровый взгляд, который горел в моих глазах, и изо всех сил старался соответствовать его торжественности, а потом мы оба кивали.

Руперт часто хотел приглашать меня по вечерам в Клэпхэм, где он жил, - полярную противоположность Илфорда в Лондоне не только в географическом плане.

Мне приходилось часами добираться оттуда, а иногда мы засиживались допоздна, и я опаздывал на последний поезд, и Руперту приходилось платить за такси до самого дома, так что мне не нравилось туда ездить, но выбора у меня не было, потому что Руперт хотел, чтобы я познакомился со всеми его друзьями.

У всех его друзей были красивые рубашки с монограммами, свежевыглаженные и с дорогими стрижками, а мои рубашки были из Topman, и я купил их, полагая, что они "неглаженые", и они все стали называть меня "Гэри-гизер", а я стал говорить чуть более эссекски, чем на самом деле было в моем голосе.

Один из его друзей был с нами в Вегасе, он был трейдером в Goldman Sachs, его звали Пиппи-Холлоуэй или что-то в этом роде, и он был тем парнем, у которого в тот раз пошла кровь из носа в лимузине, и он всегда был рядом, когда мы выходили в свет. Однажды на вечеринке в модном доме Руперта, куда я пришел в костюме Робина, а Руперт разрешил мне привести Гарри с улицы, который пришел в костюме Бэтмена, и это был первый раз, когда мы видели, как кто-то принимает кокаин во плоти, этот парень Пиппи-Холлоуэй познакомил меня со своей девушкой.

И она была прекрасна, конечно, в фарфоровом стиле, и она была одета во все белое, как будто пришла как фея или что-то в этом роде, и я был так потрясен, узнав, что у Пиппи есть девушка после всего того, что я видел, как он делал в Вегасе, и я посмотрел на нее, и мне стало немного жаль ее, но она казалась счастливой, знаете, она улыбалась, так что я мог сделать? Я улыбнулся ей в ответ, протянул руку, мы пожали друг другу руки, и я сказал: "Привет, я Гэри, и я тоже рад познакомиться с вами".

Я разговаривал с ней недолго, но спросил, как долго она встречалась с Пиппи-Холлоуэй, потому что мне было интересно, и оказалось, что они встречаются уже много лет.

Но не только Руперт и Спенглер выводили меня на чистую воду, все в какой-то момент оказывались втянутыми в это дело. Джей-Би всегда был в пабе, выпивал с брокерами, и я мог присоединиться к нему, когда хотел, и Хонг приходил, и Снупи тоже, а иногда и Калеб. И Снупи тоже брал меня с брокерами, когда у него была возможность, и я всегда с радостью шел с ним, потому что чувствовал себя в безопасности, да и сам он всегда казался счастливым, пока его кормили дорогой едой. Каждую среду мы ходили играть в футбол, и на каждую игру приходил Гарри с улицы, а может, и другие ребята с улицы, и несколько брокеров, а после мы шли пить пиво.

Что меня больше всего восхищало в общении с брокерами, так это то, что часто можно было увидеть одних и тех же брокеров в разных местах, с разными трейдерами. Например, Басхед был брокером Спенглера, потому что он торговал Skandis, но он был в Вегасе со мной, Рупертом и другими евротрейдерами. Джонси, несмотря на то что был на моем обеде со Спенглером, на самом деле был брокером по канадским долларам, что делало его брокером Снупи, и он часто ходил на обед со Снупи. Бигхед, мой приемный городской дедушка, обедал в тот раз со мной и Рупертом, но на самом деле он не был брокером Руперта, а был брокером Билла по стерлингам.

Интересно было не просто то, что брокеры посещали обеды и ужины разных трейдеров, а то, что сами брокеры каждый раз были совершенно разными. Здоровяк, который был со мной в Вегасе и бесцеремонно оскорблял выбор транспорта знаменитостей, был неузнаваем по сравнению с Здоровяком в стейк-ресторане со Спенглером. Здоровяк, соблазнивший Руперта суши, был совсем не похож на того Здоровяка, который пил в старых пабах у реки с Биллом. Когда брокеры были с Рупертом, они контролировали себя, они были стоически спокойны, они говорили о евротрейдере из Deutsche Bank так, что были резки, циничны и суровы. Когда они были со Шпенглером, они были дикими, резкими и оскорбительными, и говорили только о самом мальчике и о рынке. Когда они были с Джей Би, они говорили о регби. Когда они были со Снупи, речь шла о гольфе и еде. Брокеры были хамелеонами, даже их голоса менялись. И, казалось, они точно знали, чего хочет каждый трейдер. Спенглер хотел красного вина и белых скатертей, а затем ночных клубов. Руперт хотел дорогие суши и бары. Калеб, когда выходил на улицу, хотел престижных спортивных мероприятий. Билли хотел обедать в пабе и любоваться видом на Темзу. Брокеры, казалось, никогда не спрашивали, чего хотят трейдеры и куда они хотят пойти. Казалось, они сами все знают. Они просто знали.

Один раз брокер предложил мне кокаин. Ровно один раз. Я отказался. Больше мне его не предлагали. Я подумал, не занести ли это в мое личное дело. Мне было интересно, что еще там окажется.

3

Вечера с Рупертом становились все более частыми, все более поздними, и это неизбежно должно было привести к взрыву. Я был молод, но я был всего лишь человеком, и мне все еще приходилось приходить в офис в шесть тридцать каждый день.

Мне нравилось встречаться со Спенглером потому, что он всегда напивался до беспамятства примерно к девяти вечера. Я мог просто пойти домой и хорошенько выспаться, ничего не говоря, а он даже не заметил бы, что я ушел. С Рупертом такого не получится. Он пил и пил, и никогда не напивался. Он знал, где ты находишься в любой момент времени. Он все видел. Я уходил домой, когда он хотел, чтобы я уходил домой.

Однажды вечером, в модном баре где-то в Клэпхэме, с желудком, полным сашими и мохито, мы приближались ко времени последнего поезда. Тимоти Твинхэм был там, Пиппи-Холлоуэй - где-то рядом. Во время последнего поезда я всегда пыталась сделать шаг, потому что знала: если я уйду примерно в это время, это сэкономит Руперту деньги на такси, а значит, он с большей вероятностью позволит мне уйти.

Но он не позволил мне уйти.

"Не выходите. Я вызову тебе такси".

Но такси я не поймал.

Со временем "поймать такси" превратилось в "остаться у меня", а это означало, что мы пили до четырех утра. Помните, я начинаю работать в шесть тридцать.

Мой будильник прозвенел в 5:10 утра, я спал на огромном диване в огромном кинозале и сразу почувствовал, что меня сейчас стошнит. Тошнота в кинозале Руперта казалась такой вещью, за которую человека могут убить, поэтому я сдержался и каким-то образом добрался до офиса, не заболев в метро.

Я продержался недолго.

К семи сорока пяти я была заперта в туалетной кабинке, выбрасывая в чашу вчерашние сашими, как те банковские ретрограды в кино. Примерно через полчаса я, пошатываясь, вернулся к столу, и, должно быть, было очевидно, чем я занимался, потому что Калеб сразу же отправил меня домой. Он не выглядел сердитым или что-то в этом роде, он просто подошел, как только я вернулась из ванной, положил руку мне на плечо и сказал: "Иди домой".

Честно говоря, я решил, что это правильное решение, и ушел.

Но не это было главной проблемой. Главная проблема заключалась в том, что произошло дальше.

Мне очень хотелось искупить свою вину на следующий день, поэтому я пришел около 6 утра, чтобы быть первым на столе.

Билли, как всегда, вошел следующим, и он ничего не сказал, проходя мимо меня, только рассмеялся, проходя мимо со своим капучино, и ущипнул меня за шею. Помните, мое место находилось на самом краю стола, так что каждому трейдеру приходилось проходить мимо меня, когда он входил, и все отпускали в мой адрес какие-то легкомысленные замечания. Когда мимо проходил Калеб, он был в приподнятом настроении и сказал, скорее мне, чем себе: "Что с тобой вчера случилось, Газза? Сегодня тебе лучше? Это Хобби так с тобой поступил?"

Я смеялась и ничего не думала об этом. Через пять минут вошел Руперт.

"Доброе утро, Руперт", - сказал Калеб, не отрывая взгляда от экранов. "Сегодня вернулся Гэри. Он сказал мне, что ты сделал это с ним".

Мне, как и Калебу, не нужно было поворачиваться лицом к Руперту, чтобы понять, какой будет его реакция. Я стала сосредоточенно смотреть вперед.

Минут пять ничего не происходило. Никто за столом никому ничего не говорил, а я ничего не видел, потому что использовал все доступные мне мышцы, чтобы смотреть прямо и точно на свои экраны. В это время слева от меня оставалась пустая станция, а слева от нее - станция Руперта. Я был уверен, что если поверну голову хоть на дюйм в сторону, то увижу, что Руперт смотрит на меня.

Примерно на шестой или седьмой минуте я начал слышать его - что-то вроде низкого, гортанного стона. Трудно было не отреагировать на него, но с большим усилием мне это удалось, и громкость стона стала нарастать и нарастать, пока не превратилась во все более отчетливое рычание. Много лет спустя в одном из храмов на горе в Киото я встретил дикого кабана, и он издал очень похожий звук. На рычание снова было трудно не отреагировать, но я чувствовал, что уже выбрал путь, и если бы в этот момент повернулся лицом к Руперту, это могло бы только усугубить ситуацию. Кроме того, я не мог быть единственным человеком, слышащим рычание, а больше никто ничего не сказал. Так что я сидела, слегка обливаясь потом, напряженно и целенаправленно глядя вперед и стараясь не реагировать.

Потом начались удары. Стук и треск, затем пауза, еще два громких стука и еще два треска. Не отреагировать на это было просто невозможно, к тому же на инстинктивном уровне мне пришло в голову, что сейчас мне может угрожать опасность, причем физическая, поэтому я повернулась налево, чтобы посмотреть на Руперта, и вот что я увидела.

Большие руки Руперта лежали на столе, локти были расставлены под прямым углом, а руки держали верхнюю часть тела так, что оно наклонялось вперед и скручивалось в круглую линию, а голова была направлена не к экранам, а вверх, вокруг и над свободным пространством между нами, так что его лицо находилось менее чем в двух футах от моего. Он оскалил зубы и громко зарычал, как собака. Под столом каждого трейдера находились две маленькие дверцы, которые можно было открыть внутрь, чтобы открыть башни компьютеров, которые мы использовали, и через нечастые промежутки времени Руперт, должно быть, дико бил ногами по этим дверцам, потому что его тело дергалось, а из-под него доносились громкие трески, которые, должно быть, возникали от того, что дверцы разбивались и отскакивали от металлических кронштейнов сзади.

Я воспринял все это, конечно, в одно мгновение, и в это мгновение я не знал, что делать. Зрелище было просто фантастическим. Это было потрясающе. И я не мог оторвать глаз.

В детстве я несколько раз попадал в неприятности. Несколько раз это было с действительно опасными людьми, и я знал людей, которые серьезно пострадали. Я знал, каково это - быть под угрозой. Но никто никогда не скрежетал на меня, как собака.

Я знал, что мне следует отвернуться и посмотреть на свои экраны, но я не мог перестать смотреть на него. И вот он смотрел на меня, и поворачивал ко мне голову, и скрежетал на меня, наверное, секунд двадцать, и я не помню ничего, кроме напряженного, спазмирующего, звериного тела Руперта, вырывающегося из клетки розовой рубашки на меня. Но ничего не произошло. Никто не вмешался.

И вдруг, после этих диких двадцати секунд удивления, я опомнился, вспомнил, что нахожусь здесь, в этом месте, не просто так, и что смотреть на этого бьющегося, мечущегося волка - безумие, и повернул голову обратно к экранам - я все еще слышал рычание, но скрежет прекратился, и рычание медленно стихло, и я не смотрел по сторонам в течение часа после этого, но шум утих и, в конце концов, прекратился.

И ни я, ни Руперт никогда больше ни словом не обмолвились друг другу о тех двадцати секундах.

И самое безумное, что после этого весь оставшийся день, да и всю последующую жизнь, он, казалось, ничуть не злился из-за этого.

Но вот что я вам скажу: я стал реже бывать в Клэпхэме.

Вскоре после этого все изменилось.

Я хотел ввести в эту историю брокеров, обеды и ужины брокеров, потому что многие важные вещи, которые происходят на торговых столах, на самом деле происходят вовсе не на торговых столах. Они происходят в барах, ресторанах и пабах Сити, на Уимблдоне и на стадионе Уэмбли, в Venetian в Лас-Вегасе и на яхтах в Бостаде в Швеции. Во всем этом брокеры составляют большую часть социальной ткани, которая удерживает торговую площадку вместе. Более того, в скором времени один конкретный брокер начнет играть большую роль в моей жизни.

Но когда я вспоминаю то время, мне становится смешно от того, что я помню и не помню.

Я не помню названий почти ни одного бара, ресторана или паба, в которых бывал. Спустя годы, уже после ухода из торговли, по особому случаю на дне рождения друга я отправился в Hakkasan - шикарный китайский ресторан в центре Лондона. И только когда я вошел, меня охватило сильное чувство дежа вю, и я понял, что уже был там, и не один раз, а, вероятно, несколько раз, и буквально только в этот момент до меня дошло, что я, вероятно, уже побывал в большинстве самых дорогих ресторанов Лондона. В то время я никогда не рассматривал эти заведения как рестораны, как места, которыми можно наслаждаться. Я всегда воспринимал их только как работу, и пока Спенглер и Руперт потягивали дорогие вина, которые на вкус казались мне дерьмом, моими приоритетами были только учеба, впечатление, вписывание в общество.

Я помню лишь несколько названий ресторанов. L'Anima был первым местом, где я ел телятину. Это было восхитительно. Locanda Locatelli - ресторан, в котором брокер украл мою туфлю и пообещал вернуть ее мне только в том случае, если я пообещаю вести с ним больше дел, поэтому я ушел домой с одной туфлей.

Есть еще несколько вечеров, которые я помню. В первый раз Билли пригласил меня на свидание, когда я понял, что он не всегда молчалив и трезв, а на самом деле очень любит выпить. В тот вечер нас сопровождала одна из тех больших редкостей, молодая женщина-брокер. В ней чувствовалась атмосфера бойца из Ист-Лондона, и когда Билл в неудачном приступе пьянства случайно опрокинул свою восьмую пинту целиком в ее дорогую сумочку, клянусь жизнью, я физически увидел, как она втянула в глаз одну слезинку. Я это очень уважал.

Больше я ее не видел.

Я также помню, как Калеб впервые взял меня с собой на первый в моей жизни матч сборной Англии - то, что в детстве было несбыточной мечтой.

Помню, как в перерыве мы с Калебом и брокерами выпивали в уютной барной зоне, расположенной за сиденьями в роскошной корпоративной зоне "Уэмбли", как я проверял свой телефон и вдруг понял, что начался второй тайм, схватил Калеба за запястье и сказал: "Второй тайм начался! Нам пора идти!"

И я помню, как Калеб и другие здоровяки с пинтами в руках глубоко смеялись, прихлебывали пиво и говорили, что уйдут, когда все выпьют. И я помню, что мы тоже ушли рано.

И я не помню, с кем играла Англия в тот день, какие игроки играли, кто выиграл или кто забил голы. Но я помню, что "Ориент" тоже играл в тот день, и что с тех пор, как я начал работать, у меня больше не было времени ходить на "Ориент" с отцом, и что, когда я ходил с отцом, мы не пропускали ни минуты: начало первого тайма, начало второго тайма, конец второго тайма. Даже если мы проигрывали в несколько мячей и было холодно, мы все равно оставались. И я вспомнил, как мой отец никогда не забывал ни одного счета или забитого мяча: "Нортгемптон" дома, "Гримсби" в гостях.

И я помню, что в конце этих долгих вечеров я ехал домой на поезде или иногда на такси и часто попадал домой только в час ночи, а иногда и гораздо позже, и что все в моем доме спали, мои родители, моя сестра, и что я был в этом доме так долго, что точно знал, какие части лестницы на темной, крутой, узкой лестнице не скрипят, когда на них наступаешь. Внешние части пятой и шестой ступеней, девятой и одиннадцатой ступеней, и я помню, что даже в кромешной тьме я мог красться по лестнице, наступая только на эти части ступеней, чтобы не разбудить родителей или сестру, а потом я помню, как лег в свою кровать и завел будильник, поставив его на 5:10 утра.

4

Пока все это происходило повсюду, на столе все менялось.

Каждый день до семи утра я сидел за плечом Спенглера и пытался понять, что такое валютный своп. При всех недостатках Спенглера он был хорошим учителем, а также хорошим трейдером, и он научил меня.

Валютный своп - это, проще говоря, кредит. Если говорить более подробно, то это кредит под залог. Подумайте об этом так: вы идете в ломбард, отдаете им свои золотые часы, и они дают вам взаймы 200 фунтов стерлингов. Это тоже залоговый кредит. Вы получили кредит в 200 фунтов стерлингов, а в качестве "залога" отдали ломбарду свои золотые часы. "Залог" в данном случае означает просто ценную бумагу, которую вы предоставляете кредитору и которую он может оставить себе, если вы не вернете кредит. Это делает кредит гораздо менее рискованным. В определенном смысле этот кредит также является "свопом". Кредитор дал вам деньги на определенный срок, а вы дали ему на тот же срок свои золотые часы. Затем вы оба отдаете их обратно, так что это обмен, не так ли? Это обмен "деньги на золотые часы". FX-своп - это точно такой же своп, только в качестве залога вместо золотых часов вы отдаете иностранную валюту. Вы берете в долг 200 фунтов стерлингов, а в качестве залога даете эквивалентную сумму в евро, которая по сегодняшнему курсу составит 232 евро. Это залоговый кредит, а также своп "валюта на валюту": "FX swap".

В связи с этим возникает вопрос. Когда вы идете в ломбард, проценты платите вы, а не ломбард, потому что именно вы берете деньги в долг. Но в валютном свопе вы оба занимаете деньги - один из вас берет фунты, другой - евро, - так кто же платит проценты? Ответ прост: вы оба! Один из вас платит процентную ставку по фунтам, которая в то время колебалась в районе 4,5 %, а другой платит процентную ставку по евро, 3,5 %, плюс-минус. Эти суммы аннулируются, не так ли, и, в конце концов, заемщик фунтов, у которого более высокая процентная ставка, выплачивает разницу, около 1 %, заемщику евро.

Кто же пользуется этими штуками? Ну, в принципе, все. Для любого инвестиционного фонда, хедж-фонда или корпорации с доходами в одной валюте и инвестициями в другой валюте валютные свопы - незаменимый продукт. Это может быть The Gap, открывающий потогонное производство в Бангладеш, или пенсионный фонд вашего дедушки, покупающий японские акции. Все это - валютные свопы. По ежедневному объему торгов они являются одним из крупнейших финансовых продуктов в мире.

Понял? Отлично. Это практически лучшее объяснение FX-обмена, которое вы когда-либо получите, обещаю, и это практически то же самое, как Шпенглер объяснял мне, хотя его объяснение было намного скучнее и длиннее.

Оказалось, что это было самое подходящее время для того, чтобы узнать, что такое валютный своп, потому что торговля валютными свопами, которая так долго была маленьким захолустьем на торговых площадках, становилась, так или иначе, прибыльной.

Причина, по которой я это знал, в том, что частью моей работы в качестве младшего секретаря был сбор PnL стола. PnL, если вы не знаете, означает "Прибыль и убытки", и это единственное, что имеет значение в мире. В конце каждого дня я подходил к каждому трейдеру и собирал их оценку PnL за день.

В 2007 году, когда я проходил практику, считалось, что очень хороший трейдер STIRT зарабатывает десять миллионов долларов за год. Это составляет 40 000 долларов в день, и очень часто трейдеру удавалось заработать именно столько. Конечно, ни один трейдер не будет зарабатывать так каждый день, и каждый трейдер иногда будет терпеть убытки, но хороший трейдер будет стремиться к такому показателю и будет иметь в голове эту цифру в десять миллионов в качестве цели, или, как называли ее трейдеры STIRT, десять баксов.

Наверное, стоит добавить, что это деньги, которые трейдеры зарабатывают для банка. Это не те деньги, которые они зарабатывают сами. Сами трейдеры работают на довольно регулярной зарплате (моя зарплата в то время составляла 36 000 фунтов стерлингов, что я считал огромной), а в конце года они получают "бонус", основанный на их PnL. Как бонус рассчитывается на основе PnL - процесс весьма загадочный, о котором на тот момент я не имел ни малейшего представления.

Примерно в это же время, в конце лета 2008 года, эти ежедневные PnL начали расти. Трейдеры, которые раньше с удовольствием говорили мне, что заработали 50 000 долларов, стали зарабатывать 100 000 и даже 200 000 долларов, может быть, один или два раза за неделю. Однажды в конце августа Билл заработал более миллиона долларов за один день. Это было беспрецедентно.

Цифры PnL, которые я собирал ежедневно, были лишь оценками, которые отправлялись по электронной почте в Нью-Йорк. Но компьютерные системы рассчитывали точные ежедневные, ежемесячные и ежегодные PnL для каждого трейдера, которые рассылались всем по электронной почте в конце каждого дня. К концу августа пять трейдеров - Руперт, Билли, Джей Би, Спенглер, Хонго - уже заработали по десять миллионов долларов за год. Трое из них - Билли, Спенглер и Хонго - уже перевалили за двадцать.

Не только трейдеры STIRT могли видеть PnL друг друга. Все эти данные были доступны на внутреннем веб-сайте, который мог видеть каждый трейдер на всей площадке. Это означало, что каждый трейдер на всем этаже знал, что в тот момент, когда наступила последняя треть 2008 года, тремя лучшими трейдерами банка были, в порядке убывания, старый седой ливерпудлиец, похожий на хоббита, идиот-африканец и младший дилер по евро на столе STIRT.

Когда я пришел в компанию в июне, уровень прибыли STIRT PnLs уже был необычайно высок, но большая часть этих денег была заработана с тех пор, в июле и августе, и я не понимал, почему. Единственными людьми, у которых, казалось, было хоть какое-то структурное понимание, были Билли и Калеб, которые настаивали, что это потому, что "LIBOR взлетел". С таким же успехом можно было сказать "потому что Венера ретроградная", насколько я знал. Остальные трейдеры, казалось, не знали и не заботились о том, почему это происходит; они были сосредоточены на единственном, что имело значение, а именно на том, что наконец-то, после, возможно, многих лет недооценки, они получили PnL, который, по их мнению, они заслужили. Это было видно по тому, как они себя вели, и по тому, как на них смотрели, когда они обходили паркет. Джей Би был щебечущим, как никогда, и, как следствие, почти не сидел на столе. Калеб, уже ставший звездой торгового зала, все больше превращался в легенду. Даже Билли начал понемногу говорить. Единственным парнем, который, казалось, не получал удовольствия, был Руперт, который, как вы, возможно, заметили, не совсем попал в тройку лидеров.

Я был удивлен таким развитием событий, хотя, конечно, приятно, но никто другой не выглядел удивленным. Все они вели себя так, словно после десяти лет работы у них наконец-то наступил день рождения. Кроме того, какой смысл удивляться? Нужно зарабатывать, когда светит солнце. Они и заготавливали сено, как могли.

Честно говоря, я бы и сам с удовольствием занялся сеном, но, хотя я теперь знал, что такое валютный своп, я все еще не очень понимал, как делаются все эти деньги, и хотя я хотел попросить Спенглера рассказать мне, он, как и все остальные, был сосредоточен на том, чтобы делать деньги. Кроме того, мне еще предстояло научиться торговать по прикрытию.

Так проходили и проходили дни. Я приходил обычно около шести двадцати утра, что означало, что у меня будет немного времени с Билли, и, когда мы перешли к августу, он все чаще и чаще говорил, что мировая экономика взорвется. Это должно было меня насторожить, но он как бы смеялся и улыбался, когда говорил это, и говорил, что собирается заработать на этом кучу денег, так что я решил, что это просто оборот речи.

Потом, когда все приходили, я час или два занимался административными делами на своем компьютере, а остаток дня сидел со Спенглером и пытался научиться торговать по покрытию, пока один из нас не уходил на обед к брокеру.

Торговля наложным платежом, по правде говоря, была несложной. Вам называют цену, вы уточняете, где она примерно должна быть, у нескольких брокеров, которых я уже знал, вводите даты валютных свопов в маленькую программку, специально созданную для этого стола, и она выдает несколько предложений по цене, вы немного сдвигаете эту цену вверх или вниз, чтобы отразить, хотите ли вы занять или дать в долг, и готово. После этого вы решаете, хотите ли вы удержать сделку (потому что она вам нравится), хеджировать ее немедленно, чтобы получить небольшую и быструю прибыль, или попытаться немного поторговаться, чтобы заработать еще немного денег. Вскоре я уже подменял Калеба, Спенглера и Снупи, когда они освобождались от работы.

В сентябре произошло несколько событий. Во-первых, начался обычный выпускной курс, а это значит, что кучу зеленых, как ты, детей моего возраста привели в школу, чтобы они выполняли кучу классной работы на верхнем этаже, готовясь к финансовым экзаменам. Мне, разумеется, тоже нужно было сдавать финансовые экзамены, поэтому я тоже оказался на верхнем этаже. Во-вторых, конец света стал выглядеть немного серьезно.

На всех спикербоксах была маленькая кнопка, которая находилась рядом и была идентична кнопкам брокеров. Нажав ее, вы могли говорить "на гудок", что означало, что ваш голос звучал из всех динамиков на этаже. Это всегда вызывало смех, когда трейдер возвращался с брокерского обеда на четыре кружки пива больше, чем следовало, и пытался яростно выговаривать брокеру, с которым только что выпивал, но случайно нажимал не ту кнопку и оказывался на "гудке".

Калеб начал каждый день проводить небольшую утреннюю встречу на hoot, и на ней он рассказывал о цифре LIBOR, которую я все еще не до конца понимал, и о том, что это значит для глобальной банковской системы и мировой экономики.

Стало очевидно, что крах глобальной банковской системы быстро переходит из области "невозможности" в область "почти наверняка не произойдет", а затем в область "очень, очень маловероятно", что на самом деле не так обнадеживающе для меня, как может показаться.

Никто из сотрудников STIRT не выглядел настолько обеспокоенным по этому поводу. На самом деле, они выглядели вполне счастливыми. Потому что чем выше становился показатель LIBOR и чем больше капитулировала мировая банковская система, тем больше денег, казалось, зарабатывали все.

Дело в том, что ребята из кредитного отдела - отдела кредитных операций, в котором я стажировался предыдущим летом, и отдела кредитного структурирования, под началом которого спал Матик, - продали миру кучу явно бесполезного дерьма на миллиарды долларов, и все бы ничего, если бы не тот факт, что они продали довольно много этого и нашему банку. Это было очень большой ошибкой. Не только они, но и парни из Credit Suisse, Deutsche Bank и JPMorgan сделали то же самое, и теперь всем становилось все более очевидно, что все банки разорятся.

В отделе STIRT к этому отнеслись неоднозначно. Во-первых, мы считали, что роль, которую наш работодатель играет в разрушении как мировой банковской системы, так и мировой экономики, является моральным провалом с нашей стороны. Это, конечно, шутка. Никто так не думал, конечно. Да и с какой стати нам так думать? Все кредитные трейдеры были придурками, они все равно сидели на другом конце площадки, и посмотрите на них, жирных, как свиньи, в своих розовых рубашках. Они уже много лет зарабатывают больше , чем мы, так что пошли они на хрен, теперь наша очередь получать деньги.

Трейдеры стали зарабатывать по миллиону долларов в день, два-три раза в неделю. Неминуемое банкротство нашего собственного работодателя никого не волновало. Мы все знали, что нас выручат.

"Что они собираются делать?" - шутили они друг с другом. "Пришлют парней в коричневых комбинезонах, чтобы они управляли всем этим делом?"

А потом мы все смеялись и зарабатывали кучу денег.

Ну, кроме меня. Я не зарабатывал денег и изо всех сил пытался понять, что именно все делают, чтобы заработать столько, но понять это было нелегко. Но я все равно смеялся, когда все смеялись.

И вот тогда это случилось.

Никто не думал, что Lehman прогорит.

У меня было два друга, которые работали в Lehman. Помните того парня, Сагара Малде? Из LSE? Кенийский парень. Чертовски приятный парень. Он работал в Lehman. Он только что начал работать в программе выпускников, трейдером. И мой приятель, из моей старой гимназии в Илфорде. Его звали Джалпеш Патель. Он тоже только что начал работать в Lehman. Его взяли по схеме, направленной на улучшение представительства этнических меньшинств.

Они не думали, что Lehman пойдет ко дну.

За несколько месяцев до этого Bear Stearns, другой, чуть менее крупный американский инвестиционный банк, умер, как канарейка в угольной шахте, и его выручили, поэтому все думали, что и Lehman выручат.

По крайней мере, так говорил Калеб каждое утро в эфире.

Но залог за них не внесли. И Сагар Малде потерял работу, и Джалпеш Патель тоже потерял работу. Они оба приступили к работе всего пару недель назад, и им выдали небольшие вещевые мешки с надписью "Lehman Brothers", которые они носили с собой.

Мне было жаль, что они потеряли работу, но другая часть меня сказала: ну что ж, так бывает, не так ли? Надо было выбирать банки получше.

Но другая часть меня говорила: о чем ты, блядь, говоришь? Ты выиграл свою работу в гребаную карточную игру и не провел ни одного исследования, и не только это, но и твой банк тоже под ударом, приятель, и если бы карты упали в другую сторону, ты был бы на телевидении, пакуя свое дерьмо в мешок Citigroup.

Но я не уверен, что часть меня действительно сказала это или я просто выдумал это, чтобы почувствовать себя лучше. Потому что главное, о чем я думал, - чувак, я все еще танцую. Здесь можно делать деньги, и музыка не остановилась.

Конечно, с этим планом была одна конкретная проблема, своего рода слон в комнате, которая заключалась в том, что мой работодатель к этому моменту также был очевидным банкротом, и любой человек с половиной мозга знал об этом. Даже я знал.

Поэтому, когда Калеб объявил в эфире, что скорое лишение нашего собственного банка права выкупа уже не "очень, очень маловероятно", а "мы оцениваем вероятность менее чем в 25 процентов", это, как ни странно, обнадежило меня больше, чем "очень, очень маловероятно".

Но в 9 утра в понедельник, 15 сентября, когда я вместе с другими двадцатиоднолетними выпускниками отправился на верхний этаж изучать математику облигаций и рассказал им о "шансах менее 25 процентов", стало ясно, что они точно не знали. Вы бы видели выражения их лиц.

Калеб был прав, а может, и не прав. С философской точки зрения очень сложно точно оценить правильность подобного вероятностного прогноза.

Но нас все-таки выручили. И я сохранил свою работу. Мне не пришлось паковать свое дерьмо в вещевой мешок Citibank. И что можно сказать по этому поводу, кроме как поблагодарить Бога?

Чего никто из нас в то время не делал.

Я пришел в 6:10 утра в понедельник после спасения, в начале октября 2008 года. Мне все еще был двадцать один год. Билли уже был внутри. Когда я подошел к столу, там были только он и я, а за окном было темно, потому что было еще очень рано. Билл сидел, маленький, в углу, и я мог видеть темное небо через окно за его спиной, и он уже смотрел в мою сторону, и он ухмылялся мне от уха до уха, как маленькая скаузская обезьянка, и он кивал мне, как сумасшедший. Все это было совершенно не в духе Билла, но за предыдущую неделю Билл заработал тридцать миллионов долларов, и теперь, когда банк не собирается разоряться, он, вероятно, получит деньги. Поэтому он был счастлив. И по сей день я убежден, что за ту неделю Билл заработал, возможно, более ста миллионов долларов и всю неделю прятал наличные. Я скоро объясню, как Билл заработал столько денег, но главное, что вам нужно знать сейчас, - это то, что Билли был счастлив. А Билли мне очень нравился. Значит, и я был счастлив.

Калеб пришел следующим, до шести тридцати, что было для него нехарактерно рано. Все остальные трейдеры пришли вскоре после него, что было гораздо раньше, чем обычно для всех. На всей торговой площадке почти никого не было, а мы все были там, сидя в темноте за светящимися экранами. Это было похоже на полуночную мессу.

Никто ничего не сказал, а потом в один момент Билли развернул свой стул в проходе так, что оказался рядом с Калебом, и крикнул Калебу на широком скаузском: "Ну что, Калеб, что ты думаешь о залоговых кредитах?"

Мы все повернулись и посмотрели на них, но Калеб не обернулся, чтобы посмотреть на Билли, а посмотрел вперед, протянул левую руку и подпер подбородок, немного подумал и выглядел немного грустным, а потом сказал: "Я не знаю, Билли... Это похоже на то, что тебя выручил отец".

И это был первый, последний и единственный раз, когда я услышал, как кто-то на торговой площадке говорит о спасении в терминах, хоть сколько-нибудь похожих на этические.

А потом все вернулись к своим экранам, начали торговать и заработали на этом больше денег, чем кто-либо когда-либо в своей жизни.

Итак. Почему кризис Lehman и спасение были столь выгодны для STIRT?

В то время практически все крупные банки во всем мире, но особенно в Америке, обанкротились. В результате банки перестали выдавать друг другу кредиты по двум простым причинам:

Не стоит одалживать деньги человеку, который собирается обанкротиться.

Не стоит одалживать кому-то деньги, если вы собираетесь обанкротиться.

Это хорошие правила для жизни. Запишите их.

Если никто не дает кредитов, то кредиты становятся дорогими, а, как я уже объяснял вам, валютный своп - это, по сути, кредит. Это не только кредит, но и кредит с обеспечением, что означает, что вы не понесете огромных убытков, если ваш заемщик обанкротится, а когда весь мир находится на грани банкротства, это единственные кредиты, которые вы можете предоставить.

Мы были единственной игрой в городе.

Мы увидели, как это произошло: все спреды взлетели на воздух. Помните спреды в торговой игре? 67-69? I-buy-at-67-and-I-sell-at-69? Представьте себе, что внезапно спред становится 47-89, и у вас есть люди, которые регулярно торгуют с вами с обеих сторон. Как только у вас появится один покупатель и один продавец, это уже гарантированная прибыль в 42, когда раньше вы играли с 2. Добро пожаловать на шведский стол, ешьте как можно больше.

И они ели. И никто не ел так много, как Шпенглер.

Спенглер всегда был извергом. Он любил делать деньги и обдирать клиентов. Он был торговцем до мозга костей. Однажды, в июле, он так ободрал клиента, что продавец вернулся и пожаловался Калебу, а Калеб спросил Спенглера, что он делал, и Спенглер, сидевший на своем месте, поднял на него обиженный взгляд, широко раскинув руки, и сказал: "Это не моя вина, Калеб, это моя работа!"

Калеб посмотрел на Спенглера, как отец смотрит на сына, обнял его за плечи, прислонился к нему и сказал: "Твоя работа не в том, чтобы обдирать клиентов, Спенглер. Твоя работа - обдирать их и уходить с улыбкой".

И я всегда об этом помнил. Но я думаю, что Шпенглер временами забывал об этом. После Лемана он забыл об этом очень сильно.

В один из дней той недели, уже после выхода из кризиса, Спенглер так сильно разорвал клиента, что заработал два миллиона долларов. Два миллиона долларов за одну сделку.

После этого он так разволновался, что вскочил со своего вращающегося кресла в проход и сделал глубокий выпад, от которого у его кремовых чинос, должно быть, вся жизнь промелькнула перед глазами. Его тяжелая голова начала подпрыгивать, огромный рот открылся, руки сжались в кулаки, и это зрелище было настолько непристойным и до абсурда ужасным, что все повернули свои стулья, чтобы посмотреть.

Калеб тут же вскочил со стула и схватил мальчика так, как футбольный стюард хватает и обхватывает стритрейсера, а потом обнял его за плечи и наклонился к нему, их носы почти соприкоснулись, и он тихо сказал ему: "Какого черта ты делаешь? Какого хрена ты делаешь?"

И он повторял это снова и снова, а Спенглер откидывал голову назад, его рот дрожал и пытался составить слова, но ничего не выходило, и все, что он мог сказать, было: "Б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б".

"Заткнись, мать твою", - ответил Калеб и, говоря шепотом, указал на торговый зал и сказал Спенглеру: "Посмотри туда. Посмотри туда. Видишь тех парней? На этой неделе они потеряют свою гребаную работу. Ты понимаешь это? Они теряют свои гребаные рабочие места на этой неделе, а ты стоишь здесь и размахиваешь кулаками, как маньяк. Какого хрена ты делаешь, Спенглер? Хочешь, чтобы тебе здесь заплатили? Да? Хочешь, чтобы тебе заплатили?"

Помните этот вопрос. "Хотите ли вы получить деньги?"

Во всем этом была проблема, большая проблема. Возможно, вы уже заметили ее.

Трейдеры на столе STIRT делают здесь деньги, потому что спреды стали огромными. А кто получает деньги от больших спредов? Напомню вам, что это владельцы книг. Спенглер делал все деньги на спредах Skandi, потому что он был трейдером Skandis, а Джей Би делал все спреды по иене, потому что он был трейдером по иене. Руперт делал все деньги на евро, а Билл - на фунтах.

И за что я стал торговцем? Ни для чего. Так какие деньги я зарабатывал? Ни хрена.

В этом-то и проблема.

Поэтому нам нужен новый план.

Ладно, как же я буду зарабатывать деньги здесь, когда все зарабатывают деньги, если я не могу получить доступ к деньгам из книг?

Один парень зарабатывал больше всех, и этим парнем был Билл.

Что делал Билли?

Оказалось, что Билл делал вот что.

Билл уже некоторое время скептически относился к мировой экономике. Он не верил, что можно управлять экономикой, просто ссужая деньги придуркам, и видел, как растут мировые долги. Он давно подозревал, что математики-гении-кредитные трейдеры - избалованные богатые идиоты, которыми, оглядываясь назад, они, вероятно, и были, и ждал, что их дерьмо вот-вот взорвется.

Проблема заключалась в том, что он немного опередил события и делал ставки на этот взрыв в течение многих лет. Это, вероятно, стоило ему нескольких миллионов долларов в PnL в каждый из предыдущих трех лет, что объясняло и то, почему он до сих пор не приносил Citibank особой прибыли, и то, почему Руперт считал его идиотом.

Билли не был идиотом.

На самом деле Билли делал ставку на то, что разные виды процентных ставок будут расходиться. Хорошо, представьте себе следующее: представьте, что вам нужно занять деньги на три месяца. Что вы делаете? Ну, вы идете в свой банк, или к маме, или к мафии, или к кому там еще вы идете за кредитами, и просите ссуду на три месяца, верно? Просто. Но если вы крупный банк, инвестиционный фонд или корпорация, вы можете поступить иначе. Если вы крупная организация, то вы можете позвонить крупному институциональному кредитору, например Citibank, и попросить кредит всего на один день. Ладно, подумаете вы, это не решит проблему, ведь мне нужны деньги на три месяца, а не на один день. Ну, на самом деле это не такая уж большая проблема. Когда срок погашения кредита наступит завтра, вы снова обратитесь к другому крупному кредитору, возможно, в Deutsche Bank, и снова займете деньги на один день. Теперь вам хватит на два дня. Делайте так каждый день в течение трех месяцев, и вы будете смеяться. В принципе, если вы хотите занять деньги на три месяца, у вас есть несколько вариантов: вы можете взять один кредит на три месяца, а можете взять девяносто отдельных кредитов, каждый из которых рассчитан на один день.

Что же вы выберете? Что вы предпочтете? Вы, наверное, думаете, что лучше взять кредит на три месяца, потому что тогда я смогу все продумать и заранее знать всю процентную ставку. Но на международных денежных рынках вы можете легко оформить и девяносто однодневных кредитов, так что в обоих случаях вы можете заранее зафиксировать процентную ставку.

Правильный ответ: если вы заемщик, то предпочитаете девяностодневные кредиты, а если вы кредитор, то однодневные. Причина в том, что если вы одолжите кому-то деньги на девяносто дней, а на двадцать пятый день он обанкротится, то вам крышка, а если вы одолжите ему деньги только на один день, то нет. И если вы занимаете деньги на один день, а на двадцать пятый день люди понимают, что вы обанкротились, то вам конец, тогда как если бы вы заняли деньги на девяносто дней, то у вас был бы шанс.

Конечно, до 2008 года все это не имело значения, потому что банки тогда не банкротились. Но в 2008 году все изменилось. Рынок девяностодневного кредитования полностью испарился, в то время как рынок однодневного кредитования остался практически неизменным. Маленький серый Билли был, кажется, единственным человеком во всем Сити, который понимал, что это произойдет. Он годами делал ставки на то, что это произойдет. Когда это случилось, он заработал десятки миллионов долларов за одну неделю, а потом еще и гораздо больше. Оказывается, когда он говорил, что мировая экономика взорвется, это было вовсе не простое словоблудие. Он оказался прав после многих лет, когда над ним смеялись. И, скажу я вам, ему это чертовски понравилось.

А вы бы не стали?

Но проблема в том, что это не решило мою проблему. Потому что ставка уже была сделана. Я должен был сделать ее две недели назад. Если парень заработал на сделке сорок миллионов долларов, можно не сомневаться, что сейчас уже слишком поздно.

И что же я сделал? Я вернулся к Спенглеру.

Кроме Билла, Спенглер был единственным трейдером на столе, который зарабатывал гораздо больше, чем должен был.

Формально Спенглер не был вторым по прибыльности трейдером в отделе - им был Хонго, который, как и Билл, заработал в том году более ста миллионов долларов. Но Хонго торговал евро, а Спенглер - скандинавами. На столе существовала четкая иерархия того, какие книги были наиболее прибыльными, и "Скандис" находился в самом низу.

Как же Спенглеру удалось заработать столько денег? Если я смогу убедить его показать мне, то, возможно, и я смогу заработать немного.

Сразу после событий в Lehman времени на раздумья не было. Никто не хотел заниматься трейдингом под прикрытием, потому что все зарабатывали на своих собственных книгах, а Калеб все время был вне стола на встречах с большими шишками, пытаясь убедиться, что все получат деньги. Поэтому большую часть времени я занимался обложками.

Но как только мы вступили в ноябрь, рынки начали понемногу успокаиваться, и Калеб вернулся за стол. Это означало, что я снова смог встать за Спенглером, который к тому моменту уже заработал абсолютную тонну. Было ясно, что в том году он станет одним из лучших трейдеров банка, несмотря на то, что был одним из самых молодых, и это доходило до его огромной головы. Впрочем, для меня это не было проблемой. Когда Спенглер чувствовал себя большим для своих сапог, он хотел говорить только о двух вещах: о трейдинге и о себе. Наши интересы полностью совпадали.

Я спросил Шпенглера, как ему удалось заработать столько денег, и он показал мне огромную электронную таблицу, которую использовал. Это был шедевр. В ней весь шведский рынок валютных свопов, известный как "стокки", был разбит на отдельные дни. Сколько стоит занять Stokkie 14 декабря? А 23 мая? Каждый день был выделен и проанализирован, и было проведено сравнение между текущей ценой на рынке и тем, какой, по мнению Шпенглера, должна была быть цена. Он прислал мне эту электронную таблицу, и я использовал ее в течение многих лет.

Пока мы просматривали электронную таблицу, Спенглер объяснял все особенности своей "позиции" - так трейдеры называют список всех различных сделок, которые они совершили в тот или иной момент времени. В случае с рынком валютных свопов Stokkie это означало, сколько шведских крон он занял или одолжил в тот или иной день. У него всегда была какая-то случайная эзотерическая причина для каждой отдельной сделки.

Но я заметил одну вещь, когда мы просматривали положение Шпенглера. Он занимал шведские кроны каждый день. Помните, валютный своп - это заем, верно? Но это также и своп, то есть двусторонний заем. Вы не просто одалживаете вещь, но и даете ее в долг. В конкретном случае с книгой Шпенглера о шведских кронах, вещь, которую он одалживал в обмен на все шведские кроны, была долларами США. Ситуация показалась мне несколько необычной. Можно было бы подумать, что в одни дни, когда шведские кроны были дешевыми, он брал их взаймы, а в другие, когда они были дорогими, - нет. Но он так не поступал, он занимал шведские кроны и давал под них в долг доллары США каждый день в течение двух лет. Разница заключалась лишь в том, сколько он занимал.

Зачем он это делал?

Позже в тот же день, когда у меня появилось немного времени, я пошел и просмотрел книги валютных свопов других трейдеров. Билли также давал в долг доллары США, причем каждый день. Снупи тоже, хотя и в меньших размерах. Калеб и Джей-Би тоже этим занимались. Все они кредитовали доллары каждый день в течение следующих двух лет.

Перед концом дня я вернулся к Спенглеру и спросил его.

"Почему все дают доллары в долг? Почему никто не берет в долг?"

Спенглер посмотрел на меня как на идиота.

"Какого хрена мы должны занимать доллары США? Занимать доллары США - это, блядь, дебильно".

Я попытался принять такую позу, чтобы выглядеть так, будто я не "дебил". Но, видимо, это не помогло, потому что Шпенглер испустил глубокий вздох и открыл свой планшет.

"Послушайте, какова сейчас процентная ставка по долларам? Она составляет 1 процент, верно? И она снижается до 0 процентов. Но посмотрите, какую процентную ставку мы можем получить по валютному свопу". Он начал возиться с цифрами в углу листа. "Мы получаем более 3 процентов. Это свободные деньги".

Мне не нужно было слышать это дважды. Он продолжал говорить, а я не слушал, потому что пытался придумать, как спросить его, могу ли я получить часть торговли. Долго думать мне не пришлось, потому что я все еще пытался придумать, что ему ответить, как вдруг понял, что он смотрит прямо на меня и говорит:

"Ну что? Хочешь?"

Ну, а вы что думаете?

Так что давайте откроемся и убедимся, что вы все еще со мной.

Валютный своп - это заем. Это двусторонний заем, когда оба человека берут друг у друга одну валюту. Они оба платят проценты, что означает, в конечном итоге, что только один человек платит разницу в процентах. Если фунт стоит 3%, а доллар - 2%, то фунтовый заемщик платит разницу, которая составит 1%.

Но кто устанавливает процентные ставки по отдельным валютам?

Итак, где-то в столице вашей страны или во Франкфурте, если вы европеец, есть старое шикарное здание, и это здание называется "Центральный банк". Возможно, он будет называться Банком Англии или Банком Японии - в общем, банком той страны, откуда вы родом. В США он называется Федеральной резервной системой или ФРС. В Европе это Европейский центральный банк (ЕЦБ). В этом шикарном здании кучка шикарных маменькиных сынков, никогда не покидавших университет, каждый год пытается предотвратить медленный крах вашей экономики и терпит отчаянный провал. Затем они отправляются на шикарный ужин в отделанный деревянными панелями зал. Эти ребята важны для вашей жизни, даже если вы об этом не знаете, и в этой истории они тоже важны.

На данный момент единственное, что вам нужно знать об этих парнях, - это то, что они устанавливают процентные ставки для всех стран мира, включая вашу. (Еще один связанный с этим факт, который вам знать не обязательно, но который может показаться интересным, заключается в том, что у Билла был свой собственный назначенный водитель такси, который отвозил его домой после брокерских ужинов в его хертфордширское поместье, когда он опаздывал на последний поезд. Однажды я выпил с этим водителем - его звали Сид - и он рассказал мне, что, когда Билл был сильно пьян, он из принципа заставлял Сида останавливаться возле Банка Англии, чтобы тот мог пробраться в переулок за ним и помочиться на заднюю стену банка. Сид сказал, что Билл настоял бы на этом, даже если бы это было совсем не по пути домой. Я это очень уважал).

В этот исторический момент, в конце 2008 года, центральные банки по всему миру стремительно снижали процентные ставки до нуля в отчаянной и в конечном итоге тщетной надежде, что это хоть как-то простимулирует их экономику. Это происходило практически со всеми валютами: фунтом стерлингов, евро, швейцарским франком, шведской кроной и датской кроной, а также американским и канадским долларами. Если добавить к этому японскую иену, по которой уже почти двадцать лет действуют нулевые процентные ставки, то почти все основные валюты скоро окажутся на нулевом уровне.

Что же это значит для валютных свопов? Ну, если платеж по валютному свопу равен разнице процентных ставок, а почти все процентные ставки стремятся к нулю, то и разница процентных ставок тоже должна быть нулевой, верно? И тогда все валютные свопы должны быть бесплатными!

Но, как заметил мне Спенглер, валютные свопы не все были бесплатными. Очень, очень краткосрочные валютные свопы, однодневные, были бесплатными: цена фактически равнялась нулю. Но если речь шла о более длительных сроках, чем пара недель или месяц, то за заимствование долларов США взималась действительно огромная премия. Это создавало для трейдеров валютных свопов столь же огромную возможность одалживать доллары сразу на три месяца, а затем просто брать их обратно каждый день. Это были, как объяснил мне Шпенглер, свободные деньги.

Вот только бесплатных денег никогда не бывает. Так ли это? Действительно ли так легко заработать деньги? Если это так просто, то почему не все этим занимаются? По правде говоря, все это делали. Но было ли это действительно бесплатно? Каковы были риски?

Это все вопросы, которые я мог бы задать себе в тот день, когда я сидел там, позади Шпенглера, а он размахивал своей массивной электронной таблицей. Но я не задал ни одного из них. Я кивнул и сказал: "Да, мужик, конечно, я хочу".

Спенглер нажал на кнопку, поговорил с Гранти, и тот заключил сделку для меня, и вот так я одолжил двести сорок миллионов долларов на три месяца по валютному свопу доллар/стокки в Danske Bank Copenhagen, и в тот день я отправился домой совершенно счастливым, и это была первая сделка среднего размера в моей жизни.

Только когда я вернулся домой, поужинал с родителями и посмотрел маленький пушистый черно-белый телевизор, на котором можно было переключать каналы с помощью циферблата, я подумал про себя: "Погодите-ка, какого хрена я делаю? Я ничего не знаю о валютных обменах доллара на стокки. Я никогда в жизни не был в Швеции. И что, блядь, я знаю такого, чего не знает Danske Bank Copenhagen? И разве двести сорок миллионов долларов - это не много?"

Правда в том, что двести сорок миллионов долларов - размер сделки, предложенный Шпенглером, - не был действительно большой сделкой для сотрудников STIRT, которые часто торговали миллиардами и называли их "ярдами". Но для меня это были чертовски большие деньги, а разговоры о сделке совсем не похожи на реальную торговлю. В ту ночь я долго не спал.

На следующий день я пришла очень рано. Мне нужно было поговорить с Биллом.

Я действительно ждал Билли, когда он пришел утром, и это его удивило. Все вопросы, которые я должен был задать накануне, наконец-то выкристаллизовались в моем сознании. Ставя на кон свои деньги, свою репутацию и карьеру ради того, что, по сути, является всего лишь мнением, вы будете долго и упорно думать о том, действительно ли это мнение верно. Подумайте об этом, когда будете смотреть новости.

Когда Билли вошел, он смотрел на меня с опаской, а когда увидел меня, уже сидящую рядом с его креслом, я рассказала ему о том, что сделала, еще до того, как он сел.

"Я одолжил 240 миллионов долларов в трехмесячных стокках".

Билл тут же расхохотался. Ему показалось, что это чертовски смешно.

"Черт возьми, да? Наконец-то отрастил себе яйца и одолжил несколько сраных долларов, да? Какого хрена ты тогда это сделала, Гал?"

Он обмочился.

Я не приукрашивал.

"Шпенглер сказал мне, что это бесплатные деньги".

Я сказал ему правду, а он посмотрел на меня так, словно я был идиотом. Чтобы оправдаться, я добавил:

"Все это делают. Я проверил позицию каждого. Все это делают. Ты тоже это делаешь!"

Потом Билли улыбнулся, кивнул, и его отношение изменилось. И он, наверное, взъерошил бы мне волосы, если бы я их не сбрила, но я сбрила, поэтому он просто ущипнул меня за нос. Он отвернулся и посмотрел на свои экраны.

"Не такой уж ты и тупой, каким кажешься, ты, гребаный кокни. Мы все это делаем, да? Ну, похоже, что и ты тоже". Он засмеялся, загрузил свои девять мониторов и достал из сумки Financial Times.

"Почему тогда все это делают? Каковы риски?"

Билл опустил "Файнэншл таймс" на пол, повернулся и посмотрел на меня с серьезным видом.

"Так, так, так, так", - сказал Билли, и все это ему чертовски понравилось. "Кто-то действительно за ночь обзавелся парой, не так ли? Чем, по-твоему, это чревато?"

"Я не знаю. Спенглер сказал, что это свободные деньги. Может быть, это означает, что нет никакого риска".

"Хороший, блядь, ответ, какого хрена ты это сделал, если не знаешь, чем это чревато?"

"Я сделал это, потому что ты это делаешь, Билл".

На это Билл улыбнулся. "Снова хороший, блядь, ответ. Что ж, я расскажу вам , почему я это делаю. Я делаю это потому, что миру нужны доллары США, а мы, блядь, Citibank, и мы самый большой американский банк во всем гребаном мире, и у нас есть доллары, а у них, блядь, их нет, поэтому мы будем брать с них все, что захотим, и мы все получим деньги. ЯСНО? Вы это понимаете?"

Я кивнул.

"А теперь я скажу тебе кое-что еще более важное, верно? Никогда, блядь, за всю свою гребаную жизнь не говори мне, что есть такая сделка, в которой нет гребаного риска. ЯСНО? Так думали те пиздюки в Кредите, и посмотрите, что, блядь, с ними случилось. И я скажу тебе последнюю вещь, самую важную из всего этого, а потом ты съебешь нахуй и сядешь в свой угол. Эта торговля взорвется, и мы все потеряем свои гребаные задницы, в одной ситуации. Торговля взорвется, если рухнет глобальная банковская система. И если это произойдет, то все это место пойдет ко дну. Ты потеряешь работу, я потеряю работу, и вся мировая экономика рухнет вместе с ней. Мы делаем ставку на то, что этого не произойдет. И мы окажемся правы, верно? И нам заплатят. А потом мы все пойдем и хорошенько выпьем, и теперь вы тоже это сделаете. И вам, наверное, стоит вернуться на свое место и хорошенько подумать о том, что все это значит. И убедитесь, что это последний раз, когда вы совершаете сделку, в которой не знаете, чем рискуете. Это, блядь, хорошая сделка, Гал. Отлично, блядь, сделано".

И он уже вернулся к своим экранам, а я - на свое место, и это был не последний, блядь, раз, когда я совершал сделку, не зная о рисках, и если бы это было так, я мог бы избавить себя от больших неприятностей в течение многих лет. Но несмотря на все это, и именно так, как мне сказали и Билл, и Спенглер, это была действительно хорошая, мать ее, сделка, и к Рождеству я заработал семьсот тысяч.

Вспоминая те первые месяцы, когда я работал в компании, пил, ел сырую курицу, учился торговать, бегал за разными трейдерами, когда они выходили на улицу, заработал свои первые семьсот тысяч PnL, я не могу поверить, насколько забавным все это казалось в то время. Дни сменялись ночами, дни сменялись ночами, и все это, казалось, слилось в одно целое. И Джей Би всегда был рядом, с шуткой и улыбкой , а Калеб, казалось, всегда замечал мою хорошую работу. И даже если Руперт был опасен, а Спенглер отвратителен, все это не имело значения, потому что все делали деньги.

Конечно, на тот момент я не зарабатывал много денег, но даже это приближалось, я чувствовал это. Появился PnL, и моя зарплата в тридцать шесть тысяч была больше денег, чем я когда-либо получал в своей жизни. И я ходил в рестораны, чего никогда не делал, и совершал сделки на торговой площадке в остроносых туфлях и с маленькой Bluetooth-гарнитурой. Чего еще можно желать?

Но еще больше, чем все это, впервые за долгое время я почувствовал себя частью семьи. Билли и Калеб были как два разных и противоположных отца, один маленький, задиристый и ругающийся, а другой огромный и невозможно гладкий, Руперт и Джей-Би были одним злым и одним дружелюбным дядей на Рождество, а Снупи и Спенглер были как мои старшие братья.

И в те редкие вечера, когда я приходил домой, чтобы поужинать с моими настоящими родителями, они требовали от меня плату за квартиру и деньги на ремонт машины. И мне пришлось отдать им деньги на машину, но я сказал маме, что плачу за квартиру папе, а папе - что отдаю деньги маме, и ни один из них не понял этого целую вечность, и мне казалось, что все в мире складывается само собой.

5

А ПОТОМ СПЕНГЛЕР ИСЧЕЗ.

Я сначала не понял. Спенглер всегда приходил по утрам последним, поэтому, когда Калеб прошел мимо минут за пятнадцать до того, как Спенглер обычно появлялся, и сказал: "Ты сегодня подменяешь Спенглера", - я не придал этому значения. Но хотя для Спенглера не было ничего необычного в опозданиях, которые часто случались, если он сильно напивался, было необычно, когда он вообще не приходил, особенно не написав мне ни одного сообщения. Но я решил, что заболеть может каждый.

Странно было то, что никто не сказал ни слова. Все постоянно подшучивали над Спенглером, и то, что он не появился без предупреждения, обычно заслуживало хотя бы шутки. Но этого не произошло. Никто ничего не сказал.

К тому времени я уже привык обслуживать всех трейдеров, и поэтому у меня был спикербокс с парой брокеров для каждой из разных валют. Работало это так: у каждого брокера была открытая линия связи с банком, которую можно было подключить к спикербоксу, и всякий раз, когда этот брокер кричал нам, он выходил из коробки каждого из трейдеров, которые вывели эту конкретную линию на свой пульт. Вы могли увеличить или уменьшить громкость, или даже выключить ее (что было сокровенным страхом каждого брокера) для любой линии, так что, если, например, меня вызывали торговать сканди, как в этой ситуации, все, что мне нужно было сделать, это увеличить громкость для двух брокеров сканди, которые были у меня на доске.

У Спенглера, который всегда торговал сканди, было гораздо больше сканди-брокеров на его собственной доске - пять или шесть. Я сказал двоим на своей доске, что я покрываю, но остальные три или четыре не знали, и они продолжали щебетать, не получая ответа, из ложи Спенглера на его незанятое место. Примерно через час такого общения один из датских Карстенов начал удивляться, почему на его не отвечают, и стал кричать: "Шпенглер! Шпенглер! Вы здесь? Ты там?" в течение примерно пятнадцати минут, после чего Джей Би, сидевший рядом с громкоговорителем, сердито хлопнул обеими руками по своему столу, встал со своего места, бесшумно наклонился к громкоговорителю Спенглера и уменьшил громкость всех его брокерских линий до "off", а затем сел обратно. Именно тогда я понял, что что-то случилось.

Весь день почти никто ничего не говорил, кроме неизбежных выкриков цифр. Даже Джей-Би - возможно, особенно Джей-Би, обычно самый громкий и общительный, - хранил полное молчание.

Только в середине дня, когда утренний наплыв торговцев прошел, Билли подошел к проходу, схватил меня за правое ухо и физически вытащил из кресла.

На торговой площадке был маленький мини Starbucks, где огромный бразильский бариста пел фальцетом и слушал самбу, пока готовил вам кофе. Когда бы мы с Билли ни отправлялись пить кофе, мы всегда шли туда. Но мы туда не пошли. Мы пошли в маленькое итальянское кафе на широкой, открытой площади Кэнэри-Уорф, подальше от банка. Билл почти ничего не сказал, пока мы шли к кафе, потом купил два капучино и усадил меня. Было начало декабря, поэтому послеполуденное солнце уже опустилось на небо и проникало на наш деревянный столик через большие деревянные окна, выкрашенные белой краской и призванные притворяться старыми.

"Ты знаешь, что случилось?" спросил Билли.

"Нет. Я не знаю, что случилось. Что, блядь, случилось?"

"Руперт трахнул Шпенглера".

На самом деле я ожидал совсем другого. Спенглер всегда казался мне таким парнем, который сам себя очень сильно трахает. Я постарался не выдать никаких эмоций и просто сказал: "Ладно. Что случилось?"

"Помнишь, как Спенглер прикрывал Руперта?"

Я действительно помнил об этом. Примерно за три недели до этого Руперт на две недели отлучился в отпуск, потому что, хотя обычно Руперт не брал отпуск в такое важное время, по закону каждый трейдер должен был брать один двухнедельный отпуск каждый год, а Руперт еще не брал свой. Поскольку книга в евро была слишком большой для Хонго и слишком важной для меня, Спенглеру, который так хорошо торговал своими книгами Skandi, поручили работу над обложкой, пока Руперт был в отъезде.

Я кивнул, и Билл продолжил.

"А ты знаешь, что Спенглер заработал для Руперта кучу денег?"

Это я тоже знал. За время торговли еврокнигой Спенглер заработал значительно больше, чем Руперт, хотя в то же самое время он торговал своими собственными книгами "Сканди". (Мы все это заметили, и мы бы вывели Руперта из себя по этому поводу, но знали, что он взорвется, если мы что-нибудь скажем, и, кроме того, мы все видели, как он все равно парится по этому поводу. Забавнее было промолчать.

"Вернулся Руперт и проверил все сделки".

Это было немного безумно, но более чем правдоподобно. Книга евро была огромной, через нее ежедневно проходили сотни сделок, но Руперту было вполне по силам проверять каждую из них. Иногда продавцы пытались заключать сделки по немного неправильной цене, чтобы отжать немного денег, а потом утверждали, что это была случайность, когда их вызывали на допрос. Можете не сомневаться, Руперт не пропустил ни одной сделки. А вот проверить все сделки, которые прошли через вашу книгу за две недели, пока вы были в отпуске, - это уже совсем другой уровень дотошности, особенно если учесть, насколько загружен был торговый отдел в это время. Должно быть, он засиделся в офисе допоздна, чтобы сделать это. И для чего он это делал? Чтобы выяснить, в чем именно Спенглер лучше его?

"Хорошо, - сказал я, - и что же он нашел?"

"Оказывается, Спенглер заработал на торговле для Руперта даже больше денег, чем мы думали. Настолько много, что он решил забрать часть себе. Он перевел три миллиона долларов со счета Руперта в PnL на свой собственный".

Моей непосредственной реакцией на это было не то, что это неправильно или аморально. К черту, если бы я мог вытащить три миллиона долларов из сумки Руперта и остаться безнаказанным, кто знает, возможно, я бы так и сделал. Но что меня сразу поразило, так это то, что это было невероятно глупо. У кого только не можно украсть и рассчитывать, что тебя за это не поймают. Оказывается, Шпенглер все-таки трахался.

Но в то же время я просто видел, как он это делает. Я видел, как он сидит здесь, торгует для Руперта, который, как все знали, ненавидел его, и зарабатывает для него гораздо больше денег, чем заработал бы сам Руперт, и думает: "Почему я должен позволить Руперту забрать эти деньги? Я тот, кто сидит здесь. Я тот, кто их зарабатывает. Я лучший трейдер, чем он. Почему бы мне не взять свою часть? Хоть немного. Только кусочек".

Да. Я видел это. Это было слишком легко заметить.

Но все равно. Это было глупо, черт возьми.

Теперь лицо Билла стало более серьезным, и он посмотрел мне прямо в глаза.

"Слушай. Мне плевать на Шпенглера. Он украл. Он идиот. Его поимели. Но позволь мне сказать тебе одну вещь. Он не единственный, кто ворует на этой торговой площадке. Он не первый и не последний. Я видел это слишком много раз. Но послушай, парень, есть одна вещь, которую ты должен усвоить. Я старый человек, а ты еще молод. Ты будешь в этой игре еще много лет, больше, чем я, и, возможно, в какой-то момент тоже станешь воровать. Но что бы ты, блядь, ни делал, что бы ты ни делал, помни эти три буквы - C-Y-A. Знаешь, что означает CYA?"

Я не знал и сообщил об этом.

"CYA" означает "Прикрытие. Твоя. задницу. Прикрой свою задницу. Что бы ты ни делал, Гал, ты прикрываешь свою задницу. Мне все равно, у кого ты воруешь в этой игре, если только это не я или мои товарищи. Но если ты хоть раз украдешь у кого-нибудь или сделаешь что-нибудь сомнительное, даже на один процент сомнительное, ты не оставишь на нем ни следа, ни следа. Вы слышите меня? Ни малейшего намека на твой запах. Я серьезно. Потому что сейчас вы популярны, у вас все хорошо, и вы всем нравитесь. Но однажды, в какой-то момент в будущем, ты кому-то не понравишься, и, поверь мне, они поскребут все твое дерьмо. Так что позаботьтесь о том, чтобы каждый дюйм пах розами. ПОНЯТНО? Ты меня слышишь? Потому что иначе как, блядь, ты будешь спать по ночам? Не позволяй этим ублюдкам иметь хоть что-то над головой. Что бы ты ни делала, Гал. Прикрой. Свою. Задницу".

И я никогда этого не забывал, и слава богу, что не забыл.

На следующий день Спенглера все еще не было. А я со своего места на углу парты менял "Скандис" на этого огромного невидимого мальчика. Руперт по-прежнему сидел через два места слева от меня, за пустым креслом, и в тихие моменты, когда он не смотрел, я пытался поймать его взгляд. Мне хотелось увидеть, изменился ли он хоть в чем-то, хоть какой-то видимый намек на то, что он сделал.

Не было. Он выглядел спокойным. Он выглядел абсолютно собранным. Если уж на то пошло, он выглядел спокойнее, чем раньше. Он выглядел счастливым. Он выглядел, осмелюсь сказать, умиротворенным, даже дзенским. В какой-то момент он достал книгу, лежавшую прямо на столе, положил ноги на мусорный ящик и начал читать. Книга называлась "Как зачать мальчика". Я спросил его, можно ли зачать именно мальчика, и он ответил, что это вопрос сексуальной техники.

И пока он сидел и читал эту книгу, опираясь толстыми ногами на мусорный ящик и направляя их на меня, я мог смотреть на него и думал, каково это. Каково это - уничтожить такого беспомощного и глупого человека, как Шпенглер? Человека, который был не более чем мальчишкой-переростком.

И я снова посмотрела на Руперта, удобно откинувшегося в своем большом вращающемся кресле, и подумала, действительно ли его дети окажутся мальчиками. Все это случилось много лет назад, и сейчас у него наверняка есть дети. Интересно, мальчики ли они? Надеюсь, с ними все в порядке.

На следующий день после исчезновения Спенглера Руперт попросил меня пойти с ним на обед.

Мне пришло в голову, что Руперт, возможно, делает это для того, чтобы объяснить, что произошло, почему он решил трахнуть Спенглера. Он, конечно, знал, что я в некотором смысле близок со Спенглером, и я даже ненадолго подумал, что он, возможно, собирается извиниться. Но Руперт не извинился и ничего не объяснил. Вместо этого он сделал вот что:

Руперт хотел пойти в дорогой испанский ресторан, который находился на западном берегу острова Догс - огромного круглого полуострова, огибаемого рекой Темзой в восточной части Лондона, на котором вырос Кэнэри-Уорф. Это означало, что мы не будем ехать на поезде или такси, а предпочтем прогуляться под небоскребами. В тот день было солнечно, но в декабре на землю падало мало света.

Руперт ничего не сказал мне, пока мы шли. В этом не было ничего необычного. Когда мы с Рупертом оказывались где-нибудь вдвоем, только вдвоем, мы говорили, когда Руперт хотел говорить. Часто это было не так уж часто.

Затем Руперт заговорил со мной, не поворачивая головы и не прерывая своего шага,

"Гэри. Знаешь, когда ты только пришел сюда работать, мы однажды гуляли по Канарскому уорфу, вот так, и я помню, как ты смотрел вверх и по сторонам, пока мы шли, на верхушки башен".

После этого он замолчал, не задав ни одного вопроса, и его слова повисли передо мной в воздухе.

Я заполнил тишину чем-то безымянным и банальным, и прошло некоторое время, прежде чем он снова заговорил, как будто я ничего не сказал. "Ты больше так не делаешь. Ты не смотришь на небоскребы".

Он снова не задал ни одного вопроса, и на этот раз я просто ждал, и в конце концов он сказал: "Знаете, это место похоже на Уотершип Даун. Единственные люди, которых вы здесь видите, - это выжившие. А вот кого вы не видите, так это тех, кто проиграл".

И я подумал: "Что это за "Уотершип Даун"?". Когда я вернулся домой, я посмотрел, что это книга о кроликах.

После этого наступила пауза, во время которой мы не разговаривали, а просто шли, бок о бок, сквозь холод, и в конце концов самые высокие небоскребы остались позади, и немного солнца достигло нас, тогда, на земле.

"Знаешь, Гэри, у меня проблема".

Это было нехарактерное для Руперта заявление, и оно застало меня врасплох. Он смотрел не на меня, а вперед и вверх, в том направлении, куда он шел, на небо.

"Всякий раз, когда я встречаю кого-то, - продолжил он, - мне нужно сразу же, как только я с ним знакомлюсь, знать, лучше он меня или хуже".

И я ничего не сказала. Я просто наблюдала за ним, пока мы шли. Мне очень хотелось узнать, что он скажет.

"И тогда, если они лучше меня, я ненавижу их, ненавижу за то, что они лучше меня".

И затем пауза.

"Но если они хуже меня, то я их презираю, и это еще хуже, потому что они хуже меня. Я презираю их за это".

И я ничего не сказал в ответ на это. Да и что я мог сказать? И мы вместе пошли на западную оконечность острова собак, в тот дорогой испанский ресторан у реки, и там вместе съели целого поросенка.

После этого на столе раздался бешеный тон. Хотя никто никогда по-настоящему не любил Спенглера, кроме меня и, наверное, Джей-Би, все знали, что Руперт поступил неправильно. Нельзя просто так трахать такого парня. Нужно было обсудить это.

Оказалось, что Руперт даже не разговаривал с Калебом, а отправился через голову Калеба к его боссу в Нью-Йорке - огромному слизняку, который не мог дышать без громких звуков и оставлял за собой серебристые следы, куда бы ни пошел. Неделю назад Слизняк приезжал в Лондон, и Руперт сразу же отправился к нему. Это означало, что никто не имел права голоса, даже Калеб. Ни Джей-Би, ни Билл, ни, конечно, сам Шпенглер.

Беспокойство было ощутимым, оно витало в воздухе, и его запах смешивался с запахом другого большого вопроса, вонь от которого доминирует на всех торговых площадках в это время года. Вопрос, который однажды станет доминировать в моей собственной жизни, - большой вопрос.

Вы хотите получить деньги?

Одной из самых безумных из многих безумных вещей на торговых площадках в те времена было то, как трейдеры получали зарплату.

В тот год Билли и Хонго заработали для банка более ста миллионов долларов каждый. И еще несколько человек не отставали. Но это не имеет никакого значения, если тебе не платят. Эти парни получали зарплату, которая, я был уверен, намного больше моей. По моим прикидкам, они зарабатывали, наверное, семьдесят или восемьдесят тысяч, хотя точно я не знал. Но даже если вдвое больше, это гораздо меньше, чем сто миллионов долларов.

Сколько же вам заплатят за сто миллионов долларов? Я не имел ни малейшего представления. Цифры были настолько выше тех, к которым никто из сотрудников STIRT никогда не привыкал, что, думаю, никто и не знал.

Не было даже уверенности, что вам вообще заплатят. Помните Саймона Чанга с ужина у Шпенглера? Три года спустя он стал самым прибыльным трейдером во всем HSBC. Когда пришло время бонусов, банк ничего ему не заплатил, а просто уволил.

Это неизбежно создавало атмосферу напряженности. Все сидели на этих огромных PnL, в десять раз больше, чем они когда-либо делали для банка в своей жизни. Но никто не знал, что они заберут домой. Все задавались вопросом. А нам заплатят?

Получили вы деньги или нет, и сколько вам заплатили, казалось, зависело от целого ряда загадочных факторов. Я знал это, потому что трейдеры постоянно говорили о них. Конечно, у отдела были хорошие результаты, это очевидно, но у банка в целом, что еще более очевидно, был не самый лучший год. Очевидно, это был один из факторов, и выглядел он не лучшим образом.

Также было задействовано много человеческого фактора. Каковы были отношения между высшим руководством и рабочим столом? Именно Слизняк решал, сколько денег достанется Калебу, а потом Калеб их распределял. А что думал Слизняк? Нравились ли мы ему? Знал ли он, что мы называли его "Слизнем"? Надеюсь, что нет. Вот почему Калеб так много времени проводил за столом. Он должен был умасливать Слизня и других больших собак. Так мы все сможем получить зарплату. Никто не умел подлизываться лучше Калеба. Лучшего человека для этой работы было не найти.

Однако история с Рупертом и Шпенглером не принесла нам ничего хорошего.

Все постоянно говорили об этом. Но никто никогда не говорил о конкретных цифрах. На торговой площадке есть одна странная вещь. Никто никогда не говорит вам, сколько ему платят. Никогда. Я буквально думал, что это нарушение, за которое можно получить штраф. Это не шутка. Все выпускники считали, что говорить кому-то о своей премии - это преступление. Только спустя годы я узнал, что это не так. Это означало, что я понятия не имел о цифрах, и мне даже в голову не приходило, что мне вообще что-то заплатят на мои жалкие 700 тысяч, которые были более чем в 150 раз меньше, чем PnL Билла.

Конечно, я все равно хотел, чтобы им заплатили. Если они получат деньги, то и я получу их в следующем году.

И вот, когда мы все с нервным ожиданием ждали дня премии, вдруг вернулся Шпенглер.

Калеб не испытывал особой любви к Спенглеру. Никто не любил. Но он, черт возьми, не собирался позволять Руперту так себя вести. Должно быть, для этого он подсыпал Слизняку какую-то особую волшебную соль, и Спенглер в один прекрасный день без всякого предупреждения ввалился к нему на стол с широкой овечьей ухмылкой.

Калеб никому из нас не сказал заранее, что Спенглер возвращается, по крайней мере, мне он ничего не говорил, и я уверен, что это было сделано только потому, что он хотел увидеть реакцию Руперта. Джей Би был в восторге, когда мальчик появился. Он подскочил, схватил его за плечи и стал лупить по лицу. Билли смеялся, а Снупи старался этого не делать. Как и все, я пытался украдкой взглянуть на Руперта. Он не двигался. Он сидел совершенно неподвижно, глядя прямо перед собой, одна рука лежала на клавиатуре, другая - на мышке. На его лице не было ни следа эмоций, но воротник рубашки напрягался, готовый лопнуть. Через несколько месяцев Руперт сам уйдет. Интересно, знал ли он уже об этом?

Потом Калеб пошел и получил со всех зарплату.

6

День бонусов случается в январе, обычно в конце января, и в те времена это было единственное, что имело значение. Позже были приняты законы, ограничивающие размер бонусов кратным окладу, что привело к огромному росту зарплат и, как мне сказали, к снижению драматизма и значимости Дня бонусов. Но тогда, в начале 2009 года, это все еще было религиозным событием.

В бонусный день каждому начальнику отдела выделяется своя маленькая комната для совещаний, и они по очереди вызывают туда всех трейдеров. Трейдеры, работающие в STIRT, уходили на встречу с Калебом и возвращались к столу. Конечно, когда они снова появляются на столе, все читают их тело в поисках признаков.

Чтобы вызвать первого трейдера, Калеб позвонил на телефонную линию. В то время в мои обязанности входило отвечать на все телефонные звонки, что было несколько проблематично, поскольку никто не мог понять моего произношения слова "Citi". В тот бонусный день я получил привилегию отправить первого трейдера к Калебу. Это был Билл.

Я не могла смотреть на Билла, когда он вернулся к столу. Не знаю почему, но я просто не мог смотреть. Когда Билл вернулся, он сказал Хонго, чтобы тот уходил. Когда Хонго вернулся, он послал Руперта. Когда Руперт вернулся, он послал Спенглера, и так каждый из трейдеров зашел в порядке убывания PnL.

Я не мог смотреть ни на одного из них. Не знаю, почему я так переживала. Это был не мой день, я знала это, но все равно мне было плохо.

А когда последний торговец, Снупи, закончил, он вернулся и сказал, чтобы я уходил. Я не ожидал, что меня позовут.

Комната Калеба находилась в недрах торгового зала. Это был не обычный кабинет Калеба, и мне потребовалось некоторое время, чтобы найти его. Когда я нашел его, меня поразило, насколько темной и унылой была искусственно освещенная комната без окон , и как плохо она сочеталась с огромной улыбкой и сияющими глазами Калеба.

Слово "искристый" было подходящим. Калеб ликовал. Сразу стало ясно, что он сделал все как надо.

Он усадил меня и протянул через стол лист бумаги. На нем было 13 000 фунтов стерлингов. Я ничего не ожидал и был удивлен.

Тринадцать тысяч фунтов - это большие деньги. Я знаю это. Но я не помню никакого ощущения счастья. Если честно, я вообще ничего не помню. Все, что я помню, - это темноту комнаты и улыбку Калеба.

Странно, но в тот момент в этой маленькой комнате, похожей на чулан, я вспомнил тот день, когда меня исключили из школы за продажу и курение марихуаны. Мне только что исполнилось шестнадцать, и моего отца, который был очень религиозным, вызвали в школу, чтобы забрать меня. По дороге домой он ничего не сказал. Я был под кайфом и смотрел на пролетающие мимо дома, а потом он повернулся и задал мне один вопрос.

"Что вы чувствуете?"

И мой ответ был прост,

"Мне было хорошо".

В ту ночь я проснулся посреди ночи, и моя мама, которая тоже была очень религиозной, сидела, плача, на краю моей кровати, которая была нижней койкой двухъярусной кровати.

Когда я увидел ее там, то подумал: "Почему ты плачешь? Это я собираюсь все исправить. Не ты".

Именно так я себя чувствовал, когда Калеб дал мне 13 000 фунтов.

После этого бонуса произошло две вещи. Первое - я получил свою первую книгу. Сразу после получения бонуса, в тот же день, Джей Би пригласил меня на чашечку кофе в маленьком Starbucks. Он сказал мне, что видел, как я работал, как я прогрессировал, и хотел бы подарить мне книгу о киви-долларах.

Книга по доллару киви, которую правильнее было бы назвать книгой по валютным свопам новозеландского доллара, была дерьмовой книгой. Он знал это, я знал это. Это была самая дерьмовая книга на столе. Но все равно, в каком-то смысле это было большое дело, и я воспринял это как знак уважения.

Следующая вещь, которая произошла, не была такой уж большой, но она всегда со мной. Джей Би и Калеб настаивали на том, что я должен купить что-нибудь в качестве угощения для своих родителей.

По их словам, теперь, когда я получил свой первый бонус, это было то, что я просто обязан был сделать.

До этого момента я никогда не покупал никому ничего "в подарок". Я даже никогда не делала этого для себя. Я был в полной растерянности, что же мне купить.

Тогда Калеб спросил меня: "Что нравится твоему папе?".

И я сказал ему: "Наверное, ему нравится футбол".

Так я купил отцу подписку на Sky Sports. И по субботам, когда раньше мы вместе ходили смотреть "Ориент" - я, он и Гарри с улицы, - я ходил в фитнес-центр Fitness First в Илфорде, поднимал тяжести, а когда уходил, папа сидел на диване и смотрел Премьер-лигу, чего никто из нас никогда в жизни не делал, и я спрашивал его, какой счет, а потом уходил.

Я отменил эту подписку через год, в тот день, когда уехал из дома.

Но мне было плевать на 13 000 фунтов. И мне было плевать на Sky Sports. Меня немного волновала книга "Киви", но не очень. Единственное, что меня действительно волновало или очень-очень волновало, - это семьсот тысяч долларов, которые я заработал, и то, как легко я их заработал. Ведь если я смог заработать семьсот тысяч долларов, значит, я смогу заработать и семь миллионов. И именно это я и собирался сделать.

Примерно тогда умерла мама Гарри. Я не помню, кто мне сказал. Кто-то позвонил мне. Это был рабочий телефон или мой мобильный? Наверное, это была моя мама.

Гарри вырос на моей улице. Он на четыре года младше меня. В моем воображении он всегда остается десятилетним, но к тому времени ему было уже почти восемнадцать, и он был здоровенным крепышом с крепкими плечами и румяными щеками и, когда ему удавалось вырваться, мячом у ног или пивом в руке.

Когда мы были детьми, он жил со своей мамой, солиситором с красивыми вьющимися каштановыми волосами, в восьми домах от моего дома, и с тех пор как он пошел в школу, когда ему было четыре или пять лет, моя мама стала работать с ним няней, что означало, что после школы он возвращался домой с нами, пока его мама не возвращалась поздно вечером.

У меня никогда не было младшего брата, и Гарри стал им для меня. В детстве я всегда любил компьютерные игры, но мои родители никогда не могли позволить себе консоль, и когда мама Гарри купила ему PlayStation, никто из них не мог понять, как заставить ее работать, поэтому я пошел к нему домой и настроил ее. После этого мы были неразлучны. Каждый вечер у него дома мы играли в PlayStation или в футбол на улице.

Дом Гарри был идентичен моему дому - по размеру и планировке, но никак иначе. Там всегда было так тихо, когда они были вдвоем, в то время как в моем всегда было полно народу, и его мама всегда была такой интеллигентной и спокойной, а моя - дикой и безумной, и иногда она спрашивала меня, не хочу ли я остаться с ними на ужин, потому что она готовила болоньезе, и она пила красное вино из большого бокала, пока мы ели, и говорила о книгах.

Я давно знал, что у нее рак, но почему-то никогда не думал, что она умрет. Может быть, Гарри думал так же, я не знаю. Но моя мама, у которой тоже были красивые вьющиеся каштановые волосы, сказала мне, что он плакал, когда это случилось, и я рассердилась на нее, когда она сказала мне об этом, потому что чувствовала, что это не ее слова.

Я встала и сказала Калебу, что мне нужно идти домой. Я не объяснила ему причину, но он просто посмотрел на меня и кивнул, что означало: "Ладно, иди домой".

Гарри не был близок с отцом, поэтому на похоронах я сидел рядом с ним, и на нем был большой толстый оранжевый галстук с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, и он не плакал, и после этого я не знал, куда он пойдет, но он уехал в Эссекс, жить с отцом.

Я поговорил с Джей-Би, с Рупертом и с Билли. Я поговорил с каждым из них по очереди и сказал им, что не знаю, что Гарри собирается делать. Они все знали его, потому что он играл с нами в футбол каждую неделю, и он им всем нравился, потому что он был таким парнем, хорошим футболистом, который всегда отдавал пас, когда мог пробить, и всегда был готов пошутить и улыбнуться.

В следующий раз, когда Гарри пришел играть в футбол, каждый из этих парней подошел к нему и заговорил с ним по очереди, и я помню, как Руперт разговаривал с ним, положив тяжелую руку ему на плечо, и смотрел честным, глубоким взглядом открытости, близости, и я надеялся, что это то, в чем Гарри нуждался, а я не мог ему дать, и только тогда я заметил, каким большим стал Гарри, и что ему уже не десять, и я подумал, будем ли мы жить дальше, вместе, с этого момента.

Не знаю, кто это сделал - Руперт, Джей-Би или Билли, но один из них устроил его на работу, в качестве брокера.

Так Гарри присоединился ко мне в игре.

Как только Гарри вошел, Руперт вышел. Может быть, это действительно похоже на Уотершип Даун.

Дни Руперта были сочтены с тех пор, как он попытался и не смог трахнуть Спенглера. Калеб хотел его заполучить.

Однако Калеб не мог как следует поиметь Руперта. Руперт был слишком хорош для этого. Руперт знал, как прикрыть свою задницу. Поэтому Калеб продвинул его по службе вбок. Классический ход в Сити. Есть новая работа, далеко. Ты не хочешь ехать? Ты не понимаешь, ты должен ехать.

Конкретная вакансия для Руперта находилась как можно дальше от Калеба, в Австралии: глава сиднейского отделения STIRT.

Не знаю, хотел ли Руперт идти, но он все же пошел. По крайней мере, он сделал храброе лицо. Он сказал мне, что это будет полезно для его карьеры, и что это близко к Вегасу.

Я проверил карту, но не думаю, что это так.

Уход Руперта означал повышение для всех. Джей Би получил повышение до старшего евротрейдера, а Снупи - до младшего евротрейдера. Хонго получил прежнюю должность Джей Би - Оззи и трейдера по иенам. Повышения и новые книги для всех. Для меня - ничего. За исключением того, что Снупи перешел на еврокнигу, я получил то, чего очень, очень хотел. Я смог подойти и сесть рядом с Биллом.

А потом случилось большое. Вероятно, это был первый настоящий шок в моей трейдерской карьере.

Я совсем этого не ожидала. Калебу было всего двадцать девять, знаете ли. И когда он встал в семь тридцать утра, в самое напряженное время рабочего дня, и вывел всю команду из-за стола в один из маленьких угловых кабинетов, я, честно говоря, подумал, что кто-то умер.

Меня переместили в дальний угол рядом с Биллом, а Калеб возглавлял длинную очередь торговцев с пола, поэтому, когда я допил свой кофе и отбросил гарнитуру, чтобы побежать за ними, именно Джей Би, а не Калеб, повернулся ко мне и воскликнул: "Не ты, Гэри, кто-то должен оставаться на столе".

Я просто стоял, смотрел на них и думал: "Что за хрень?".

Но думал я об этом недолго, потому что загудел динамик Снупи, потом Хонго, потом Шпенглера, потом Билла, и я бегал и крутился между ними, назначая цены в евро, в йенах, в кронах и в фунтах, переключая маленькие переключатели на разных брокеров, которых я уже знал, и назначал все цены, и в этот момент я чувствовал себя Роем Кином или Стивеном Джеррардом, который руководит всем этим с середины, и я думал про себя: "Я справлюсь, я могу это сделать, я достаточно хорош, я понял это."

А потом я подумал: "Черт, я могу сделать это один, может, мне не нужны остальные. Может быть, только я, Снупи и Билл..."

Я так увлекся этим диким танцем, что даже не заметил, как все трейдеры вернулись к столу, а Билли так сильно ударил меня в плечо, что у меня с головы слетела Bluetooth-гарнитура, и закричал: "Калеб ушел и уволился, мать его!!!"

Калеб уезжал, Калеб уходил на пенсию в двадцать девять лет, Калеб женился, только что стал отцом и собирался построить большой дом в Калифорнии и провести там остаток жизни в качестве семейного человека. Неплохо для него, я полагаю.

Что это значит для меня?

Первой моей мыслью, конечно, было беспокойство.

Калеб был тем человеком, который нанял меня. Калеб был моим главным спонсором. Именно Калеб пообещал мне, что я смогу торговать с первого дня. Мне было всего двадцать два года. Для парня моего возраста и опыта было в высшей степени нетрадиционно разрешить ему вести собственные торги, иметь свой собственный PnL. А что, если новый босс не выполнит условия сделки?

Затем встал вопрос о том, кто будет следующим боссом. Будет ли это кто-то из сотрудников? Привлекут ли кого-то со стороны? Билли, который в прошлом году был самым прибыльным трейдером во всем банке, конечно же, предложили бы эту работу, как само собой разумеющееся, , но мы все знали, что он ее не примет. Билли ненавидел больших шишек и не пытался этого скрыть, единственное, чего он хотел, - это торговать. Получение повышения означало бы больше времени на политику и меньше на торговлю. Нет, Билли ни за что не согласился бы. Снупи был уверен, что если Билли не согласится, то они предложат его одному из торговцев "Слизняков" из Нью-Йорка, ужасному парню, похожему на лягушку.

Но, конечно, отъезд Калеба был не единственной новой информацией. Калеб уезжал, чтобы построить свой собственный дом в Северной Калифорнии и больше никогда не работать в возрасте двадцати девяти лет. Сколько же, черт возьми, денег заработал этот парень? Я знал, что в прошлом году "Стол" заработал много денег, возможно, около полумиллиарда долларов, но я не знал, что такое возможно. Да и само понятие: уйти, выйти на пенсию в двадцать девять лет. Что это значит?

У меня было два ужина с Калебом. Один из них был грандиозным, со всем столом, под лучами раннего майского солнца, в том же испанском ресторане у воды, где мы с Рупертом ели поросенка.

Погода менялась, и она была прекрасной. Солнце снова грело, вечера становились все более поздними, а настроение - радостным и праздничным. Все радовались за Калеба. Калеб жил мечтой.

Каждый трейдер на торговой площадке говорит об уходе. Они говорят: "Я уйду в следующем году, после следующего бонуса. Эти ублюдки меня не заслуживают, я уйду в следующем году..."

Но никто никогда не идет, пока их не подтолкнут.

Торговцы мечтательно говорят о доме в горах или у моря, о семье, которую они заведут в деревне. Те, кто помоложе, возможно, еще не замужем, говорят о путешествиях, о том, как они поедут на велосипеде в Индию, как поплывут на яхте в Чили.

Но на самом деле никто не ходит.

Но вот он здесь, Калеб едет. Двадцать девять лет, он все еще молод и по-прежнему красив. Он еще не потерял ни одного волоса, даже первого намека на седину. Какой герой! Он делал то, чего хотели все, и никого не разозлил. Ну, во всяком случае, никого из тех, кто мне нравился.

Мы все сидели вокруг длинного прямоугольного стола, а на нем стояли бесконечные тарелки с маленькими кусочками сыра, чоризо, оливками и прочими , которых я не понимал, и, если быть до конца честным, мне не очень нравилась такая еда, я бы предпочел нормальный ужин, но я был рад быть со всеми, смеяться, есть и шутить, пока высокое солнце опускалось в реку, и я был просто счастлив, что не было поросенка.

В какой-то момент Билли спросил Калеба: "А как же твои отложенные акции?".

Это был вопрос, значения которого я не знала, но Калеб улыбнулся той улыбкой, которую я узнала по "Торговой игре", улыбкой человека, который не умеет проигрывать, поэтому он привлек мое внимание, и я наблюдала, как он отвечает,

"Не волнуйтесь, я позаботился об этом".

"Благотворительность?"

"Благотворительность".

"Но Слизняк?"

"Один год без премии".

"И он взял это?"

"Да."

Остальные торговцы не очень-то слушали, но я переводил взгляд с Калеба, который глубокомысленно кивал и улыбался, на Билли, который выглядел гораздо серьезнее, но тоже кивал, и, хотя я не понимал, о чем они говорят, я это запомнил. Оказалось бы, что это очень важно.

Потом, позже, когда солнце уже почти село, и все были хорошо пьяны, Джей Би спросил Калеба: "Ты ни о чем не жалеешь?".

Калеб посмотрел на закат, подумал немного, а потом сказал: "Только одно - мы не сможем трахнуть Руперта. Но не волнуйся. Дай ему время. Мы сделаем это".

Мы все смеялись, поднимали бокалы и пили пиво до поздней ночи.

У меня был еще один уходящий обед с Калебом, на этот раз только я и он. На самом деле, это был скорее уходящий обед.

Калеб подошел ко мне после того, как сделал объявление за столом. Он извинился, что я не мог присутствовать на собрании, когда он всем рассказывал, но я все понял, и извинился за то, что уехал так скоро после того, как нанял меня, и за то, что дал обещания, которые теперь не может выполнить. Он сказал мне, что позаботится о том, чтобы за мной присматривали, и что, чтобы загладить свою вину, он пригласит меня на обед в любое место, куда я захочу, и что я могу задать ему любой вопрос, и он ответит правдиво.

Я попросила его отвезти меня в "Чили". Там делают хорошие крылышки буйвола. С голубым сырным соусом. И мы пошли.

Поскольку в STIRT мы обычно начинали рано, то и обедали тоже довольно рано, и когда мы пришли в Chili's - огромный и хорошо освещенный ресторан быстрого питания, расположенный где-то в торговом центре Canary Wharf, - там еще не было полудня и было совершенно пусто. Я взял крылышки "баффало".

Нам было грустно сидеть вдвоем в этом большом открытом ресторане. Мы сидели друг напротив друга на маленьком квадратном пластиковом столике, разделенные двадцатью четырьмя крылышками "Буйвола" и двумя маленькими горшочками с голубым сыром. Между нами было всего семь лет, но, сидя напротив меня и будучи вдвое больше меня, он мог показаться незнакомому человеку похожим на моего отца.

Я посмотрел на него. Огромная голова, обрамленная черным шлемом с густыми темными волосами. Он выглядел усталым. Но он выглядел счастливым. Он выглядел как человек, который закончил свою работу. На тот момент я знал его уже два с половиной года. Я знал, что буду скучать по нему. Это было немного похоже на ощущение последнего дня в начальной школе. Ты знаешь, что будешь скучать по своим друзьям и учителю, но не знаешь, что сказать.

Я, конечно, ничего ему не сказала.

"Итак, - я посмотрел ему прямо в глаза, - у меня есть один вопрос?"

"Именно так".

Он широко улыбался и слегка щурился от яркого света солнца, пробивавшегося через световой люк и рассыпавшего острые лучи по нашему столу.

"И ты собираешься ответить на него честно?"

"Конечно, буду, Газза".

Большая улыбка, расширяющаяся.

"Любой вопрос?"

"Любой вопрос, который вы хотите задать".

Я опустил крыло, которое держал в руках.

"Что мне нужно сделать, чтобы мне заплатили сто тысяч фунтов?"

Калеб громко рассмеялся и отшатнулся назад; он отбросил свое крыло, ставшее теперь просто костью.

"Сто тысяч фунтов? Бонус??"

"Сто тысяч фунтов. Бонус".

Наступила пауза, пока он недоверчиво смотрел на меня.

"Это невозможно. Невозможно добиться такого в первый полный год".

Калеб снова засмеялся, но мне было не до смеха. Я выдержала его взгляд. В то время мне было всего двадцать два года. Я изо всех сил старалась выглядеть как мужчина.

Калеб перестал смеяться.

"Скажите мне, что я должен сделать, и я сделаю это".

Он начал понимать, что я говорю серьезно, но его ответ оставался прежним.

"Вы не можете получить бонус в сто тысяч фунтов в первый год работы трейдером. Это невозможно. Вы просто не сможете этого сделать".

"Скажите мне, что я должен сделать, и я сделаю это".

Калеб некоторое время молчал. Он поднес руку к подбородку и наблюдал за мной.

"Вам придется заработать для банка десять миллионов долларов".

После обеда я подошел к принтеру, стоящему рядом со столом, открыл его и достал два чистых белых листа бумаги формата А4.

На первом листе бумаги я написал крупными буквами: "12 МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ". Лишние два миллиона долларов - это запас на ошибку. Под этим я написал пять сделок, каждая из которых должна была принести ровно двенадцать миллионов долларов прибыли за год. Сделки были следующие:

Одолжить один миллиард долларов на один год Швейцарский валютный своп

Одолжить один миллиард долларов на один год Валютный своп с иеной

Кредит на 1,3 миллиарда долларов на один год по валютному свопу в стерлингах

Кредит на 1,5 миллиарда долларов на один год Канада FX Swap

Кредит на 1,4 миллиарда долларов на один год Stokkie FX Swap.

Я сложил лист бумаги и положил его в ящик стола.

Я написал то же самое на втором листке бумаги, сложил его, положил в задний карман брюк, отнес домой и хранил в ящике для нижнего белья, который находился под моей кроватью.

Это были крупные сделки, а я был слишком юн для их совершения. К тому же это были не мои валюты. Это были чужие книги.

Как я могу надеть одну из них?

7

ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ КАЛЕБА был в конце мая. На предыдущей неделе он уже убрал все свои вещи со стола, поэтому в сам день ему не оставалось ничего другого, как пожать всем нам руки. Он уехал во второй половине дня, за пару часов до окончания рабочего дня. Было, наверное, около трех часов дня.

Когда он вышел из-за стола и начал идти по проходу, Джей Би крикнул в трубку: "Калеб Зукман покидает здание!"

Мы все встали и начали хлопать, а потом и все остальные на этаже встали и тоже стали хлопать.

И я смотрел на огромную спину огромного, громадного человека, уходящего в одиночестве по проходу. Первый торговец, которого я когда-либо знал. Он не повернулся, не поднял руку и никак не отреагировал на аплодисменты. Он просто шел и не оглядывался.

Мы все хотели узнать, кто будет новым боссом. Билл отказался, как мы и знали. Мы все боялись, что это будет Лягушонок из Нью-Йорка. Но это был не Лягушонок, а Чак.

Чак Матисон был гигантом.

Я знаю, что на протяжении всей этой книги я часто называл трейдеров крупными, и это, вероятно, потому, что почти все они были несравнимо больше меня. Чак был самым крупным, причем намного.

Чак был канадцем. Я никогда не был в Канаде. Возможно, он был из Торонто, Ванкувера или другого крупного города, но как только я его увидел, то сразу представил его лесорубом в какой-нибудь замерзшей, заснеженной пустоши, несущим на спине огромные деревья к себе домой. Его рост, должно быть, составлял около шести футов семи дюймов. Несмотря на пузатый живот, который он носил довольно изящно, он не казался толстяком, а просто гигантом. Честный голиаф. Подчеркивающее его размеры дружелюбное лицо не позволяло ему быть пугающим, хотя я видел его только снизу. В свои пятьдесят с небольшим, с квадратной челюстью и аккуратно подстриженным боковым пробором, он был похож на огромную версию моего отца. Его сочетание гигантизма и приветливости покорило меня, и я был заинтригован, желая узнать о нем побольше.

Чак был легендой торговых площадок. Он торговал российским рублем. Как вы знаете, торговый стол STIRT торговал только валютами "богатого мира", "Запада". Там, где поезда ходили по расписанию. Валюты таких стран, как Россия, Индия и Бразилия, торговались на столах "развивающихся рынков", которые физически находились недалеко от нашего стола, но могли быть и другим миром. Чак торговал рублем еще до моего рождения. Люди говорили, что он знаком с Владимиром Путиным.

Хотя никто из нас в STIRT не знал Чака лично, его репутация и размеры опережали его. Всякий раз, когда он вставал и прохаживался по торговому залу, его головокружительная голова подпрыгивала над верхушками экранов, так что каждый в торговом зале мог видеть, где он находится в любой момент времени. Через несколько недель после ухода Калеба поползли слухи, что он собирается стать новым боссом. Так я узнал, что слух оказался правдой.

После ухода Калеба не было начальника отдела, пока не назначили нового, а также не было трейдера по швейцарскому франку. В результате Биллу пришлось временно исполнять обязанности управляющего, а мне - временно исполнять обязанности трейдера по швейцарскому франку. Это не было похоже на замещение кого-то: сами сделки не попадали в книгу Калеба, которой больше не существовало; скорее, они попадали в мою. В те времена книга по швейцарскому франку была довольно прибыльной, и я зарабатывал неплохие деньги.

Билл ненавидел управление, а Билл ненавидел администраторов, а поскольку я был младшим Биллом, многие административные обязанности перекладывались на меня. Это означало, что мне часто приходилось оставаться после того, как все расходились по домам, но я не возражал, потому что, как я уже говорил, я зарабатывал деньги.

В один из таких поздних вечеров, примерно через две или три недели после начала этого периода, я был единственным человеком, оставшимся на столе, занимаясь скучной административной работой, отправляя электронные письма и бронируя некоторые сделки. Чак, которого еще не объявили официально новым главой STIRT, подошел к столу и ко мне.

Я подняла глаза на Чака. Поскольку я сидела, а он стоял, расстояние между нашими лицами было огромным. Чтобы посмотреть на меня, Чаку пришлось полностью выгнуть шею вперед, как будто он смотрел вниз на свои собственные ботинки. Он прямо-таки сиял. Я улыбнулась.

Чак протянул мне руку, которую я пожал. Он уже знал мое имя.

"Привет, Гэри, я Чак".

Затем он отправился за стулом, чтобы присесть. Поскольку все остальные торговцы СТИРТ ушли по домам, повсюду были пустые стулья, так что это не должно было быть процедурой, но по какой-то причине он исчез, и это заняло у него около двух минут. Может, ему нужен был усиленный стул?

В конце концов Чак вернулся, медленно подкатил кресло рядом со мной и опустился в него по частям. Невероятные размеры и вес мужчины придавали всем его движениям огромную тяжесть. Я чувствовала себя совсем как мальчишка.

Устроившись в кресле, Чак ничего не сказал, а просто озорно улыбался мне некоторое время.

Не зная, что с этим делать, я несколько неловко улыбнулся в ответ и продолжил заключать сделки.

Это продолжалось около двух минут, что было совершенно нелепо, а потом Чак наклонился и сказал просто: "Привет".

Он все еще улыбался как сумасшедший, или, может быть, скорее как школьник, поэтому я повернулся к нему и сказал: "Эй?"

В этот момент Чак поднял правую руку, которую, как я не догадывалась, он все это время прятал за спиной. В руке была копия журнала Sports Illustrated, который, как вы, наверное, знаете, является чем-то вроде журнала о купальниках.

Я посмотрела на обложку журнала, а потом снова на лицо Чака. Он пошевелил бровями, глядя на меня.

Чак открыл журнал. Не так, чтобы читать самому, но так, чтобы было понятно, что мы оба должны смотреть на картинки, вместе. На двух страницах была изображена женщина в бикини.

Я посмотрела на фотографию и снова взглянула на Чака. Он все еще шевелил бровями. Он пошевелил ими еще немного, а потом сказал,

"Да. Тебе это нравится, да?"

И конечно же, я ответил: "Да. Да, это мило".

И вот Чак перевернул страницу.

На следующей странице был еще один двухстраничный разворот с изображением женщины в бикини. Я посмотрела на Чака с его шевелящимися бровями, и он сказал: "Мммм, да. Это очень мило".

И я сказал: "Да, это здорово".

И я слегка кивнул.

Это продолжалось очень долго, гораздо дольше, чем можно было бы разумно объяснить. Я не совсем понимал, что происходит, но, наверное, на третьем или четвертом бикини до меня дошло, что это действительно должно быть правдой, что Чак - новый глава стола. Другого объяснения быть не могло. Это чувство утвердилось с большей уверенностью по мере того, как мы просматривали журнал.

В конце концов мы закончили со всеми бикини, и Чак свернул журнал и засунул его в карман брюк. Затем он перестал улыбаться и многозначительно посмотрел вдаль, словно теперь, когда знакомство закончилось, он мог наконец приступить к делу.

"Так чем же ты занимаешься на столе?"

Я посмотрел Чаку в лицо, а Чак посмотрел на меня, и вдруг оказалось, что Чак выглядит очень молодо.

Было просто немыслимо, чтобы Чак, которому через неделю предстояло занять место за столом STIRT, не знал, в чем, собственно, заключается моя работа. А разве это не так? Или была?

Я пристально посмотрел ему в лицо, пытаясь понять, что это за человек. Что он здесь делает? Был ли это блеф?

Поскольку Калеб был трейдером по швейцарскому франку, я предполагал, что новый босс возьмет на себя эту роль, а меня оставят скромным трейдером по киви и прикрытием для Билла. Конечно, Чак знал, что это моя работа. Или знал?

Я продолжал смотреть на него. Это была игра? Он был не в курсе? Я пыталась прочесть это на его лице. Наверное, я смотрела на него дольше, чем следовало, потому что через некоторое время он снова начал улыбаться. На его лицо вернулась эта большая, широкая, озорная, детская ухмылка, а потом, когда он улыбнулся мне, я тоже начал улыбаться и сказал ему: "Я - торговец швейцарскими франками, Чак. Я торгую швейцарскими франками".

А Чак продолжал улыбаться и начал глубокомысленно кивать, а потом медленно поднялся с кресла, и все время, пока он это делал, смотрел на меня и кивал. Затем он облокотился на боковую стенку кресла и начал катить его за собой, а когда уходил, обернулся ко мне в последний раз и сказал: "Было очень приятно познакомиться с вами, Гэри. Я с нетерпением жду возможности поработать с вами".

А потом Чак ушел, и я снова осталась одна на столе, сидела и думала о том, что только что произошло.

А потом я переключился на парня по имени Морли, который был моим любимым швейцарским брокером, и начал выкрикивать его имя: "Морли! Морли! Ты еще здесь?"

Я щелкнул выключателем, и немного погодя кокни Морли пропел мне в ответ: "Ты в порядке, Гал? Что ты здесь делаешь?"

"Не волнуйся об этом, приятель, послушай, как ты думаешь, сможешь ли ты достать мне годовой кредит? Я хочу одолжить доллары США".

"Ну, все уже разошлись по домам, но я могу привезти тебе немного из Нью-Йорка. Сколько ты хочешь?"

"Я хочу сделать около ярда".

Ярд - это миллиард долларов.

И я сделал это. Я стал трейдером по швейцарскому франку. И я совершил сделку номер один с листа, который я написал.

И к концу года она принесла мне чуть больше двенадцати миллионов долларов.

Именно это я и написал на листе.

8

Никто еще не зарабатывал десять миллионов долларов в первый год своей работы. Они сказали мне об этом, как только дело было сделано.

Тогда, наверное, возникает вопрос: почему именно я был первым?

Я бы хотел сказать, что это из-за моего ума или, может быть, потому, что я был храбрым.

Ни у кого еще не хватало наглости устраивать такие крупные сделки в столь юном возрасте.

Правда в том, что это были не главные причины, хотя я полагаю, что они сыграли свою роль. В тот год я заработал столько денег по двум основным причинам: это было легко, и это было разрешено.

Это было легко, потому что все так делали. Все до сих пор занимаются той же самой торговлей. Давать доллары в долг на длительный срок под 2% и брать их обратно, каждый день, бесплатно.

И это было позволено, я полагаю, по той же причине. Потому что все вокруг меня делали это, причем в гораздо больших масштабах". В 2009 году Билл снова заработал сто миллионов долларов, уже второй год подряд, и снова стал самым прибыльным трейдером в банке. Никто больше не заработал сто миллионов долларов, но несколько человек получили по семьдесят пять. Кому было беспокоиться обо мне? Я сидел в своем углу и зарабатывал двенадцать миллионов баксов. Всем было наплевать. Черт, даже Снупи в том году заработал тридцать. Иногда Чак подходил ко мне, как сосна, и отбрасывал свою огромную тень на мои экраны. В такие моменты он ничего не говорил. Он просто улыбался улыбкой безумца или просветленного и плавно покачивал мое кресло вперед-назад, глядя вдаль. Я думаю, вполне возможно, что он до сих пор не знал, в чем заключается моя работа.

Конечно, помимо вопроса о том, как я смог это сделать, есть еще вопрос: как все мы смогли это сделать? Почему нам всем было позволено совершать одни и те же огромные сделки и зарабатывать так много денег? Не было ли риска, что, если мы все будем совершать одинаковые сделки, все пойдет ужасно плохо?

Только в середине 2009 года мне пришло в голову задать этот вопрос Билли, и он рассказал мне, что в самом начале кризиса Калеб обратился к большим боссам - не только к Слизняку, но и к боссу Слизняка, и к боссу босса Слизняка - и добился особого разрешения на то, чтобы мы все занимались одной и той же торговлей. Билли говорил, что если торговля приносит прибыль, то зарабатываем мы все - Билли, я, Чак, Слизняк, босс Слизняка, все до единого. Черт, даже генеральный директор получал зарплату от нашего PnL. Если бы все пошло не так, вся банковская система взорвалась бы, и мы все потеряли бы работу, так что кого это волновало. Вот почему это было разрешено. Рыба гниет с головы вниз, я думаю.

Я посмотрел на Чака и подумал, не является ли то, что делает Чак, и то, что делаем мы все, чем-то неправильным. Чак улыбался и кивал, ни на кого не обращая внимания, как всегда. Он только что высыпал на свой стол из ящика огромную кучу мелочи. Он пересчитывал отдельные монеты и раскладывал их по стопкам.

-

Вы могли бы подумать, что получение моих первых двенадцати миллионов долларов стало бы для меня важным событием, которое я бы запомнил. Можно подумать, что у меня в голове возникнет четкий образ великого судьбоносного момента. Что-то, чем я дорожу по сей день.

В действительности же все происходит медленно, понемногу, по степеням.

Чтобы заработать эти двенадцать миллионов долларов, мне потребовалось более шести месяцев. Это всего два миллиона долларов в месяц. А сколько же тогда? Сто тысяч долларов в день? Немного меньше?

И так оно и было на самом деле, капало каждый день, сто тысяч долларов здесь, сто тысяч долларов там. Может быть, только пятьдесят тысяч долларов в один день.

А что я делал в это время? Что я помню о том времени?

Знаете, цифры обладают силой. Цифры могут загипнотизировать вас. И я помню, как каждый день по кругу ходила таблица с именем каждого и его номером. А мой номер медленно поднимался вверх. Один миллион долларов. Два миллиона долларов.

Однажды поздно вечером, в выходной день, я увидел машину своего лучшего друга, маленький серебристый Peugeot 106, остановившуюся на светофоре в Шордиче, я подбежал и начал стучать в окно, а когда окно откинулось, там было лицо девушки, смотревшее прямо на меня, с большими губами бантиком и короткими черными волосами, и это было самое прекрасное, что я когда-либо видел, и она стала моей первой серьезной девушкой.

Три миллиона долларов. Четыре миллиона долларов.

Однажды Гордон Браун говорил в парламенте о том, что нужно обложить банки налогом, и когда это произошло, у меня защемило сердце, но я оглянулся на Билли, он тряс Джей Би за плечи, и они оба смеялись, и Большой Чак тоже смеялся, и хотя я не очень понимал, что происходит, я сделал большой вдох и выдохнул все это. Все будет хорошо.

Пять миллионов долларов. Пять с половиной миллионов долларов.

Она жила на северо-западе Лондона, поэтому мне нужна была машина, чтобы добраться до нее, а моему другу нужно было 750 фунтов, потому что он изучал дизайн одежды в Central Saint Martins и ему нужно было купить манекен со складными плечами, поэтому я дал ему 710 фунтов на его Peugeot, а остальное он занял у своей мамы.

Шесть миллионов долларов, семь миллионов долларов.

Гарри жил в Эссексе, со своим отцом, но когда у меня было время, я приезжала за ним, и мы шли в спортзал, я спрашивала, как продвигается его работа, и он отвечал, что очень хорошо, и я спрашивала, как идут дела у его отца, и он отвечал, что все в порядке.

Восемь миллионов долларов, девять миллионов долларов.

Каждые выходные я приезжал в ее крошечную однокомнатную квартиру на северо-западе Лондона и оставался там на все выходные, а стены были увешаны нарисованными от руки изображениями скелетов оленей, пол завален кусками материи и одежды, а когда наступила зима, она отказалась включать отопление, потому что, по ее словам, это слишком дорого и она может сэкономить таким образом.

Десять миллионов долларов. Одиннадцать миллионов долларов.

Мой отец по-прежнему смотрел Sky Sports по вечерам и в выходные, но это было нормально, потому что я все равно не часто бывал дома. Мои друзья не могли найти работу из-за финансового кризиса, поэтому, когда я был свободен, я просто тусовался с ними, играл в PlayStation и отпускал шуточки.

Двенадцать миллионов долларов.

Работа выполнена.

Только после десяти миллионов долларов я перестал смотреть вверх. К тому времени был уже конец ноября.

Зима - странное время для трейдера. Холодно и темно, когда вы приезжаете, и холодно и темно, когда вы уезжаете.

В те дни у меня не было настоящего пальто. Просто маленькое облегающее черное пальто в горошек, которое я купила в Topman, кажется, за 30 фунтов. Оно до сих пор у меня. Чтобы не мерзнуть по утрам, я бежал до станции и успевал точно к прибытию поезда. Но я не мог успеть на второй поезд, который сидел, замерзший, и ждал меня на платформе в Стратфорде, и я помню, как стоял, облокотившись на маленькую подушечку у окна в конце вагона, и дрожал, ожидая, когда поезд начнет движение и погрузится под землю.

Первые два часа мы работали в темноте, а потом солнце медленно поднималось над горизонтом, которого не было видно из-за густых облаков, и выводило нас из черноты в темную серость. Мы работали пять часов, то в серости, то в черноте, то снова в серости, а потом все вставали и шли домой.

К тому времени я уже прочно занял место младшего Билла, а Калеба и Руперта уже не было. Единственным человеком, для которого я покупал обед, был Билл, и я делал это каждый день. Все рестораны с обедами на вынос находятся в подземном торговом центре, куда можно попасть прямо из здания Citigroup, но я каждый день выбирал длинный путь через парк у задней части здания, просто чтобы выйти на улицу и посмотреть, не выглянет ли солнце. Сам Билл редко выходил из офиса. Мне было интересно, когда он видит солнце. Я представлял, что он живет в каком-нибудь большом и роскошном загородном поместье. Полагал, что в таких местах солнце бывает по выходным.

В декабре торговые площадки начинают сворачиваться, и мир превращается в один нескончаемый брокерский обед. К тому времени я уже перевалил за десять миллионов долларов, но еще не достиг двенадцати, которые сразу же стали моей новой целью, поэтому я не отвлекался от работы, но это было непросто, потому что каждый брокер и трейдер в Сити говорил, что я должен им как минимум одну рождественскую рюмку.

Билли и Джей-Би часто приглашали меня куда-нибудь, что было значительным улучшением по сравнению с Рупертом и Спенглером, и я начал понимать, как много эти двое пьют. Однажды я получил от Хонго сообщение, что он в баре на главной площади Канари-Уорф, выпивает с Джей Би, но ему нужно идти домой, так что не мог бы я прийти и забрать Джей Би из его рук. Когда я приехал, Джей-Би шатался и ругался, а Хонго бросил его мне на плечо и пошел в туалет.

Я усадил Джей-Би на табурет и слегка приподнял его за плечи, как можно приподнять вазу на цоколе. Он слегка покачнулся, потом перекатился со стула на меня, и я понял, что он вот-вот заплачет.

Он начал говорить что-то о том, что его сестра заболела в Австралии и что он хочет вернуться и навестить ее, а я оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, не смотрит ли кто на нас, и увидел, что Хонго возвращается, поэтому я начал хлопать Джей Би по щеке и шептать: "Давай, приятель. Хонг возвращается. Не надо этого босса, да? Ничего такого".

Джей-Би посмотрел налево и увидел Хонго, он начал смеяться и так сильно ущипнул меня за нос, что у меня на нем остался синяк на следующие четыре дня.

Мы все пошли в центр Лондона на командный рождественский ужин в Nobu, это какой-то супермодный ресторан, который должен быть японским, но, по правде говоря, это просто Mayfair, и Билл выпил так много, что мне пришлось отвести его в туалет, и пока я тащил его туда, как физиолог тащит травмированного футболиста, он вдруг начал прыгать, схватил меня за плечи и начал кричать "MAIKYKANE!" мне в ухо.

"МАЙККАЙМ! МАЙККАЙН!" - кричал он, значительно сбиваясь на "к".

Я понятия не имел, что он говорит. Я подумал, что это что-то про кокаин, но я был уверен, что Билли не употребляет его, поэтому я наклонился и спросил его, что, блядь, происходит, но все, что он смог сделать, это крикнуть: "МАИИИККИИКАИМММ" еще около семи раз.

И вдруг из темноты появился Майкл Кейн и прошел прямо мимо плеча Билла, я в шоке отпустил Билла, и он начал пятиться назад, указывая мне прямо в лицо и крича: "Это Майкл Кейн, ты, гребаный кокни!"

А потом он упал спиной вперед на пол.

Дома родители поставили елку, а на стене повесили три чулка. Один для брата, один для сестры, один для меня.

Елка не была огромной, но она заполняла всю гостиную, так что телевизор нельзя было смотреть ни с одного из диванов, а приходилось втискиваться между телевизором и елкой. Меня это вполне устраивало, я все равно никогда не смотрел телевизор.

В то Рождество, когда я возвращался поздно после пьянки, в доме выключали свет, но елочные гирлянды горели и освещали гостиную. То пурпурные, то оранжевые, то розовые. Это напоминало мне детство. Может быть, я и сейчас был ребенком.

В тот год я никому не покупал подарков. Но они все равно купили подарки для меня.

9

Я не боялся дня БОНУСА. То есть я знал, не так ли? Я знала, что это будет. Калеб сказал мне. Десять миллионов долларов равнялись ста тысячам фунтов. Значит, двенадцать миллионов долларов должны были равняться двадцати.

На самом деле не было никакой серьезной причины, по которой я выбрал сто тысяч фунтов в тот день, в разговоре с Калебом. Думаю, это была просто самая большая сумма денег, которую я мог себе представить в то время. Для меня это была безумно большая сумма. Не забывайте, что всего за четыре года до этого я каждый день разносил газеты за 12 фунтов в неделю. После этого я пушила подушки за 40 фунтов в день, и даже это казалось мне огромными деньгами. Я все еще жила с мамой, понимаете? Сто тысяч фунтов было немыслимо. Я даже представить себе не могла, что можно с ними делать.

Поэтому в сам день мне не было страшно. Ни капельки. Помню только, что я ожидал, что меня вызовут в комнату последним, потому что в предыдущем году экзамены проводились в обратном порядке, и мой PnL был самым низким на столе. Но на самом деле случилось так, что Билла вызвали первым, как я и ожидал, и когда Билл вернулся к столу, он сказал мне зайти.

В том году бонусные встречи не были в шкафу для хранения метлы. Большой Чак каким-то образом получил прекрасный офис на углу здания, окна которого выходили на набережную в двух направлениях. Это было в духе Большого Чака. Помню, в тот день было солнечно. И Большой Чак сидел там на солнце, сложив руки на коленях, очень спокойный и безмятежно улыбающийся, как огромная золотая статуя Будды. Честно говоря, я вижу все это очень отчетливо, я помню это, как будто это было вчера.

Большой Чак ничего не сказал. Он просто улыбнулся. Я сел напротив него и положил руки на колени, чтобы отразить мужчину. На столе между нами лежал один белый лист бумаги формата А4, расположенный под углом так, что он не был обращен ни к кому из нас, а был направлен на дверь.

Я посмотрела на Чака, а он спокойно смотрел на меня, и быстро стало ясно, что он не собирается говорить. Поэтому вместо этого я опустила глаза в газету.

В верхней части листа было написано несколько слов. Мое имя, включая второе имя, - Гэри Уолтер Стивенсон. Под ними была небольшая таблица с несколькими цифрами. Ни одна из них не совпадала с тем числом, которое я ожидал увидеть, а это, как вы знаете, было 120 000 фунтов стерлингов.

Я понял, что под верхним листом есть еще несколько листов бумаги, но был почти уверен, что само число будет здесь, на первой странице. Я указал на первое число в верхней части таблицы, которое было самым большим: 395 000 фунтов стерлингов.

"Это тот номер?"

В моих словах не было никакой стратегии. На самом деле, я не помню, как я произнес эти слова. Я помню, как это произошло. Я помню, что видел, как моя рука протягивается и указывает, и слышал слова, которые я произносил.

Я подняла глаза на Чака. Чак широко улыбнулся всем лицом и глазами, и очень мягко начал смеяться.

"Да, это тот номер".

"Ого", - сказал я. "Это куча денег".

Я помню это. Я помню это так ясно. А потом все стало пустым.

Следующее воспоминание - я снова на своем месте. Я за своим столом, правая рука на мыши, левая на клавиатуре, и смешно, абсурдно, патетично, я чувствую, что сейчас заплачу, и пытаюсь не заплакать.

Я чувствую правой щекой, что Билли смотрит на меня. И я инстинктивно поворачиваюсь, чтобы посмотреть, действительно ли он смотрит на меня, и он смотрит, поэтому сразу же, слишком быстро, я оглядываюсь. И я держу его, но явно не очень хорошо.

Билл встает, подходит к левой стороне от меня так, чтобы оказаться между мной и другими трейдерами на столе, чтобы другие трейдеры не могли меня видеть, кладет обе ладони плашмя на стол, наклоняется ко мне очень близко и говорит: "Выйди на улицу. Посидите немного в парке. Найдите минутку. Вам станет легче. Все в порядке".

И следующее воспоминание - я сижу, как ребенок, на траве в парке, и на самом деле это вовсе не парк, а средних размеров травяной квадрат, окруженный с трех сторон огромными небоскребами, но в это время дня солнце находится на четвертой стороне, так что между длинными тенями я сижу на солнце.

В оцепенении я забыла взять с собой шарф, куртку, даже черные перчатки без пальцев, которые я часто надевала на работу, потому что мне было холодно, когда я работала, и я вдруг поняла, как мне холодно, но, по крайней мере, есть солнце.

И первое, о чем я подумал, когда ко мне вернулись чувства, был мой отец.

Мой отец проработал на почте тридцать пять лет, и когда я был совсем маленьким, он начинал работать очень рано, еще до того, как я просыпался. Как вы знаете, поезд из Севен-Кингс в Сити проходил прямо мимо окна моей спальни, и мама приходила в мою комнату и осторожно будила меня, очень рано, в кромешной тьме ночи, чтобы я выглянул в окно и попытался разглядеть отца в пролетающем мимо поезде.

Иногда поезда шли очень быстро, все было как в тумане, и я не мог его поймать. Но иногда поезда шли медленнее, и я мог видеть его, освещенного теплым светом вагонных ламп, который всегда оглядывался на меня из своего окна, улыбался и махал рукой.

А потом, поскольку тогда было еще очень рано, темно и холодно, особенно зимой, я ложился спать, а папа был на работе. И я не видел его до позднего вечера, или, по крайней мере, мне, тогда еще маленькому ребенку, казалось, что вечер очень поздний, и он всегда был уставшим, но, несмотря на усталость, всегда был приветлив.

И я подумал о том, что все эти годы он делал это, просыпался рано, садился на утренний поезд, ехал в темноте, в холоде, возвращался поздно, в темноте, в холоде. Ради нас. Ради меня, наверное. Ради чего? Двадцать тысяч фунтов в год?

И вот я, маленький, в тени небоскребов, выросших вокруг меня в детстве, сижу, скрестив ноги, без куртки и шарфа, в маленьком треугольнике света, на маленьком квадрате травы, мне только что исполнилось двадцать три года, и я только что получил триста девяносто пять тысяч фунтов.

Что это может означать?

Я немного посидел там, на холоде, и успокоился. И подумал о других отцах. Я подумал об Ибране Хане, с которым я учился в начальной школе, его отец был инвалидом, у него не было своей спальни, и он спал на диване в передней комнате, чтобы не подниматься по лестнице, но все они были очень добры ко мне. Они давали мне слишком острую еду, чтобы я мог ее есть, и давали слишком острый чай, чтобы я мог его пить. Почему я не поддерживала с ним связь? Где они сейчас? И я подумал о другом мальчике по имени Муззамил, который приехал из Пакистана, когда нам было всего семь или восемь лет, и он не говорил по-английски, а все игровое время и время обеда проводил, бесконечно бегая вокруг нас и делая кульбиты и выкрикивая единственное слово, которое он мог сказать, чтобы мы поняли, - это его собственное имя. "Муззамил! Муззамил! Муззамил!"

Что все это может означать?

Следующей мыслью было: "Что же мне теперь делать?

И после этого я подумал, а что же заработали остальные? Если я заработал 395 000 фунтов на двенадцати миллионах долларов, то сколько заработал Хонг на своих семидесяти? Сколько заработал Руперт в предыдущем году, имея восемьдесят миллионов долларов? Сколько заработал Билл на ста миллионах долларов два года подряд?

А как же кредитные трейдеры в розовых рубашках с монограммами, которые взорвали мир? Что они заработали, прежде чем взорвать мир?

А потом я подумал: Так легко было заработать двенадцать миллионов долларов. Я могу заработать двадцать. Я могу заработать пятьдесят. А может, и сто. Я был умнее Руперта. Я был умнее Джей-Би. Я знал это. Может быть, я не был так умен, как Билл, но если я по-настоящему вложусь в это дело, то смогу его достичь. Я определенно был умнее кредитных парней в розовых рубашках. Я мог заработать больше.

И что бы это значило, если бы я смог заработать пятьдесят? Может быть, мне заплатили бы два миллиона фунтов. Что бы я мог сделать с двумя миллионами фунтов? А что ты не можешь сделать? Вы можете сделать что угодно. Вы можете уйти на пенсию. Ты можешь быть свободным. Ты мог бы быть сам себе хозяином. Построить дом в Северной Калифорнии, может быть. Ты мог бы уплыть в Чили. Может быть. Где находится Чили ? Может быть, я смогу это сделать. Нет, не может быть, я знаю, что смогу! Почему парни в розовых рубашках и Руперты должны быть миллионерами, а не Ибраны и Муззамилы, и не я? Почему не я? Я не хуже их. Я лучше их. Мы все лучше их. И я лучше их всех. Я лучший. Я могу быть лучшим.

И я думаю, что там, под тем холодным январским солнцем, что-то во мне изменилось, и моя карьера изменилась, и это уже не была карьера. С тех пор это было ограбление банка.

Часть третья. ИДИ ДОМОЙ И СПРОСИ СВОЮ МАМУ.

1

В тот день я не хотел ехать домой, не знаю точно, почему. Поэтому я написала своей подруге и спросила, могу ли я остаться у нее, а сама отправилась по Юбилейной линии на северо-запад Лондона.

В ту ночь было холодно, одна из тех морозных лондонских ночей, когда над тобой нет облаков, и ты можешь хоть раз увидеть пару звезд и почувствовать, насколько холодна Вселенная.

Я ничего не делал, как только приехал туда, я словно не мог пошевелиться. Я просто лежал на ее кровати в крошечной квартирке. Она подрабатывала, рисуя вручную эскизы для футболок, чтобы заработать деньги на оплату счетов, пока изучала моду, и все старые рисунки она развесила по стенам. Там были и скелеты лошадей, и скелеты оленей, и другие безымянные скелеты, а я лежал и считал скелеты, пока крошечный вращающийся портативный обогреватель отбрасывал на них теплые, танцующие, оранжевые тени, а она ступала холодными босыми ногами по деревянному полу, готовя ужин для нас обоих.

Мы уже говорили о дне премии, и она знала, что я с нетерпением жду этого дня. Она сказала, что мне не нужно рассказывать ей, как много всего получилось, и пока мы сидели и ели за ее крошечным столиком, где швейные машинки, обрывки тканей и платья были сдвинуты в сторону, она и не подозревала, как я это ценю. Не думаю, что она понимала, почему я был таким тихим. Думаю, я тоже не понимала.

Посреди ночи я проснулся, а она плакала. Она плакала очень громко, и я развернул ее так, чтобы она была подо мной, а я над ней, посмотрел на нее и спросил, что случилось.

"Почему ты не сказал мне? Почему ты не сказал мне?"

Она говорила между всхлипами и смотрела на меня, а я гладил ее по волосам и пытался успокоить. Я еще не решил , кому рассказать. Я не знал, расскажу ли я кому-нибудь. Но я решил, что, по крайней мере, обязан ей это сделать, а может, я просто хотел, чтобы она перестала плакать, а может, я просто хотел произнести слова в реальном мире, посмотреть, существуют ли они, посмотреть, работают ли они.

И я сказал ей.

И она перестала плакать, мгновенно, в одно мгновение. И ее лицо было совершенно спокойным и неподвижным, как будто она получала видение, и она просто смотрела, молча, на меня, сквозь меня, за меня, и в этот момент она была очень похожа на маленького ребенка. А ее глаза, казалось, росли, пока не стали огромными, и я мог видеть целые круги ее неподвижных радужек и огромные моря белого цвета, которые, казалось, открывались вокруг них, и я никогда раньше не видел, чтобы глаза так двигались.

Я сразу же пожалел, что не рассказал ей об этом.

Через несколько месяцев мы расстались.

После этого я подумал, что, наверное, не стоит никому рассказывать, но как раз в те выходные мой приятель Джалпеш позвал меня поиграть в Pro Evolution в доме его мамы с несколькими старыми школьными друзьями. Джалпеш был тем самым парнем, который потерял работу в Lehman во время кризиса 2008 года, но с тех пор ему удалось найти другую работу - трейдером в Deutsche Bank. Еще нескольким нашим друзьям тоже удалось устроиться в инвестиционные банки, правда, на не столь гламурные должности, как трейдинг, и, пока мы передавали друг другу контроллеры PlayStation, разговор зашел о бонусах.

Джалпеш получил 6 000 фунтов, и это его вполне устраивало. Он перебросил вопрос Хемалу. Хемал получил только три. Когда Машфика спросили, он ответил, что ничего не получил. Было видно, что он очень зол, но он всегда был зол.

Все это время я ничего не говорил. Я сидел и играл в игру. В конце концов вопрос дошел до меня.

"Что ты получил? Ты получил бонус?"

Я, конечно, решила никому не говорить. Но я не был уверен, что мне делать. Ребята в той комнате были одними из моих лучших друзей. Я знал их больше десяти лет, с самого детства. Что я мог сделать? Неужели я должен был солгать им?

В тот момент я решил просто сказать об этом, просто попробовать.

"Я получил триста девяносто пять тысяч фунтов".

И вы могли почувствовать, как кислород покидает комнату. Его можно было услышать, как порыв ветра. И после этого - десять секунд тишины, а затем - пластиковый звук контроллера PlayStation, дважды подпрыгнувшего при падении на пол.

После этого все уже не было прежним.

2

Но был один человек, которому я все же должен был рассказать. Гарри Самбхи. Гарри должен был знать. Я не собирался называть ему точное число, я видел, на что это способно. Но я должен был сказать ему, что я что-то получил, и это было хорошо. Гарри знал меня с восьми лет, а его - с четырех. Я рассказывал ему о том, как впервые поцеловал девушку, как впервые напился, как впервые покурил травку. Парень смотрел на меня снизу вверх, понимаете? Кроме того, теперь мы были вместе. Я должен был дать ему что-то, с чем он мог бы бежать.

Так что субботним утром я сел в машину и поехал в Эссекс, в дом отца Гарри. Я не предупредила его заранее о своем приезде, но приехала к нему достаточно рано, чтобы знать, что он должен быть дома.

Я позвонила в дверь, и мне ответил отец Гарри. Я никогда не знал отца Гарри так хорошо. Он выглядел неважно. Он облокотился на дверную коробку, а когда я спросил его, могу ли я увидеть Гарри, он почесал свои взъерошенные волосы и заросший щетиной подбородок, как будто не был уверен в имени.

В конце концов слова встали на свои места, и он сказал, что Гарри спит в гостиной. Я была озадачена, почему Гарри спит в гостиной, а не в спальне, но пока я размышляла об этом, его отец скрылся на лестнице. Я никогда раньше не была в доме отца Гарри. Я вошла в освободившийся темный коридор и отправилась на поиски Гарри.

Гостиная была обставлена по-спартански. Пол из искусственного дерева, белые стены, телевизор, старый коричневый диван. Несмотря на яркое зимнее утро, темно-красные шторы были плотно задернуты, и один-единственный лучик света пробивался между ними, проникая во мрак комнаты.

Гарри лежал на диване лицом вниз. То есть буквально лицом вниз. Все его лицо было глубоко погружено в старую темно-коричневую подушку. Я на мгновение задумалась, как он может дышать. Его тело было слишком длинным для дивана, поэтому обе его ноги были подперты дальним рычагом дивана, что создавало смутное подобие молитвы. Он был полностью одет: брюки, белая рабочая рубашка, одна пара комически огромных черных туфель. Одна из его ног выпирала на пятке, как будто была сделана беглая попытка снять обувь, но идея не была доведена до конца. Его правая рука криво свисала до земли, где лежала кисть, согнутая в запястье на девяносто градусов.

Несмотря на неряшливость Гарри, его внешний вид был лишь вторым по значимости предметом, привлекающим внимание в комнате. При входе в помещение внимание сразу же привлекала не искренняя, полностью одетая молитва Гарри, сидящего на диване, а то, что находилось за ним и над ним, громко и нестройно крича с белой стены.

Огромными ярко-красными буквами, нарисованными крупными буквами, дикой и колеблющейся рукой, протянувшейся от одного края стены до открытой двери, были выведены слова

ГАРРИ КИНГ - ЧЕМПИОН САМБХИ

Я замерла на мгновение, не в силах вымолвить ни слова, и вгляделась в это зрелище. Одинокий луч утреннего света пересекал талию Гарри и падал на стену, указывая вверх, на слово "КОРОЛЬ". Это было произведение искусства.

Гарри зашевелился. Из-под подушки вырвался приглушенный стон страдания.

Я толкнул Гарри кулаком в бедро и попытался поднять его голову за волосы.

"Гарри! Какого хрена ты делаешь, Гарри? Какого хрена ты спишь в ботинках?"

Гарри приподнял свое грузное тело, повернул ко мне лицо и улыбнулся. На его щеках отпечатались линии диванной подушки.

Совместными усилиями мы привели Гарри в сидячее положение. Он улыбался и издавал звуки, которые нельзя было назвать словами. Было совершенно ясно, что он все еще пьян. В конце концов мы заставили его говорить по-английски, и я задал ему вопросы, которые хотел задать.

"Гарри, какого хрена ты делаешь? Почему ты спишь на диване?"

"Ооо, это... Не волнуйся об этом, приятель. Просто... гулял с парнями. С парнями с работы!"

Говоря это, он показывал то налево, то направо. Его слова представляли собой мешанину ругательств.

"Почему ты все еще в туфлях?"

Он ухмыльнулся и скинул правый ботинок. Он чуть не попал в телевизор. Он пару раз пнул левую ногу, но ботинок не слетел. Он немного похихикал и сдался.

"Гарри. Ты знаешь, что ты написал "ГАРРИ КИНГ - ЧЕМПИОН САМБХИ" огромными красными буквами на своей гребаной стене? Откуда, блядь, ты взял красную краску? Это не имеет ни малейшего грамматического смысла!"

Гарри выглядел удивленным всего лишь мгновение, и он повернулся, чтобы посмотреть на свою работу. Удивление, казалось, быстро прошло, и он еще некоторое время любовался ею, а затем медленно прочитал слова, обращаясь ко мне.

"ГАРРИ. КИНГ. ЕСТЬ. ЧЕМПИОН. САМБИ".

Он обернулся и задумчиво кивнул, потирая рукой висок.

"Ты прав, приятель. Это не имеет грамматического смысла. Я думаю, что KING и CHAMPION нужно поменять местами. Но не волнуйся об этом, приятель. Я сделал это несколько месяцев назад. Это было уже давно. Тебе не нравится? Я думаю, это хорошо!"

И вот я съехал из родительского дома и снял квартиру в старом переоборудованном здании спичечной фабрики в Боу, на востоке Лондона, откуда родом все Grime MC, и взял туда Гарри Самбхи, которому скоро должно было исполниться девятнадцать, и он жил со мной. После этого мы стали одной командой.

Потом мне пришлось научиться готовить.

-

Но все это не имеет значения. Все это не имеет значения. Я поняла это в тот момент, когда вернулась к столу. Мне было стыдно, что я проявил свои эмоции, и стыдно, что Билли это видел. Когда я поднялся с того маленького участка травы в Канари-Уорф в тот день после получения бонуса и пошел обратно в торговый зал, я знал, что справа от меня на меня смотрит Билли, а слева - Джей-Би и Снупи, вероятно, тоже на меня смотрят. Билли встал и обошел меня слева, снова отгородив от остального стола, как он делал это раньше. Он наклонился и спросил,

"Ты в порядке, Гал?"

Я не смотрела. Я просто сказал ему: "Да. Я в порядке. Чем торгуете?"

Потому что именно этим мы сейчас и занимаемся. Все, чем мы сейчас занимаемся, - это торговля. Мы заработаем сто миллионов долларов и станем миллионерами.

Как нам это сделать?

Как вы знаете, до сих пор история торговли была проста: мы давали доллары в долг на длительный срок, используя валютные свопы, и каждый день брали их обратно. Это был очень надежный заработок. Но хорошие сделки похожи на апельсины, даже самые лучшие из них могут иссякнуть.

После 2008 года всем нужны были доллары. Ни у кого их не было, а у нас были, и мы заработали кучу денег. Но эти деньги не вечны. Центральные банки по всему миру не сразу поняли, что нехватка долларов для заимствований грозит банкротством банковских систем по всему миру, и довольно быстро Федеральная резервная система США начала предоставлять доллары центральным банкам других стран. Они делали это с помощью валютных свопов - точно такого же продукта, которым мы торговали на столе. Международные центральные банки, занявшие эти доллары, одолжили их коммерческим банкам в своих странах, и вскоре то, что когда-то было опасным для жизни отчаянием в долларах США, стало просто надвигающейся необходимостью. Это сократило нашу прибыль. Мало того, в течение 2009 года правительства и центральные банки по всему миру предоставили столько дешевых денег и купили столько проблемных активов банковской системы, что становилось все яснее и яснее, что банковская система не взорвется.

С одной стороны, это было здорово. Это было именно то, на что мы ставили, и это означало, что все наши ставки оправдались. Это была одна из причин, по которой я, как и все остальные трейдеры STIRT, заработал так много денег в 2009 году. С другой стороны, это было плохо. Это означало, что поезд с подношениями больше не ходит. По мере того как глобальная потребность в долларах становилась все менее острой и все более очевидной, что мировая банковская система выживет, все больше трейдеров и банков вступали в игру по предоставлению долларов в долг, и то, что когда-то было чрезвычайно прибыльным бизнесом , стало становиться все менее и менее выгодным. Мы больше не могли давать доллары в долг под 2 процента и забирать их обратно под ноль. Нам повезло бы получить 1 процент.

В начале 2010 года, когда я только-только решил стать величайшим в мире трейдером, это усугубилось тем, что у меня уже не было двенадцати миллионов долларов. Видите ли, когда год заканчивается, и вы заработали свой бонус на двенадцати баксах, эти двенадцать баксов больше не ваши. Часы сбрасываются, и вы возвращаетесь к нулю.

Это проблема для трейдера, и я объясню вам, почему.

Трейдинг - это не бесплатный обед. Не существует такой сделки, которая принесет вам много денег без значительного риска. Это еще одно хорошее правило для жизни - если кто-то говорит вам, что у него есть такое правило, вычеркните его из своей жизни.

Так было и с кредитованием в долларах. Это было рискованно. Несмотря на то что в долгосрочной перспективе он всегда приносил кучу денег, каждый день он сильно колебался. Если в течение шести месяцев вы почти наверняка выигрывали, то каждую неделю или даже каждый месяц вы не могли гарантировать себе выигрыш.

Это хорошо, когда у вас двенадцать миллионов долларов, но это проблема, когда у вас ноль, потому что если вы потеряете деньги, когда у вас ноль, вы можете оказаться в ужасном месте - в минусе.

Нахождение в красном цвете означает, что вы потеряли деньги по итогам года. Это значит, что каждый день, когда эта электронная таблица рассылается каждому трейдеру, с именем каждого трейдера и его PnL, ваш PnL появляется в виде маленького красного числа (в скобках).

Вы же не хотите быть маленькой красной цифрой в скобках. Поверьте мне.

Когда вы - маленькая красная цифра в скобках, ваш босс стоит у вас за спиной. Он спрашивает вас о каждой сделке, которую вы заключаете. Он говорит о ваших сделках со своим боссом. Всем интересно, действительно ли ваши сделки хороши, или вы их просто выдумали (кстати, они все выдуманы). Вы должны отправить небольшое письмо с обоснованием вашей сделки своему боссу и боссу вашего босса. Вы должны сказать им, сколько убытков вы готовы понести по этой сделке, прежде чем "стоп-аут" (кристаллизация убытков путем закрытия сделки). Хуже всего то, что иногда ваш босс или босс вашего босса сам останавливает ваши сделки. Никто не хочет, чтобы их сделки останавливал начальник. С таким же успехом можно попросить маму вытереть вам задницу.

Так что нет, быть в красном - не вариант, и это ограничивает ваши ходы, когда вы на нуле. Билли не нравилось быть на нуле, поэтому Билли никогда не был на нуле. Я не собираюсь показывать пальцем и делать инсинуации, но скажу, что Билли всегда зарабатывал десять миллионов долларов в первую неделю каждого года. Я не знаю, как это происходило, и не хочу знать. Все, что я знаю, - это то, что я не знал, как это сделать, поэтому каждый год начинал с нуля, как все нормальные люди.

Начинать каждый год с нуля - значит, начинать с малого. Для меня это было проблемой, потому что в следующем, 2010 году я хотел заработать сто миллионов долларов. Это также было проблемой, потому что моя единственная крупная сделка - кредитование долларов - теперь была значительно менее прибыльной и более рискованной, чем в течение всего 2009 года. Это была проблема не только потому, что мне было сложнее зарабатывать деньги - в конце концов, если сделка была менее прибыльной, я всегда мог просто удвоить ее размер, - это была проблема потому, что мне, всем нам, было значительно сложнее совершать масштабные сделки.

Сделка, которую я совершил в 2009 году, была огромной для трейдера-первокурсника. Ее определенно нельзя было допускать. Мне все сошло с рук благодаря халатности, доброй воле и тому факту, что мой босс проводил большую часть своего времени, складывая монеты в аккуратные кучки. Но больше всего это было связано с тем, что трейдеры вокруг меня так рисковали и зарабатывали так много денег, что мне удавалось ускользать от внимания.

Но в этот момент люди должны были заметить. Во-первых, чтобы заработать PnL даже в том же размере, что и в прошлом году, мне пришлось бы удвоить размер сделки, которая и так была огромной для двадцатитрехлетнего трейдера. Во-вторых, все мы теперь должны были сократить свои риски. Это означало меньшие сделки и меньшие PnL. Я больше не мог прятаться в их тени.

Вот почему в начале 2010 года, проглотив слезы на зеленой траве Канадской площади в Кэнэри-Уорф и вернувшись за свой торговый стол с новой амбицией стать лучшим трейдером Citi, я уставился в свои экраны и попросил Билла сказать мне: "Что за сделка?".

Потому что Билли всегда зарабатывал деньги, и у Билли всегда была торговля.

Остальные, скажу честно, мы были обезьянами, мы были обывателями. Мы давали в долг доллары, получали прибыль и покупали квартиры, в которых не было дверей.

Но Билли был другим. Билли был художником. Он был художником и наркоманом.

К началу 2010 года я просидел рядом с Билли почти год и начал ценить то, что он делает.

Билли одолжил доллары. Конечно, Билли одалживал доллары. Одалживать доллары было выгодно, и если на столе появлялась выгодная сделка, Билли брал ее. Но Билли давал в долг не только доллары, он давал в долг и фунты. Билли знал о фунтах все. Билли знал личности и привычки каждого члена Комитета по денежной политике Банка Англии, "кучки болванов" (по словам самого Билли), которые устанавливали процентные ставки в Великобритании. Билли знал о них все. Возможно, он знал, во сколько они ложатся спать.

Билли одалживал и другие вещи, но не все. Одалживать все подряд, по словам Билли, было "свинством на свинине". Давайте поговорим о том, что такое "свинья на свинине".

Когда вы даете валюту в долг, вы делаете ставку на то, что процентная ставка снизится. Работает это следующим образом: когда вы получаете кредит, вы идете в банк и просите выдать вам кредит, скажем, на ближайшие пять лет. На данный момент банк не знает, какой будет рыночная процентная ставка в течение следующих пяти лет. Это потому, что процентная ставка устанавливается каждый месяц Центральным банком, и на данный момент ваш банк не знает, что он собирается делать. Тогда ваш банк обращается к таким, как мы, трейдерам, рисковым людям, и просит нас взять на себя риск, рискнуть на то, какой будет процентная ставка.

В то время, в начале 2010 года, процентные ставки во всем мире, в том числе и в Великобритании, составляли практически 0%. Но все считали (ошибочно), что они будут расти. Допустим, трейдеры считают, что ставки будут постепенно повышаться в течение следующих пяти лет с 0% до 5%, то есть средняя ставка за этот период составит 2,5%. Они могут предложить одолжить деньги вашему банку под 2,55 %, а тот развернется и одолжит вам деньги под 2,8 %. Каждый получает свою долю.

Но если трейдер пообещал одолжить вашему банку деньги под 2,55%, в какой ситуации он зарабатывает деньги?

Ответ заключается в том, что трейдер зарабатывает деньги, если процентные ставки растут меньше, чем ожидается. Если ставки на самом деле не растут, а остаются на уровне 0%, трейдер, который согласился дать деньги в долг под 2,55%, может в конечном итоге финансировать вашу пятилетнюю ипотеку под 2,8%, занимая каждый день наличные под 0%. Он сам зарабатывает на 2,55%, а ваш банк получает свои 0,25%. Деньги без магии!

Конечно, это не совсем свободные деньги. Если ставки вырастут гораздо быстрее, чем ожидалось, - например, до 5 % мгновенно, а затем останутся на этом уровне на все пять лет, - трейдер может застрять, финансируя свой кредит под 2,55 % по ставке 5 % и принимая удар на себя.

Урок заключается в том, что, предоставляя деньги в долг, вы делаете ставку на то, что ставки останутся низкими.

А когда ставки остаются низкими? Как правило, они остаются низкими, если экономика слаба. Это связано с тем, как центральные банки устанавливают ставки. Они снижают ставки, когда считают, что экономика слаба, и повышают их, когда считают, что экономика укрепляется или инфляция перегрета. Они снижают ставки, чтобы заставить вас тратить деньги, и повышают их, чтобы заставить вас прекратить это делать.

Именно поэтому Билл не стал давать в долг все подряд. Экономики очень взаимосвязаны: они имеют тенденцию быть сильными или слабыми в одно и то же время. Если ставки в США оставались низкими, это означало, что экономика США слаба, а значит, экономика Великобритании и Европы, вероятно, тоже будет слабой, а значит, ставки в Великобритании и Европе тоже останутся низкими. Кредитование в долларах, фунтах и евро было в определенной степени одной и той же сделкой. Вернее, это были высококоррелированные сделки. Если бы вы провели все эти сделки вместе, то могли бы подумать, что у вас три разные сделки. На самом деле вы как бы трижды совершаете одну и ту же сделку. Это то, что Билл называл "свинья на свинине".

Билли никогда не ел "свинью на свинине". Билл строил дворцы кулинарного равновесия. Сначала он начинал со своего любимого блюда, самого лучшего на рынке в то время. Это основа дворца. Затем Билл спрашивал себя, чем эта торговля чревата? Например, Билл знал, что риск для кредитования долларов заключается в дальнейшем крахе мировой банковской системы. Тогда он просмотрит все сделки, которые будут хорошо работать в случае краха банковской системы, и выберет одну из них, которая, скорее всего, будет работать хорошо, даже если банковская система не рухнет. Он добавит эту сделку в свой портфель и заработает деньги в любом случае.

Он продолжал бы строить свой портфель таким образом. Какая ситуация в реальном мире представляет риск для моего портфеля? Какие есть хорошие сделки, которые действительно хорошо себя зарекомендовали бы при таком сценарии? Таким образом он создавал дворец сделок, в котором каждый риск был покрыт. Вот почему Билли всегда зарабатывал деньги на . Какая бы трагедия ни случилась, какой бы шок ни постиг систему, у Билла был какой-то козырь на этот случай. Казалось, он зарабатывал деньги любым способом.

Сделать это было нелегко. Я пытался это сделать, но нужно было знать все обо всем. Я не мог этого сделать. Я не мог быть Биллом.

Снупи знал, что Билли - самый лучший. Снупи был умным котом. Снупи пытался быть Биллом, но у него тоже ничего не получалось. Билл приходил на работу в шесть утра, сворачивался в маленький серый клубок и говорил по телефону через руку в течение одиннадцати часов, а на девятом экране делал ставки на лошадей в течение двадцати пяти лет. Мы со Снупи все еще пытались придумать, как занять это место, и часами говорили о том, как стать Биллом. Но мы не могли. Мы были Снупи и я.

Мы выбрали второсортную стратегию: одалживать столько долларов, сколько удастся выжать из себя, и прибегать к помощи Билла в каждой сделке, которую удавалось поймать.

Билл всегда делал большие ставки на Комитет по монетарной политике. Кучка болванов в Банке Англии. Билли ненавидел и любил этих людей. Он считал их всем тем, чем не был сам: привилегированными, самодовольными, образованными, престижными, влиятельными и, в конечном счете, глупыми. Если они чихали, Билли узнавал об этом раньше, чем они. Он зарабатывал на этом кучу денег. И ему это чертовски нравилось.

Вы можете делать ставки на отдельные заседания MPC. Билл всегда так делал. Каждый раз. Допустим, процентная ставка в Великобритании составляет 1 %, и скоро состоится заседание. Все думают, что ставку снизят до 0,75%, но Билл почему-то знает, что снизят до 0,5%. Вы идете и одалживаете кучу денег под 0,75% на точный набор дат, относящихся к заседанию, а затем берете их обратно под 0,5%. Легкие деньги. Что самое замечательное в этих деньгах, так это то, что вам даже не нужно их ждать. Вы зарабатываете кучу денег, легко, в день. Билли громко вытирал руки и тихо говорил: "Бинг-банг-бош". Или поворачивался ко мне и говорил: "Поднимайся по лестнице!" Мне нравилось, когда он так говорил, потому что обычно я тоже был на бирже. Я поворачивался к Снупи, а он улыбался, как ребенок.

Таков был план, и он неплохо сработал. Сделать это, чтобы накопить немного денег и укрепить свою репутацию, а затем использовать эти деньги для наращивания торговли долларами. Сначала медленно, а потом быстро развивать эту торговлю, и к концу года получить большие деньги. Простой план.

После обеда, когда торговля затихала, я шла в "Уэйтроуз", покупала кое-какие ингредиенты, возвращалась домой и пыталась приготовить ужин для себя и Гарри. Получалось довольно неплохо. Я приготовил хорошее жаркое из свинины со сливовым соусом. Раз в неделю мы играли в футбол, я ходил в спортзал. Это было здорово, как будто у нас маленькая семья.

3

Но потом случилось это безумие.

Первые несколько месяцев года я очень осторожно поднимал PnL, и к середине апреля у меня было почти четыре бакса. То есть по баксу в месяц. Не так уж и много по сравнению с двенадцатью баксами, полученными в конце 2009 года, но это был практически тот уровень, на который я рассчитывал. В том году все трейдеры зарабатывали гораздо меньше, так что четыре бакса в апреле впервые вывели меня в середину стаи, а не в самый низ.

С четырьмя баксами в банке я немного подбадривал себя, чтобы увеличить риск. Одолжил еще немного долларов, ничего особенного, но очень осторожно. Я приберегал большой риск на конец года.

Однажды вечером я приготовил для нас с Гарри болоньезе, мы выпили сидра и посмотрели полуфинал Лиги чемпионов, как раз когда солнце садилось. У нас была отличная квартира в Боу. Старая фабрика была огромной и разросшейся, огромный блок из красного кирпича, упавший прямо с неба, с парящими высокими башнями из красного кирпича и дымящими трубами, которые не использовались уже около ста лет. В викторианские времена эта фабрика производила больше спичек, чем весь остальной мир вместе взятый. Мы оказались на втором этаже, то есть вся фабрика взмыла вверх и окружила нас своими кирпичами, окнами и садами, и мы оказались на одном уровне с ветвями деревьев, которые вокруг нас начинали распускаться.

У нас с Гарри была одна и та же работа, так что мы оба вставали раньше солнца. Из Боу я был достаточно близко к офису, чтобы каждое утро ездить на работу на велосипеде по венам Восточного Лондона в голубой лыжной куртке и Onitsuka Tigers, мимо огромной фрески с изображением щенка на рынке Крисп-стрит, мимо старомодных желтых низко расположенных складов рыбного рынка Биллингсгейт и вверх по крутому пандусу, который ведет на Канарскую пристань.

В те дни, когда Гарри не нужно было идти пить после работы, а это случалось чуть реже, чем в половине случаев, мы оба возвращались домой около пяти тридцати. Когда по телевизору показывали футбол, мы смотрели его вместе. В противном случае мы смотрели "Единственный путь - Эссекс". Я ложился спать в девять тридцать. Иногда по утрам Гарри мучился похмельем, и мне приходилось подвозить его до станции на маленькой черной "Веспе", которую я купил на свои премиальные.

Вечером, когда игра уже началась, мне позвонили. Это был американский номер. Я взял трубку. Это был Лягушонок.

Лягушонок, если вы не помните, был самым старшим трейдером на нью-йоркском столе STIRT. Он торговал и швейцарскими франками. Швейцарскими франками и японскими иенами. Я потянулся к пульту, выключил звук на телевизоре и подал сигнал Гарри, чтобы тот заткнулся.

Лягушонок был очень взволнован и говорил очень быстро. Я все еще никогда не встречал этого парня, но он вел себя очень мило, называя меня Газзой, как это делал Калеб.

Оказывается, он был в SNB: Швейцарском национальном банке, центральном банке Швейцарии. Меня это удивило, потому что я даже не знал, что Лягушка была в Европе, но он не умолкал, и у меня не было времени спросить.

Лягушонок сказал, что ШНБ собирается сделать что-то серьезное, что он будет поддерживать высокие процентные ставки в Швейцарии. Для меня это было новостью, да и для всех, наверное, тоже. Экономическая катастрофа того времени привела к огромному росту стоимости швейцарской валюты, которая считалась безопасной гаванью, по крайней мере, со времен Второй мировой войны, и все думали, что ШНБ будет стремительно снижать ставки, даже до отрицательных значений, чтобы отбить у людей желание покупать слишком много швейцарских франков и повышать их стоимость.

Лягушонок сказал, что этого не произойдет. Лягушонок сказал, что ставки останутся высокими. Лягушонок собирался заработать большую кучу денег, и он хотел, чтобы я тоже заработал немного денег.

По крайней мере, так мне сказал Лягушонок.

Лягушонок взял в долг тонну франков. Он сделал это в швейцарском валютном свопе. Помните, когда вы занимаете одну валюту в FX-свопе, вы одалживаете другую, так что это была сделка "одалживания долларов", которой я занимался уже почти год - сделка, которая сделала мою карьеру до сих пор, и сделка, которую я хотел развить. Лягушонок сказал, что он сделал абсолютную тонну годовых сделок. Лягушонок сказал, что я должен взять немного.

Если бы я был в то время старше, или мудрее, или, может быть, просто менее жадным, в моей голове наверняка пронеслась бы следующая мысль:

"Неужели я, Гэри Стивенсон, двадцати трех лет от роду, в шортах Leyton Orient с небольшим пятном от болоньезе, пьющий сидр и смотрящий полуфинал Лиги чемпионов с девятнадцатилетним начинающим алкоголиком, тот человек, который получает абсолютную золотую пыль, монетизируемую информацию на свой мобильный телефон, от человека, которого я никогда не видел?"

Но, увы, я не стал ни старше, ни мудрее.

"Хорошо, я возьму двести баксов".

Лягушонок был очень рад этому. Я выключил телевизор, и мы досмотрели остаток игры.

Двести миллионов долларов - это не такая уж большая сделка. В прошлом я совершал и более крупные сделки. Когда речь идет о процентных ставках - то есть о займах и кредитах, - важен не только размер кредита, но и его срок, а Лягушка продала мне 200 миллионов долларов годовых кредитов. Один год - довольно большой срок, но все же 200 миллионов долларов - это не так уж и много. Дело в том, что у меня уже была эта сделка в приличном размере, и я увеличивал ее по мере того, как шел год. Я делал это очень методично, очень постепенно, и у меня был тот размер, который я хотел. Когда я забрал у "Лягушки" 200 миллионов долларов, сделка стала намного больше. Больше, чем следовало.

Дело в том, что это был гарантированный выигрыш. Кредитные доллары выплачивались каждый раз. Снупи однажды сказал мне об этом так: "Когда речь идет о торговле процентными ставками, важны только две вещи. Процентная ставка сейчас, на рынке, и то, какой она будет на самом деле, когда придет время. Если процентная ставка на рынке выше, чем реальная процентная ставка, вы даете в долг, это просто, легкие деньги".

Мы все знали, что ставки по доллару в валютных свопах были слишком высокими. На сайте я также одолжил несколько швейцарских франков, но по супер-супер низкой ставке, и "лягушка" была уверена, что эта ставка вырастет.

Что-то в этом было не так. Но я оставил его на неделю или около того.

Я не должен был.

Это было примерно через неделю после Лягушачьей торговли. Сейчас был май. Я сидел за столом. Был полдень.

Как обычно, в лондонском отделе STIRT было тихо. После обеда американская команда уже сидит за своими столами в Нью-Йорке, и большинство цен задают им, а не нам. Мы бездельничаем. Билли делает ставки на лошадей. Джей Би, ссутулившись, сидит в кресле и рассказывает истории, жуя зубочистки. Чак смотрит вдаль. Может, он медитирует. Мы со Снупи выпытываем у Билли о сделках, Спенглер разговаривает по телефону с мамой. Ничего особенного не происходит. К маю солнце светит в окна до самого дома. Я теперь сижу прямо у окна, так что там тепло. Когда ты поднимаешь четыре бакса и смотришь на пять, это может показаться довольно идиллическим.

Во второй половине дня я просто просматривал свои позиции и сделки. Я все еще пользовался электронными таблицами Спенглера, пытаясь определить, какие дни были дешевыми, а какие - дорогими, чтобы убедиться, что мои позиции совпадают. Иногда продавцы пытались занести в книгу сделки по неправильной цене, чтобы украсть немного денег, поэтому я прокручивал все свои отдельные сделки и пытался найти неудачные. Этому я научился у Руперта.

В тот день я поднял 70 000 долларов, так что это был хороший день. Я не сделал ничего особенного. У меня была крупная долларовая позиция, и, как обычно, она потихоньку просто перемалывала меня.

Я работал на автопилоте, проверяя торговый блокнот, обновляя его, проверяя свою позицию, обновляя ее, проверяя свой ежедневный PnL, обновляя его.

PnL показал вниз $300K.

Это не было проблемой, такое иногда случалось. Гремлины в системе. Я снова обновил его. Все было по-прежнему. Снижение на 300 тысяч долларов.

Для расчета PnL требовалась исходная информация, чтобы оценить вашу позицию. Ему нужно было знать, каковы были рыночные цены в любой момент времени, чтобы он мог рассчитать стоимость вашей позиции. В качестве источника он использовал "брокерские экраны" - постоянно обновляемый брокерами список текущих цен на все различные валютные свопы с разными сроками погашения. Имело смысл получать информацию от брокеров, поскольку брокеры постоянно узнавали цены от всех трейдеров. Они лучше всех знали, каковы цены в любой момент времени.

Брокеры должны были постоянно обновлять эти экраны при каждом движении рынка, и иногда они делали опечатку в одном из чисел, и это выбивало из колеи весь PnL. Я решил, что так и должно быть. Конкретный брокерский канал, который использовался для оценки моей позиции по швейцарским валютным свопам, был экраном Морли, брокера, которого я использовал для той большой швейцарской сделки в 2009 году. Я поднял его экран.

Его годовая цена сильно подскочила влево - курс доллара выше, курс франка ниже. Я увидел это и подумал, что, должно быть, это опечатка. Затем я прокрутил другие сроки погашения - три месяца, шесть месяцев, девять месяцев. Все они были сильно сдвинуты влево. Такого не ожидаешь от опечатки. Я переключился на Морли.

"Что происходит, Морли? Почему ты перевел свой год на минус сорок? Что происходит?"

Морли немного задержался, прежде чем ответить, что было необычно. Когда он ответил, то старался говорить непринужденно, но было видно, что он взволнован. Промежутки между его предложениями были слишком короткими.

"Ты в порядке, Гал, да, я не могу получить ни одной цены, я не уверен, что происходит, я не могу получить ни одной левой стороны".

Я выключил выключатель Морли и включил следующий выключатель - другого брокера по швейцарским франкам в другой компании.

"Где год?"

Еще одна необычно долгая пауза. Затем раздался длинный звук кокни.

“Ayyeeeyaaaeeyeeeeaah we can’t seem to get no left-hand side mate. У нас, наверное, минус пятьдесят".

Это было плохо.

Валютные свопы котируются как "левая" и "правая" цена, а не как "покупка" и "продажа". Это происходит потому, что в обоих случаях вы одалживаете одну валюту и заимствуете другую, так что на самом деле нет ни "покупки", ни "продажи". В валютных свопах доллар США/швейцарский франк левой стороной было кредитование долларами и заимствование франками. Левых сторон не было. Это означало, что никто не хотел давать доллары в долг. Я одолжил ужасно много долларов и со временем должен буду взять их обратно. Морли опустил свой экран на минус сорок пять. Я снова обновил свой PnL. Теперь там было минус 600 тысяч долларов. Это было больше, чем я когда-либо терял за день. Намного больше.

"Морли, что, черт возьми, происходит?"

Еще одна долгая пауза. По крайней мере, мне она показалась длинной.

"Ладно, приятель, приятель, кажется, я все понял. ШНБ разместил что-то на своем сайте. Что-то о торговле в течение трех месяцев. Вот, я пришлю тебе ссылку в чат IB".

IB-чат - это как интернет-сервис обмена сообщениями для придурков. Сообщение появилось на моем экране, и я щелкнул по ссылке. Ссылка, как и было обещано, привела меня на сайт Швейцарского национального банка. Это была простая, чистая, минималистичная страница с небольшим абзацем текста, написанным сначала, предположительно, на швейцарском немецком, а затем на английском. В нижнем углу красовался простой, чистый, минималистичный логотип ШНБ.

На английском было написано что-то вроде: "Швейцарский национальный банк будет предлагать швейцарские франки через трехмесячный валютный своп USDCHF по курсу минус 35. Для совершения операций, пожалуйста, звоните по этому номеру".

Я немного посидел и посмотрел на сайт. Это было похоже на какой-то розыгрыш. Денежно-кредитная политика Центрального банка обычно не проводилась подобным образом. Обычно Центробанки объявляют о своей политике на заседаниях, проводят пресс-конференции. Они не просто выкладывают ее на свой сайт, как будто это гребаный MySpace.

Я поднял электронную таблицу Спенглера. Цена валютного свопа определяется на основе разницы процентных ставок между двумя валютами. Таким образом, если вписать цену и одну из процентных ставок, можно получить предполагаемую процентную ставку по другой валюте. Подразумеваемая ставка, по которой Швейцарский национальный банк предоставлял кредиты в швейцарских франках, составляла минус 4,5 %. ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ ЧЕТЫРЕ ЦЕЛЫХ ПЯТЬ ДЕСЯТЫХ ПРОЦЕНТА.

Я повернулся направо и посмотрел на Билла. Он положил ноги на мусорную корзину и читал экземпляр "Рейсинг пост". Я посмотрел через плечо на Чака. Он с платоническим безразличием смотрел на свои экраны. Я поднял свой большой коричневый телефон, который был подключен к терминалу, и набрал номер.

Женщина с очень вежливым голосом сказала что-то на немецком языке.

"Привет, меня зовут Гэри Стивенсон, я трейдер по валютным свопам на швейцарский франк в Citibank в Лондоне. Это линия для трехмесячных валютных свопов?"

Я прикрывала рот рукой, чтобы никто не заметил.

"Да, это линия для трехмесячных валютных свопов, не хотите ли вы совершить несколько валютных свопов?".

"Э... Цена минус тридцать пять?"

"Да, цена - минус тридцать пять. Сколько вы хотели бы сделать?"

"Я не знаю, сколько я могу сделать?"

"Размер не ограничен".

Я снова оглянулась на Чака.

"Я вам перезвоню".

Я повесил трубку.

Отрицательные 4,5% - это очень низкая процентная ставка. Ни в одной стране до этого не было отрицательных процентных ставок в 4,5%. И с тех пор ни в одной стране их не было.

Я достал из ящика стола лист бумаги. Такие важные математические вычисления приходится делать вручную. Когда я одалживал доллары и занимал франки, ожидаемая процентная ставка по ним была практически нулевой. Но я все равно получил около 1,1% премии по долларам. Помните, что важна именно разница - я одолжил доллары на 1,1% больше, чем взял франков. Чтобы покрыть сделку, мне нужно одолжить эти доллары обратно (и одолжить эти франки обратно) по более низкой дифференциальной ставке. Я получу прибыль, если процентная ставка по долларам снизится (как, конечно, всегда и происходило) или если ставка по франкам вырастет.

Хорошо, давайте будем оптимистами. Предположим, что я смогу одолжить доллары под ноль, как я и ожидал. Что это значит, если мне нужно одолжить швейцарские доллары по цене минус 4,5? Это разница в 4,5%. Я вошел в сделку при 1,1, так что теряю 3,4. На тот момент у меня было что-то эквивалентное примерно 1,2 миллиарда долларов в годовой сделке. Потерять 3,4% на 1,2 миллиарда долларов за один год - это... 40 800 000 долларов. Это было самое большее, что я мог потерять на сделке, в реальности. Да, это было бы плохо. Это было бы очень плохо.

Вы, возможно, думаете: "Ну, просто перезвоните в ШНБ и выйдите из сделки", но если вы так думаете, вы не понимаете, что происходит. Я одалживал доллары и занимал франки, а ШНБ предлагает одалживать доллары и занимать франки по гораздо более низкой ставке, чем я когда-либо платил, чтобы их занять. В неограниченном размере. Я не могу выйти из торговли с ними. Они пытаются заниматься той же самой торговлей, что и я. В данный момент на рынке нет левых сторон.

Я не могу ни с кем выйти на сделку.

Я не могу лгать. Был момент, когда мое сердце сжалось в груди, а все волоски на руках встали дыбом.

Я знаю, что есть ребята, например, мои лучшие друзья, которые в панике бросились бы бежать оттуда, как только поняли, что могут потерять сорок миллионов долларов.

Но я этого не сделал.

Я должен признать правду. Это меня возбудило.

Вы не можете держать ставки на уровне отрицательных 4,5%. Это невозможно. Это слишком низкий уровень.

Дело в том, что деньги можно забрать из банка. Вы можете спрятать их под кроватью. Вы можете закопать их в саду. И когда вы это делаете, вы получаете 0%. Какого хрена ты будешь брать отрицательные 4,5, если можешь получить 0, спрятав их под подушкой?

Конечно, вы не банк. У самих банков нет обычных банковских счетов. Они не могут снять свои наличные и спрятать их под кроватью. Коммерческие банки сами имеют счета в центральных банках, и, если бы ШНБ захотел, он мог бы снизить процентную ставку по этим счетам до отрицательных 4,5.

Но они этого не сделали. ШНБ по-прежнему платил 0 по всем наличным деньгам, хранящимся в коммерческих банках, и одновременно предлагал выдавать швейцарские франки в кредит по отрицательной ставке 4,5 через трехмесячный валютный своп.

Это означало, что мне не придется нести потери. Конечно. Швейцарские франки стали невероятно отрицательными в трехмесячных свопах, и они становились отрицательными в более долгосрочных свопах, но изо дня в день я все еще мог одалживать франки по 0.

Я вспомнил, чему меня учил Снупи: важна только ставка сейчас и ставка в конце. На разрыве между ними и делаются деньги. Я поставил на то, что разница в 1,1 упадет до нуля, а сейчас она увеличилась до 4,5. Но мне оставалось только ждать, и она вернется к нулю. Так и должно быть. Не так ли?

Я хотел сделать больше.

Я снова посмотрела на Билла. Он разговаривал по телефону с букмекером. Я встала со стула и повернулась к Чаку.

"Чак, мне не хватает шестисот тысяч".

Чак медленно вышел из своей медитации и приветствовал меня теплой улыбкой.

"Что случилось?"

"ШНБ разместил на своем сайте информацию о том, что он кредитует швейцарцев по трехмесячному валютному свопу по отрицательной ставке 4,5".

"Отрицательно 4,5!?!?!"

Ответил не Чак, а Снупи. Он бронировал отпуск на Мальдивах, но, похоже, я привлек его внимание.

Чак поглаживал свой подбородок. Он не встал со стула, но повернул его так, чтобы оказаться лицом ко мне.

"Что ты собираешься делать?"

"Я хочу сделать больше".

Чаку это показалось очень забавным. Билли закончил свою азартную игру и смотрел прямо сквозь меня, Джей Би тоже наблюдал. Спенглер приложил телефон к уху, но молча смотрел в мою сторону, и в тишине созерцания Чака я услышал слабый голос матери Спенглера, говорившей по-фламандски.

"Почему?"

"Они ничего не сделали с рынком овернайт. Мы по-прежнему можем размещать швейцарские франки под 0 процентов. Даже если трехмесячный рынок останется на отрицательном уровне в четыре с половиной, мы можем просто опустить их вниз и выдавать каждый день".

"Я тоже хочу".

Это был Снупи. Снупи был внутри.

"Что, если они снизят ставку овернайт?"

"Не может быть. Они не могут снизить ставку овернайт до отрицательных 4,5. Банковская система рухнет".

"Я в деле".

Это был Джей Би. Он все еще ел зубочистку. С этими словами он вернулся к своим экранам.

Чак все еще размышлял. Он не смотрел на меня и долго думал. "Хорошо. Ты можешь это сделать. Удачи".

Так что Снупи был в деле, Джей Би был в деле, я был в деле.

У меня было в двадцать раз больше, чем у других.

Билли не было.

Так что же, черт возьми, здесь происходило?

Швейцарский национальный банк принял меры по защите своей валюты. Не для того, чтобы остановить падение валюты, а для того, чтобы остановить ее рост. Если ваша валюта растет, все становится слишком дорогим для иностранцев. Ваш экспорт становится неконкурентоспособным, и предприятия-экспортеры начинают испытывать трудности. ШНБ уже опустил официальную процентную ставку до нуля и хотел попробовать что-то новое. По какой-то причине, которую я никогда не узнаю, они выбрали этот безумный ход на рынке валютных свопов.

Предоставление швейцарских франков в кредит под минус 4,5% в рамках трехмесячного валютного свопа означает, по сути, снижение процентной ставки по трехмесячным кредитам до минус 4,5%. Но они по-прежнему принимали ежедневные депозиты от коммерческих банков по ставке 0%. Это, казалось бы, создавало возможность для "арба". Арбитраж - это когда вы можете совершить набор различных сделок, которые компенсируют друг друга и в итоге дают свободную прибыль. В данном случае вы занимаете кучу долларов под 1% или что-то еще, обмениваете их на швейцарские франки в SNB с разницей в 4,5%, а затем оставляете швейцарские франки в SNB каждый день под 0%. В результате у вас остается 3,5%.

Проблема арбитража в том, что он почти никогда не бывает безрисковым. Если бы он был безрисковым, то его бы не существовало. Кто-то делал бы это и продолжал бы делать, пока цены не вернулись бы в прежнее русло и вся прибыль не исчезла бы. Вторая проблема заключается в том, что arb требует от вас совершения множества различных сделок, а в STIRT нам разрешалось совершать только валютные свопы. Нам не разрешалось просто взять и одолжить доллары, нам не разрешалось одалживать франки ШНБ. Подобными сделками занимался другой отдел.

Поэтому мне пришлось просто заключать валютные свопы на более длительные сроки, например на три месяца или год, и надеяться, что я смогу каждый день одалживать швейцарские франки на день под ноль. Оставалось надеяться, что другие трейдеры, которые действительно могли оставить франки в ШНБ за 0, заплатят мне за них что-то близкое к нулю.

Риск для этой сделки был настолько очевиден, что даже Чак его заметил. Что, если ШНБ снизит ставку, которую он выплачивает по однодневным депозитам в швейцарских франках? Они уже сделали нечто совершенно безумное с рынком трехмесячных валютных свопов - что, если они сделают что-то безумное и с дневной процентной ставкой?

Причина, которую я назвал Чаку, заключалась в том, что это приведет к краху банковской системы. Моя логика заключалась в следующем:

Минус 4,5% - это крайне отрицательная ставка. Если бы ШНБ заставил швейцарские коммерческие банки платить 4,5 % по всем вкладам в швейцарских франках, банки должны были бы переложить эту ставку на клиентов. Но клиенты ни за что не согласились бы платить 4,5% годовых со всех своих сбережений. Они бы забрали все свои деньги из банков. Если все одновременно заберут свои деньги из банка, это приведет к банковской катастрофе. Банковская система рухнет.

По крайней мере, я надеялся, что так и будет. В противном случае меня ждал полный пиздец.

Оглядываясь назад, я, честно говоря, не знаю, была ли моя логика правильной. С тех пор отрицательные процентные ставки стали обычным явлением в большинстве стран Западной Европы, хотя никогда не были близки к отрицательным 4,5. Может быть, я был прав в том, что отрицательные 4,5 % - это невозможная процентная ставка. А может, мне просто хотелось в это верить, потому что я хотел вернуть свои деньги.

В общем, вот что произошло.

К тому времени, как я вернулся на свое место, я уже потерял 800 000 долларов. Но я заставил себя думать, что это даже хорошо. Я мог получить еще больше долларов, а это означало, что я смогу привлечь Снупи и Джей-Би на хорошем уровне.

В тот день я пошел домой и никому ничего не сказал. Я долго плавал.

На следующий день рынки выступили против меня, но совсем немного. Я потерял чуть больше 200 000 долларов. Таким образом, мои общие потери составили чуть больше миллиона, а мой PnL за год снизился до чуть более 3 000 000 долларов. Я чувствовал, что относительно спокойные рынки - это хороший знак, смутно обнадеживающий. Я сообщил об этом Чаку, Снупу и Джей-Би. Я вернулся домой и начал просматривать свои старые учебники LSE, чтобы найти разделы об отрицательных процентных ставках. Не было.

Следующий день не был спокойным. Рынок провалился сквозь землю. Я потерял два с половиной миллиона долларов. $2,500,000. За один день. Снупи и Джей-Би потеряли, возможно, по паре сотен тысяч. Мой общий PnL теперь был меньше миллиона долларов. Чак ничего не говорил, но стал часто стоять у меня за спиной.

"Как вы думаете, что произойдет?"

"Оно вернется. Оно вернется".

Я надел еще больше.

В тот вечер Гарри пригласил нескольких моих приятелей на пиццу, пиво и игру Pro Evo. За предыдущие три дня я потерял 3,5 миллиона долларов. Там было около шести или семи моих хороших друзей из старшей школы. Шутили. Передавали друг другу куски пиццы и контроллеры PlayStation. А меня там не было.

Я был там, но меня там не было. У меня было 3,5 миллиона долларов, осталось 0,6 миллиона долларов. На сколько процентов вы можете сдвинуться с места, прежде чем это достигнет нуля? Что изменится, если вы уйдете в минус? За какую команду вы будете играть? За "Классическую Англию". Я всегда играл за "Классическую Англию". Бобби Чарльтон, он мог забить с любой точки.

Правда ли, что процентные ставки минус 4,5% невозможны? Это правда? Не говорите этого своим друзьям. Спросите Андреаса, не хочет ли он еще пива. Конечно, хочет. Он всегда хочет. Завтра я приду пораньше. Раньше Билли. Я бы хотел, чтобы все разошлись по домам.

Как вы думаете, они остановят мою сделку, если я уйду в минус? А если не остановят? Насколько сильно может упасть мой PnL? Я не потеряю работу. Я никогда не думал о потере работы.

Я хочу, чтобы все разошлись по домам.

На следующий день я снова потерял два миллиона долларов. Теперь я был в минусе. На полтора процента меньше. Чак ничего не сказал. Он просто продолжал стоять у меня за спиной. Однажды ко мне подошел Снупи. К этому времени он потерял, наверное, 300 тысяч долларов.

"Как вы думаете, что произойдет?"

"Она вернется. Он должен вернуться. Ставки ниже четырех и пяти процентов невозможны. Невозможно. Банковская система рухнет".

"Да, вы правы. Это вернется".

Мы оба сделали немного больше.

Это была пятница. В выходные я мало чем занимался. Я никуда не ходил. Я переписывался со своей бывшей девушкой. Не помню, что я ей ответил.

Какой жалкий поступок.

В понедельник я потерял еще 2,3 миллиона долларов. Таким образом, мои общие потери составили почти 8 миллионов долларов. Меньше чем за неделю. Теперь мой годовой PnL был в минусе на 3,8 миллиона долларов.

Во второй половине дня Чак ненадолго отлучился, примерно на полчаса. Когда он вернулся, то просто положил руку мне на плечо и сказал: "Это было высшее руководство. Ты знаешь, что это значит".

"Да. Я знаю, что это значит".

Чак положил руку мне на плечо и сказал: "Я знаю, что ты извлечешь из этого урок".

Мне потребовалось два дня, чтобы закрыть сделку. К концу торгов я потерял 4,2.

А потом этот ублюдок вернулся обратно.

Так в чем же здесь урок? Есть ли урок? Урок есть всегда.

Урок заключается в том, что Снупи был неправ. Цена сейчас и цена в конце - не единственные две вещи, которые имеют значение. Вы также должны быть там в конце.

Сделка была удачной. Это была правильная сделка. Снуппи и Джей-Би не выбыли из игры, и оба заработали на этом кучу денег. Потому что это была хорошая сделка. Джей-Би даже не знал, что это была за сделка, но заработал на ней кучу денег, пока ел зубочистки.

Правильно выбранная профессия - это еще не все. Важно также, чтобы вы выжили.

У каждого трейдера есть болевой порог. У каждого трейдера есть сумма, которую он может потерять. У вас может быть самая лучшая сделка в мире, но если вы превысите свой болевой порог, это не будет иметь значения - вы потеряете все свои деньги.

Урок заключается в том, чтобы никогда не превышать свой болевой порог. И с тех пор я никогда этого не делал. Каждый раз, когда вы заключаете сделку, вы должны спросить себя: Что самое худшее из того, что может произойти с этой сделкой в промежутке между настоящим моментом и тем, как я окажусь прав? Реалистично ли это? Не обманываю ли я себя? Может ли все пойти гораздо хуже? Возьмите свой наихудший сценарий и удвойте его.

Я знаю, какой я. Когда профессия надирает мне задницу, я буду делать больше. Если она еще больше надерет мне задницу, я снова сделаю больше. Я не знаю, почему я такой. Может быть, потому, что пошел нахуй, вот почему. Все, что я знаю, это то, что если сделка меня наебывает, то я наебываю сделку в ответ и буду продолжать наебывать ее , пока не выиграю. Но если я собираюсь это сделать, то, черт возьми, мне лучше быть в состоянии это себе позволить. И, черт возьми, мне лучше быть правым в конце концов.

Два правила для жизни:

В конце концов, окажитесь правы.

Будьте живы в конце.

Запишите их.

А что еще? Еще какие-нибудь уроки?

Да, несколько. Во-первых, когда Билли сказал, что нельзя лезть в торговлю, не зная о рисках, я должен был его послушать, но не послушал. Ничего страшного. Мы все совершаем ошибки. Просто не надо делать их дважды.

Второе: к черту лягушку. Через три дня после начала полосы неудач мне вдруг пришло в голову, что большая часть моей торговли пришлась на лягушку. Что делал Лягушонок? Должно быть, у него тоже было до хрена, он, наверное, получал по заднице. Я поднял позицию Лягушонка.

Что у него было?

У него ничего не было. Конечно, блядь, у него ничего не было. У этого гребаного лягушонка не было ничего уже больше недели. Куда, блядь, делась его должность? Он отдал его мне. Он выкинул на рынок кучу товара, а меня использовал как мусорный ящик для остального, от чего не смог избавиться.

Пизда.

К черту лягушку.

4

ИТАК. Чем вы сейчас занимаетесь? Вам двадцать три с половиной года. Вы потеряли 4,2 миллиона долларов. Что вы делаете?

Ну а что, блядь, еще можно сделать?

Вы работаете.

Самое безумное в этой следующей части моей жизни, оставшейся до 2010 года, то, что я почти ничего не помню о ней, почти совсем ничего.

Есть несколько вещей, которые, как я знаю, действительно произошли.

Я начал приходить рано. Очень рано. Я приходил раньше Билла. Я приезжал на велосипеде, когда вставало раннее летнее солнце, и, как только попадал на торговую площадку, надевал свою маленькую гарнитуру и подключался к машине. Никого не было, так что я даже не переодевался и проводил первый час или два дня, читая, разговаривая и торгуя в серой толстовке Primark и потрепанных Onitsuka Tigers, в которых я обычно ездил на работу.

В то время я работал на рынке как барыга, что, честно говоря, за исключением того короткого периода моей карьеры, никогда не было тем, в чем я был очень хорош. Я не очень общительный человек. Я не такой, как Шпенглер. Я не могу знать, что все делают и когда они это делают. Но на том этапе моей жизни я должен был это делать.

Я начал много смотреть на доллары США и экономику США. Поскольку каждый в отделе торговал своей валютой против доллара США, у нас не было никого, кто бы специально занимался долларами США. Мы наняли для этого одного человека, но он не зарабатывал, и я решил заняться этим сам. Я хотел знать Федеральную резервную систему США так же хорошо, как Билли знал Банк Англии.

Я выскреб каждый дюйм из своей позиции по швейцарскому франку. Я выходил из позиции, но вы не можете остановить всю книгу валютных форвардов . Мы проводим около сотни сделок в день, так что в итоге получается, что каждый день в будущее входит и выходит огромное количество денег, и каждый день это количество разное. Вы не можете по-настоящему "выйти" из позиции, когда у вас есть отдельные денежные потоки в тысячу разных дней.

Это означало, что, когда я выходил из игры, у меня был выбор: в какие дни выходить, а в какие оставаться? Я остановился на всех наименее рискованных днях. Я оставил все рискованные дни. По сути, это означало, что я сохранил большую часть риска. Кто-то может возразить, что это не совсем стоп-аут. Со своей стороны, я не философ-моралист, я - трейдер. Неужели вы думаете, что я позволю этой сделке выбить из меня все дерьмо и не заработаю немного на возврате?

Нет, не я.

Это все, что я могу вспомнить о том периоде своей жизни. Восемь долбаных месяцев. Сделки и позиции, сделки и позиции. Маленькие зеленые линии на маленьких оранжевых экранах. Бипы и цифры. Позиции и сделки. Иногда они мне снятся.

Да кого я обманываю, они снятся мне каждую гребаную ночь.

К концу года я снова был в минусе. Положительные четыре целых пять миллионов долларов.

Работа, блядь, сделана.

Но есть одна вещь, которую я помню с того времени. Это короткий разговор. На самом деле, скорее монолог. Он произошел очень, очень скоро после того, как я потерял те восемь миллионов долларов, и я помню его, потому что это, возможно, самый важный разговор, который когда-либо был в моей жизни.

Сразу после этой огромной потери я стал одержим желанием понять, почему я потерял эти деньги и смогу ли я их вернуть.

В рамках этой одержимости, будучи послушным и хорошо дисциплинированным бывшим студентом LSE, каким я был в то время, я вернулся к книгам.

Я начал перечитывать все свои старые учебники, пытаясь понять, что произошло. Почему швейцарский франк дорожал? Почему ШНБ действовал так, как действовал? Была ли ставка минус 4,5 % устойчивой? Были ли цены валютных свопов действительно регулируемыми? Я засунул свои старые учебники в рабочую сумку и во второй половине дня, когда торговля затихала, и вечером, когда все расходились по домам, читал их, сидя на столе.

Это продолжалось два дня.

На третий день Билли не согласился.

Я углубился в главу о математических тонкостях паритета процентных ставок, когда книга с силой вылетела из моих рук прямо в мусорное ведро у моих ног. На ее месте появилось идеально круглое, морозно-белое, темно-красное лицо ливерпудлийца.

"Какого хуя ты делаешь, ебаный пиздюк!? Сколько тебе лет, приятель!?!"

Билли часто ругался, но обычно он не был таким красным, когда делал это. Мне пришлось на мгновение задуматься, потому что я был не в том состоянии, чтобы отвечать на личные вопросы.

"Э... мне двадцать три".

"Так какого хрена ты здесь читаешь долбаные книги, приятель? Это что, похоже на гребаный Шаканори!?"

Билл стоял, но согнулся в талии на девяносто градусов, как маньяк, и левой рукой дико жестикулировал в сторону торгового зала. Я не был уверен, что мне следует оглядываться, но решил, что лучше этого не делать.

"Нет. Не так".

Билл вздохнул и запустил обе руки в свои белые волосы, а затем провел ими по красному лицу. Он выглядел усталым. Он сел.

"Слушай, ты уже не ребенок, мать твою. Я знаю, что ты потерял кучу гребаных денег. Но в этих книжках ты не найдешь ни пенни. Если хочешь знать, что происходит в мире, иди и посмотри на мир. Хотите знать, что происходит в экономике? Это пиздец. И ты можешь увидеть это везде, куда бы ты, блядь, ни пошел, приятель. Пройдись по центральной улице. Посмотри на все закрытые магазины. Посмотри на гребаных бездомных под гребаным мостом. Посмотри на рекламу в метро. Облегчение долгов, освобождение домов, облегчение долгов. Люди теряют свои долбаные дома, чтобы заплатить за детей. Иди домой и спроси свою маму о ее финансовом положении. Спросите своих друзей. Спросите мам своих друзей. Время книг, блядь, прошло, приятель. Ты, блядь, не ребенок. Ты уже здесь. Ты в высшей лиге. Посмотри на мир своими охуенными глазами".

И это было все.

Самое важное, что я когда-либо слышал.

В том году произошло еще несколько событий. Спенглер вернулся в Америку. Билли третий год подряд становится самым прибыльным трейдером в банке.

Спенглеру было резонно вернуться в Америку. К тому времени он уже почти три года жил без мамы. Ему становилось тяжело. Он оставил мне шведскую и норвежскую торговые книги, а также свою электронную таблицу, которой я продолжал пользоваться до конца своей карьеры. Датская книга досталась Снупи. Мы так и не побывали в Скандинавии.

В конце года, в знак признания того, что он заработал для банка немыслимое количество денег, высшее руководство назначило Билли доктором медицины. MD, или управляющий директор, - большая шишка в банковском мире, и большие шишки, вероятно, не хотели давать ее Билли, потому что он явно их ненавидел, но выбора у них не было.

В начале декабря по громкоговорителю объявляют имена новых докторов медицины. Они не говорят: "Все эти ребята стали докторами медицины", они просто говорят: "Этот парень, этот парень, этот парень и этот парень могут прийти в офис", и все знают, что это значит.

Мы зааплодировали, когда назвали имя Билли, но он ничего не сказал. Он просто положил газету и ушел.

Через час он вернулся к столу, держа в руке какой-то тяжелый стеклянный предмет. Вид у него был сердитый. Он сел на свое место и бросил его в урну, которая с грохотом упала, высыпав небольшую кучку использованных салфеток на мои ботинки.

Я уже собирался что-то сказать, но Билл прервал меня.

"Заткнись, Гал, ты, кокни".

Я подождал, пока он сходит в туалет, а затем вытащил предмет из корзины. Это был какой-то литой трофей - глобус, сделанный из тысяч крошечных пузырьков, вдутых внутрь большого стеклянного блока. В самом низу было выбито имя самого Билла:

"УИЛЬЯМ ДУГЛАС ЭНТОНИ ГЭРИ ТОМАС - УПРАВЛЯЮЩИЙ ДИРЕКТОР 2010"

Я вернул корзину в вертикальное положение и аккуратно положил в нее трофей.

Сразу после этого, ближе к концу года, Чак вызвал меня к себе в кабинет. Я решил, что он собирается провести что-то вроде "подведения итогов года".

Поскольку в том году я заработал гораздо меньше, чем в предыдущем, я был весьма разочарован своими результатами. Но мне удалось выкарабкаться из более чем четырех баксов убытка, поэтому я решил, что обзор будет неплохим.

Как только мы сели, Чак посмотрел мне прямо в лицо и извинился.

"Послушай, я просто хотел сказать тебе, что мне очень жаль. Мне очень жаль. Я должен был догадаться раньше, но, честно говоря, не понимал до сих пор".

Я посмотрела на Чака. У меня не было ни малейшего представления о том, о чем он говорит. На его лице не отражалась шутка. Он нахмурил брови, и я нахмурил брови.

"Я ничего не могу сделать. Я действительно ничего не могу сделать. Я разговаривал с отделом кадров и с руководством. Но они оба говорят, что ничего нельзя сделать. Это политика всей компании".

Я уже начал немного волноваться и прокручивал в голове список того, что это может быть. Но ничего не получалось.

"Слушай, мне очень жаль, что я ничего не могу с этим поделать. Но я просто хочу знать, ты в порядке?"

Я смотрела на Чака, а Чак разговаривал с космосом. Я пыталась прочитать в его глазах какую-то дополнительную информацию. Но не смогла.

"Простите, Чак, но не могли бы вы сказать мне, в чем дело?"

Чак раскинул свои огромные руки и недоверчиво рассмеялся.

"Конечно, Гэри, конечно, это твоя зарплата. Но, знаете, мы ничего не можем сделать. Это замораживание зарплат в масштабах всей компании!"

До меня постепенно начало доходить, что здесь происходит. Чак беспокоился обо мне и моей зарплате. Его беспокойство, похоже, было на базовом гуманитарном уровне. Моя зарплата составляла 36 000 фунтов стерлингов. Плюс бонус в 400 тысяч фунтов, разумеется.

"Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке".

Некоторое время я смотрел на лицо Чака. Я думал о том, что все это значит. Парень не шутил. Я вздохнула и посмотрела вниз, на свои ноги. Я поднял руку и сжал костяшками пальцев бровь.

"Если честно, Чак, это довольно сложно".

Я подняла лицо от рук. Чак кивал. Было видно, что ему действительно не все равно.

Чак положил руку мне на плечо, пока я смотрела в окно.

"Не волнуйтесь, Гэри, мы посмотрим, что можно сделать".

И вот Чак пошел и поговорил с высшим руководством, и они заказали мне кругосветное путешествие.

5

Итак, я провел январь 2011 года в Сиднее летом, в Токио зимой, а свой бонус получил на восемнадцатом этаже огромного отеля в Сингапуре, с видом на залив Марина.

Руперт был рад меня видеть. Он прекрасно жил в Оз. У него была прекрасная квартира, прекрасная яхта и прекрасная девушка, и он был достаточно любезен, чтобы выстроить их последовательно, чтобы я мог оценить их по очереди. Мы отправились в круиз по Ботани-Бей, во время которого Руперт подробно рассказал о расходах на содержание яхты, а я все это время мазался кремом для загара, после чего получил ожоги на тыльных сторонах ладоней.

В январе в Токио было холодно. Серый Лего-город ярких огней и сильного ветра. Я познакомился с прозаичной Хисой Ватанабе и неудержимым Джоем Канадзавой. О них вы еще услышите позже.

У меня не было причин ехать в Сингапур. Вообще никаких. Там даже не было стойки STIRT. Но однажды Чак спросил меня, в какой точке мира я хотел бы побывать, и я просто сказал ему "Сингапур", не зная, где он находится. Поэтому Чак добавил его в тур. Это было похоже на то, как я сказал своей бабушке, что мне нравятся батончики Lion, и она дарила мне их на Рождество каждый год, пока не умерла.

Сингапур был прекрасен. У меня там были друзья из LSE, и я проводила время, общаясь с ними. А когда Чак позвонил по поводу моего бонуса по телефону в гостиничный номер, я сидела на кровати, высоко-высоко в небе.

По телефону Чак сказал мне, как он гордится тем, что мне удалось вернуться с четырех баксов в минусе. Он сказал, что все это заметили. Не только все на столе, но и все на этаже. А я и не заметил. Может, он просто надувал мне задницу. Он сказал , что действительно верит в меня. Что он думает, что я стану кем-то большим. Он очень хотел, чтобы в следующем году я добился успеха, и он знал, что я это сделаю. Затем он дал мне 420 000 фунтов.

Я посмотрел на пристань. Солнце было таким ярким, что ослепляло, и отражалось от всего. Вода, небоскребы, сады, маленький лев, стреляющий водой из пасти.

Это было не мое солнце, а солнце другого человека. Мне стало интересно, что все это значит.

Ладно, подумал я, пора возвращаться домой. Пора стать лучшим трейдером в мире.

Часть четвертая. ТЕРМОСТАТ

1

Когда я вернулся в Лондон, весь этот гребаный стол исчез. То есть стола не было. У окна сидела кучка гребаных продавцов, а нас переместили прямо в центр этажа. Мы зарабатывали слишком много денег, чтобы прятаться в углу. Они хотели, чтобы мы были на виду.

Мне было грустно от того, что я потеряла место у окна, но хуже всего было то, что я потеряла место рядом с Биллом.

Чак затащил меня в кабинет, прежде чем я успела что-то сказать. Билли собирался уйти на полупенсию. Он собирался перестать котировать своп-бук по валютному курсу стерлинга. Он собирался просто сидеть в углу, делая крупные ставки на экономику Великобритании, а Снупи сидел рядом с ним и цитировал книгу.

Ублюдки. К тому моменту я уже целый год прикрывал Билла, все это время выкапывая себя из могилы, а теперь эти ублюдки отдали книгу Снупи, даже не предупредив меня. Ублюдки.

У них был план, который должен был меня успокоить. Если Снупи забирал книгу по стерлингам, то освобождалось место в книге по евро, где я работал с Джей Би. Они хотели, чтобы я был младшим евротрейдером. Я не хотел быть евротрейдером, я хотел быть стерлинговым трейдером. Да, я знаю, что это место - дерьмо, но это мое дерьмо. Я сказал об этом Чаку. Он поглаживал свой подбородок.

Я не разговаривал с Билли два дня. Я вообще ни с кем не разговаривал. Думаю, именно тогда я начал ломать ручки. Снупи котировал стерлинги и евро в течение двух дней, прежде чем Билли отвел меня в комнату и сказал, чтобы я перестал быть пиздой.

Так я стал младшим трейдером по евро.

Младший евротрейдер - хорошая работа. Единственным трейдером, который когда-либо зарабатывал сотню баксов за год, кроме Билла, был Хонго, и он сделал это потому, что был младшим евротрейдером. Возникает вопрос: если младший евротрейдер - это такая хорошая работа, то какого хрена ее дали мне?

Ответ заключается в том, что младший евротрейдер был чертовски занят.

Вот как это работает. Младший евротрейдер котирует только очень краткосрочные валютные свопы в евро, на один месяц или меньше. Старший трейдер получает все остальное. Краткосрочные валютные свопы - это низкий риск, низкая прибыль и низкий азарт. Но их чертовски много.

Как мы уже говорили, корпорации, пенсионные фонды и хедж-фонды используют валютные свопы для заимствования денег. Но валютные свопы - это прежде всего краткосрочные инструменты, в основном на один год или меньше, а компаниям нужно занимать деньги на более длительный срок. На самом деле это не проблема, потому что вы можете просто занять деньги на три месяца и возвращать их каждые три месяца. Некоторые компании предпочитают делать это ежеквартально, другие - раз в год или раз в полгода, а третьи - каждую неделю или даже каждый день. Если вы занимаете деньги на полгода, вам нужно совершить всего две сделки в год, но если вы занимаете эти деньги ежедневно, вам нужно совершить двести пятьдесят сделок в год (мы закрыты по праздникам и выходным). Поэтому у младшего евротрейдера очень много чертовой работы. Тот объем риска, который может занять у JB две или четыре сделки в год, у меня займет двести пятьдесят сделок в год. В итоге, без преувеличения, младший евротрейдер совершает больше сделок, чем все остальные трейдеры на столе вместе взятые. Если вы сможете удержаться, то сможете заработать много денег. Если вы сможете удержаться. И Снупи, и Хонго не зря отказались от книги.

Так я стал евродилером. Но я был там не для того, чтобы делать визитки. Я хотел стать лучшим трейдером в мире. И каков же был план?

Для начала мне пришлось сменить место. Новое место, которое мне досталось, было между Джей Би и Чаком. Я любил Джей Би и любил Чака. И до сих пор люблю. Но Джей-Би не переставал болтать со мной без умолку, а от Чака исходила атмосфера "общения с другими мирами", которая мешала мне работать. Я сказал Чаку, что мне нужен свой собственный младший и что я собираюсь сидеть с ним на одном конце стола.

Парень, которого я хотел, был Титзи Лаззари.

Настоящее имя Титци Лаццари было Фабрицио. Я называл его Титци, потому что он ненавидел это имя.

Тици появился на столе в 2009 году в качестве двадцатидвухлетнего летнего стажера в самом блестящем в мире серебристом костюме и отказался сбрить свою щетину, когда Чак потребовал этого. Я сразу понял, что хочу, чтобы он был моим младшим сотрудником.

Тици был щетинистым и жилистым как по телосложению, так и по характеру. У него был мышиный вид, хотя и не лишенный привлекательности, и он беспрестанно спорил со мной и Снупи.

Титзи обычно пил одинарный эспрессо. Снупи сказал ему, и не ошибся, что двойной эспрессо стоит на десять пенсов дороже. Титзи ответил, что знал об этом, но одинарный - это все, что он хотел. Снупи сказал ему, что если он любит одинарный эспрессо, то может купить двойной и налить половину в отдельную чашку, и таким образом получить два за 65 пенсов каждый, а не платить по 1,20 фунта за раз. Титзи признал, что это математика, но подтвердил, что для него достаточно и одного. Снупи был недоволен. По его словам, это не имело смысла, поскольку накануне он видел, как Тици выпил четыре порции эспрессо. "Да, - ответил Титзи, - но если я буду держать его на боку два часа, он ведь остынет, правда?" Снупи сказал, что он может разогреть его в микроволновке. Так они спорили целый час.

Со мной это была экономика. Мы постоянно спорили об экономике. Тици окончил Боккони. По сути, это просто LSE для итальянцев. Но если Тицци что-то подсказывало, Боккони еще не успел донести до нас главную мысль ЛШЭ: что экономические дипломы - это лотерейные билеты для работы в банковской сфере. Тици все еще заботился о теории, об идеях!

Вы только представьте! Бедный Титци. Никому не было дела до этого дерьма целых двадцать лет.

Так почему же мне нужен был этот вонючий итальянец в серебристом костюме, который постоянно переплачивал за кофе? По правде говоря, мне нравилось спорить с этим парнем. У меня в семье есть итальянцы, и мне всегда нравилось их подначивать. Что и говорить, это моя слабость. Мне нравилось, как он бесится из-за причин инфляции или срывается с места посреди футбольного матча, крича (наверное, правильно, если честно), что мы не годимся для того, чтобы полировать его ботинки.

Но это были не главные причины, по которым я хотел заполучить Титзи. Я хотел Титзи, потому что он был голосом улицы.

Я не говорю о задворках Неаполя. Тици больше походил на озеро Комо. Я говорю об Уолл-стрит.

Титци всегда считал, что рынок прав. Всегда. Точно так же, как он всегда считал, что правы учебники. Думаю, у него было какое-то глубоко запрятанное врожденное желание верить в некую высшую мудрость. Верить в то, что у тех, кто наверху, все под контролем. Благословите его, его отец, должно быть, был хорошим парнем.

Это было именно то, чего я хотел. Мне нужен был парень, который по утрам читает Financial Times, а потом весь день болтает по телефону с товарищами по бизнес-школе.

Сейчас я объясню вам, почему.

Когда я потерял эти восемь миллионов долларов, я кое-что понял. Нельзя стать лучшим в чем-либо, копируя других. Я не собирался стать лучше Билла, копируя Билла. И я не собирался стать лучше Шпенглера, копируя Шпенглера. В конечном итоге, когда дерьмо попало в вентилятор, досталось мне, и никому другому. Билли и Спенглер не пришли меня спасать. Вот что получается, когда копируешь людей. Тактика второго плана, навыки второго плана. Этого недостаточно.

Мне нужно было что-то свое.

И когда Билл выбил у меня из рук учебники и отправил их в корзину, я понял, в чем дело.

Видите ли, Билли был прав насчет этих учебников. Они были чушью. Учебники - это для детей. Если хочешь понять реальный мир, приходит время, когда нужно пойти и посмотреть на него. Это время пришло и для меня.

Богатый папа. Частная школа. Принстонское финансовое общество. Ситибанк.

Алгебра. Вычисление. Лагранжи. Доказательства.

Большинство из этих придурков на торговых площадках до сих пор живут в карманах своих отцов. Они верили всему, что читали, и впитывали каждое слово, которое им говорили. А почему бы им, блядь, не верить? За это всем платят. Вот почему Билли побеждал их из года в год.

Но когда Билли выбросил мои книги в мусорное ведро, в этом было что-то еще. Я видел это в его глазах.

Видите ли, когда мы зубрили алгебру в замках и выстраивались в очереди на мероприятия Финансового общества, маленький подросток Билли этим не занимался. Он сидел за стеклом в центре Йоркшира, где ни хрена не было, и раздавал пачки наличных. Он был кассиром. Кассиром.

У Билли никогда не было этих книг.

И тогда я это понял: Билли ревновал.

Сейчас я открою вам секрет торговли. Зарабатывать деньги в трейдинге - это не значит быть правым. А в том, чтобы быть правым, когда все ошибаются.

Билли был прав. Билли был прав из года в год, из года в год. Но когда же он заработал свои большие деньги? Он заработал деньги, когда случилось то, чего никто не предвидел, - когда рухнула мировая банковская система.

Когда люди ошибаются, их прогнозы неверны. Когда прогнозы людей неверны, неверны и их цены. А когда цены ошибаются, мы зарабатываем миллионы.

Причина, по которой Билли оказывался прав из года в год, когда все остальные были неправы, заключалась в том, что Билли знал, что экономика - это реальная вещь. Экономика - это люди, это дома, это предприятия, это кредиты. Всех нас учили видеть в ней цифры, и, кроме того, почти никто из трейдеров не знал ни одного небогатого человека, если не считать их чистых домов. Что они знали о реальном мире?

В этом было одно преимущество, которое мы с Билли имели перед ними. Нам не нужно было завязывать разговоры с уборщицами.

Но у меня было и кое-что другое, чего никогда не было у Билли. Билли знал, что его окружают идиоты. Но я был в университетах. Я ходил на курсы. Я заучивал книги. Я видел темное сердце идиотизма. Я знал его. Его ароматы. Его вкус.

Лучше всего торговать носом. Это пахнет глупостью.

А тогда, в начале 2011 года, здесь все провоняло.

В 2010 году произошло нечто такое, что я никак не мог выбросить из головы.

Процентные ставки оставались на нулевом уровне весь год.

Вероятно, для вас это ничего не значит. Вы видели, как процентные ставки оставались нулевыми в течение почти пятнадцати лет. Нулевые процентные ставки были для вас нормой.

Тогда они не были нормальными.

Более того, они не были предсказаны.

В начале 2010 года все думали, что процентные ставки в этом году снова пойдут вверх. В 2009 году все думали так же.

Но этого не произошло. Все ошибались, два года подряд.

Почему?

Ну, я читал учебники, как и Титци, и все остальные мудаки в розовых рубашках с Уолл-стрит. Позвольте мне рассказать вам историю, которую они рассказывают.

Процентные ставки контролируют экономику. Если вы контролируете процентные ставки, вы контролируете экономику. У нас это хорошо получается. У нас все под контролем.

Иногда люди теряют уверенность в себе и перестают тратить деньги. Когда люди перестают тратить деньги, предприятия теряют клиентов и выходят из бизнеса. Это значит, что люди теряют работу и тратят еще меньше денег. Это означает, что закрывается еще больше предприятий. Это может привести к стремительному росту безработицы и бедности. Это может привести к краху экономики. Именно это произошло во время Великой депрессии в 1930-х годах, которая в конечном итоге привела к фашизму в Европе и Второй мировой войне.

Это могло повториться в 2008 году, но не произошло, потому что мы взяли ситуацию под контроль. Мы знаем, как справиться с этой проблемой. Когда это происходит, мы снижаем процентные ставки. Снижение процентных ставок - это здорово, потому что оно делает сбережения менее привлекательными, а заимствования - дешевыми, поэтому люди и предприятия будут меньше сберегать, а больше занимать и тратить. Это прекрасно противодействует первопричине проблемы - люди перестают тратить деньги. Прилежно управляя процентными ставками, подкручивая их здесь и там, мы всегда можем достичь наилучшего оптимального результата для экономики. Лучшего из всех возможных миров.

В 2008 году экономисты были очень уверены в своей способности достичь этого. Предыдущие два десятилетия стали для экономистов золотым веком успеха, в течение которого они успешно

Победить инфляцию

Бум и спад

Достигнутый устойчивый экономический рост

Все благодаря чуду управления процентными ставками.

Учитывая общепризнанную замечательность этой стратегии, не удивляться тому, что, когда разразился масштабный (и непредвиденный) банковский кризис 2008 года, экономисты дружно кивнули головами в знак того, что правильным ответом будет снижение процентных ставок. Процентные ставки, соответственно, были сильно снижены. Если раньше центральные банкиры занимались такими вещами, как снижение процентных ставок с 5,75% до 5,5%, то теперь они внезапно снизили их с 5,5% до нуля. И это произошло во всем богатом мире.

Все были уверены, что все получится.

Не буду утомлять вас техническими деталями, но снижение процентных ставок - это печатание денег. Способ, которым центральный банк снижает процентные ставки, заключается в том, что он печатает хренову тучу денег, а затем выдает их банкам по супер-пупер дешевой цене.

Все были уверены, что все получится.

Степень уверенности в этом плане, вероятно, лучше всего выражает цитата Бена Бернанке, сказанная примерно в то же время. Бен Бернанке (бывший Принстон, бывший Гарвард, бывший Массачусетский технологический институт) был в то время главой Федеральной резервной системы США, на бумаге самым влиятельным и самым умным экономистом в мире. Вот что он сказал:

"Правительство США обладает технологией, называемой печатным станком, которая позволяет ему выпускать столько долларов, сколько оно пожелает, практически без затрат... При бумажно-денежной системе решительное правительство всегда может увеличить расходы".

Все были уверены, что все получится.

Это не сработало.

Вот почему я хотел сидеть рядом с Тици Лаццари. Я хотел сидеть рядом с Титци Лаззари, потому что Титци был неправ.

ОК. Речь идет не о Тицци Лаццари лично, а обо всем рынке. К началу 2011 года мне стало ясно, что рынок ошибается. Не только рынок, но и экономисты, университеты, гребаный Комитет по монетарной политике Банка Англии, мудаки в новостях, все это гребаное дерьмо.

Эти ублюдки ошибались во всем. Во всем, блядь, с того самого дня, как я появился. Когда я появился, все думали, что эти мудаки в розовых рубашках на шаг ниже Бога. Затем эти парни взорвали мир, используя только математику, идиотизм и высокомерие. После этого все экономисты мира потратили два с половиной года, постоянно предсказывая восстановление, которого так и не произошло. Однажды я сел и просмотрел несколько исторических прогнозов процентных ставок. Каждый из них был завышен на целую милю. Они ошибались во всем. Мы ошибались во всем.

Мне нужно было знать, почему.

Вот почему мне понадобился Титци. Мне нужно было измерить расстояние между реальной экономикой и университетами, между реальным миром и рынками. Поэтому мне нужен был кто-то рядом со мной, кто только что закончил университет и был полностью подключен к матрице. Кто-то, кто знал все экономические теории, кто читал все деловые газеты. Кто-то, чьи друзья все только что закончили бизнес-школу, и чей отец посылал ему сообщения с просьбой дать советы по торговле акциями с яхты. Кто-то, чей серебристый костюм был до отказа накачан "Кул-Эйдом".

Да, мне нужен был Титци. Мне нужен был Титци, потому что он был неправ.

2

Так почему же люди не тратили деньги? В 2009, в 2010, в 2011?

Титци рассматривал это как кризис доверия. 2008 год стал большим потрясением для системы. Потребитель был сильно потрясен. Теперь, к началу 2011 года, уверенность возвращается, прошло более двух лет, люди снова готовы тратить деньги.

Это мнение, я думаю.

Что думает Билл?

Банковская система оказалась в жопе. Людей наебали. Люди потеряли свои дома и работу. Но теперь эти дома принадлежат новым людям, безработица снижается, а инфляция растет. Теперь, когда банковская система восстановлена, возвращение экономики и процентных ставок - лишь вопрос времени.

Это мнение, я думаю.

Что думал Антонио Манчини, богатый профессор макроэкономики из Оксфорда в змеиной шкуре, когда я спросил его об этом семь лет спустя, в 2018 году? "Мы всегда знали, что ставки останутся на нуле! Люди испытали шок от своих потребительско-сберегательных предпочтений!"

Ну... Это мнение, я думаю.

У Джей Би была поговорка о мнениях. "Мнения - как задницы. У каждого оно свое".

Я спросил Гарри Самбхи. Гарри был еще совсем ребенком. У Гарри были дырки на ботинках, и он перепрыгивал через барьеры в метро, чтобы сэкономить. Поэтому он не тратил деньги. Я спросил Асада. Асад сказал, что его мама продала семейный дом, чтобы содержать его и сестер, и теперь он спит на диване, чтобы попытаться накопить на депозит. Вот почему они не тратили деньги. Я спросил Эйдана. Мама Эйдана потеряла работу и не смогла получить новую ставку по ипотеке. Теперь ежемесячные платежи были непомерно высоки, и Эйдану приходилось платить их самому. Вот почему они не тратили деньги.

Они теряли свои дома. Я даже не заметил.

Мнения - это как задницы, я думаю. У каждого оно свое.

Однажды днем в феврале я сидел за столом и пробовал ее на Titz.

"Титци. Как ты думаешь, причина того, что никто не тратит деньги, в том, что ни у кого нет денег?"

"Что ты несешь, чудак? Как может быть, что ни у кого нет денег?"

У него глубокий итальянский акцент. "Geeza" - это новое слово, которое он недавно выучил и пробует его на практике.

"Ну, знаешь, я спрашивал людей, и они только и говорили. "У меня нет ни хрена денег". "

"У меня нет ни хрена денег". "Титци пытается копировать мой акцент, но получается еще более итальянский. "Да ладно, чувак. Это денежная система. Не может быть, чтобы ни у кого не было денег. Все должно складываться". Он пытается наклониться, чтобы поднять с пола газету, пока его ноги лежат на столе, и чуть не падает со стула.

Сразу после этого Citibank снимает огромное поместье в сельской местности где-то за Лондоном и приглашает всех мировых трейдеров на конференцию и пирушку. Там присутствует Слизняк, и я понимаю, почему его называют Слизняком. Лягушка там, и я понимаю, почему они называют его Лягушкой.

Большой босс, босс Слизня, произносит большую речь, в которой приказывает нам всем рисковать гораздо больше, гораздо больше.

"Если вы с удовольствием рискуете одним миллионом долларов, то почему бы вам не рискнуть десятью!"

Они выдают нам всем армейские бейсболки с надписью "Go Big or Go Home".

Я не остался на вечеринку. Я надел кепку, забрался в свой маленький Peugeot 106 и поехал на нем до самого дома.

Вернувшись к столу, все сделали огромные ставки, как и велел им Большой Босс. Большие ставки на выздоровление. Билли был в игре, Снупи был в игре, Джей-Би был в игре, Чак был в игре. Черт, даже Хонго был в игре, а он никогда ни на что не ставил. Этим занимался не только отдел STIRT, этим занимались все. Столы спотов, опционов, развивающихся рынков. Я все же подождал. Мне не нравился запах. Меня не было, значит, не было и Титци.

На следующей неделе меня вызвали на совещание. Раньше раз в две недели собирались все руководители разных отделов на этаже. Когда боссом был Калеб, мне приходилось ходить на каждое собрание и разносить сэндвичи. Когда пришел Чак, я никогда не говорил ему о собрании и просто продолжал ходить сам. Не знаю почему, я думала, что когда-нибудь это может пригодиться.

На той неделе совещание проводил один из единственных экономистов во всем банке, которого я действительно уважал. Он был из кредитного отдела, и я помнил его по своей стажировке. Его звали Тимоти Принс.

У Тимоти была целая куча диаграмм. Он просматривал их по одной. На каждой из них было указано финансовое положение одной страны. Италия. Испания. Греции. Португалии. Ирландии. А также Великобритания, США, Япония.

Все они были вариациями одной и той же истории. Все эти правительства из года в год тратили больше, чем получали, и их долги росли. Если бы ситуация продолжала развиваться в том же направлении, процентные ставки по их долгам начали бы расти. Люди перестанут давать им кредиты, и им придется продавать свои активы. Это было бы плохо.

Я собрал все остатки сэндвичей в коричневый бумажный пакет и отнес их к столу.

Я не мог выбросить это из головы. Не крах западных государств всеобщего благосостояния, нет, это меня не слишком волновало. Что я не мог выбросить из головы, так это чувство сходства. Все было одинаково. Правительство Испании, правительство Америки, правительство Японии. Ситуация была такой же, как у мамы Асада, такой же, как у мамы Эйдана. Расходы превышают доходы. Потеря возможности занимать деньги. Все больше и больше доходов уходит на обслуживание долга. Потеря активов. Ситуация была одинаковой. Не только Гарри с дырками на ботинках, но и весь мир.

Но это натолкнулось на экономику, мудрость Титци. У нас денежная система. Все всегда должно быть в равновесии. Для каждого, кто в долгу, есть тот, кто в кредите. На каждого, кто теряет деньги, найдется тот, кто их получает. Вся система устроена так, чтобы быть в равновесии. Но не только это, а как же дома? А как же фондовый рынок, который все рос и рос? Эти активы не исчезали. Но если они не принадлежали нам, если они не принадлежали людям, а правительствам... Тогда кому они принадлежали?

И вот тогда, думаю, в окружении миллионеров и сэндвичей меня осенило.

Я посмотрел налево от себя. Розовая рубашка, розовая рубашка, белая, небесно-голубая. Я посмотрел направо от себя. Белая рубашка, белая рубашка, розовая, ох, полоски, нечасто такое встретишь в наше время. Там, в строке, вшитой в воротник, четыре буквы: "A.I.E.Q.". Чья, блядь, фамилия начинается на Q?

Миллионеры. Каждый из них.

И я тоже. А что насчет меня? Я бы уже давно стал миллионером.

Это были мы. Это были мы, не так ли? Мы были балансом. Мы были мальчиками, которые станут богаче своих отцов, в мире детей, которые будут бедными. Именно у нас росли банковские счета, которые уравновешивали долг Италии. Именно мы получали проценты по ипотеке мамы Эйдана, которые теперь должен был выплачивать сам Эйдан. И нашим детям. Может быть, моим детям. Возможно, им будет принадлежать дом, который продала мама Асада. А рента от этого дома и проценты от итальянского правительства: может быть, наши дети смогут одолжить их собственным детям Асада, и тогда мы будем владеть и домами, и долгом. И все это будет расти, так действует сложный процент. Мы бы использовали деньги от активов, чтобы купить остальные активы. Вы бы продавали нам свои активы, чтобы выплатить ипотеку, заплатить за квартиру. Чтобы платить нам. Вот так бы все и шло. Становилось бы все хуже и хуже. Она бы росла, выходила из-под контроля. Это не был кризис доверия. Это не был кризис банковской системы. Это не был "экзогенный шок в предпочтениях потребления-сбережений". Это было неравенство. Неравенство, которое росло и росло, и становилось все хуже и хуже, пока не стало доминировать и убивать экономику, которая его содержала. Оно не было временным, оно было неизбежным. Это был конец экономики. Это был рак.

И я знал, что это значит.

Это означало, что мне придется покупать зеленые евродоллары.

Зеленый евродоллар - это ставка. Хорошая, чистая ставка на то, какими будут американские процентные ставки через два с половиной года. Никакой сложной ерунды типа "одолжить одной валюте другую", которую вы получаете в валютных свопах. Не нужно каждый день занимать деньги обратно. Сейчас мы говорим о чистой ставке. О казино. Нам это нравилось. Билли нравилось, Снупи нравилось, мне нравилось.

В наши обязанности не входило делать ставки. Мы должны были предоставлять клиентам валютные свопы. Но нам дали доступ к таким продуктам, как евродоллары (и их эквиваленты во всех других валютах), чтобы мы могли "хеджировать свои риски". Мы хеджировали чертову уйму рисков, зачастую тех, которых у нас не было. Мне предстояло хеджирование всей моей жизни.

В тот момент я понял, почему мы все ошибались. Мы диагностировали неизлечимый рак как серию сезонных простуд. Мы думали, что банковская система сломана, но ее можно починить. Мы думали, что доверие рухнуло, но восстановится. Но на самом деле происходило то, что богатство среднего класса - обычных, трудолюбивых семей, таких как семьи Эйдана и Асада, а также почти всех крупнейших правительств мира - высасывалось из них и переходило в руки богачей. Обычные семьи теряли свои активы и влезали в долги. Так же поступали и правительства. По мере того как обычные семьи и правительства становились беднее, а богатые - богаче, это увеличивало потоки процентов, ренты и прибыли от среднего класса к богатым, усугубляя проблему. Проблема не решится сама собой. Более того, она ускорится и усугубится. Причина, по которой экономисты не поняли этого, заключается в том, что почти никто из экономистов не смотрит в своих моделях на то, как распределяется богатство. Они тратят десять лет на заучивание моделей "представительного агента" - моделей, в которых вся экономика рассматривается как один-единственный "средний" или "представительный" человек. В результате для них экономика - это только средние показатели, агрегаты. Они игнорируют распределение. Для них оно - не более чем второстепенная задача. Моралистическая витрина. Наконец-то моя степень оказалась хоть для чего-то полезной. Он показал мне, как именно все ошибались.

Если я был прав, это было очень важно. Это означало, что рынки были ужасно, ужасно неправильно оценены. Восстановление никогда не произойдет, и нормализация процентных ставок никогда не случится. На тот момент, в начале 2011 года, рынки прогнозировали почти 6 полных повышений ставок по 0,25 % от ФРС США только в течение следующих двенадцати месяцев. Они ошибались. Все ошибались. Эти повышения ставок не произойдут. Они никогда не произойдут. Я смогу делать деньги на этом год за годом, год за годом, по мере того как прогнозы по процентным ставкам будут откладываться все дальше и дальше. Эти идиоты даже не смотрели на неравенство. Пройдет не менее десяти лет, прежде чем они поймут это.

Была альтернатива "зеленым" евродолларам. Я мог делать ставки с помощью чего-то под названием "OIS". Евродоллары торговались машинным способом, и вам приходилось возиться с ними, тогда как с OIS вы могли попросить другой банк назначить вам цену для одной массивной сделки, и вы могли сделать все одним махом. Кроме того, угадайте, кто брокер долларовых OIS? Правильно, Гарри Самбхи. Я хотел, чтобы Гарри увидел.

Я нажал на кнопку Гарри. Я никогда раньше не торговал через Гарри. Я попросил его дать мне цену на 700 миллионов долларов однолетних OIS, начиная с весны следующего, 2012 года. Это была крупная сделка, особенно для меня, поскольку я официально не торговал долларами. Гарри был шокирован. Думаю, он решил, что я делаю ему одолжение. Он пошел и нашел для меня цену в Deutsche Bank, и я ее озвучил. Это было здорово. Все остальные ублюдки на столе ставили на восстановление, а теперь я ставил против них. Посмотрим, кто окажется прав. Я или все. Да, мне это нравилось. Пора играть с большими мальчиками. Игра началась.

Затем произошло землетрясение.

Как бы вы себя чувствовали, если бы случилось землетрясение и погибло двадцать тысяч человек, а вы заработали бы одиннадцать миллионов долларов?

Это пятьсот пятьдесят долларов на человека.

Я не знал, что будет землетрясение. Я не гребаный фокусник.

Когда я сел за свой стол, у меня были сотни писем. Одно из них было от отдела макроэкономики Citi. Оно гласило: "Мы ожидаем, что землетрясение окажет положительное влияние на рост ВВП Японии в 2011 году".

Я открыл свой стол, достал синюю шариковую ручку, спокойно разломил ее пополам и бросил обе половинки в мусорное ведро. Я взял вторую ручку и сделал то же самое. Затем я подошел к шкафу с канцелярскими принадлежностями, чтобы взять еще ручек.

Младший сотрудник токийского отдела прислал Титзи видео, на котором наш трейдер из токийской STIRT Хиса Ватанабе запечатлен на торговой площадке во время землетрясения. Он скрючился под столом, ухватившись за что-то, но его маленькая голова в желтой каске все время высовывалась, и он пытался схватить мышь и начать торговать, в то время как Токио дико раскачивался за окнами на заднем плане.

Тици переслал видео на стол, но никто не нашел его смешным. А знаете, почему им не показалось это смешным? Потому что из-за землетрясений снижаются процентные ставки.

Странно, не правда ли? Вы тратите три года своей жизни на изучение экономики, а потом еще три - на торговлю ею. Вы просыпаетесь в пять утра и читаете сотню электронных писем. Каждый день. Вы нанимаете парня, только что окончившего университет, чтобы он без остановки рассказывал вам об экономической теории. В конце концов вам приходит в голову грандиозная идея, и вы ставите на нее свою задницу. Затем вы зарабатываете 2,5 миллиона долларов за один день из-за землетрясения, и двадцать тысяч человек погибают, а все люди, с которыми вы были близки, люди, с которыми вы проводили каждый день своей жизни, люди, которые научили вас торговать, люди, которые научили вас всему, - все они разбиты.

Что это значит?

Титци продолжал смотреть на меня так, будто я был чертовым гением, будто я знал, что землетрясение произойдет. Как будто я его вызвал или что-то в этом роде.

Билли, конечно, потерял больше всех, потому что Билли был самым крупным. Думаю, он потерял 5 или 6 миллионов долларов. Ему было что терять. Снупи потерял 1,5 или 2. Для него это было много. Практически весь его PnL за год. Джей Би пытался держаться и бороться, но в итоге потерял почти 4. Это вывело его в минус. Хонго сразу же выбыл из игры и потерял всего $500K. Чак - своего рода тефлоновый Будда, и он почти ничего не потерял. Я не знаю, как он это делает, иногда я даже не уверен, что он действительно существует. Я ничего не говорил. Просто ждал и наблюдал, ломая ручки.

Произошла ядерная катастрофа. Вы, наверное, знаете об этом. Из префектуры Фукусима эвакуировали 154 000 человек, и люди думали, что атомная станция может взорваться. Это было хорошо для моей должности. На три с половиной миллиона долларов. На четыре с половиной миллиона долларов.

Через неделю у меня было уже шесть миллионов, и Джей Би совершенно задыхался. На это было тяжело смотреть. Тогда я сделал нечто немного безумное, чего, будучи трейдером, я бы, наверное, не сделал в наше время.

На этаже за столом рядом с нашим сидел парень из отдела продаж. Он мне нравился. Он был приятным парнем, но не самым умным. Чисто выбритый, хорошо воспитанный англичанин лет сорока. Его звали Стэнли Палмер. Однажды, в разгар ядерной паники, Стэнли Палмер сошел с ума. Он встал в 11 часов утра посреди торгового зала и закричал: "Ядерные стержни раскрыты!!!"

Эти слова эхом разнеслись по парте, а младшеклассники громко повторяли их за своими партами. Тици встал рядом со мной и закричал: "Стержни НУКЕ ОБНАРУЖЕНЫ!!!", закрыв рот руками.

Люди бежали обратно на свои места и кричали на своих брокеров и друг на друга. Стэнли все еще стоял и повторял слова: "Ядерные стержни раскрыты!!! ЯДЕРНЫЕ СТЕРЖНИ РАСКРЫТЫ!!!!".

Тици вторил ему, как клоун.

Я сказал Титци, чтобы он заткнулся.

Тици широко раскинул руки и пожал плечами, как будто это я был сумасшедшим.

"Титзи, что это за ядерный стержень?"

Титци сделал то, что итальянцы делают руками.

Я обернулся к Стэнли, он все еще кричал и кричал.

Что я знаю о Стэнли? Я был уверен, что он окончил Оксфорд. Что он изучал? Историю? Или классику? А может, это был факультет педагогики?

"Титзи, не может быть. Не может быть, чтобы Стэнли знал, что такое ядерный стержень".

Титци не слушал. Он был погружен в свои экраны. Джей-Би кричал по линиям брокера. Он наконец-то перестал выходить из своей позиции.

Я снял трубку тяжелого коричневого телефона и нажал кнопку вызова своего евродолларового брокера. Я прикрыл рот рукой и продал чертову тонну евродолларовых фьючерсов. Это перевернуло всю мою позицию. Я больше не ставил на катастрофу, я ставил на рост ставок.

Вы не должны так поступать. Не стоит менять всю свою позицию из-за чувства, из-за прихоти. Не стоит играть в Бога, вы не непобедимы. Но что я вам скажу? Мне было двадцать четыре года, и я сделал это.

Атомная станция не взорвалась. Слава Богу.

На обратном пути я заработал еще пять миллионов.

Лучше всего торговать носом. Это пахнет глупостью.

3

ПОСЛЕ ЭТОГО ВСЕ БЫЛИ В ПОЛНОЙ ЗАДНИЦЕ. Все выбыли из своих позиций. Джей-Би выбыл в самый неподходящий момент, на самом пике бойни, в тот самый момент, когда я собирался идти в другую сторону.

Когда все успокоились, я зафиксировал прибыль по всем евродолларам, вернувшись к прогнозированию катастрофы. Может, ядерного взрыва в 2011 году и не было, но взрыв должен был произойти. Я чувствовал его запах. К середине апреля я поднялся более чем на 11 миллионов долларов. В целом по компании рост составил менее десяти. JB была в минусе на 1,7.

Быть в красной зоне не очень весело. Это не весело для всех, но для Джей Би это точно было не весело.

Джей Би был представителем другого поколения. Он был хорошим человеком: спортсменом, болтуном, обаяшкой. Он стал бы юристом, если бы не бросил Оксфорд. Но он не любил ни цифр, ни деталей. Земля ушла у него из-под ног.

В 2011 году Европа потерпела крах. Сначала это была Греция. Затем Испания, а потом Италия, Португалия, Ирландия. Все падало как домино, как и предсказывал принц. Никто не покупал облигации ни одного из этих правительств, никто не давал им в долг. Это было хорошо для меня. Я заработал кучу денег.

Кто дает деньги в долг правительствам стран? В основном это банки самих стран. В конечном счете, это вы, если вы являетесь вкладчиком банка. Банк берет ваши вклады и предоставляет их правительствам. Это совершенно нормально, потому что до 2011 года экономисты считали кредитование правительств "безрисковым".

Они ошиблись.

Почему кредитование правительств является безрисковым? Теоретически, потому что правительства имеют возможность в случае крайней необходимости печатать свои собственные деньги. Если у них возникнут большие проблемы, и они задолжают вам много денег, они могут напечатать деньги и использовать их, чтобы расплатиться с вами.

Проблема в том, что Италия не может этого сделать. Не может и Испания. Не может Греция. Не может и Португалия. Следствием создания евро стало то, что европейские страны потеряли юридическую возможность печатать собственные деньги. Никто особо не переживал по этому поводу, потому что эти страны всегда считались супернадежными кредиторами. Пока не стали таковыми.

В 2011 году, когда люди поняли, что эти страны обанкротились, быстро возникли вопросы о том, не обанкротились ли и банки, которые давали им кредиты и которым их правительства должны были огромные суммы денег. Это произошло менее чем через три года после кризиса Lehman. Никто не хотел, чтобы банки больше не банкротились. Европейский центральный банк был вынужден действовать.

Дальнейшие действия ЕЦБ были крайне нетрадиционными. Они предложили всем европейским банкам неограниченные кредиты под 1% годовых.

Центральные банки обычно работают не так. Установление процентной ставки - важное дело для центральных банков; они любят вникать в детали до микроскопических размеров. Обычно они внимательно следят за процентными ставками, по которым банки предоставляют друг другу кредиты. Если ставки были слишком высокими, они вбрасывали в систему немного дешевых денег, чтобы снизить ставку. Если ставки были слишком низкими, они делали обратное: давали в долг меньше денег или забирали их обратно, повышая рыночную ставку. Таким образом, центральные банки контролировали процентные ставки, манипулируя количеством кредитов в системе. Если вы контролируете количество, вы можете контролировать цену. Точно так же, как айфоны и кроссовки Nike.

Но когда вы предлагаете неограниченные кредиты, вы уже не можете контролировать количество. А если вы не контролируете количество, то вы не контролируете и цену. ЕЦБ, видимо, посчитал, что должен был сделать это, чтобы гарантировать, что ни один банк не разорится, но в результате на рынках началось безумие.

Глупая игра, разыгранная между ЕЦБ и коммерческими банками. ЕЦБ предлагал неограниченные кредиты под 1% на так называемых "аукционах" - хотя на самом деле это были не аукционы, поскольку каждый получал ровно столько, сколько просил, без ограничений. Как только стало ясно, что греческое правительство идет ко дну, банки бросились на аукционы, чтобы предложить кредиты. Они заняли так много, что в систему хлынул поток денег, и европейские процентные ставки рухнули до нуля, а в некоторые дни даже ниже нуля, на целый процентный пункт ниже "официальной" процентной ставки ЕЦБ в 1 %, которая и составляла стоимость кредитов. Видя, что процентные ставки рухнули до нуля, на следующем аукционе почти никто не участвовал в торгах по кредитам ЕЦБ. Это привело к огромной нехватке денег на рынке, и ставки взлетели до уровня выше 2 %. Так происходило каждую неделю: каждый банк пытался выяснить, сколько денег займут другие банки. Если вы знали, что все будут занимать, вы старались не занимать сами, ожидая появления на рынке дешевых денег. Если вы думали, что другие банки не будут брать в долг, вы вкладывали столько наличных, сколько могли. Каждый пытался сделать то, чего не делали другие. В итоге получилась сплошная бойня.

Иногда за неделю проводилось несколько аукционов. Невозможно было предугадать, какой будет процентная ставка в тот или иной день. Она могла быть любой - от ниже 0% до выше 2%. Она могла дико колебаться между этими двумя крайностями несколько дней подряд. Честно говоря, я понятия не имел, что происходит. Но это было нормально, потому что у меня был Титзи. Титци отслеживал это дерьмо, как ищейка, весь день, каждый божий день.

У Джей Би не было Титзи. У Джей Би не было ничего. К тому времени Джей-Би уже стал стариком. Процентные ставки никогда не были такими. В его времена Центральный банк устанавливал их раз в месяц, а потом они оставались там, где были. Все наши системы оценки и ценообразования были рассчитаны на такой мир. Джей Би не мог приспособиться. Моя работа заключалась только в том, чтобы устанавливать цены на первый месяц - это примерно двадцать шесть или двадцать семь рабочих дней. Это было возможно только с помощью Titzy, которая постоянно обновляла цены каждый день вручную. Другого способа сделать это не было. Джей-Би предстояло разобраться со следующими двадцатью тремя месяцами. То есть около шестисот дней. Он был не в своей тарелке.

Он разорялся день за днем. Его цены были неправильными, и я знал, что они неправильные. Саймона Чанга, трейдера HSBC, тоже повысили до евро, и он каждый день звонил мне в чат IB и спрашивал, почему я показываю неправильные цены.

"Это не я", - набираю я. "Это Джей Би".

"Какого хрена Джей-Би показывает неправильные цены? Его же сейчас завалят. Почему бы тебе не сказать ему!"

Хороший вопрос. Почему я ему не сказала?

-

Знаете что, по правде говоря, мне это никогда не приходило в голову. Не знаю почему, может, я просто такой человек.

Джей Би бился. Он боролся за воздух. Он терял деньги день за днем. Я убивал его. Я снимал сливки. Я делал деньги на всех ценах Титзи, и моя катастрофическая позиция просто вливала деньги каждый раз, когда я выходил на пол. Джей Би ни разу не обернулся и не спросил меня, почему.

Правда в том, что его там почти не было.

Последние несколько лет были хороши для Джей Би. Они были хороши для всех, кто работал за этим столом. Все заработали много денег. И я тоже. Джей-Би сделал свою долю в жизни мечты. Возможно, он сделал и вашу долю.

Джей Би купил ряд роскошных квартир с видом на Темзу. Одна из секретарш забеременела от него. Она должна была родить ему первого ребенка.

Теперь он часто выходил из-за стола. Он уходил на длинные брокерские обеды. Когда он возвращался, то был весь ярко-красный, а потом размазывал себя по рынку, как жуков по ветровому стеклу. На это было больно смотреть.

Я сказал Снупи, что волнуюсь.

"Не беспокойся о Джей-Би, - с улыбкой сказал Снупи. "Он самый богатый человек из всех, кого я знаю".

Так что все идет своим чередом, я думаю. Так и есть.

Когда Джей Би был вне стола, мне приходилось его прикрывать. Он был вне стола чаще, чем на нем. Моя книга, помните, книга по евро с коротким сроком погашения, была самой загруженной на столе, даже до того, как рынок евро сошел с ума. Теперь же он превратился в безостановочные, маниакальные американские горки, и я выполнял больше половины работы Джей Би. Это было очень напряженно.

Но что делать? Что еще вы можете делать? Работать. Когда Европа рухнула, мой PnL взорвался, и в июне я заработал 22 миллиона долларов. К тому времени я был лучшим трейдером на всем этаже, причем с большим отрывом. Это был мой звездный час, я убивал его, и я не собирался позволять никакому алкоголику из Квинсленда встать у меня на пути.

Я делал свою работу и делал работу Джей Би. Я каждый день приходил на работу рано утром и заставлял Тици тоже приходить рано. Я сразу же спрыгивал с велосипеда на торговую площадку. Я погрузился в экраны, динамики, гарнитуры, звуковые сигналы и звонки, и вскоре я уже доминировал на рынке. Я торговал более чем на полтриллиона евро каждый день. Я не знаю, как эти вещи оцениваются в мировом масштабе, но, наверное, это сделало меня одним из крупнейших трейдеров в мире. На этом рынке не было другого способа торговать, это было безумие.

Я стал забывать переодеваться в велосипедную одежду, и вскоре мне стало все равно. Я даже перестал брать с собой в офис рабочую одежду. Я стал носить серую толстовку, черные перчатки без пальцев и старые, выцветшие Onitsuka Tigers каждый день. Я настроил звуковые оповещения, чтобы компьютер предупреждал меня о тех или иных событиях. Моя станция превратилась в буйство шума, и она издавала громкие звуки "Ка-Цинга" всякий раз, когда мой PnL переваливал за полмиллиона долларов. Их становилось очень много. В дни крупных выигрышей, во второй половине дня, когда торговля затихала, я врубал из колонок регги на максимальную громкость, и мы с Титзи, положив ноги на столы, пили эспрессо по два за раз и отрывались по полной. Ликвидатор", "Возвращение Джанго", 54-46. Я был трейдером номер один во всем этом месте, королем торгового зала, а Титзи - моей правой рукой. Сам Титзи, конечно, ничего не зарабатывал, но он был еще ребенком и был счастлив, что его взяли в компанию. Черт, что я имею в виду, когда говорю, что он был ребенком? Титци старше меня. Нам обоим было по двадцать четыре. Я вернулся домой и каждую ночь мечтал о рынках.

"Кто-нибудь когда-нибудь называл вас... высокомерным?"

Джей Би только что вернулся из ванной. Джей-Би всегда хотел трамбовать, когда возвращался из ванной.

Я почти сыт по горло дерьмом Джей-Би. Его никогда нет на месте, он делает неправильные цены, теряя деньги день за днем. То, что ему удается заработать, он отдает брокерам, а теперь хочет назвать меня чертовски высокомерным.

Я не смотрела на него. Я чувствовал, как его глаза прожигают мою левую щеку, но я просто смотрел вперед, держа руку на мышке. На мне была моя маленькая Bluetooth-гарнитура, и я сдвинул левый наушник с уха в знак уважения.

"Нет. Никогда. Никто и никогда".

"Что ж. Должен сказать, что меня это очень удивляет. Вам не кажется, что это довольно самонадеянно?"

Я достал из ящика синюю шариковую ручку и несколько раз постучал ее кончиком по пластиковому столу. Я подумал, не сломать ли ее пополам, но решил этого не делать. Я положила ее и повернулась к Джей Би.

"Джей-Би, когда ты уже выйдешь из красных?"

Наши лица находились менее чем в футе друг от друга. Лопнувшие кровеносные сосуды его носа распространялись по лицу, как болезнь, и я вдруг вспомнил, как сильно этот человек помог мне, и мне стало стыдно за то, что я сказал то, что сказал. Но я не показал этого на своем лице.

"Не беспокойся об этом. Я делал это раньше и сделаю снова. Я знаю, что делаю".

"Что за сделка? Давай, Джей Би. Что за сделка?"

Джей-Би смотрел в мои глаза, а я - в его. Теперь наши лица были еще ближе, почти соприкасались, и я слышала его медленное, размеренное дыхание. Я заметила, какие голубые у него глаза - бледная голубизна глаз старика, которые много лет проникали в мир своей голубизной. Наступила долгая пауза. Я не был уверен, читает ли он меня или размышляет. Я не был уверен, читаю ли я его.

"Акции".

"Акции?"

"Акции", - решительно повторил Джей Би.

"Акции - это торговля?"

"Акции. Они слишком высоки".

"Что значит "акции слишком высоки"?

"Посмотрите на них! Они слишком высоки! Они почти не падают, а экономика катится к чертям! Они должны упасть".

Я отвернулась от Джей Би, снова взяла ручку и постучала ею по голому столу около двадцати раз.

"Джей-Би, ты не понимаешь, да? Так не бывает. Акции никогда не падают. Акции только растут. Когда экономика в порядке, акции растут, а когда экономика в дерьме, они печатают столько денег, что акции растут еще больше. То же самое с долбаными домами. Все растет. Держатели активов никогда не проигрывают. Богатые никогда не проигрывают. Богатые только выигрывают. Покупайте гребаные акции, приятель. Они взлетят на Луну. И ты будешь в полном порядке, приятель. Не волнуйся".

И я пошел и купил четыре порции эспрессо.

Признаюсь честно. Когда Джей-Би ушел со стола, и я указывал его цены, как и свои собственные, я не прилагал к его ценам столько же усилий, сколько к своим. Его цены попали в его книгу и в его PnL. Мои цены - в моей книге и в моих. У меня были свои приоритеты. Мне жаль, но это так.

Джей Би знал это. Это должно было взорваться.

Вы, наверное, помните, что, как маркет-мейкеры, мы берем спред. Скажем, реальная цена - 71. Я котирую 70-72, вы покупаете по 72, я ищу того, кто продаст мне по 71, и все. Вы купили то, что хотели, я получил свою прибыль. Все довольны.

Проблема в том, что реальной цены не существует. Или, возможно, правильнее сказать, что она постоянно движется. А что будет, если она движется, а вы этого не заметили?

Допустим, сейчас 74 года. Какая-то хрень случилась, когда я писал. Морли еще не перевел цену на экране, потому что занят и это только что произошло. Вы звоните мне и спрашиваете цену. Я смотрю на экран, а там 70-72. Я говорю вам 70-72. Вы поднимаете мне цену 72, а я хочу купить сейчас по 71.

Я спрашиваю у Морли цену, и он называет 73-75,5.

Черт.

Теперь я не могу выйти из нее, не понеся убытки в размере 3,5.

Передайте Морли, что я заплачу 73.

"Слишком поздно. Кто-то другой уже делает ставку 74".

"Ладно, черт с ним, у вас еще есть предложение 75,5? Скажи им, что я заплачу 75".

Две минуты тишины.

"Извини, приятель, 75,5 больше нет. Лучшее, что у меня есть сейчас - 77".

Видите ли, работать на рынке не так-то просто. Приходится долго и упорно думать о том, когда именно выходить из себя.

Джей-Би не работал. Он пил бог знает где, наливая себе пиво, саке, сырую рыбу и бог знает что еще.

Кто-то позвонил мне по поводу цены на JB, и я был очень занят. Чем я был занят? Не знаю. Может быть, решал, что приготовить на ужин в тот вечер. Я пытался довести до совершенства свою утку с апельсинами.

Быстро отложите поваренную книгу в сторону, поднимите экран с ценами. Спросите брокера:

"Где три месяца?"

"34-37."

34-37, да, звучит примерно так, повторите это продавцу.

"34-37."

"37 мин, 2 ярда".

В динамике раздается короткий треск радиоприемника, когда продавец кладет трубку.

Два ярда. Это довольно много. Наверное, нам стоит сразу же покрыть часть. Переключите переключатель на брокера.

"Марко. Ты все еще там через три месяца?"

"Все еще там. 34-37."

"Мой. Один ярд".

Треск. Две с половиной минуты тишины. Вы наблюдаете за экранами цен на компьютере и видите, что они корректируются. 35-38. 36-39. Чертов Марко, у него никогда не было предложения по 37. Гребаное дерьмо.

"Марко, где мои гребаные три месяца".

"Дружище, мне очень жаль, что она пропала, лучшее, что у меня есть, это 39".

"Блядь! Какого хрена ты мне тогда сказал, что у тебя 37!?"

"Дружище, у меня все было, все было, но меня, блядь, подвели".

К черту его, у него ее никогда не было. Я сразу понял, что его нет.

Я обновил PnL Джей Би. Он потерял 100 тысяч. Он только-только смог вернуться в черный список. Этого было бы достаточно, чтобы он снова оказался в минусе. Я наклонился к Титзи.

"Тици!"

"Хмф!?"

Титзи ел лазанью из картонной коробки пластиковой вилкой.

"Титзи, я получил хит за три месяца для JB, и он уже охренел. Он опустился на 100. Что нам делать?"

"О, черт, он только что поднялся выше нуля. Можете прикрыть?"

"Если мы покроем его сейчас, он потеряет две сотни и снова окажется в минусе. Что скажете?"

"Ты должна написать ему".

Я написала сообщение Джей Би.

"Вы попали под удар за три месяца. Он упал на 100 тысяч".

Перед тем как отправить сообщение, я обновил его PnL. Теперь он был ниже на 200. Я удалил слова "Он упал на 100 тысяч" и заменил их словами "Все выглядит не очень хорошо".

Я отправил сообщение.

Когда Джей Би вернулся к столу, было уже 4 часа дня, а торговля упала на 400 тысяч. Джей Би выглядел одновременно и восхищенным, и таким, будто в любой момент мог упасть. Я сразу понял, что он не читал текст. Я посмотрел направо на Титзи, который смотрел на меня. Я застегнул две из трех расстегнутых пуговиц на рубашке. Тици сделала то же самое. Я выключил звук на компьютере. Сейчас было бы не самое подходящее время для "ка-чинга".

"Ну что, ублюдки, как вам мир?"

Джей Би устроился в своем кресле. Он освежил свой PnL. Я изо всех сил старался не смотреть на него, но периферийным зрением видел, как кровь отлила от его лица. Он нажал на кнопку Марко, словно рефлекторный инстинкт.

"Марко, где три месяца?"

Треск. Пауза. "41-44."

"Что это за хрень?"

Я не смотрел на Джей-Би, я смотрел на его колонку. Свет у Марко не горел. Это означало, что он разговаривает со мной.

"Это три месяца, приятель. Ты получил удар за эти три месяца. Я говорил тебе об этом - это в тексте! Ты что, не видел текст!?"

Он был у меня. Он не видел сообщения. Мы оба знали, что он не видел сообщения. Мы оба знали, что он должен был это сделать.

Джей Би медленно встал и опустил руку в карман. Он вытащил телефон, как будто это был пистолет. Он медленно, по одному слову, прочитал текст.

"Ты. Попал. Хит. В. Три месяца. Это... не... выглядит... хорошо".

Джей Би положил телефон и остался стоять, и я тоже встала. Он повернулся ко мне лицом, и теперь мы были в квадрате. Джей Би повторил последние три слова прямо мне в лицо.

"Выглядит не очень. Не... выглядит... хорошо".

Я на секунду задумался.

"Ну... то есть... это не совсем... правда?"

Джей Би поджал губы и начал быстро, почти незаметно кивать.

"Что ты собираешься делать?"

Было очевидно, что он говорит. У меня было более двадцати четырех миллионов долларов. Эта сделка вывела Джей-Би в минус. Я не сомневаюсь, я абсолютно уверен, что сам Джей Би принял бы эту сделку.

Я вспомнила, как впервые встретила Джей Би. Как он принял меня. Как он первым из трейдеров заговорил со мной, как подарил мне мою первую книгу. Я помню, как он утешал меня, когда я потерял восемь миллионов долларов. Я вспомнил слова, которые он мне сказал: "Тяжелые времена не проходят, а тяжелые люди проходят". Потом я посмотрел на его красное лицо и увидел четыре роскошные квартиры с видом на Биг-Бен.

Я глубоко засунул язык в щеку и сильно прикусил ее.

"Тяжелые времена не длятся JB. А вот трудные люди - да".

Джей Би взорвался. Он поднял свой тяжелый коричневый телефон и на полной скорости запустил его в свои экраны. Телефон ударил центральный экран прямо в середину, тот прогнулся и разлетелся на осколки, а телефон без вреда для здоровья отскочил на стол. Ничего не разбилось. Полагаю, экраны уже не те, что раньше. Я отчетливо помню, как подумал, что все действие, которое само по себе было быстрым, решительным и спортивным, произвело досадно мало звука.

Джей Би был явно разочарован не меньше, чем я. Он поднял трубку и со всей силы ударил ею по столу не менее семи или восьми раз, причем каждый удар сопровождался отчетливым австралийским "fuck".

Это было гораздо эффективнее в плане снижения уровня шума.

Наступил краткий момент затишья, когда все смотрели на Джей-Би, а Джей-Би смотрел в будущее. Он все еще держал телефон в правой руке. И снова, почти как физический рефлекс, его левая рука потянулась к колонке, а правая поднесла телефон к уху.

"Робби, где три месяца?"

Он нажал кнопку вызова другого брокера.

"РОББИ, ГДЕ ТРИ МЕСЯЦА!?!?"

Короткая пауза, а затем одновременно "FUCK" и "BANG", когда телефон тяжело опустился на стол. Это было приятно.

"Тимми, где три месяца? БЛЯДЬ!" Бах!

"Милзи, где три месяца? ЧЕРТ!" Бах!

Он проходил по брокерским линиям одну за другой. В этом была настоящая музыкальность, красота.

"ДЖЕЙ БИ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?"

Чак зажал рот руками и стал звать Джей-Би совершенно естественным образом, как будто вся эта суматоха была совершенно посторонней. Джей-Би был очень занят, поэтому не ответил.

"ГЭРИ, ЧТО ПРОИСХОДИТ?"

Ответить на этот вопрос было непросто. Я перебирал в уме несколько возможных ответов. В конце концов я остановился на: "ДУМАЮ, ТЕЛЕФОН ДЖЕЙ-БИ СЛОМАЛСЯ".

Что, как я полагал, является фактической правдой.

Чак кивнул с большим пониманием, как будто поведение Джей-Би было единственной естественной реакцией на то, что у трейдера сломался телефон, и поднялся со стула. Он медленно прошел к противоположному концу стола, мимо Джей Би и мимо меня, где стоял небольшой шкаф с принадлежностями. С большим трудом он наклонился к нижнему ящику, из которого достал запасной большой, тяжелый коричневый телефон с длинным, скрученным, болтающимся проводом.

Что Чак сделал дальше, я никогда не пойму. Вместо того чтобы, как здравомыслящий человек, подойти к столу и передать трубку Джей Би, он закричал,

"ДЕРЖИ, ДЖЕЙ БИ".

И он подбросил телефон в воздух.

Мне показалось, что он пролетел в замедленной съемке. Это был высокий, дугообразный бросок, прочертивший высокий потолок торгового зала. Он достиг своей вершины над головой Тици, справа от меня. Титци смотрел прямо вверх. Он начал опускаться над моей головой, и я пригнулся и отступил назад.

Мне не нужно было этого делать, потому что Чак никогда не промахивался. Телефон приземлился точно в центр лысой головы Джей-Би.

Я ждал. Все ждали. На мгновение в торговом зале воцарилась полная тишина. Я подумал, не убьет ли Джей-Би Чака.

Но он этого не сделал. Он просто остановился. Он ничего не делал. Он перестал нажимать на кнопки. Он перестал разбивать свой телефон. Он мягко опустился в кресло и, казалось, очень, очень глубоко задумался. Вместо кнопок он переключил один из переключателей на одного из своих брокеров, что позволяло ему общаться, не прибегая к помощи разбитого телефона, и, в сущности, всегда было возможно.

"Где три месяца?"

"41-44."

"Вы можете дать мне два ярда на 44?"

Короткая пауза, а затем: "Да, вы хотите его?"

"Мои 2 ярда. 44."

После этого Джей Би ничего не делал. Он просто сидел и глубоко дышал около пяти минут. В какой-то момент он поднял правую руку и коснулся макушки головы, а затем посмотрел на свои пальцы, как будто проверяя, нет ли крови. После этого он встал и пошел домой.

Я не думал, что можно вбить в людей разум, ударив их по голове. Я думал, такое бывает только в мультфильмах. Но кто знает, может, и можно.

Это было третье последнее, что сделал Чак.

Вернувшись домой, Гарри начал волноваться. Я никуда не выходила. Я только и делала, что готовила еду и зарабатывала деньги.

Слухи обо мне ходили по всему рынку, и Гарри их слышал. Было ясно, что я становлюсь важной персоной. Гарри не мог понять, почему я не хочу наслаждаться этим. Да и я, честно говоря, не мог. Он приглашал моих друзей выпить и пытался убедить меня пойти в клуб. На мой день рождения он устроил большую вечеринку-сюрприз и пригласил всех за дорогой VIP-столик в Cargo. Я притворилась, что пошла в туалет, а потом улизнула и поехала домой на автобусе.

Гарри продолжал наседать на меня, и я видела, что это происходит из лучших побуждений. В конце концов я сказал ему: "Хорошо, мы можем пойти на одну вечеринку". На Спичечной фабрике, где мы жили, должно было состояться что-то вроде летнего мероприятия. Одна девушка улыбалась мне в спортзале, так что я решил, что она пойдет. Я просто хотел показать парню, что во мне еще все есть.

Мы пришли туда, а она была там со своей подругой. Я взял с собой литровую бутылку Bacardi и спросил, не хотят ли они выпить. Оказалось, что хотят. Я не очень-то обаятелен, но если надо, то могу и отшить.

Мы вчетвером отправились в бар до раннего утра, уже после того, как я обычно ложилась спать. У меня заслезились глаза, и я подумала, что она нравится Гарри, так что я решила просто забыть об этом. Я спросила подругу, которая оказалась ее соседкой по квартире, не хочет ли она сходить в "Макдоналдс", а потом мы поехали домой на ночном автобусе. Я заснул, как только сел в автобус, а когда проснулся, она гладила меня по волосам.

Тем летом Снупи женился. Он не пригласил на свадьбу никого из нас, кроме Билла.

Снупи все еще делал ставки на восстановление экономики, а я сидел в углу и пытался убедить его, что этого не произойдет, когда подошел Чак и сказал: "Как тебе семейная жизнь?"

Снупи сидел, а Чак стоял прямо за ним, поэтому ему приходилось поворачивать шею.

"Эммм... Все в порядке, Чак, да. Все в порядке, все в порядке... Все хорошо!"

"Да ладно, что значит "хорошо"? Дайте мне немного деталей!!!"

"Я не знаю, Чак, что ты хочешь, чтобы я сказал? Это здорово! Я работаю весь день, прихожу домой, а она уже приготовила ужин... Это здорово!"

Чаку это не понравилось.

"Ну, что она тебе готовит?"

"Что значит, что она мне готовит? Каждый день она готовит что-то другое!"

"Ну... Что она приготовила тебе вчера вечером?"

Снуп ненадолго задумался.

"Вчера вечером... вчера вечером она готовила... макароны".

Лицо Чака скривилось, а лоб наморщился. Он почесал голову и посмотрел в сторону.

"Паста?", - недоверчиво спросил он. А потом: "Паста!?", еще раз.

Он уперся своим тяжелым весом в стол так, чтобы смотреть Снупи в глаза, и спросил с искренностью ребенка: "Паста... с карри?!?"

Мы со Снупи долго смеялись над этим, нам пришлось немного отойти от стола.

Это было второе последнее, что сделал Чак.

"В ней что-то есть. Я думаю, она волшебница".

Именно так Гарри описал ее однажды, когда был пьян. Девушка с вечеринки, та, что отвезла меня домой на автобусе. После этого ее всегда называли Волшебницей.

У волшебницы была белая кожа, огромные зеленые глаза и длинные прямые светлые волосы. В лунном свете она была бледно-голубой.

Я попытался объяснить, в чем заключается моя работа.

"Не похоже, что тебе это очень нравится", - сказала она мне.

"Что значит, мне не нравится? Конечно, мне нравится!"

"Если тебе это не нравится, ты должен просто уйти. Я бы так и поступил".

А потом я сказала: "Слушай, я не ищу ничего серьезного, понимаешь. Я не думаю, что пробуду здесь так долго. Мне нужно куда-то идти, и я не знаю, где это место. Думаю, тебе стоит найти кого-нибудь другого".

Чак позвал нас всех в комнату. На этот раз мне разрешили присутствовать в комнате, потому что я больше не была младшей по парте. За столом сидел Титзи.

Комната была залита солнечным светом. Чаку всегда удавалось получить лучшие комнаты. Там стоял длинный стол, во главе которого сидел Чак, а позади него было окно. Я стоял рядом с Джей Би. Напротив нас сидел Билл со Снупи. Остальные торговцы расположились вокруг.

Чак рассказал, что пару недель назад он заблудился по дороге домой. Чак сказал, что это был не первый раз, когда он заблудился. Но впервые об этом узнала его жена и отправила его в больницу. У Чака была опухоль в мозгу размером с теннисный мяч.

"Так что мне придется взять отпуск".

Я посмотрела на Билли, его глаза уже были устремлены на меня, и он продолжал смотреть на меня некоторое время, а Джей Би уперся локтем мне в плечо, и я почувствовала тепло его кожи через рукав.

"Но все в порядке. Врачи говорят, что могут ее удалить. Так что мне не придется так долго сидеть за столом".

И тут мой взгляд вернулся к темной тени Чака, очерченной окном, к его толстым очкам, широкой улыбке и стрижке, такой же, как у моего отца.

И это было последнее, что сделал Чак. Я больше никогда не видел Чака.

4

Кровать Уизерда находилась через сад от моей, тремя этажами выше, и я видел, как шевелились ее занавески, когда лежал в своей кровати. Мы ходили в Гринвич-парк и смотрели, как солнце заходит за небоскребы, с вершины холма, в центре мира.

"Когда ты говоришь, что тебе нужно куда-то идти, что ты имеешь в виду?"

"Не знаю. Я просто имею в виду, что мне нужно куда-то идти. Я не могу оставаться в этом месте всю жизнь".

"Куда ты пойдешь?"

"Я не знаю. Япония? Поплыть в Чили? Куда-нибудь подальше. Где-то не здесь".

"Все дело в той работе, не так ли? Ты ненавидишь эту работу. Почему бы тебе просто не бросить ее?"

Она не понимала. Внутри меня было двадцать девять миллионов долларов, и каждый из них кричал: "Ты не можешь бросить".

Мы умоляли Билли сделать это, я и Снупи. Мы знали, что если не он, то лягушонок. Мы не думали, что он действительно сделает это, но он сделал. Билли стал главой стола.

Не знаю, почему он согласился, Билли ненавидел управление. Он ругался на продавцов и трейдеров за другими столами, а когда звонил телефон и я или Титзи брали трубку, он дико проводил рукой по горлу, как бы говоря: "Скажи ему, что меня здесь нет".

Никто не хотел разговаривать со Слизнем, когда он звонил. Билл не хотел с ним разговаривать, Джей Би не хотел с ним разговаривать. Никто не зарабатывал денег, и никто не ждал премии, так что всем было наплевать. Всем, кроме меня, конечно, а мне было на все насрать.

Поэтому именно я разговаривал со Слизнем, когда он звонил. Я говорил ему: "Билли не на рабочем месте, но послушайте, могу ли я чем-нибудь вам помочь?"

А Слизняк сказал мне, что хочет, чтобы Citibank стал крупнейшим валютным банком во всем мире по объему торгов, и я начал торговать почти на триллион в день.

Гарри пытался завязать отношения с соседкой Волшебника, но, по-моему, у него ничего не получалось. Он стал все чаще просить меня устраивать вылазки для нас четверых, и вскоре мы стали выезжать каждые выходные.

В детстве мы с Гарри никогда не гуляли вместе. Это были скорее отношения футболиста и PlayStation. Только пару лет назад ему разрешили легально пить, поэтому я никогда не пил с ним. В результате я впервые в жизни понял, что этот парень - извращенец. Он мог выпить больше, чем весит мое тело. Более слабые люди были бы убиты.

Как только он до краев заполнял ноздри алкоголем, его левый глаз становился мутным, и вместо того, чтобы говорить с вами, он наклонялся прямо к вам и говорил, стоя на одной ноге позади вас, глубоко вжимаясь лбом в ваш лоб, а затем он набрасывался и лапал соседку Волшебника на танцполе, а она отталкивала его и гримасничала.

Мне было все равно. Меня интересовали только цифры. Объемы торгов, числа PnL, аукционы центральных банков и семьсот, восемьсот, девятьсот миллиардов долларов однодневных кредитов каждый день. Ребята со стажировки или выпускного курса приходили и садились за мной по двое и по трое и говорили: "Как ты вычислил эту сделку, Гэри? Какой у тебя начальный уровень?"

А я отвечал: "Да кого, блядь, волнует мой начальный уровень? Начальные уровни остались в прошлом. Все, что меня волнует, - это сегодня и завтра, я не держу в голове ненужные мне цифры".

Потом стажерам становилось страшно, и они уходили на обед.

Титзи сказал: "Ты не должен быть таким грубым со стажерами. Они называют тебя Легендой, знаешь ли".

Я знал. Просто мне было наплевать.

"Слушай, ты хороший трейдер. Может быть, даже больше, чем хороший, может быть, отличный. Но ты не так умен, как тебе кажется. Я вижу, как ты выбираешь максимумы и минимумы, но это не гениально. Для тебя это инстинкт. Для тебя это игра".

Я не сказал ничего. Это не заслуживало ответа.

"У тебя большая проблема, Гэри, и ты должен ее решить".

Ну вот, блядь, и все.

"Что же это такое, Титзи?"

"Вы, как мы говорим, Homo Homini Lupus".

Этот парень.

"Что за хрень - Homo Homini Lupus?"

"Это латынь, Гэри. Это значит "Человек человеку волк". "

С меня хватит этого дерьма.

"Тици, встань, посмотри вокруг".

Я встал и широко раскинул руки.

"Посмотрите на этих парней. Каждый из этих ублюдков. Каждый из них держит руку в моем кармане. Каждый из них ворует мои деньги. Так что не говори мне о homo homini lupus, сынок, мы оба окружены волками".

В то время мне казалось, что это убедительный аргумент. Думаю, это означает, что Титзи, вероятно, был прав.

Однако у меня был смысл. Внезапно я стал одним из крупнейших трейдеров во всем мире, и весь мир захотел получить свою долю. Дети появлялись на торговой площадке, похлопывая меня по спине и рассказывая о том, как здорово мы провели время в LSE, а я даже не узнавал их лиц. Когда приезжал Слизняк, мне приходилось обедать с ним один на один. Это было отвратительно.

Но больше всех с ума сходили брокеры. Снять их с меня было невозможно. Они росли на моей коже, как сыпь. Одна компания наняла какую-то знаменитость из списка Z для освещения моей линии в попытке завоевать мой бизнес. Когда я набрала его в гугле, там была фотография, на которой он стоял на пляже и пил коктейль из ананаса с помощью соломинки. Другая компания наняла парня из моей бывшей средней школы только потому, что он сказал, что знает меня. Каждый из них приглашал меня куда-нибудь. Рестораны, футбольные матчи, праздники. Меня стало так тошнить, что я ввел на сайте правило "Только в Nando's". Хочешь со мной встретиться? Мы идем в Canary Wharf Nando's - ты платишь за себя, я плачу за себя. Но в конце концов я стал есть слишком много Nando's, так что мне пришлось отказаться и от этого, и тогда я вообще ни с кем не встречался.

Начальство прислало Лягушку, чтобы заменить Билла. В конце концов это должно было случиться. Билли все еще держался за идею, что экономика восстановится, и сам едва держался на плаву. Он и Джей-Би успели разозлить почти всех на этаже. Никто не управлял столом, а мне все еще нужно было получать зарплату, поэтому я практически взял все на себя. Они не собирались позволять двадцатичетырехлетнему парню вечно управлять столом.

Для меня простое присутствие лягушонка было физически невыносимо. От него меня тошнило. Я никогда не забуду, как этот парень издевался надо мной, и я чесался, когда он говорил. Первое, что он сделал, - притащил меня в комнату для совещаний и сказал, что подумывает о том, чтобы занять место Джей Би. Он сказал не Джей-Би, а мне, что означало, что я должен был целый месяц сидеть рядом с Джей-Би и не говорить ему, что его собираются сократить.

Брокеры пытались убрать не только меня, но и Гарри. Не знаю, использовали ли они его, чтобы добраться до меня, или он им просто нравился, но Гарри и брокеры - пара, созданная на небесах. Видите ли, брокеры добывают вас для порока. Они ощупывают вас грязными руками, пока не найдут слабое место, а потом засовывают туда свои толстые пальцы и набивают вас всем, что вам нужно. У Гарри было много слабых мест. Он был везде - в пабах, ресторанах, клубах, бюстгальтерах - и принимал наркотики, о которых я даже не слышал. Я знала, когда он был на "мяу-мяу", потому что просыпалась утром с сорока семью неразборчивыми текстовыми сообщениями, а он стоял, надрачивая, в своей комнате.

Должна ли я была защищать Джей-Би? Возможно. Защитил бы он меня? Стопроцентно да. Но к тому моменту у меня было более тридцати одного миллиона долларов, и я очень хотел получить с них деньги. Я бы, наверное, позволил Лягушонку занять место моей мамы, если бы он вежливо попросил.

Так Лягушонок занял место Джей Би в еврокниге. Это сделало его моим партнером, что означало, что я должен был сидеть рядом с ним каждый день. Он отправил Джей-Би сидеть в углу и торговать австралийцами, пока не найдет вескую причину его уволить.

Как только Джей-Би скрылся из виду, он пришел за мной.

"Слушай, Гэри, у нас проблема. Знаешь, ты отличный трейдер, и у тебя будет отличный год, но у отдела действительно проблемы... И у банка действительно проблемы... Я не уверен, что мы сможем тебе заплатить".

Я почувствовал, как кровь прилила к рукам и голове, и у меня слегка закружилась голова. Мне захотелось плюнуть на пол.

Я посмотрел на лягушонка. Все, что на нем было надето, прилипало к нему и падало с него, как будто его тело было сделано из неправильных деталей "Лего". Этот ублюдок улыбался.

Что это был за парень? Широкомордый, облезлый, с мешковатым лицом ублюдок, который пришел сюда и говорит, что не может мне заплатить. Он знает, через что я прошел ради этого? Нет, не знает, для него это игра. Эта сумма - больше, чем моя семья заработала за двадцать пять долбаных поколений, а для этого парня это всего лишь игра.

Скажу вам, что для меня это не было игрой.

Где-то здесь есть урок. Что-то вроде: защищай людей вокруг себя, когда их трахают, иначе некого будет ждать, когда они придут трахать тебя.

На, к черту, я здесь не для уроков и никого не защищаю. Я защищаю себя. И всегда защищал.

Гарри больше не было дома, а когда он появлялся, то слюни текли по полу.

По вечерам я и Волшебник были предоставлены сами себе, готовили пасту и смотрели фильмы. Честно говоря, это был первый раз, когда я смотрел фильмы.

Я сказал ей, что какой-то толстый лягушачий ублюдок пытается меня наебать и не заплатить мне, но я не собираюсь это терпеть, и она ответила мне,

"Эти парни просто не понимают тебя. Никто тебя не понимает, кроме меня. Слушай, я купил коричневую краску и собираюсь покрасить одну из стен в своей гостиной. Не хочешь прийти и покрасить ее вместе?"

В те времена мне постоянно звонили хедхантеры. Каждую неделю, несколько раз в неделю. Раньше я их обрывал, но потом начал отвечать. Я просил их написать мне на мой личный адрес электронной почты, который в то время был "Thegazman1000@hotmail.com", и они просили меня произнести его по буквам, а потом спрашивали: "Thegazman1000@hotmail.com?".

А я такой: "Да, точно, Thegazman1000@hotmail.com. А с Thegazman1000@hotmail.com что-то не так?"

А потом они говорят: "Нет-нет-нет, нет-нет-нет. Все в порядке".

Потом они устраивали мне собеседования.

Я проходила собеседование в компании Barclays. Я прошла собеседование в Bank of America. Я прошел собеседование в Goldman. На собеседование в Goldman я пришел в толстовке и кроссовках и сказал, что точно не хочу эту работу. После этого они пропустили меня во второй тур.

На каждом собеседовании я обязательно брал визитную карточку у управляющего директора. Я фотографировал ее, потом приносил в офис и оставлял на столе Лягушонка утром. Он должен был знать, что будут последствия, если я не получу свою долю.

Я спросил у хедхантеров, какова справедливая доля. Они сказали, что 7 процентов. Семь процентов от тридцати двух миллионов долларов. Это должно было быть моим.

5

Я закрыл ту крупную сделку по OIS в долларах США, которую совершил через Гарри в начале года. Я заработал девять миллионов долларов на этой единственной сделке. Я убедился, что закрыл ее через Гарри, с трейдером Deutsche Bank, именно с тем трейдером, с которым я ее заключил. Затем я попросил Гарри рассчитать PnL, чтобы узнать, сколько я заработал на этой сделке с одним-единственным человеком. Я бы хотел сказать, что сделал это потому, что хотел дать парню повод для подражания. На самом деле, скорее всего, я знал, что он поет мне дифирамбы в каждом баре Квадратной мили, и хотел укрепить свою репутацию до наступления бонусного дня.

Гарри становился все более раздражительным. Он почти все время трахался. Он приходил домой в полночь с дикими глазами, будил меня, и я говорил ему: "Брюв, ты на кокаине?".

А он отвечал: "Нет, я не принимаю кокаин".

А я отвечал: "Да, блядь, приятель, ты прямо сейчас на нем сидишь, блядь. Что бы сказала твоя мама, если бы узнала, что ты принимаешь кокаин?"

А потом он менял тему, спотыкался и говорил: "Приятель, сколько денег тебе заплатят в этом году?".

И я сказал бы: "Не знаю, приятель, два миллиона долларов?"

Потом он смеялся, тыкал меня в грудь и говорил: "Какого хрена тебе платят столько денег? Я работаю в десять раз больше, чем ты!"

А я отвечал: "Дело не в том, как усердно ты работаешь, приятель, и никогда не было", - и возвращался в постель, оставляя его разваливаться в ботинках.

В офисе тоже царила напряженная обстановка. От сидения рядом с Лягушкой меня тошнило. Он рассказывал ужасные шутки, и мне ничего не оставалось, как смеяться над ними, и каждый раз, когда я это делал, меня пронзал острый приступ кислой желчи, поднимавшейся из желудка через сердце в горло, и ничего нельзя было с этим поделать, кроме как проглотить ее. На дворе стоял декабрь, а у меня было почти тридцать пять миллионов долларов. Я не мог допустить, чтобы хоть что-то пошло не так.

Джей-Би все еще сидел в углу, куда его отправил Лягушонок, и с ним было что-то не так. Он сильно похудел и стал совсем тощим, и когда я оглянулся на него, его рот слегка шевелился, как будто он говорил очень тихо, а глаз начал подергиваться.

Я не так уж много спал.

Однажды меня разбудили в 1:30 ночи. В гостиной была какая-то суматоха. Я открыл дверь и увидел, что передо мной стоят Гарри и кучка похожих на Клэпхэм придурков, которых я никогда раньше не видел, нюхающих кокаин с моего обеденного стола.

Гарри поднял на меня огромные глаза и засиял.

"Ты в порядке, Гал!"

На мне не было ничего, кроме трусов. Остальные брокеры (потому что они должны были быть брокерами) были менее охреневшими, чем Гарри, они неловко кивали и оглядывали комнату.

Я на мгновение замерла в дверях. Затем я прошел через них на кухню. Я достал из шкафа стакан, поставил его на стойку и наполнил молоком. Я отнес его обратно в центр гостиной, медленно выпил, в одних трусах, и встал там, прямо посреди всех, глядя в лицо каждой из этих пизд, одной за другой.

Они начали искать свои куртки, надевать ботинки и говорить что-то вроде,

"В любом случае, Гарри, я думаю, мне пора идти".

А Гарри говорил: "Не уходи, приятель, мы только начали!".

Но уже через минуту все они исчезли, и я вернулась в постель, а Гарри кричал мне вслед: "Почему ты всегда портишь мне веселье!"

На следующий день Лягушонок уехал, и я в одиночку покрывал всю еврокнигу. Я был в бешенстве и ни с кем не разговаривал, даже с Титци. Просто сидел и делал свою работу.

Около двух часов дня на моем экране высветилось сообщение из чата IB. В нем говорилось: "Вчера вечером встретил твою птичку, приятель. Она очень хороша, приятель. Молодец".

Рядом стояло имя "Квентин Бентинг".

Я не знал ни одного тупого урода по имени Квентин Бентинг.

Должно быть, я уставился в экран или что-то в этом роде, потому что мимо проходил Джей Би, он заметил меня и сказал: "Чертов приятель. Что случилось?"

Я ничего не сказал, просто указал на сообщение на экране, и Джей Би, прищурив свои старые глаза, посмотрел на него и сказал: "Черт возьми, приятель! Кто такой, блядь, Квентин Бентинг?"

Я помотал головой: "Ни хрена не знаю, приятель", - и открыл сообщение. В скобках большими заглавными буквами после его имени была указана его компания: (ICAP PLC).

Ни один из нас ничего не сказал. Мы просто стояли бок о бок, подперев руками подбородки, и думали о том, что нужно делать. Затем Джей-Би наклонился и нажал на мой переключатель на ICAP: "Все дела между Citibank и ICAP прекращены, навсегда. Если хотите знать почему, спросите Квентина Бентинга".

Затем он повернулся к столу и объявил: "Всем пройтись по своим линиям ICAP и сказать им, что от Citi никаких дел. Если они захотят узнать, почему, скажите им, что спросите Квентина Бентинга".

Затем он поднес руки ко рту и громко закричал через весь пол,

"ВСЕ ЛИНИИ ОТ CITI ДО ICAP ОТКЛЮЧЕНЫ. ЕСЛИ КТО-ТО ХОЧЕТ УЗНАТЬ ПРИЧИНУ, ПУСТЬ СПРОСИТ КВЕНТИНА БЕНТИНГА".

Запросы в IB-чате уже каскадом сыпались по бокам моего экрана. Динги проскакивали, прежде чем последний из них успевал закончиться. Джей-Би несколько раз похлопал меня по шее, а потом отправился в ванную нюхать кокаин.

ICAP была крупной брокерской компанией. Это была одна из двух крупнейших брокерских компаний в Лондоне. У них были брокеры по каждому продукту, то есть у каждого трейдера на всей площадке был как минимум один брокер ICAP . В тот самый момент каждый из этих жирных ублюдков откладывал свои чизбургеры в диком апоплексическом состоянии и шел через брокерский зал к месту Квентина Бентинга - месту, которое находилось непосредственно рядом с очень молодым, очень похмельным и очень нервным Гарри Самбхи.

Я связался с Волшебницей. Оказалось, что она гуляла со своей соседкой, когда в бар заявились Гарри и куча пьяных, обкуренных брокеров. Девушки попытались уйти, но поскольку они с Гарри жили в одном доме, парни пошли за ними домой, и в итоге все они оказались в моей квартире. Девушки не стали задерживаться, и когда я проснулся, то увидел лишь кучку обкуренных толстяков. Наверное, один из них был Квентин Бентинг.

Когда я вернулся домой, Гарри был подавлен. Он расхаживал по квартире в огромных ботинках и хрипло всхлипывал, положив голову на руки.

"Какого хрена ты делаешь? Какого хрена вы делаете!? Нас уволят! Нас обоих уволят!!!"

"Что, блядь, ты имеешь в виду, что я делаю, что, блядь, ты делаешь! Кто этот ебаный пиздюк Квентин Бентинг? И вообще, это был не я, а гребаный Джей-Би!"

"Да, но ты, блядь, можешь это остановить. Останови, блядь, ты можешь это остановить! Верните линии на место, откройте их!"

"Какого хрена я должен вставлять эти гребаные линии обратно? Этот долбаный мудак должен получить урок, и ты тоже должен, приятель. Что ты, блядь, делаешь!?"

"Что ты имеешь в виду, что я делаю? Я ничего не делал! Что, блядь, я натворил?"

"Послушай, ты, гребаный идиот, - и я уже смотрел ему прямо в лицо, - мне, блядь, остался один месяц до того, чтобы стать гребаным мультимиллионером, приятель. И я не могу позволить себе совершить ни одной гребаной ошибки, а ты что, блядь, делаешь? Ты приводишь четырех жирных пиздюков, которые, блядь, в МАРКЕТе, в мой гребаный ДОМ в час ночи, блядь, в гребаную рабочую ночь, и ты нюхаешь кокаин с моих гребаных плацкартных столов, вот что ты, блядь, делаешь. Ты что, блядь, тупой, что ли?"

Гарри ничего не сказал. Мы просто стояли, соприкасаясь носами.

"Что бы подумала твоя мама? Что бы подумала твоя мама, если бы узнала, что ты делаешь? Не думай, что я не знаю, чем ты занимаешься, потому что я, блядь, знаю. Я знаю, куда ты ходишь по ночам, я знаю, чем ты занимаешься. Что бы она подумала? Что бы она подумала, если бы могла видеть тебя сейчас и если бы могла видеть меня сейчас? Стала бы она гордиться нами? Если бы она знала, как вы живете?"

Гарри сильно толкнул меня в грудь, и мне оставалось только стоять на ногах.

"Не говори о моей гребаной маме, ты не мой гребаный отец, приятель! Это не твоя гребаная работа - заботиться обо мне, я сам о себе забочусь!"

"О да, и как у тебя дела? Как ты, блядь, поживаешь? Где, блядь, твой отец? Кто, блядь, за тобой присматривает? Кто, блядь, готовит тебе ужины? Кто оплачивает твои гребаные счета? Кто, блядь, нашел тебе твою гребаную работу и кто, блядь, отвозит тебя на работу, когда ты слишком ебанутый, чтобы подняться с кровати? Правильно, блядь, я, блядь, это делаю. Это я, блядь, забочусь о тебе, это я зарабатываю эти деньги, а ты только и делаешь, что проебываешь их!"

"Да, но почему Гэри? Почему Гэри? Почему? Какого хрена ты зарабатываешь эти деньги, Гэри, ты никогда их не тратишь! Ты никогда, блядь, не наслаждаешься ими! Ты, блядь, никуда не ходишь, ничего не делаешь, даже с мамой своей не разговариваешь! Когда мы в последний раз ездили на Восток с твоим отцом, приятель? Ни разу, блядь! Мы никогда, блядь, не ходим, приятель, мы никогда ничего не делаем! Ты даже не разговариваешь со своими друзьями! Что ты, блядь, делаешь? Для чего, блядь, все это? Ты говоришь об Илфорде так, будто он, блядь, важен для тебя, будто он, блядь, что-то значит, будто ты делаешь это для них. Да ты, блядь, даже в Илфорд никогда не ездил! Когда ты был там в последний раз? Ты никогда не разговариваешь ни с кем из Илфорда, ты вообще ни с кем не разговариваешь! На кой хрен тебе это надо, Гэри? Зачем, блядь, это нужно?"

Мне нечего было на это ответить, и я ушла от него. Я вышла из квартиры и пошла в спортзал. Когда я вернулась, он лежал без сознания на диване, а его капли стекали на пол.

На следующий день я договорился о встрече на набережной. Я, Квентин Бентинг, его босс. Я договорился с боссом, а не с Квентином. Я не хотел разговаривать с этим петухом.

Квентину было около тридцати. Его боссу было за сорок. Они знали, я знаю, что они знали. Они знали о положении парня, о том, что у него нет семьи, и знали, что им следовало бы позаботиться о нем получше.

Я сказал им. Я сказал им, что обещал его маме присматривать за ним и что мне пиздец, если я позволю этим двум жирным ублюдкам смыть его жизнь в сточную канаву с пиздой и наркотиками. Я спросила их, что они думают о себе, трахая взрослых мужиков, и что они сделали с двадцатилетним пацаном.

Они обещали мне, что будут лучше о нем заботиться. Я не знаю, позаботились ли они вообще. Я вернулся на пол и крикнул: "ЛИНИИ СНОВА РАБОТАЮТ С ICAP".

6

ПОТОМ НАСТУПИЛ ДЕНЬ БОНУСОВ.

О самом дне я помню только цифры. Моя прибыль составила чуть больше тридцати пяти миллионов долларов. Справедливая ставка за мою работу составляла 7 процентов. Вот, собственно, и все. Я не помню комнату. Не помню, как получил премию. Не помню уродливого лица Лягушки.

Помню, что я точно знал, с точностью до доллара, сумму, которую хотел получить. Сейчас я уже не помню, что это было за число, но это было 7 процентов от чуть более тридцати пяти миллионов долларов, так что, должно быть, что-то около 2,45 миллиона долларов.

Как только номер перевернулся, я его забыл. Это был еще один мертвый номер из прошлого. Я не держу в голове ненужные мне числа. Тридцать пять раз по ноль целых ноль седьмых. Это было то, что я получил. Это было то, что я заслужил.

Все были счастливы.

Работа выполнена.

Когда я ехал домой на велосипеде тем вечером, в темноте, холоде и белом дыхании январской ночи Восточного Лондона, я, как всегда, срезал путь через рынок Крисп-стрит. Там есть огромная фреска, это мое любимое граффити. Огромный шестиэтажный чихуахуа, вставший на задние лапы, с высунутым языком, а там, внизу, - магазин халяльных жареных цыплят. Я посмотрел на магазин жареных цыплят, потный и светящийся красным в темноте, а там, сбоку от него, стоял седой старик, который заправлял наматрасник за края большого, побитого матраса. Наматрасник светился. Он был сверкающим, искрящимся белым или, скорее, ярко-синим в лунном свете. Должно быть, его только что достали из упаковки. Я подумал, откуда у такого старого, седого человека, живущего в переулке рядом с магазином жареных цыплят, мог взяться такой новый, сверкающий белый наматрасник. И вдруг, впервые за двадцать пять лет жизни в городе, вдохнув, я почувствовал, как холодный лондонский воздух вошел в меня, проник внутрь, заполнил легкие, обжег их, и я не мог понять почему.

-

Когда я вернулся домой, я занимался своими инвестициями в небольшом офисе, который располагался в углу моей гостиной. Это были большие деньги: Я должен был их инвестировать.

Волшебница пришла в себя. Я посмотрел на нее, когда она вошла, и заметил, что, когда она увидела меня, на ее лице мелькнула бледная тень беспокойства. Я снова повернулся к своему экрану. Она подошла и погладила меня по волосам.

"Как все прошло? Вы счастливы?"

"Это было хорошо. Это было здорово. Это было то, что я заслужил".

"Ты не выглядишь очень счастливым".

"Ну, знаете, это большие деньги, я должен их инвестировать. Это напрягает".

Волшебница приостановилась лишь на мгновение. Ее рука все еще лежала на моих волосах.

"Знаешь, если бы я заработал столько денег, сколько ты только что заработал, последнее, что бы я делал, это сидел в одиночестве в углу своей гостиной и переживал".

Как только она это сказала, я понял, что она права, и я чертовски ненавидел ее за это.

На следующий день в офисе все повторилось.

Те же люди, те же звуки, те же розовые и белые рубашки.

Та же экономика, та же гребаная торговля.

К концу года я вычистил книгу, но сейчас был новый год, и мне нужна была новая торговля.

Нет, на самом деле мне не нужна была новая сделка. Мне не нужна была новая сделка, потому что ничего не изменилось.

То же неравенство, которое все растет и растет, те же семьи теряют те же дома. Та же неспособность тратить. Все то же гребаное ничто. Никакого роста, никаких гребаных улучшений. Я поднял телефон и положил его на место: второй год подряд торговля катастрофами.

Знаете что? Это сделало меня на много лучше.

Часть моего великого тезиса об экономике заключалась в том, что богатые будут становиться все богаче и богаче, а все остальные - все беднее и беднее, и это будет означать, что процентные ставки навсегда останутся на нуле, потому что в экономике никогда не будет достаточно расходной способности, чтобы серьезно поднять цены.

Но это не относится ко всем ценам. Причина, по которой цены не растут при увеличении неравенства, заключается в том, что богатые тратят на товары и услуги гораздо меньшую долю своего дохода, чем обычные люди. Но обратной стороной этого является то, что они тратят гораздо больше на активы. Богатые накапливали деньги все более быстрыми темпами, а теперь еще и получили доступ к кредитам с супернизкими процентными ставками. Эти две вещи неизбежно должны были объединиться и привести к резкому росту цен на активы, включая цены на акции и дома.

Это меня обеспокоило, потому что я только что получил чертову кучу денег, а дома у меня не было, поэтому я пошел и посмотрел какую-то шикарную квартиру на шикарной пристани для яхт прямо по дороге от офиса, сделал ставку в 5 процентов от запрашиваемой цены и купил ее вот так.

Однажды вечером я взял Гарри с собой, и мы стояли на балконе и смотрели на лодки, он курил, а я нет, и я сказал ему: "Я покупаю это место, Гарри. Ты ведь понимаешь, что это значит?"

И он сказал мне: "Да, чувак, это будет здорово! Мы отлично проведем время! Он такой большой, я не могу дождаться!"

И я сказал ему: "Нет, Гарри, я покупаю это место. Я. Не ты. Я покупаю это место, а ты отправишься домой".

Я до сих пор помню, как луна смотрела в его глаза.

В офисе мне больше не было ни до чего дела. Я ни с кем не разговаривал, я даже с Титци почти не общался. Титци и мои брокеры делали для меня необходимый минимум операций, и все это просто вливало в меня деньги. Все, что я делал, - это сидел в наушниках и читал газету. К концу марта я заработал еще девять миллионов долларов.

Лягушка ни разу не спросила меня, как я зарабатываю столько денег. Слизняк тоже не спрашивал. Думаю, они предпочитали не знать на всякий случай. Но я больше не смеялся над шутками Лягушонка. На самом деле я вообще перестал с ним разговаривать без крайней необходимости, поэтому он притащил меня в кабинет и сказал: "Мы беспокоимся о тебе, Гэри. Мы беспокоимся, что ты не можешь быть командным игроком. Мы хотим, чтобы ты стал одним из нас".

Я не очень-то слушал, но последняя фраза привлекла мое внимание, и я спросил его: "Что значит "один из нас"?"

Лягушонок опустил свою продолговатую голову, заговорщически наклонил ее ко мне и сказал: "Послушай, Гэри, ты отличный трейдер, ты очень умен, у тебя блестящее будущее. Ты мог бы стать таким же, как мы, управлять. Но я не знаю... Есть какая-то проблема. Мы не знаем, чего ты хочешь".

"Что ты имеешь в виду, говоря о том, чего я хочу?"

"Ну... Вы не похожи на человека, которого мотивируют деньги, и... я не уверен, что действительно понимаю вас. Я и остальные члены высшего руководства... Мы хотим знать... Чего вы хотите?"

Я смотрела на парня и, очевидно, думала: "Было бы неплохо, если бы ты перестал быть таким невыносимым мудаком".

Но я устал. Я очень, очень устал. И хотя я больше не смеялся над шутками, у меня все еще болела грудь, и в тот момент это было очень плохо, поэтому я просто сильно сжал сердце в кулак и сказал ему: "Лягушонок, я просто хочу быть более командным игроком. Я хочу быть командным игроком и больше зарабатывать для банка".

Куча крупных трейдеров из других банков хотели со мной встретиться, поэтому они попросили брокеров Билли пригласить меня на встречу. В тот момент я нечасто выходил в свет, но это был Билли, и я пошел.

Это было просторное помещение, низкое и темное, освещенное свечами, с длинным прямым столом, уставленным яствами, протянувшимся через всю заднюю часть комнаты.

Торговцы выстроились по обе стороны стола, и когда мы с Биллом вошли, они уже ели. Я видел спины торговцев, обращенные в нашу сторону, сгорбленные и выпуклые сквозь белые рубашки, когда они налегали на еду.

Огромный мужчина встал и протянул руку через стол, два брокера напротив него расступились, как Красное море, когда он протянул мне руку.

"Карло Ленгуа, старший трейдер по стерлингам, Credit Suisse".

"Гэри, Гэри Стивенсон", - сказал я ему, но Билл ничего не ответил, и мы пошли к своим креслам.

Наши места были в конце, с правой стороны, и оттуда я могла видеть весь стол и две линии мужчин.

Больше всего мне запомнилась их физическая форма. Мышцы и жир в идеальной гармонии, в изобилии, мраморные, как у японских коров. И, как зеркальное отражение изобилия их тел, изобилие стола - тарелка за тарелкой мяса, постоянно льющееся вино, подливаемое невидимыми официантами.

Очень быстро стало ясно, что это вечеринка Карло. Карло сидел в центре стола и громко говорил, время от времени выбирая мужчин и втягивая их в разговор. Он ел и пил, говорил и вел беседу, и нам ничего не оставалось делать, кроме как смотреть. Билли подошел к бару и купил нам два пива.

Карло заработал много денег. Очень много денег. Это чувствовалось во всех его словах и поступках. Он хотел, чтобы его окружали лучшие трейдеры, все в мире, и он обошел всех нас, говоря о каждом по очереди.

Он знал обо мне и знал о Билли. Хотя я понятия не имел, кто он такой. Он говорил о том, какие мы замечательные, как торговцы, довольно громко, поскольку мы были в самом конце стола. Мы с Билли кивнули и подняли свои кружки пива.

Билли быстро выпил. Очень быстро. Меньше чем через час его не стало, он встал и что-то пролепетал, а я быстро встал и сказал что-то более вежливое и понятное, чем он, а потом помог ему дойти до входной двери.

"ФОККИН... Карл... Фоккин... КАРЛ ЛЕНГУА!!!"

Я вызвала таксиста с телефона Билла, а Билл решил использовать время нашего ожидания, чтобы дико острить и танцевать. Он схватил меня за воротник рубашки с обеих сторон и решил повторить еще раз, чтобы подчеркнуть, у меня перед лицом.

"ГРЕБАНЫЙ КАРЛ ЛЕНГУА! ЕБАТЬ ЕГО! ЕБАНЫЙ КАРЛ ЛЕНГУА! ОН ПОХОЖ НА ГРЕБАНОГО ЖИРНОГО РИМСКОГО ИМПЕРАТОРА! НАХУЙ ЭТОГО ЕБАННОГО... ЕБАННОГО... мудака... ЕБАННОГО... пиздюка?"

Он отвлекся на середине последней фразы, потому что увидел в темноте лису, которая затрусила прочь, и это, к сожалению, несколько подпортило акцент его ругательств. Однако он все еще держал меня за воротник, поэтому я слегка шлепнул его и сказал: "Билл!"

И это помогло ему вернуться.

"Слушайте. Гал. Если ты когда-нибудь, блядь, когда-нибудь. кончишь как эта жирная римская пизда. Я, блядь, сам тебя убью. Вот этими руками!"

А потом он оторвал свои два маленьких хоббитских герба от моего воротника и дико замахал ими, и я подумал: "Ну, тогда мне лучше быть осторожнее", а потом наконец появился таксист Билл, и я с размаху впечатал его головой в заднее сиденье такси, а он с грохотом поехал мочиться в Банк Англии.

Я вернулся вниз, чтобы мы могли съесть тонну еды и поговорить о том, какие мы все замечательные.

Возможно, для вас это звучит ужасно. Может быть, это звучит отвратительно. Но на самом деле все было не так уж и отвратительно. К тому времени мне уже ничего не было противно. К тому времени это было просто чертовски скучно. Скучно, скучно, скучно, скучно, скучно, скучно. Мне хотелось, чтобы Билли все еще был там. Я хотел вернуться домой к Волшебнику.

В конце концов, время подошло к 10 вечера, и я почувствовал, что это приемлемое время, чтобы уйти.

"О, не уходи!" - закричал Карл. К этому моменту он уже здорово покраснел и откормился, готовый к тому, чтобы его сняли с вертела.

"Прости, Карл. Мне действительно нужно идти. Утром на работу, понимаешь?"

Карлу это не понравилось, и он освободился от стола, пробрался ко мне через груды еды, и вскоре я уже был погружен в его глубокую говядину вагю, и помню, как удивился тому, каким теплым и мягким он был.

"Не уходи, Гэри". Я чувствовала его влажное дыхание на своем ухе.

"Слушай, я не собирался тебе этого говорить, - тихо, интимно произнес он, - но мы с ребятами собираемся куда-нибудь после этого. Мы идем в винный бар на Довер-стрит. Ты бывал в винном баре на Довер-стрит?"

Не было.

"Послушайте. Это чертовски здорово. Ты должен прийти. Полно здоровых птиц. Восемь из десяти, восемь с половиной из десяти".

И тут он остановил меня, перевернул так, что мы оказались лицом к лицу, и добавил, с отеческой корректностью глядя мне в глаза,

"Знаете, я говорю о серьезной шкале один к десяти".

Я не пошел.

Я поехал на поезде прямо домой, в Боу. И когда я шел домой со станции, посреди ночи, я схватился за зеркало крыла машины и оторвал его, совершенно без всякой причины.

7

Я сказала ГАРРИ, что мы можем устроить последнюю вечеринку в нашу последнюю ночь в квартире. Он был в восторге и пригласил всех - детей из дома, детей из Сити. Он немного перевозбудился и пригласил девушек, которые работали в Pret A Manger на соседней улице.

Пришли Титзи, еще несколько ребят из Сити, еще несколько человек, которые сказали, что они из Сити, но, честно говоря, я не знал их имен. Пришел Асад из Илфорда. Пришли Джалпеш, Эйден и Машфик. Младшая сестра Волшебника проделала весь путь из Норвича. Приехал мой старший брат и весь вечер провел на кухне, попивая чай. Мы открыли все двери и окна и допоздна врубали музыку, и на нас посыпались жалобы, но мне было все равно, потому что я уже вывез все свои вещи, и на следующий день мы собирались уехать.

Был момент, когда в разгар вечеринки все казалось в порядке, когда все казалось нормальным. Когда люди из дома и с работы разговаривали и пили, и все это казалось нормальным. Авангардные украинские друзья Асада, изучающие моду, танцевали и принимали наркотики, а я вместе с Визардом выходил на балкон в холодную ночь и смотрел на высокие цилиндры из красного кирпича труб двухсотлетней спичечной фабрики и думал, будем ли мы когда-нибудь снова там, вместе.

Но я видел это, глубоко за полночь, как раз перед тем, как это случилось. Я видел, как он опускает глаза, как его слова начинают спотыкаться, как его ноги теряют хватку на полу. Я знал, что потеряю его. Если честно, я знала, что его больше нет. Я знал, что его больше нет. Он поднял бутылку виски высоко в воздух, а затем они оба упали на землю. Бутылка и мальчик рухнули на пол, а в его руке остались коричневые осколки стекла.

Кровь на ковре, и это Волшебник подошел к нему, а не я, и он лапал ее, пока она пыталась завернуть его руку в кухонное полотенце. И когда она сделала достаточно, чтобы остановить кровотечение, я схватил ее за руку, а потом пошел и взял за руку ее сестру и сказал: "Пойдем. Давайте убираться отсюда".

И я не разговаривала с Гарри восемь лет.

Я въехал в новую квартиру и все перерыл. Стены, полы, светильники, туалеты, кухонные раковины. Я вычистил все, пока там не осталось ничего, только чистая серо-белая бетонно-штукатурная коробка.

Серые бетонные полы, белые оштукатуренные стены.

После этого я должен был вызвать строителей, чтобы они сделали все новое. Новые кухни, новые полы.

Но я этого не сделал. Не знаю, почему. Я не мог.

Я поставил телевизор на голый бетонный пол, а в спальне положил матрас. И каждый день я просыпался в 5:30 утра, а затем читал пятьсот электронных писем, прямо здесь, на полу.

Однажды Волшебник пришел и сказал: "Что ты делаешь! Ты не можешь так жить!"

Я рассмеялся и сказал: "Похоже, я могу".

Она открыла ноутбук, зашла на какой-то сайт под названием "Freecycle" и каким-то образом организовала доставку старого, сломанного, потрепанного, красного вельветового дивана в мою гостиную, напротив телевизора, и я каждый день приходил домой с работы в 17:30. и вырубался прямо на нем, и каждый день просыпался посреди ночи в час или два ночи, и шторы были широко распахнуты, и лунный свет заливал пустую комнату, и она была там, со мной, свернувшись в клубочек рядом со мной на этом грязном красном диване, и я гладил ее по волосам, будил ее и уносил в постель.

Отдел кадров заставлял меня заниматься всякой ерундой. Выступать с речами. Разговаривать с новыми выпускниками. Хрен его знает, почему, может, они думают, что я доступный.

Однажды в здание пришла большая группа местных школьников, и они спросили меня, не могу ли я поднять их на верхний этаж и выступить с речью.

Конечно, я сказал: "Конечно, почему бы и нет". Вот такое дерьмо делают парни вроде меня.

Только за пару дней до мероприятия я понял, что оно совпадает с заседанием Европейского центрального банка.

Заседания Европейского центрального банка - это, пожалуй, самое важное, что происходит для трейдера по евро STIRT. Наверное, не стоит проводить их, рассказывая местным школьникам о своей жизни. Но, знаете, к черту. Я уже обещал.

Честно говоря, мне бы это сошло с рук, но, как вы знаете, евроторговлей на STIRT занимались два человека - я и Лягушонок, поэтому, когда я уже собирался предоставить школьникам Поплара положительный мужской пример для подражания, Лягушонок громко кричал: "ГДЕ, БЛЯДЬ, ГЭРИ?" на весь торговый зал - восклицание, которое вскоре попало на мой телефон в виде смс.

Я ответил лягушонку самым вежливым образом: "Мне очень жаль, но я обещал HR, что сегодня окажу помощь местным обездоленным школьникам".

На что Лягушонок довольно невежливо ответил: "ИДИТЕ НАХУЙ ЗА СТОЛ!!!".

Это было грубо и бесчувственно по отношению к высокому уровню социальной депривации, который наблюдался в районе нашего рабочего места, но в то же время это было довольно четкое указание, так что у меня не оставалось другого выбора, кроме как отказаться от своих гражданских обязанностей, развернуться и направиться обратно на этаж.

Во время заседания ЕЦБ ничего не произошло, поэтому я потратил время на написание следующего письма с извинениями в отдел кадров:

Дорогой *имя опущено*

Примите мои извинения за то, что я не смог присутствовать на мероприятии, которое вы любезно организовали.

Это произошло потому, что мой руководитель *реальное имя опущено* (прим. пер.) решил, что общение с местными обездоленными школьниками - не самое лучшее использование моей энергии и времени.

Всего наилучшего,

С уважением,

Гэри

Лягушонок кричал. Кричал и кричал. Все вверх и вниз, и причитал, и выгибался дугой, и наклонялся, и вышагивал, и размахивал руками.

Я не очень-то слушала. Время от времени я бросала на него задумчивый взгляд и кивала. Просто из уважения, чтобы дать ему понять, что я с ним. Но на самом деле мне было наплевать.

Он затащил меня в маленькую комнату-бокс, чтобы накричать на меня, и я как будто снова оказался в школе.

В школе на меня часто кричали. Опаздывал, не делал домашнее задание, разговаривал с учителями. Также я продавал наркотики, хотя это случилось всего один раз.

Причина моих частых опозданий заключалась в том, что мне приходилось делать бумажный круг, а потом бежать полторы мили, чтобы успеть в школу вовремя, а причина того, что я не делал много домашних заданий, заключалась в том, что у меня никогда не было безопасного места для их выполнения.

Но, знаете, им было глубоко наплевать на такие вещи, так что я просто позволял им кричать. Иногда я смотрел на них с состраданием, кивал и думал: ну, знаете, может, это им на пользу. Может, они выпускают что-то наружу.

Но в основном я сидел, подперев руками подбородок и поставив локти на колени, глядя в пол, и позволял им кричать, пока они не кончатся, как я делал тогда, в том кабинете, с Лягушкой.

Он кричал, вопил и причитал, а я стоял, опустив взгляд в пол.

И тогда я впервые заметил кое-что.

А еще у меня были дырки на ботинках.

Там, на внешних углах моих Onitsuka Tigers, совершенно симметрично, точно там, где находились два моих маленьких пальца, были две рваные дыры, около двух сантиметров шириной каждая, и там, пробиваясь сквозь них, два ярких крика цвета, мои два маленьких пальца в моих красных носках Leyton Orient.

Блядь! Как давно у меня эти кроссовки? С первого курса университета. Блядь! Как давно появились эти дырки? Блядь... Я даже не знал.

Потом я поднял голову и вспомнил, что Лягушонок все еще кричит, посмотрел ему в глаза и сказал: "Босс, я не думаю, что смогу больше... Босс, я думаю, мне нужно уволиться".

И это резко ударило Лягушонка, как телефон по голове, и от неожиданности мне стало смешно.

"Что ты сказал?"

8

Я никогда не думала, что увижу его снова, но он был рядом.

Большая, блядь, голова. Большие, блядь, плечи. Большие, блядь, пальцы на больших, блядь, руках.

Он стоял, как и всегда, освещенный солнцем, хотя сейчас окно было еще более далеким. Калеб Цукман.

Я не видел, как он вошел или подошел к столу, потому что, как это было принято в то время, я торговал с поднятым капюшоном и в наушниках. Титзи, который был молод и впечатлителен, взял наушники, но не чувствовал себя достаточно уверенно в капюшоне, поэтому он заметил, когда Джей-Би, Лягушонок, Снупи и Билли встали и набросились на человека, сидящего на конце стола.

Он дернул меня за рукав, я вытащила наушник, и он сказал мне,

"Эй! Кто этот парень?"

Тогда я повернулся и увидел их. В конце стола шла оргия похлопываний по спине. Прошло три года с тех пор, как я видел этого человека в последний раз. Он выглядел так же, только немного меньше, как ваш дедушка после скачка роста.

Все торговцы покинули свои места и направились к нему, кроме Титци, который никогда не встречал его раньше, и меня.

Но я не встал. Я повернулся на стуле и посмотрел на него. Кислота терзала мое сердце.

Мне нужно было спросить его: "Почему?".

Вы не можете просто спросить человека: "Почему ты вернулся?".

Это неуважительно.

Это означало бы, что предприятие, на которое отправился человек , было неудачным. С таким человеком, как Калеб, так не поступают. Вы должны искусно завуалировать свой вопрос.

Точно так же Калеб, который сам всегда был мастером разговорного искусства, осознал неуместность прямого вопроса мне, теперь самому прибыльному трейдеру Citibank, о том, почему всего за неделю до этого я сказал Лягушке, что хочу бросить торговлю, а затем, когда меня спросили о причинах такого серьезного решения, я указал на дырки на своих ботинках (оправдание, которое, как правило, считалось несколько неудовлетворительным), а затем быстро уменьшил свои требования от увольнения по собственному желанию до простого долгосрочного отпуска - просьба, которая официально все еще находилась на рассмотрении.

По этим причинам, когда Калеб, Джей Би, Билли и я сидели на веранде японского ресторана несколько часов спустя в тот теплый летний день, пили многочисленные напитки до позднего вечера и смотрели на восходящую над Темзой луну, самые искренние вопросы в сердцах всех четверых из нас, мужчин, так и остались неуслышанными в воздухе.

Поверите ли вы, что японцы пьют рисовое вино из деревянной коробки? Это действительно так. Они ставят бокал в квадратную деревянную коробку, а затем медленно наполняют ваш бокал рисовым вином, пока он не наполнится до краев. В этот момент они не перестают наливать. Они продолжают наливать, и рисовое вино переливается через край бокала и начинает заполнять деревянную коробку. Они продолжают наливать вино в бокал, пока и бокал, и деревянная коробка не наполнятся до краев. Только тогда они останавливаются. Мне всегда это нравилось. Наверное, это должно символизировать избыток гостеприимства или что-то в этом роде. Но мне, впервые наблюдавшему это действо в тот вечер, эта практика всегда напоминала о вопросах, которые не выходят из мужских сердец.

Трое мужчин, которые хотели знать, почему Калеб вернулся, и четверо, которые хотели знать, почему я уезжаю, так и не озвучили эти мысли. Вместо этого мы говорили о жизни Калеба в Калифорнии, о героических торговых операциях Билли и меня, о новорожденном ребенке Джей-Би, о подлом свержении Лягушки и, конечно же, о будущей мести Джей-Би.

Мы не говорили ни о его неудачном браке, ни о кокаине, который в тот момент бурлил в его жилах. Мы не говорили об изменениях в наших лицах, о том, как мы с Джей Би исхудали. Мы не говорили о блеске, который пропал из глаз Калеба, и о том, что это отсутствие напомнило мне о более молодой и счастливой.

В ту теплую ночь, в сверкающем огнями городе, который отражался от Темзы, эти вещи были не нашими. Мы грелись в лучах славы, а не в неудачах. Мы оставили их тонуть в реке, не услышав.

Но все же боль в моем сердце осталась.

Тогда мы все знали, что Калеб заберет меня. Тогда было очевидно, что именно так он и поступит. Куда бы он ни поехал - в Сити, или в Дойче, или куда угодно, - он заберет меня. Именно для этого он и вернулся. Он был там, чтобы забрать меня у Лягушки.

Но я не мог уйти, не спросив, и поэтому ждал своего часа.

А потом вдруг представилась возможность, когда Джей Би и Билли оба были в глубокой растрате, в выпивке и в глазах друг друга, и я прижалась лицом к лицу Калеба и спросила его.

"Расскажите мне, какой на самом деле была жизнь в Калифорнии?"

На мгновение мы остались вдвоем, и он сказал мне: "Это было прекрасно, Гэри. У нас был огромный, красивый дом, спереди его подпирали огромные колонны. Мы сделали его специально, за городом. А изнутри он открывался наружу, в этот огромный, прекрасный сад, который простирался на многие мили сзади, далеко вглубь этих огромных деревьев. Таких деревьев здесь нет. Дети играли в саду весь день до позднего вечера, а Флоренс готовила ужин для нас четверых, и я выходила туда и звала их к себе. Это было прекрасно, тепло круглый год".

Наступила пауза, и на мгновение он замешкался. Я встретила эти огромные глаза и огромную улыбку, поймала их, удержала и не отступила.

"Но была проблема. Ребята, которые строили дом, знаете... я не уверен, что они были лучшими ребятами. Они были друзьями семьи моей жены, понимаете? Было несколько мелочей... С дизайном... того места... Я не уверен, понимаете? Думаю, они были не очень..."

Еще одна пауза, он отвел взгляд, и я потребовала от него продолжения.

"Например, Калеб? Что ты имеешь в виду?"

"Ну, например... Термостат. Они поставили термостат слишком близко к огню. Когда вы разжигали огонь, зимой термостат срабатывал. И отопление выключалось наверху, и становилось холодно".

Не спускайте глаз. Не позволяйте им ускользнуть от вас.

"Мы заставили их вернуться. И переставить термостат. Но проблема все время возвращалась. Куда бы мы ни ставили термостат, мы не могли добиться нужного результата".

Калеб продолжал говорить, но я не слушал. Все, что я тогда видела, было видением. Огромный, красивый дом, огромная, красивая кухня. Из нее открывается прекрасный сад. Два прекрасных светловолосых мальчика, полные жизни, играют вокруг, пока золотое солнце садится над ними, отбрасывая их в тень огромных, чужих деревьев. Красивая мать направляется в сад.

"Тимоти! Якоб! Ужин готов! Заходите!"

А там, примыкая к огромному помещению кухни, стоял огромный обеденный стол, а за ним - огромная гостиная.

А в центре этой гостиной, под сверкающей люстрой, огромное роскошное кресло, и в нем - огромный, богатый, большеголовый мужчина.

И его взгляд останавливается на чем-то маленьком, там, на стене. Над камином, вверху, слева.

Он смотрит, смотрит и смотрит, как волк. Потом один толстый палец дергается на ручке кресла.

Термостат.

И тогда я поняла, почему Калеб вернулся на торговую площадку.

Он пришел, потому что должен был быть здесь.

"Я хочу тебе кое-что сказать".

Резкость моего внезапного восклицания насторожила Джей-Би и Билли и вернула их в наше пространство.

"Помнишь, я рассказывал тебе, что бросил свою гимназию, потому что думал, что так у меня будет больше шансов поступить в LSE?"

Все трое мужчин кивнули.

"Это была ложь, этого никогда не было. Я ушла, потому что меня исключили. Меня исключили за продажу наркотиков".

Медленно, медленно Джей Би и Калеб начали улыбаться. Их лица засветились огнем.

Но Билли не улыбался, он смотрел на меня исподлобья, и когда я заглянула в его глаза, то увидела, что он напуган.

9

Когда я был маленьким, то есть очень маленьким, у меня был друг на улице. Его звали Джейми Сильверман.

Джейми был лучшим во всем - в футболе, метании, лазании, езде на велосипеде, плевании. Он мог перемахнуть через дальнюю стену улицы в центр переработки отходов. В школе он тоже был хорош, всегда получал лучшие оценки. Все его любили, а поскольку мой старший брат был странноватым и его часто задирали, а я был слишком маленьким, тощим и юным, чтобы защитить его, Джейми защищал нас обоих. Я очень на него равнялся, когда рос.

Когда мы становились старше, каждый раз, когда появлялись новые вещи - новый вид спорта или новое соревнование, новый школьный предмет или новая тенденция, например катание на роликах, - Джейми всегда должен был быть лучшим в этом, и без труда он всегда был лучшим. Для него не было ничего сложного. Он попадал в региональные команды по школьным предметам и спорту, особенно по метаниям, и, казалось, даже не старался.

Когда в моду вошли девушки, он был лучшим в девушках, когда в моду вошли наркотики, он был лучшим в наркотиках.

Он никогда не оставлял меня без внимания, всегда брал с собой, всегда учил делать то, что делал сам.

Когда в шестнадцать лет меня исключили из школы за наркотики, я перестал их употреблять навсегда. А Джейми - нет. Он стал принимать еще больше, и еще, и еще, и еще. Этот парень был очень хорош в наркотиках. Действительно был.

Наступил момент, когда я больше не мог его видеть. С каждым днем он все больше худел. Каждый раз, когда я его видел, он был выше и худее, чем в прошлый раз, курил на каком-нибудь железнодорожном дворе, на чьей-нибудь крыше.

Пришло время, и я решил, что больше не буду видеть этого парня. Я, конечно, любил его, но мне просто не нравилось видеть его. Каждый раз, когда я это делал, у меня болело сердце.

Спустя годы парень заболел эмфиземой - это когда легкие разрушаются от курения, и я навестил его в больнице, принес ему виноград и гребаные цветы, а парень был похож на скелет, и в носу у него были трубки.

Но все равно хотелось посмеяться над старыми временами. И до сих пор смеется, каждый раз, когда я его вижу. Как будто ничего не изменилось.

Когда я увидел его в больнице, тощего, как блин, всего в трубках и желтого, я подумал только о том, что когда-то он был лучшим метателем во всем гребаном районе.

Чертова трата.

10

Фрог усадил меня в комнате.

"Слизняк говорит, что ты не можешь взять академический отпуск".

Не отвечайте. Просто кивните.

"Он сказал, что в последний раз, когда он давал кому-то академический отпуск, они так и не вернулись. Он не хочет, чтобы это случилось с вами".

Снова кивните.

"Но есть и другой вариант. Калеб возвращается. Он собирается стать главой СТИРТ в Токио. Он хочет, чтобы ты была там".

Еще один кивок.

"Ну, что скажете?"

Глубоко вздохните. Подумайте немного.

"Если честно, Лягушонок, я не думаю, что это хорошая идея. Я в жопе. Я больше не могу".

Теперь настала очередь Лягушонка вздыхать. Он опустил глаза и сделал вид, что размышляет, а сам в это время хрустел костяшками пальцев. Затем, спустя некоторое время, он снова поднял на меня глаза, скорчив гримасу, превосходящую его уродливое лицо.

"Ты не понимаешь, Гэри. Ты должен уйти".

ХОРОШО.

Без проблем.

Вот так.

Я пригласил родителей в шикарный японский ресторан в Сити, чтобы сообщить им о своем переезде в Японию.

Они оба были одеты так, словно собирались в церковь, и бесконечно шаркали по стульчикам, похожим на табуретки.

"С тобой там все будет в порядке?"

Это была моя мама.

"Конечно, буду. Я всегда в порядке".

Они все время не могли навести порядок, и я догадался, что это потому, что они не умеют пользоваться палочками для еды.

"Все в порядке, - сказал я им, - вам разрешено есть суши руками".

Я взял одну и сунул ее в рот, чтобы показать им, что это разрешено. Но мой папа делал что-то странное с бутылкой соевого соуса, поэтому он не поймал ее.

Я подозвал официанта и попросил две вилки. Но это, похоже, не помогло.

До моего отъезда оставалась всего пара недель, и по плану я должен был сказать Визарду, что нам нужно расстаться.

Когда я решил поговорить об этом, была глубокая ночь, и мы оба лежали в постели.

"Эй... Ты ведь знаешь, что я еду в Японию?"

"Да, конечно, я знаю, что ты идешь".

Она лежала в кровати, а я сидел над ней. Все шторы были открыты, и комната была полностью залита голубым светом. Ее слова висели в воздухе, и я как будто видел их и пытался поймать. И тут я вспомнил, что должен был что-то сказать, что-то сделать, но не мог вспомнить, что именно, и она вошла в комнату и заполнила пространство.

"Ты ведь знаешь, что я тоже собираюсь поехать, правда? Ты знаешь, что я поеду в Японию?"

Я услышал это из другой комнаты, как будто из сна, и это разбудило меня, я посмотрел на нее и то, что я подумал, было,

"Ты знаешь, что я тебя не заслуживаю. Тебе стоит найти кого-то другого".

Но я сказал следующее,

"Я думаю, что... мне нужно... чтобы ты пришел".

И я не знаю, почему я так сказал, ведь все было не так, как я планировал. Наверное, я сказал это, потому что это была правда.

Мой последний день на торговой площадке Citibank в Лондоне был в конце сентября 2012 года. Соберите сумку. Погладьте несколько спин. Именно Джей-Би спустился вниз и прокричал: "Гэри Стивенсон покидает здание!", когда я выходил из-за стола.

Я знал, что все они встали, аплодировали и хлопали, когда я выходил из комнаты. Я слышал их и видел периферийным зрением по всем проходам, с обеих сторон. Белая рубашка, белая рубашка, розовая рубашка, голубая.

Но я не повернулся и не посмотрел, а просто вышел за дверь.

Часть пятая. СПУСКАТЬСЯ

1

ТОКИО - чудесное место для депрессии. Особенно осенью.

Банки расположены в районе города, который называется "Маруноути", что означает "внутри круга", и это название происходит от того, что в какой-то момент этот район оказался в пределах внешнего рва императорского дворца, хотя где этот ров находится сейчас, я понятия не имею. Мне так и не удалось его найти.

Долгое время в Маруноути было запрещено строить высокие здания, потому что из них открывался вид на дворец, и, не знаю, кто-нибудь мог попытаться выстрелить в императора из арбалета или еще что-нибудь. Но в конце концов, в 1980-х годах, стоимость земли в этом районе стала настолько высокой, что были сделаны исключения, и к тому времени, когда я приехал туда, весь район был высотой в пятьдесят этажей. Традиции и император, конечно, важны, но, думаю, деньги тоже.

Если выйти из офисного здания Citi, темно-серого и металлического Shin-Marubiru, и пойти на запад, то можно попасть во внешний сад самого дворца, "Коукёгайен". Этот сад - не что иное, как огромное, идеально ухоженное поле, разделенное на три части двумя оживленными дорогами и засаженное не чем иным, как миллионом уникальных, но одинаковых деревьев, каждое из которых идеально расставлено с интервалом в семь-восемь метров.

Каждое дерево - маленькое, не выше человеческого роста, и замысловатой формы, каких я никогда не видел в Англии. Когда я впервые вошел в сад, я решил, что это деревья бонсай, но позже узнал, что бонсай - это японский вид искусства выращивания крошечных деревьев, а на самом деле не вид деревьев вообще, так что я полагаю, что это какой-то другой вид японских деревьев.

Если пройтись по садам минут десять, мимо миллионов уникальных, одинаковых деревьев, то можно выйти к старому каменному мосту, который пересекает внутренний ров и ведет во внутреннюю часть комплекса императорского дворца. Там есть ворота, которые всегда закрыты, и вы не можете войти внутрь.

Я часто приходил туда, садился на маленькую ступеньку на земле в гравии, поворачивался и смотрел на Маруноути. Отсюда открывается небольшая перспектива. Вы видите огромные небоскребы, уходящие в голубое небо Токио, а на переднем плане - зеленое поле и деревья Коукёгайен.

Маруноучи не похож на Кэнэри-Уорф. В Кэнэри-Уорф не так много небоскребов, и я видел, как они поднимались по одному. Для меня они существуют как отдельные личности, особенно те центральные три, которые я наблюдал в детстве - Citibank Tower, HSBC Tower и средний, пирамидальный. В Маруноути так много небоскребов, что все это место скорее небоскреб, чем не небоскреб. Их должно быть не меньше тридцати, или сорока, или пятидесяти, все сорокаэтажные или больше, и все это возвышается как единое целое, как квартал. Несмотря на то что погода в Токио сильно меняется от лета к зиме, небо в моей памяти всегда теплое и всегда голубое. Возможно, это потому, что именно таким оно было, когда я впервые приехал сюда в конце сентября 2012 года.

Когда я сидел там, на маленькой ступеньке у императорского дворца, и смотрел на Маруноути, я всегда думал об одном и том же.

"Боже мой, - думал я, - здесь так много окон".

Так много небоскребов, так много этажей, так много окон. И за каждым из этих окон - ряды и ряды мужчин и женщин, работающих изо дня в день за рядами и рядами компьютеров, с раннего утра до глубокой ночи.

Как они не решили мировые проблемы?

Потом я вставал, стирал с брюк белую гравийную грязь и шел обратно в офис, а когда добирался до офиса, ставил на конец света.

2

В то время, когда я переехал в Токио, мне действительно не стоило никуда переезжать. Вес падал с меня уже несколько месяцев, и к тому моменту я весил менее 60 килограммов, то есть около девяти с половиной килограммов. Даже для меня это не так уж и много.

Не уверен, что я знал, что у меня есть проблема. Был момент, когда мне пришло в голову, что, наверное, это ненормально - быть патологически неспособным покупать диваны, да и вообще любые предметы домашней мебели. Но я позволил этому моменту пройти, как и многим другим моментам сомнений. Если бы я этого не сделал, возможно, ситуация не ухудшилась бы так быстро. Но были и другие насущные проблемы, например процентные ставки.

От боли в сердце меня избавляли таблетки под названием "ИПП", которые не дают кислоте в желудке быть кислой, какой она и должна быть. Когда я принимал их в первый раз, примерно год назад, они оказались довольно эффективными, сразу же утихомирили боль. К моменту переезда в Японию я принимал уже третий курс, и они уже не действовали так хорошо. Тогда я спросил у врача: "Значит, это все? Я так и буду принимать эти таблетки до конца жизни?"

Он улыбнулся, протягивая мне рецепт, и сказал: "Возможно".

Но все это время я занимался торговлей. Торговля, торговля, торговля. Единственный настоящий друг, который у меня остался. Объективный, бесстрастный, надежный.

Самое главное в трейдинге - это то, что он всегда рядом. Рынки, знаете ли, не останавливаются.

Ну, они останавливаются, наверное, по выходным, но даже тогда есть экономика.

Экономика стала навязчивой идеей, она распространялась, как нефтяное пятно, по кислоте моего сердца.

Правда, на офис мне было уже наплевать. Но экономика? Эта любовь никогда не умирала.

Когда я впервые осознал, что экономика разрушена, что год за годом она будет становиться все хуже и хуже, я не очень-то об этом задумывался. То есть я думал об этом, конечно, думал. Но я никогда не спрашивал себя, что это значит.

Это была моя работа, понимаете? Вы смотрите на экономику и говорите: "Ну, что будет в этом году? Экономика сильная или слабая? А что будет в следующем году? Это упрощение, но когда дело доходит до дела, то именно это и есть торговля процентными ставками. Это была моя работа.

Допустим, ваша работа заключается в измерении глубины плавательных бассейнов. Вы же не станете ходить и измерять бассейны, а потом спрашивать себя: "Что это значит?"? Скажем, ваша работа - чинить диваны. Вы же не спрашиваете своих друзей: "Что означает этот диван?".

В тот момент, когда я понял, что экономика будет ухудшаться вечно, я был уверен в себе. Я был достаточно уверен в себе, чтобы сделать на это большую ставку. Я видел механизм, с помощью которого это произойдет, и понимал, почему большинство опытных экономистов его не заметят. Я видел это ясно. Я вижу это и сейчас. Но я никогда не задавал себе вопрос: "Что это значит?".

Я просто поставил торговлю. Я просто сделал свою работу.

Но по мере того, как эта сделка стала приносить мне наибольшую прибыль во всем Citi Global Foreign Exchange, росло осознание того, что это не просто теория. Это была реальная вещь.

За это мне платили кучу денег, а потом я их инвестировал. В какой-то момент, когда я занимался инвестированием, я спросил себя: "Для чего я вкладываю эти деньги? Потрачу ли я их когда-нибудь? Скорее всего, нет".

И тогда я подумал: "Ну что ж, в таком случае я инвестирую их для своих детей".

А потом, совсем мимолетно: "А что, если я прав? В каком мире будут жить мои дети?"

Но я отбросил эту мысль и очень быстро вернулся к инвестициям, потому что инвестиции и цифры - это то, что мне нравится. Числа - это место, где я в безопасности.

Но были и моменты. Маленькие, короткие моменты. Когда надо мной расстилался густой полог деревьев, и я ловил взглядом темное звездное небо. И в эти моменты я мечтал уволиться. Думаю, именно это и произошло в тот день в офисе с Лягушкой. У меня был один пронзительный момент просветления, и в этот момент я увидел небо и понял, что для двадцатипятилетнего миллионера не совсем правильно работать в дырявых ботинках, жить в доме без пола. Спать по вечерам на сломанном красном диване и просыпаться от холода посреди ночи, мечтая о цифрах. Испытывать такие стреляющие боли в сердце и временами не иметь возможности поесть. Наверное, именно поэтому в тот момент я сказал, что хочу бросить работу.

Но проблема была в том, что я не мог уйти. Видите ли, я был прикован наручниками. Когда в начале 2012 года Citibank выплатил мне тот огромный бонус, который я уже не помню, они позаботились о том, чтобы крепко привязать меня к экранам. Часть бонуса должна была быть выплачена авансом, то есть теми деньгами, которые я инвестировал. Остальное должно было быть выплачено со значительной задержкой. Четверть в 2013 году, четверть в 2014-м, четверть в 2015-м, четверть в 2016-м. Поэтому, как вы понимаете, в тот момент я уже не мог уйти. Банк должен был мне более миллиона фунтов. Если бы я уволился, то потерял бы все.

Наверное, поэтому, когда я сидел в тот день в офисе со сломанными ботинками, разбитым желудком и кислотой в сердце, чувствуя себя опущенным на землю, как крыса, когда Лягушка сказала мне, что я должен переехать в Токио, я согласился. Хотя я знал, что у меня нет сил на это. У меня не было ничего. Не было сил сказать "нет". Я был закован в кандалы.

Но у крыс тоже есть зубы, как и у меня. В свободное время я занимался исследованиями.

Потому что если торговцы закованы в кандалы и не могут выйти, то как же Калеб вышел в 2009 году? Как Калеб смог построить его? Свой чудесный дом среди чудесных деревьев?

Я пошарил вокруг, расспросил нескольких человек. Ладно, признаюсь, я просто пошел и спросил Билла.

Билл рассказал мне, что в контракте был пункт, по которому можно было выйти из игры и сохранить все свои деньги. Нужно было уйти и поработать на благотворительность. Немногие знали об этом, но Калеб знал, и каким-то образом он задействовал этот пункт. Он никогда не шел работать на благотворительность, все это знали, но по какой-то причине "Слизняк" все равно отпустил его. Никто не знал, почему именно. Никто не был уверен. Может, Калеб нагадил Слизняку.

Это была тонкая спасательная веревка, которую я нес с собой во время долгого перелета в Токио. Если Калеб уехал со своими деньгами, то, конечно, и я смогу уехать. Мало того, я собиралась работать на Калеба. Если все пойдет не так, если все пойдет наперекосяк, я дождусь следующей премии, а потом уеду и пойду работать на благотворительность. Калеб ведь поймет это, не так ли?

Конечно, поймет. Калеб бы понял.

И я действительно был один на том рейсе в Токио. Волшебницы со мной не было. Волшебница собиралась переехать в Японию, как и обещала, но она не поехала, когда поехал я. Она поехала по своему собственному билету и устроилась на работу, почему-то не в Токио, и эта работа началась только в январе 2013 года.

Поэтому из того, что я взял с собой, не было почти ничего. Банк выделил мне восемь кубометров авиационного груза, в котором я должен был привезти, ну, не знаю, свою любимую мебель? Но у меня почти не было ничего, что не поместилось бы в рюкзак, поэтому я попросил их прислать только мой велосипед. Велосипед добирался две недели, так что когда я приехал туда, там были только я, мой рюкзак и рынок.

В тот период моей жизни, да и сейчас, когда я смотрел на рынки, я больше не видел набор цифр. Я видел набор предсказаний для мира, подобно тому как вы можете посмотреть на прогноз погоды и понять, что он говорит вам о том, что произойдет. Прогнозы процентных ставок представляли собой точную карту того, когда и как быстро восстановится каждая экономика, и они менялись каждый день. Если ставки снижаются, это может означать, что экономические перспективы ослабли, а может означать, что центральный банк заявил, что не собирается повышать ставки. Что именно? Если вы посмотрите на фондовый рынок, то поймете, что первая причина, скорее всего, приведет к падению акций, а вторая - к их росту.

Настоящие трейдеры не следят за новостями, они следят за рынками. К черту The Economist, к черту Financial Times, к черту Wall Street Journal. Единственное, что вам нужно, - это рынки. Они скажут вам что-то реальное.

Но это неправильно. Это реально. Но это неправильно. И я выяснял, почему именно. На тот момент я был прав в отношении экономики всего полтора года . Мне нужно было наблюдать за ней больше, чтобы подвергнуть свои теории сомнению. Мне нужно было подтверждение. Мне нужно было увидеть, как экономика умирает.

Так что это был мой план. Несмотря на то что у меня ничего не осталось, только полупустой рюкзак, я знал, что всегда, всегда могу торговать, и я знал, что заработаю деньги. Я хотел увидеть, как мои прогнозы снова окажутся верными, еще на один год. Я хотел, чтобы Бог открыл свою истину.

Это все, чего я хотел. Больше ничего, только рынки.

3

ПИНКОВЫЕ РУБАШКИ НЕ ПОПУЛЯРНЫ в Токио, по крайней мере, когда я там был. Синие рубашки тоже. Это культура белых рубашек, белых рубашек. И белые рубашки, аккуратно окаймленные черными брюками и тонкими черными пиджаками, выходят из выходов станций метро в 8 и 9 утра, как водопады, текущие вверх, в реальный мир, а отдельные мужчины и женщины в этом потоке - карпы, борющиеся с течением, раскрывающие зонтики, проверяющие свои телефоны, несущие аккуратные, чопорные, прямоугольные чемоданы, утирающие брови маленькими белыми платочками.

Я был среди них.

Citibank позаботился обо всем. Мне выделили хрустальную, кремово-белую квартиру на тридцатом этаже Prudential Building - небоскреба, в котором люди не должны жить, но в котором должны продаваться страховки, и верхний угол которого отведен под жилье. В этом верхнем углу отважные искатели приключений, такие как я, засыпают и просыпаются каждую ночь высоко-высоко в небе, и мы видим гору Фудзи каждый день по утрам, но не дышим высоким воздухом Токио, потому что окна спроектированы так, чтобы оставаться закрытыми.

Здание Prudential Building вливается прямо в огромную, разросшуюся и безошибочно эффективную систему токийского метро на станции Akasaka Mitsuke, которая сама находится в самом сердце Акасаки, элитного коммерческого района в центре Токио, со всеми старомодными магазинами суши, узкими мощеными переулками и высокими арендными ставками.

Связь с метро действительно была настолько прямой, что я мог спуститься на лифте из коридора возле своей спальни на станцию, откуда всего за восемь минут доехать по линии Маруноучи до Токийского вокзала, откуда на другом лифте прямо в свой офис. Весь путь от моей кровати до торговой площадки, ни разу не увидев неба. Удобно, вы не находите? Или, как сказали бы японцы, "便利ですね?".

Токийский торговый зал, расположенный на двадцать четвертом этаже здания "Син-Мару-Биру", что означает "Новое здание Маруноути", был не маленьким. Но для меня он был маленьким. Если встать у входной двери, прижавшись к ней спиной и касаясь ее затылком, можно было одновременно увидеть заднюю часть помещения, правую и левую. Для меня это означало, что она маленькая.

На самом деле ощущение малости возникало не из-за отсутствия реальных размеров, а из-за низких потолков и тишины. Высота комнаты также создавала ощущение огромного расстояния через окна с двух сторон, которые не выходили на остальные небоскребы Маруноути. Не знаю точно, почему, но с самого первого дня, проведенного в офисе, у меня возникло ощущение, что небо в Токио необычайно высокое.

Необычно высоко и необычно тихо. Эти впечатления меня ошеломили. Конечно, нельзя было услышать, как падает булавка, хотя бы потому, что пол был застелен дорогим ковром. Но у меня всегда было ощущение, что это возможно.

На самой торговой площадке было несколько розовых рубашек, и это создавало ощущение комфорта, некоторой знакомости. Причина этого заключалась не в том, что японские торговцы были нетипично авантюрны в своем чувстве моды, а в том, что на торговой площадке было много гайдзинов. Gaijin означает "иностранец". Это что-то вроде белого человека и что-то вроде американца. Обычно это не уничижительное слово. Но иногда это так.

Около трети торгового зала составляли гайдзины, и примерно две трети из них были американцами. Остальные были европейцами, которые в какой-то момент заблудились. Такие же, как я. Единственные люди, которых я знал на всей торговой площадке, - это Калеб и два японских трейдера по имени Хиса Ватанабе и Джои Канадзава, с которыми я познакомился во время своего мирового турне почти два года назад.

Стол СТИРТ находился в самом конце торгового зала, у дальнего окна, а значит, при желании я мог подойти к этому окну и заглянуть во дворец. Арбалета у меня нет, так что это не так уж важно. Называть его столом было как-то неправильно, потому что там было всего три торговца, включая меня, и только один из нас вообще занимался торговлей.

В то время Citi STIRT в Азии был разделен между Токио и Сиднеем. Все валюты торговались из Сиднея, за исключением японской иены, которая торговалась из Японии. Это означало, что в Токио нужен был только один трейдер, торгующий японской иеной, и все же мы были там, трое, в небольшой очереди: Хиса Ватанабэ, Артур Каповски и, зажатый между ними, я.

Хиса Ватанабэ торговал иенами столько, сколько его помнили. Он был маленьким, невзрачным человечком, который необъяснимым образом решил говорить по-английски с акцентом нью-йоркского гангстера 1920-х годов, и он был очень, очень плохим трейдером. Нет, это несправедливо. Он вовсе не был торговцем. Он был лавочником, бухгалтером, человеком с бумажной волокитой.

Хиса должны были уволить, когда его должность перешла ко мне. Но его не уволили. Его повысили в должности самым буквальным образом: его кресло отдали мне, а его пересадили в кресло справа от него и объявили "моим менеджером". Менеджером буквально только одного человека - меня. Хиса приехал встречать меня в аэропорт вместе с женой и плачущим ребенком, когда я приземлился в Токио. Наверное, я должен был понять, что это значит, но не понял. Этот парень будет безошибочно и беспрерывно управлять моим трейдингом, засунув его прямо в мою гребаную задницу, как геморрой, на протяжении следующих гребаных шести месяцев моей жизни.

Слева от меня сидел Артур Каповски. Артур был австралийцем, а его отец - каким-то горнодобывающим магнатом, знаменитым пластическим хирургом, газетным магнатом или кем-то еще. Я не знаю точно, что именно, что-то анонимно богатое и влиятельное, и выглядело это так, будто он растил своего сына, чтобы тот стал следующим чистеньким лидером, каким бы ни был австралийский эквивалент Республиканской партии. У него был вид самого высокого и престижного в мире пятнадцатилетнего подростка, но, полагаю, ему должно было быть не меньше двадцати пяти. Вспомните Джареда Кушнера с гораздо лучшим личным тренером. Артур был самым правым человеком из всех, кого я когда-либо знал лично. Артур был замечательным. Он был настоящим весельчаком.

У Артура не было абсолютно никаких причин находиться в Токио, кроме того факта, что Руперт Хобхаус (да, он, лучший человек Клэпхэма, человек-волк) все еще возглавлял STIRT во всей Азии, а он любил передвигать людей, как фигуры на шахматной доске. Возможно, Артура поставили туда, чтобы помочь мне освоиться, а возможно, чтобы Руперт мог похвастаться перед Калебом, что он каким-то образом нанял человека, которому явно суждено стать будущим лидером свободного мира, на должность младшего трейдера в STIRT. Сам Артур, казалось, был рад оказаться там. Он сказал, что так будет ближе к его девушке. Его девушка жила в Нью-Йорке.

Итак, мы были здесь, три "трейдера" STIRT - один трейдер, его босс и его младший сотрудник. Три гребаных повара, у которых не так уж много гребаного бульона.

Как будто три человека для одной работы - это еще не перебор, Руперт, который каким-то образом был еще и "моим боссом", несмотря на то что находился за 5 000 миль от меня, настоял на том, чтобы между его и моим столом был установлен экран с прямой видеотрансляцией. Это означало, что один из моих драгоценных экранов теперь постоянно был отдан под прямую трансляцию "ежедневных моментов Руперта", включая такие незабываемые моменты, как "Руперт ест лапшу слишком быстро", "Руперт совершенствует искусство полного виндзорского галстука" и "Руперт внезапно отключает звук на экране, чтобы крикнуть вам "Что такое ИПЦ Еврозоны?", словно какой-то чертовски ужасный повторяющийся сон из детства, который необъяснимо вернулся, чтобы преследовать вас во взрослой жизни".

Слева от нас находился остальной отдел валютных операций. Поскольку общая команда Tokyo FX была гораздо меньше, мы были недостаточно велики, чтобы разделить их на отдельные столы, и поэтому мы делили свой стол, во-первых, с парой не терпящих возражений японских продавцов среднего возраста, которые, по мере того как мой японский становился лучше, я постепенно понял, что весь день проводят, обсуждая сначала, что они будут есть на обед, а затем, после того как они съели этот обед, тщательно оценивая, как прошел обед. За ними сидела пара японских валютных трейдеров, среди которых был полулегендарный и неуемный Джоуи Канадзава, а слева от них, на самом конце стола, - широкий и крепкий Калеб Цукман, которого назначили главой всего отдела валютных и процентных ставок и который, подпирая стол, как самый большой в мире книжный стол, довел число начальников в моем непосредственном окружении до трех. Несомненно, обо мне будут хорошо заботиться.

4

В японском языке есть понятие, которое называется "О-мо-те-на-ши". По какой-то причине японцы произносят его именно так, по одному слогу за раз, и при этом они делают забавные движения руками. Мне сказали, что это означает "дух японского гостеприимства". Думаю, это как-то связано с зеленым чаем.

Джои Канадзава проявил ко мне японское гостеприимство, но я думаю, что, возможно, это был не О-мо-те-на-ши. Думаю, это было что-то другое.

Джоуи Канадзава был маленьким человеком с напряженными глазами и экономными движениями. Он был "спот-трейдером", то есть торговал валютами в чистом виде. Это самый простой, наименее сложный вид трейдеров, каким только можно быть, и у них репутация хамов и тупиц. Все трейдеры называют FX-трейдеров обезьянами, а FX-трейдеры называют спот-трейдеров обезьянами. Так что они - обезьяны из обезьян. Но Джоуи Канадзава был не таким. Он был крутым, ловким, тихим.

Джоуи почти ничего не сказал мне, да и вообще никому, в мой первый день работы на торговой площадке. Затем, в конце дня, ровно в шесть тридцать, одним скупым, плавным, точным движением он встал, задвинул свой стул, сделал три шага вправо и прокричал что-то по-японски.

Трое японцев вокруг меня - Хиса Ватанабэ и два знатока обеда - ответили громким военизированным ворчанием, перешедшим в протяжное шипение. Они встали и сели на свои стулья.

Совместное движение четырех мужчин было балетным в своей синхронности. Потрясенная и впечатленная, я повернулась лицом к Джоуи и уставилась ему в лицо.

Джоуи вытянул правую руку, идеально прямую, в мою сторону. Ладонь была поднята вверх, а большой, указательный и средний пальцы вытянуты, и было ясно: это нацеленный пистолет. Он задержал мой взгляд на мгновение , в течение которого его глаза пылали яростным огнем. Он поднял пистолет в воздух.

Жест был четким и решительным и прорвался сквозь язык, который мы не разделяли. Я нащупала под столом свой маленький рюкзачок с веревочками и пошла за ним в ночь.

К этому времени в Токио в конце сентября уже стемнело, и последние следы голубого цвета исчезали из воздуха.

Небо становится черным, а улицы - неоновыми. Звезды упали на землю.

Теперь я знаю, что мы, должно быть, шли по широким улицам Гинзы, района к востоку от Маруноути, одной из самых величественных и знаменитых торговых улиц Токио и всего мира.

Но тогда я не знал того, что знаю сейчас, и все, что я видел, - это величественную, широкую улицу, тротуары, усаженные прекрасными деревьями, и высокие здания по бокам. Висящие неоновые вывески, которые я не мог прочитать, бесчисленные, стекающие высокими каскадами со стен зданий. Четыре японца шли двумя парами, все в белых рубашках и черных пиджаках. За ними, озираясь по сторонам, глядя вверх, разбитые белые кроссовки, тонкий черный пиджак Topman - я.

Что я искал в тот первый жаркий токийский вечер, идя за этими четырьмя мужчинами в белых рубашках в ночь? Возможно, я искал омотенаши. Дух японского гостеприимства. Разве не этого ищет каждый маленький глупый белый мальчик, когда бросает все и переезжает в Японию? Оказаться в объятиях нового, другого места, окунуться в тепло его воздуха.

Резко направо, в крошечный переулок, который не имел права там находиться, едва ли достаточно широкий, чтобы пройти по нему вдвоем. Четверо мужчин за раскаленной докрасна стойкой в унисон поглощали лапшу, один мальчик уронил свою на пол. Я спросил Хису, как сказать по-японски "черный перец". Он ответил, что это "буракку пеппаа". Короткая прогулка, второй крошечный переулок. Пять человек ввалились в лифт. Никто и не подумал сказать мне, куда мы поедем. С этого момента все пошло кувырком.

Что я могу рассказать вам о барах для хостес, о мыльных землях и о караоке для хостес? Наверное, гораздо больше, чем кому-то из нас хотелось бы знать. Просто, женщины. Так много женщин. Я ясно дал понять, что меня не предупреждали?

Были женщины постарше, были и помоложе. Девушки, правда. Были и женщины примерно возраста Волшебника. Были огромные комнаты с орнаментом и маленькие, уединенные. Распределение. Столько всего. Мне всегда выделяли одну.

Зажигали сигареты, разливали смешанные напитки и смеялись над шутками за руку. Простите, я не говорю по-японски. Хихиканье, прикосновение к моему бедру.

Что вы делаете в такой ситуации? Наверное, мне следовало пойти домой. Но я этого не сделал. Почему я этого не сделал?

Я держался и старался пить медленно, но стаканы всегда были полны, и отмерять напитки было трудно. У знатоков теперь были галстуки на голове. My furendo my furendo. Она Идзу. Адаруто мубии стаа.

Все вокруг расплывается, мы кувыркаемся в такси и вскоре отправляемся дальше. Хиса поет "Wonderwall", а Джоуи Канадзава вскакивает со своего места, как животное, и срывает мужскую рубашку с его груди. Девушка рядом со мной толкается плечом в мое плечо. На вид ей около двадцати. Она очень красивая. Простите, я не говорю по-японски.

Я пытаюсь отодвинуться от нее, а она нервно смотрит на маленький иллюминатор в двери, и я тоже смотрю, а там за нами наблюдают глаза мужчины, и через несколько минут дверь открывается, моя девушка уходит, а за мной присылают другую.

"Послушайте, вы кажетесь очень, очень милым и все такое, и мне очень жаль, что я не говорю по-японски, но я просто хотела сказать вам, что на самом деле со мной все в порядке, мне никто не нужен, так что... Да, я не знаю, как это работает, правда, но, типа, вы можете просто делать то, что хотите, или, если хотите, можете идти домой".

Но она не слышит, потому что музыка слишком громкая и потому что знатоки кричат в микрофон какую-то традиционную японскую балладу, поэтому я наклоняюсь и говорю ей то же самое прямо в ухо, а потом смотрю на нее, и она улыбается, кладет руку мне на плечо и слегка откидывает голову в сторону. Они сменили ее еще четыре раза.

Моя душа немного умерла на этой карусели, если там еще оставалось что-то, чтобы умереть. В конце концов ко мне подошла девушка, которая могла немного говорить по-английски. Она определенно должна была быть выше в списке.

"Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не позволяйте им заменить вас".

"Пуризу, пуризу пуризу. Будьте... более... счастливы".

Мне пришла в голову мысль, что я никогда не пробовал этого делать. Я подумал, не слишком ли поздно.

5

"ИТАК. КАК ЖЕ ТЫ ЗАРАБОТАЛ ТАК МНОГО ДЕНЕГ?"

Артур не был похож на других трейдеров, с которыми я работал, и это проявилось в том, что он задал этот вопрос. К тому моменту я уже почти два года был одним из лучших трейдеров Citi, и никто ни разу не задал мне этот вопрос.

"Легко. Я просто поставил на то, что процентные ставки навсегда останутся нулевыми".

"ХА!"

Артур очень громко захихикал. Один-единственный, чрезвычайно острый, как в австралийской частной школе, смешок.

"Процентные ставки не могут оставаться нулевыми вечно".

Артур задавал много глупых вопросов и делал много смелых заявлений. Мне это нравилось. Причина, по которой он так поступал, в том, что он никогда не изучал экономику. Он изучал музыку. Он был концертным пианистом или кем-то в этом роде. Лучшая работа, которую может получить концертирующий пианист в наши дни, - трейдер в Citibank. Там очень хорошо платят.

Экономика в наши дни - это предмет, в котором студенты никогда не понимают, чему их учат, потому что люди, которые их учат, и которые, конечно же, являются бывшими студентами-экономистами, сами никогда этого не понимали. Иногда, в редкий момент просветления, студент одновременно оказывается достаточно умным, чтобы осознать свое непонимание, и достаточно смелым, чтобы спросить об этом профессора. Это вызовет кратковременные психологические муки у профессора, который много лет пытался подавить в себе осознание того, что он не очень понимает свой предмет, а также напомнит ему о том горьком факте, что его отец никогда им не гордился. Чтобы запереть эти вырвавшиеся наружу чувства обратно в надежно запертое хранилище подавления, профессор либо пристыдит, либо утомит собеседника (именно так обычно поступают интеллектуально неуверенные люди, когда их допрашивают). Таким образом, экономисты учатся никогда не задавать глупых вопросов, которые, конечно же, почти всегда являются самыми важными вопросами.

У Артура этого не было, а еще он очень хорошо играл на фортепиано. Как повезло. Какой удачливый мальчик.

"Конечно, процентные ставки могут оставаться нулевыми вечно. Почему, черт возьми, они не могут?"

"Ну..." И на этом Артур немного задумался. Мне нравился этот мальчик, можно было наблюдать, как он думает.

"Ну, потому что это временно. Это кризис суверенного долга. Экономика восстановится. И тогда процентные ставки вернутся.

"Умник, где ты это вычитал? Экономика катится к чертям".

"ХА!"

Этот мальчик очень любил охать и ахать, и делал это так громко. Он вообще все делал громко. Торговая площадка в Токио была самой тихой из всех, где я когда-либо был, на миллион миль, и когда Артур говорил, его слышали все. Но Артуру было все равно. Почему, черт возьми, его это должно волновать? Он следующий лидер свободного мира.

"Что значит "экономика катится к чертям"?

"Что, блядь, ты думаешь, я имею в виду? Лучше уже не будет. Это не временно, это неизлечимо. Отсюда все идет вниз. Год за годом".

"Что снижается? Процентные ставки? Фондовый рынок?"

"Гребаный фондовый рынок, да ладно, Артур, ты же умнее, ты что, спал пять гребаных лет? Дерьмовая экономика - это здорово для фондового рынка. Фондовый рынок взлетит на Луну".

Это была хорошая мысль, которую я высказал. Это становилось все более очевидным. Артур немного поразмыслил.

"Но почему экономика в жопе? Никто этого не говорит. Почему она в жопе?"

"Чертов Артур. Если ты будешь верить в то, во что верят все остальные, ты никогда в жизни не заработаешь ни фунта. Нельзя победить рынок, будучи рынком. Ты делаешь деньги, когда люди ошибаются".

Артур выглядел искренне озадаченным, и я подумала, не стоит ли ему быть где-нибудь в концертном зале, а не сидеть здесь со мной.

"Ладно, давай. Я, блядь, скажу тебе. Это неравенство. Это единственное, что имеет значение. Если будешь торговать, станешь миллионером".

Артур в последний раз хмыкнул, но потом быстро понял, что я говорю серьезно.

"Неравенство!?"

"Да, Артур, да, неравенство. Богатые получают активы, бедные - долги, а потом бедные вынуждены каждый год выплачивать всю свою зарплату богатым, чтобы просто жить в доме. Богатые используют эти деньги, чтобы выкупить остальные активы у среднего класса, и тогда проблема усугубляется с каждым годом. Средний класс исчезает, покупательная способность окончательно исчезает из экономики, богатые становятся еще чертовски богаче, а бедные, ну, я думаю, они просто умирают".

Эта мысль на секунду повисла в воздухе, и я увидел, как зашевелились шестеренки в его мозгу.

"Итак... Что насчет процентных ставок?"

"Процентные ставки остаются на нулевом уровне".

"Хм... Как вы думаете, стоит ли нам тогда покупать зеленые евродоллары?"

Чертов Артур. Умнее, чем кажется.

Разговор привлек внимание Руперта, который, как всегда, мог наблюдать за нами на своем видеоэкране. Он отключил звук на экране и выкрикнул мое имя - привычка, которой он, к сожалению, очень дорожил.

"Гэри! Рад видеть, что у тебя налаживаются отношения с Артуром! О чем ты говоришь?"

На том этапе жизни мне все труднее было отделить свое презрение к Руперту от лица. Уверен, Руперт этого не замечал. Наверное, он думал, что все лица выглядят именно так. У меня странно дергался глаз и губа, поэтому я не ответила, и Артур, воспользовавшись паузой, крикнул,

"Экономика!"

"Ааа... экономика! Я обожаю экономику! Я знал, что Гэри окажется отличным экономистом. Поэтому я и взял его на работу в банк! Скажи мне, Гэри... Кто, по-твоему, лучший экономист в Citibank?"

На тот момент Руперт был одним из семи разных людей, которые утверждали, что наняли меня в банк, но я полагал, что претензии Руперта были сильнее, чем у большинства. В конце концов, это он отвез меня в Вегас. Мне удалось взять взгляд под контроль, и я выплюнул слово "Билл".

Руперт был потрясен.

"Билл не экономист!" Он подумал, что я шучу.

"Ладно. Если это не Билл, то это я".

Руперту и Артуру это понравилось, и они весело смеялись над этим. В углу экрана была небольшая вставка с изображением нашей собственной камеры, показывающей Руперта, и я мог видеть прекрасную жемчужную улыбку Артура. Руперт сделал себе зубы после переезда в Австралию. Они были идеальными, как клавиши рояля.

Внезапно лицо Калеба появилось позади моего в рамке экрана, и я почувствовала его тяжелую руку на своем плече.

"Руперт! Как дела? Чему вы так радуетесь?"

"Калеб! Как ты? Я только что разговаривал с Гэри. Он говорит, что он лучший экономист в банке!"

Калебу это показалось забавным, как и всем остальным, и они все рассмеялись, сжав зубы и щеки.

"Правда, он хороший экономист. Я всегда знал, что он будет таким, еще во времена Торговой игры. Вот почему я нанял его в банк". Калеб сделал паузу, чтобы восстановить физическое равновесие и продолжить с большей серьезностью.

"Знаете, я всегда буду помнить, как вручал Гари его первую премию. Я знал, что все, что я ему дам, будет для него огромной суммой, но я хотел, чтобы он почувствовал, что его ценят. Я никогда не забуду выражение его лица, когда мы вручили ему эти 50 000 фунтов".

Все трое мужчин тепло улыбались и смотрели на меня, а я просто смотрела в экран. Это были не 50 000 фунтов, а 13 000 фунтов, и я задалась вопросом, зачем Калеб так нагло лгал человеку, который знал, что это ложь. Три огромные улыбки, каждая из которых так совершенна. Я не улыбалась, я была похожа на крысу.

Примерно в это же время мировые процентные ставки рухнули для меня в последний раз, принеся мне изрядную сумму денег и завоевав нерушимую преданность Артура. Пожалуй, это было худшее, что могло со мной случиться.

Видите ли, когда прогнозы процентных ставок падают до нуля, все перестают ошибаться. Все правы. Наконец-то, впервые за почти два года с тех пор, как я занял эту должность, все были со мной согласны. Экономика провалилась навсегда. Восстановления не будет. Нет ничего хуже, чем быть правым и когда все с тобой согласны. Нет никакого способа заработать деньги.

Всего несколько месяцев назад я был одним из крупнейших трейдеров во всем мире. Я торговал сотнями миллиардов каждый день на рынке, который летал по кругу. Теперь с этим было покончено. Я был трейдером по иене. Для американского банка. Не японского банка. Японские процентные ставки ни хрена не двигались, и рынок был мертвее мертвого. Даже когда у меня появлялись цены, Хиса отменял их, и меня нельзя было заставить сопротивляться.

Вот и все. Никаких клиентов, с которыми можно было бы играть в торговую игру. Нет экономики, на смерть которой можно было бы сделать ставку. Только я, Артур, Хиса Ватанабэ и двое мужчин, разговаривающих об обеде.

Никаких сделок. Впервые за долгое время у меня не было сделок. Я посмотрел на свои руки, на мышь и клавиатуру, и понял, какими пустыми они стали.

Я оглянулся направо от себя. Там был Хиса Ватанабэ. Палочками он поглощал лапшу из маленькой картонной миски, и это выглядело отвратительно. Я не хочу слишком сильно ненавидеть Хису Ватанабе. Я знаю, почему он сделал то, что сделал. Он возил меня на заднем сиденье и отменял все мои сделки. Ему было не по себе, когда я был рядом, делал его работу и зарабатывал больше, чем он когда-либо, даже не работая. У мужчины была жена, которая вышла за него замуж ради зарплаты трейдера, и ему, черт возьми, нужно было сохранить эту зарплату. Видит Бог, он был не первым трейдером, оказавшимся в подобном затруднительном положении. К черту его, но удачи ему.

Я посмотрел налево. Артур Каповски. Парень был так счастлив из-за денег, которые мы заработали, делая ставки на конец света. Мне стало интересно, делал ли я когда-нибудь так же счастлив, как он. Бог знает, как страдали люди, похожие на моих родителей и не похожие на его родителей.

Я посмотрел в левый верхний угол экрана. Руперт Хобхаус. По какому-то счастливому стечению обстоятельств этот парень тоже прихлебывал лапшу из маленькой картонной мисочки, и я возблагодарил черта за то, что его экран был выключен. Впервые в жизни я понял, что ненавижу его. Ненавидел ли я его или презирал? Не знаю, блядь, какая разница? Я подумал, знает ли он, что я его ненавижу, и задумался, почему я его ненавижу. Видит Бог, этот парень многое сделал для меня, для моей карьеры. И чем больше он для меня делал, тем больше я его ненавидел. Вот так, наверное.

Снова налево, мимо Артура, к знатокам. Они говорили о темпуре на рисе, которую ели на обед, и утверждали, что было очень вкусно. Я знал, что они правы, потому что они и мне купили. Нет, они ни в чем не виноваты, никто не мог их ненавидеть.

Мимо них - к Джоуи Канадзаве. Он был напряжен, не сводя глаз с экранов. Я не мог винить Джоуи Канадзаву. Он сделал все возможное, чтобы привлечь меня.

И вот он, на конце, Калеб Зукман. Первый торговец, которого я когда-либо видел. Как он мог подумать, что я смогу сюда вписаться? Ни рынков, ни клиентов, ни настоящих торговцев вокруг меня. Никаких сражений, никаких побед. И впервые в моей голове мелькнула мысль: а может, он не был первым торговцем, которого я видел? Может, он вообще никогда не был трейдером.

Я снова повернулся к экранам и увидел, что достал из кармана телефон и листаю его. Там никого нет, приятель. Бывшая семья, бывшие друзья и бывшие девушки, каждую из которых ты оттолкнул. Ты всегда можешь написать Волшебнице, она тебя поймет.

Я не стал писать ей. Я убрал телефон и стал ждать. Если ждать достаточно долго, всегда можно найти другой вариант. Возможно, именно тогда я начал сходить с ума.

Думаю, кто-то мог заметить, что я не совсем прав, потому что высшее руководство решило выделить мне молодого японского парня по имени Косуке Тамура в качестве младшего трейдера, доведя количество людей в моей команде, выполняющих работу одного человека, до четырех, как набор чертовых торговых русских матрешек. Разумеется, никакой работы для Косукэ не было, поэтому Косукэ проводил весь день, каждый день, создавая грандиозную, огромную торговую таблицу, анализируя все рынки в STIRT.

Однажды во второй половине дня я увидел, как Косуке выделил всю электронную таблицу, удалил ее и начал все с начала, заново. На следующий день я отозвал Коске в сторону, когда Хисы не было рядом, и очень тихо спросил его: "Слушай, а ты вчера удалил всю свою электронную таблицу?"

Ни секунды не раздумывая, Коске кивнул, изобразив на своем лице серьезное изваяние с острова Пасхи. Я был озадачен.

"Какого хрена? Что за хрень... Зачем!?!?"

Коске оглянулся через плечо, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

"Не заканчивайте работу. Никогда не заканчивайте работу. Закончишь работу - получишь еще больше работы".

Для меня это было настоящей проблемой. Ведь я не работал около года. Даже в последние девять месяцев пребывания в Лондоне я почти не торговал. Большую часть за меня делал Титци. А теперь даже торговать было нечем.

Дело не в том, что я был ленив. Я как-то утратил способность. Я потерял способность работать. Я потерял способность плевать. Я даже не мог купить диван, черт возьми. Я бы, наверное, перестал есть, если бы не тот факт, что, если я не ел три часа, мое сердце начинало поджигать себя. Каждый день принимать душ становилось серьезной проблемой.

Но я все равно зарабатывал деньги. Я всегда зарабатывал деньги. Это было легко. Все, что нужно было сделать, - это поставить на катастрофу. Конец экономики. Конец света. Это была последняя ниточка, связывающая меня с человечеством. И вдруг я лишился даже этого.

Раньше я приходил на работу в восемь утра. Все приходят на работу в восемь утра, хотя делать там было совершенно нечего. Все действия на рынках происходят в часы торгов в Лондоне и Нью-Йорке, а это токийский полдень и вечер до ночи. Никто во всем гребаном мире не просыпается в гребаные восемь утра в гребаном Токио, кроме рыбы. Но все же нам нужно было попасть внутрь.

Оставалось совсем немного поторговать. Небольшой бизнес по валютным свопам с иенами. Я мог бы сделать это за двадцать минут, но если растянуть все до максимума, то это могло затянуться до 10 утра. А после этого что было делать? Ничего. Я болтал об экономике с Артуром и Косуке, практиковал японский со знатоками ланча. По правде говоря, все они были заняты примерно так же, как и я, но у них отлично получалось притворяться, что они работают.

Не было. После десяти я засыпал. Я дремал, положив ноги на стол. Я дремал, положив ноги на пол. Я просыпался с горящими внутренностями и бежал покупать лапшу. Я приносил из лондонского отдела лист PnL, чтобы узнать, как дела у Тици, получившего мою прежнюю работу. Я брал 300 одноиеновых монет, которые собирал в маленький пакетик , в кафетерий на этаже и покупал на них случайные японские закуски и зеленый чай. Там не было ничего. Гребаного ничего. Что делать.

Хиса ненавидела это. Хиса ненавидела все это.

В японской культуре есть одна странная особенность: люди не скажут вам, что они на вас злятся, по крайней мере, напрямую. Вместо этого они часто проявляют физическую боль в себе.

Позвольте привести пример. Если вы изучаете японский язык для начинающих, то в учебнике одним из первых слов, которые вы выучите, будет iie, то есть "нет". Технически, согласно словарю, это правильное слово, но на самом деле его никто никогда не использует. Почему? Потому что на самом деле никто никогда не говорит "нет"! Есть что-то вроде вихляющего носового хрюканья, но это скорее международно признанный звук для "нет", и вы можете использовать его только со своими друзьями. С людьми, с которыми вы не так близки, вы просто никогда не скажете "нет".

Что же делать, если кто-то приглашает вас потусоваться в субботу, а у вас в субботу горячее свидание? Откажетесь ли вы? Конечно же, нет. Вы наклоняете голову в сторону, гримасничаете и резко вдыхаете сквозь зубы, как будто страдаете от зубной боли. Другой человек, видя вашу внезапную боль, понимает, что это "нет", и отступает.

Хиса начал делать это постоянно. Проблема была в том, что я ничего не понимал. Я клал ноги на стол, а Хиса шипел, как будто я наступил ему на ногу. Я поворачивался и смотрел на него в замешательстве, а потом пытался задремать. Хиса выгибался всем телом и выдыхал очень громко и медленно, словно вытаскивая стрелу из спины, как гребаный японский святой Себастьян. Я поднимал один глаз и обеспокоенно смотрел на него. Не в силах передать свое недовольство, Хиса снова и снова усиливал свою игру, до такой степени, что казалось, у него полностью отказали органы. Это медленно сводило меня с ума. Я стал часто отрываться от стола, чтобы сходить в туалет и почистить зубы. Но человек может чистить зубы только столько раз.

Но делать было нечего, и в конце концов я попытался сделать то, что делали все остальные, возможно, то, что делают и сегодня все, кто находится за окнами небоскребов, - я лег и притворился, что работаю.

Мне было нехорошо. Боли в сердце усилились. Я теряла вес, которого у меня не было, и мне пришлось записаться к частному врачу, чтобы получить еще несколько ИПП.

Чтобы отвлечься, я попытался заняться готовкой. Я много готовил в Лондоне, но в Японии я всегда все перепутал: когда я пытался купить говядину, это была свинина; когда я пытался купить свинину, это была говядина. Черт возьми, почему японская говядина так похожа на свинину!

Не умея готовить, я бродил вечером по задворкам Акасаки, как голодный призрак в поисках еды. Акасака - модный район, там много ресторанов, но ни в одном из них не говорили по-английски и никогда не было меню на английском. В итоге я заходил в суши-заведение и просто пожимал плечами, а там меня все равно усаживали и кормили. Это было дорого, но я никогда не наедался до отвала. Когда я плыл домой, я брал Биг-Мак.

Мне не удавалось не спать в офисе, и это стало сказываться на моем сне дома. Я начал просыпаться в холодном поту в два или три часа ночи. Когда это случалось, я надевал кроссовки и бежал во Внешний сад, а затем вокруг Императорского дворца. Это примерно 5 километров, чтобы пробежать вокруг. После этого я мог поспать, может быть, час. На верхнем этаже моего здания был тренажерный зал, и если он был открыт, я шел туда и пробегал 5 километров на беговой дорожке. Мне удалось свести свою дистанцию 5K почти к 18 минутам. Однажды утром я попытался преодолеть 18 минут, но мне пришлось остановиться и вернуться в комнату, чтобы меня вырвало. У меня началось кровотечение из десен, и я снова пошел к врачу, который посоветовал мне перестать так усердно чистить зубы.

Люди начали беспокоиться обо мне. Я весил уже 55 килограммов. Калеб беспокоился, и руководство тоже беспокоилось. Не уверен, что они заметили, насколько я похудел, но отсутствие трудовой этики смущало всех. Калеб обещал боссам такого парня, который за один обеденный перерыв унесет сотню бургеров. Он доставил ребенка, который в большинстве случаев либо спит, либо чистит зубы.

Он пригласил меня к себе домой - это было прекрасное место в токийском районе Йойоги, недалеко от самой большой святыни города, Мэйдзи Дзингу, и самого большого парка, Йойоги Коэн. Я познакомился с прекрасными детьми и красавицей-женой , с которой Калеб делился переживаниями по поводу своего неуместного термостата.

Они были прекрасны, они все были очень милы. Мы поужинали и вместе выпили.

Но чего-то не хватало, чего-то важного. Я угасал, и никто этого не замечал. Никто не видел, что меня больше нет.

В ту ночь я пыталась найти что-то в Калебе, что-то важное. Я тянулась к нему и пыталась найти в нем что-то, за что можно было бы ухватиться - что-то человеческое, что-то, что можно было бы почувствовать.

Но там ничего не было. Его тоже не было.

6

Было предпринято еще несколько попыток развеселить меня. В первую очередь Флоран ЛеБёф.

Флоран ЛеБёф учился на моем курсе в LSE, и у меня не было ни малейших сомнений в том, что мы старые друзья. Я никогда в жизни не видел этого мальчика.

Коренастый и азартный, с ужасной осанкой, Флоран напоминал неухоженного плюшевого мишку. Он переехал в Японию с явной целью переспать с как можно большим количеством женщин (стремление, нередкое для гайдзинов в Токио), но его мучила глубокая паранойя, что японские проститутки пытаются украсть его сперму. Мне очень понравилась поэтическая симметрия, уравновешивающая его мечты и страхи.

Флоран не сомневался в том, что нужно поднять мое настроение. Он созвал молодых торговцев-гайдзинов, и они отвезли меня в Роппонги.

Роппонги, расположенный к югу от Акасаки, - один из нескольких центров ночной жизни в Токио. Над ним пролегает широкое эстакадное шоссе, под которым торговцы продают женщин и кебабы. Над всем этим, в конце дороги, возвышается огромная ярко-оранжевая Эйфелева башня, пронзающая небо.

Роппонги славится гайдзинами. Роппонги - это место, куда ходят гайдзины. Когда я жил в Токио, да и сейчас, думаю, большинству японцев было не по себе говорить по-английски, а многие и вовсе обходили иностранцев стороной. Но в Токио проживает тридцать восемь миллионов человек, и даже если один процент из одного процента этих людей - молодые женщины с фетишистской одержимостью иностранцами, то это все равно три тысячи восемьсот женщин. Все эти женщины находятся в Роппонги.

Мы начали с небольшого бара, который изнутри был причудливо оформлен и напоминал вагон поезда. Клиентура была типичной для Роппонги: иностранцы, выглядящие как банкиры (к которым, конечно, относился и я), опасные японские женщины.

По дороге мы выпили по одной банке из магазина (вездесущий и подходящий по названию грейпфрутовый напиток: Strong), и Флоран заказал нам вторую порцию. Пока мы их ждали, Флоран учил меня.

"Видите вон тех двух девушек? Ты можешь их забрать. Ну, одну из них. Любую. Какая тебе нравится? Решай сам. В любом случае. Ты идешь туда. Поздороваешься. Улыбнитесь и поклонитесь, совсем чуть-чуть. Установите зрительный контакт. Представьтесь. Скажите им свое имя. Спросите, можете ли вы купить им напитки. Купите им напитки. Выберите одну. Поговорите с ней еще. Коснитесь ее руки. Попросите ее пойти с вами, вон туда, в тот угол. Отвезите ее домой. Бам!"

Я не просил об этом уроке, но оценил его, хотя бы за его пуантилистический стиль. После бара мы отправились в ночной клуб под названием "Газовая паника", и, словно специально для того, чтобы подорвать тщательно разработанную Флораном стратегию, один из трейдеров просто подошел к девушке, которую никогда раньше не видел, и начал с ней целоваться, ничего не говоря.

Я почувствовала легкое недомогание в животе. Возможно, это отразилось на моем лице. Тяжелая рука Флорана обхватила меня.

"Не волнуйся, приятель, тебе не нужно этого делать. Пойдем, парень. Мы идем в стрип-клуб".

"Как вы думаете, мы должны что-то сделать?"

Теперь, когда Коске был переведен на должность моего младшего сотрудника, было принято решение отозвать Артура обратно в Сидней, с сожалением разлучив его с девушкой. Это должен был быть его второй последний день работы. Он ел суши из прозрачной пластиковой коробки.

"О чем?" Он говорил громко, с полным ртом.

"Я не знаю... ну, знаешь... об экономике".

"Мы уже кое-что сделали - купили зеленые евродоллары".

"Вы купили зеленые евродоллары, а у меня они уже есть. Нет смысла покупать еще на таких уровнях. Кроме того, я не об этом говорю".

"О чем ты говоришь?"

Последние кусочки риса запихивались палочками.

"Я говорю, понимаете, об экономике! Как вы думаете, мы должны что-то делать с экономикой?"

Артур доел суши, сломал деревянные палочки пополам и бросил их в пластиковый контейнер, а затем запечатал его.

"Я не понимаю, о чем вы".

В левом виске у меня появилось что-то вроде колющего ощущения.

"Артур. Я говорю об экономике. Мы должны что-то делать? Об экономике. Что тут, блядь, непонятного?"

Артур немного пожевал и пододвинул свой стул поближе к моему, а затем наклонился, как будто мы собирались заключить сделку по продаже наркотиков.

"Итак... Мы не говорим здесь о зеленых евродолларах... Я прав?"

"Ради всего святого, Артур, дело не в гребаных зеленых евродолларах! Экономика будет в дерьме всегда! Думаешь, мы должны что-то с этим делать?"

Артур отодвинул свой стул на метр и смерил меня взглядом. На мгновение он попытался улыбнуться. Улыбка колебалась и немного раздумывала. Артур оперся руками о стол.

"Ты ведь это серьезно, да?"

"Да, Артур, я, блядь, серьезно, как ты думаешь, стоит ли нам, блядь, что-то делать с этой гребаной экономикой!? Блядь..."

Артур сделал паузу, чтобы снова разразиться громким смехом.

"Что ты собираешься делать, приятель? Станешь, блядь, премьер-министром? Ты собираешься спасти весь гребаный мир??"

"Ну, я, блядь, не знаю, что, по-твоему, мы должны делать? Сидеть здесь и ничего не делать?"

"А-а-а, приятель. Все в порядке, приятель. Мы ничего не делали, мы купили зеленые евродоллары! И заработали кучу денег. Тебе не нужно волноваться, приятель, ты будешь охуенно отчеканен. Ты во всем разобрался!"

"Да, но..." Да, но, черт возьми, ничего. Это прошло сквозь меня. Я знал, что он прав. "Я не знаю... я просто... я не знаю, приятель. Просто...? Это не правильно".

"Ты просто смешон, приятель. О чем ты, блядь, говоришь? Что ты вообще, блядь, можешь сделать?"

"Не знаю. Я могла бы вернуться в университет... Может быть? Попытаться показать парням, что они ошибаются".

Я думал об университетах, о пыльных пиндекстерах, запертых в них, инвертирующих матрицы в маленьких комнатах без окон, и о том, что они могут изменить мир. Затем настала моя очередь смеяться.

После этого Артур вернулся домой. Я уверен, что он все еще трейдер, а не лидер свободного мира. Хотя, думаю, со временем, после десяти или пятнадцати миллионов фунтов, он это сделает.

7

АРТУР УШЕЛ, а за ним пришла зима. Было холодно, и все деревья были голыми. Токийская зима не похожа на лондонскую. Она голубая, и весь день светит солнце.

Когда Артура не стало, у меня остался только Коске. Косуке казался милым мальчиком: искренним, честным, трудолюбивым. В нем чувствовалась та невыдающаяся, но упорная целеустремленность, которая присуща героям японских мультфильмов для подростков. Сколько бы раз он ни заканчивал таблицу, я был уверен, что он никогда не сдастся.

Я хотела узнать парня получше. Он казался не маньяком, что было большой редкостью в то время в моей жизни. Проблема была в том, что он очень плохо говорил по-английски. По мере того как мой японский становился все лучше, мы могли говорить все больше и больше. Однажды он сказал мне, что каждый день запоминает по пять новых английских слов и делает это уже пятнадцать лет. Я был шокирован этим, потому что его английский казался очень плохим, и попросил его показать мне слова за этот день. Первым словом в списке было "notwithstanding". Тогда я понял, что на самом деле его английский был идеальным, просто он скрывался за акцентом.

Как только эта проблема была решена, наши способности к общению стали быстро развиваться. Я настроился на его стаккатно-катакановый английский и сам старался говорить на нем. Это стало прорывом не только в моем общении с Коске, но и со всей Японией.

Японцы скажут вам, что они не понимают английского, но если вы говорите на катакане, то они понимают. Катакана - это японский фонетический алфавит, который заставляет английские слова звучать как японские: не "черный перец", а "бу-рак-ку-пеп-паа", не "стол", а "те-е-бу-ру". Если вы попросите на ресепшене отеля "утюг", на вас посмотрят с недоумением; попросите "а-и-ро-н", и он будет в вашем номере.

Возможность нормально поговорить с Коскэ принесла настоящее облегчение. Не осознаешь, насколько глубока потребность разговаривать с людьми, которые не сошли с ума, пока не перестанешь это делать. Я предложил Коске пойти на ужин.

Косуке родился и вырос в восточной части Токио, в старом городе, как его называют, ситамачи, и он привел меня туда, чтобы я попробовал окономияки. Окономияки - это разновидность японских соленых блинчиков. По-моему, он состоит в основном из капусты. Он большой, вкусный и стоит около пяти фунтов. В Лондоне это 25 фунтов.

Мы свернули с улицы и поднялись по крошечной, узкой деревянной лестнице. Раздвижная деревянная дверь, звяканье серебряных колокольчиков, громкий приветственный крик: "иррашай!". Поклон вниз, сквозь ткань, внутрь.

Внутри все было отделано деревом и освещено теплым светом, каждый сантиметр каждой стены был оклеен старыми постерами японских фильмов... ну, не знаю, пятидесятых годов? Посетители сидели за низкими столиками, на которых лежали огромные блины, жарившиеся на металлических плитах.

В офисе Коске всегда был тихим и спокойным. Здесь же, когда мы сели за стол, он издал пронзительный крик. Официантка появилась внезапно, как кошка. "Ториаэдзу-бииру". Первым делом - пиво.

Мне многое хотелось сказать. Я объяснил Косуке, что у меня есть девушка дома, что она собирается приехать в Японию, но еще не приехала. Я был уверен, что ни от кого этого не скрывал, и тем не менее в токийском офисе не нашлось ни одного человека, который не захотел бы осыпать меня чужими женщинами. Косукэ допил пиво до дна и задумчиво хмыкнул.

Я рассказала ему, что терпеть не могу Хису, который постоянно кривляется, гримасничает и наблюдает. Коскэ глубоко понимал это. Хиса, как мог убедиться каждый, был "человеком с очень маленьким сердцем".

Я пошла дальше и рассказала ему, что Калеб когда-то был моим великим наставником и кумиром, что я надеялась восстановить наши отношения, но почему-то его там не оказалось.

Думаю, в этом случае что-то было не совсем понятно, но Коске все равно передал свои соболезнования. И эти симпатии были настолько искренними и глубокими, что я почувствовал, что должен двигаться дальше.

Причина, по которой я попросил этот обед, заключалась в том, что мне нужно было сказать кому-то, может быть, кому-то, что я собираюсь бросить. На этот раз по-настоящему. Что я дождусь дня выплаты премии, в январе, а потом, когда премия поступит в банк, я пойду к Калебу и скажу ему, что с меня хватит, я ухожу. Что я собираюсь работать на благотворительность и что при этом я сохраню все свои отложенные акции. Что Калеб и сам так поступал в прошлом, и поэтому он, конечно же, мне позволит.

Часто японцев трудно понять. Они не показывают своих эмоций на лице. Но Коске смотрел на меня, и слова давались ему с трудом. Я видел, что он беспокоится за меня.

К тому времени у меня уже был велосипед. Его доставили самолетом из Лондона. Часто я проводил на нем все выходные.

Я бы поехал на юг, к ярко-оранжевой Токийской башне. На девять метров выше Эйфелевой башни, прямо рядом с кабинетом моего врача, на втором этаже находится магазин Family Mart. Вы можете зайти туда и купить пакет молока. Прямо под ним раскинулся парк со старинным храмом Дзодзёдзи. Пару раз я слышал там песнопения буддийских монахов, а когда наступает ночь и на башне включается подсветка, перед оранжевым светом храм светится черным.

Я бы поехал на запад, к огромным воротам тории в Мэйдзи Дзингу, или к оживленному Такэсита Дори, или на открытую площадь у входа в Йойоги Коэн, где по воскресеньям мужчины средних лет со стрижками Элвиса собираются вокруг старых бластеров из гетто и танцуют, сражаясь друг с другом до смерти.

Я бы поехал на восток, в район Сиодоме, где есть заброшенные небоскребы, где с гор сняли верхушки и засыпали море, а за ним - на рынок Цукидзи, где огромные головы тунца навалены в ведра с выскобленными щеками, и в Хама-рикю-тэйэн, где есть маленький чайный домик, и за 500 иен пожилая японка даст вам маленькие красивые сладости и зеленый чай.

Я бы поехал на север, в Уэно Коэн, где есть пруды с черепахами и карпами, которых можно покормить, или в храм Сенсо-дзи с его огромными дымящимися котлами с благовониями, а если пройти мимо котлов с благовониями, то седые кривоногие мужчины и женщины трясут маленькие деревянные коробочки, которые предсказывают судьбу.

Иногда я ездил на Одайбу, огромный фальшивый остров посреди Токийского залива, что занимало много времени, потому что по мосту на велосипеде не проедешь. Там есть фальшивый пляж с морем, в котором нельзя купаться, и фальшивая статуя Свободы, и я садился на маленький деревянный столб у фальшивого пляжа и смотрел, как солнце садится за город, и ждал, когда зажгутся огни на Радужном мосту.

В конце декабря, на Рождество, я вернулся в Лондон и две недели жил в отеле в торговом центре Westfield в Стратфорде, самом ужасном месте на свете, и Волшебница пришла туда, обняла меня, и, когда она это сделала, у меня затряслись обе ноги.

8

2013 СЕЙЧАС. НАСТУПАЕТ РАСПЛАТА. Я знал, что этот день приближается.

Единственное, что я помню о дне получения бонуса, - это то, что Лягушка дала мне его на большом видеоэкране и что Калеб тоже был там со мной, в комнате. Они написали число в иенах, поэтому оно выглядело очень большим. Я совсем не помню само число, но, конечно, помню свой PnL. Я заработал 18 миллионов долларов до того, как прекратил торговлю, так что же я должен был получить? Восемнадцать раз по ноль семь. Один целых два шестых миллиона долларов. Что-то в этом роде.

Этот день наступил в конце января, и после него начался обратный отсчет до поступления денег в банк, где-то в начале февраля. Я проверял счет каждый день. Деньги поступили в четверг, значит, следующий день был пятницей, и я должна была договориться с Калебом о разговоре в этот день. Но я этого не сделала. Что тут скажешь? Трус, наверное.

Это были трудные выходные. Мне было очень не по себе. Что-то шушукалось у меня под кожей. Волшебница к тому времени уже была в Японии, но не в Токио, а переехала в Восточную Осаку, недалеко от Нары, примерно в 300 милях к западу от меня. Я не совсем понимаю, почему она так поступила. Я сказал ей, что увольняюсь, позвонив по скайпу. Она была счастлива, она всегда хотела, чтобы я уволился.

Понедельник. Калеб согласился встретиться со мной в своем угловом кабинете. Калеб настаивал на угловом кабинете как на одном из условий своего возвращения в банк. Я знаю это, потому что он сказал нам: мне, Джей Би и Билли, в тот вечер прошлым летом, когда мы пили на берегу Темзы. Я мог видеть на многие мили в двух направлениях - на запад и на юг. Один крепкий деревянный стол, два крепких деревянных плеча. За ними, вдалеке, заслоненный высокими деревьями, императорский дворец.

В Калебе чувствовалась настороженность, серьезность, которую я заметил, как только вошел в комнату, и к которой я не привык. Оглядываясь назад, я полагаю, что, учитывая время, он должен был знать, что я собираюсь сделать, но по какой-то причине в тот момент мне это не пришло в голову. Все, что я заметил, - это напряженный контроль над глазами и ртом. Мышцы, пойманные и удерживаемые в середине движения. Шахматист, игрок в покер, волк.

Я села. Как это всегда бывало, он смотрел вниз, а я вверх.

Знал ли он, что я собираюсь сказать?

Я, конечно же, сказал ему.

Я никогда не умел планировать, и моя речь не была хорошо отрепетирована. В ней было несколько моментов, которые мне нужно было отразить: что я ухожу; что мне жаль; что я пойду работать на благотворительность (что-то о неравенстве); что в знак признательности за все, что он и Citi сделали для меня, я буду работать до конца года без премии, но после этого я действительно уйду. Правда, на этот раз. Последнее добавление, о годе без премии, было художественным изыском: именно это Калеб предложил Слизню в 2009 году.

Это были мои удары, но я их пропускал, часто спотыкался и падал. Я пускался в длинные речи о болезнях, говорил о своем желудке и сердце. Упоминались вещи, которые точно не должны были упоминаться: мои тренеры (почему всегда тренеры?), Gas Panic, Квентин Бентинг. Думаю, я вполне мог показаться сумасшедшим.

Смягчился ли Калеб, когда я рассыпалась перед ним? Заблестели ли его глаза, когда я сказала, что заболела? По правде говоря, я не знаю. Как будто меня там не было. Мои воспоминания о той речи в лучшем случае туманны, как и моя речь. Я не помню, как я говорил, я собираю слова по кусочкам.

Однако я отчетливо помню, как после того, как я закончил, он переместился в своем кресле. В этом была какая-то нотка, воздух сострадания, который, как я сразу понял, был ненастоящим. Сострадание - это вещь, за которую можно ухватиться. В этом человеке не было ничего, за что можно было бы ухватиться.

Калебу было жаль. Ему было очень жаль. Он знал, что мне было тяжело. Он и сам переехал в Токио, когда был еще совсем молодым человеком. Он знал, каким тяжелым может быть это место; каким одиноким, каким холодным оно может быть. Но в банке не хотели, чтобы я уезжал. Они ценили мои усилия, мою работу. Не торопитесь. Не торопитесь. Не торопитесь. Вернитесь. Поговорите со мной через две недели.

Я чувствовал себя как тот мультяшный человечек, который прыгает со здания, только чтобы приземлиться на батут и отскочить назад, где он стоял. Я снова был там, на столе STIRT.

Но это не так, нет, что-то изменилось.

Песочные часы перевернулись, что-то началось. В тот момент мой мозг еще не знал этого, но я знал это, глубоко в своих костях.

Я инстинктивно чувствовал, что что-то не так, но не знал, что именно. Я отправила письмо в отдел кадров с просьбой о встрече. Я хотела убедиться, что Калеб не сможет ничего сделать: аннулировать мои отложенные акции, заблокировать мой маршрут.

Я должен был тайно добраться до отдела кадров. Я не мог выдать свое недоверие.

Сосулька сидела передо мной, моделируя кресло в комнате без окон. Высокий, светловолосый, швейцарец? Может, шведка. Пальцы у нее были тонкие и длинные. Безупречная во всех отношениях, она тасовала бумаги и смерила меня взглядом.

Может ли руководство аннулировать ваши отложенные акции? Нет, конечно, не может. Можно ли уйти из банка, работать на благотворительность и сохранить все свои отложенные акции? Я о таком не слышал, я посмотрю. Но Гэри, ты в порядке? Ты выглядишь расстроенным. Скажи мне, ты, кажется, не в себе. Все в порядке, мы здесь, чтобы защитить тебя.

Я не чувствовал себя настолько уверенно.

9

Следующие две недели пронеслись надо мной с остервенением зимнего ветра. Я отправился на поезде на запад, в Хиотан-яма в Хигаси-Осака, чтобы повидаться с Волшебником. Сошел с поезда-пули на станции Киото. Снова пересадка на станции Ямато-Саидайдзи.

В Наре, неподалеку от места, где жила Визард, проходит фестиваль под названием "Ямаяки", что в переводе означает "сожги гору". В тот день Волшебница работала учителем английского языка в местной средней школе, поэтому я отправился посмотреть на это один. Они подожгли всю гору Вакакуса, а затем и древние храмы Нары, которые светятся черным оранжевым светом.

Это впечатляет: целая гора в огне, фейерверки, огромные толпы людей, дым. Наверное, опасно поджигать целую гору, но пожарные машины были на месте. Они выкосили всю сухую траву вокруг горы, чтобы огонь не распространялся.

А что насчет меня? Скосил ли я всю сухую траву? Приедут ли за мной пожарные машины?

Две недели пролетели как одно мгновение, и я снова оказался за столом. Настало время второй встречи.

По какой-то причине Калеб не стал проводить эту встречу в своем кабинете. Наверное, он не хотел, чтобы император видел. Он отвел меня в белую комнату без окон, где-то в глубине здания.

"Итак, у вас было две недели на размышления. Вы все еще уверены, что хотите уехать?"

Что могло бы измениться? Что могло бы измениться?

"Да. Это так".

"Хорошо. Что ж... Я изучил детали, связанные с уходом из банка, чтобы пойти работать на благотворительность. Боюсь сказать вам, что этот вариант возможен только с одобрения руководства банка. Руководство банка не даст согласия".

Он улыбнулся. Большие рояльные зубы, блестящие. К тому времени банк задолжал мне, я думаю, более полутора миллионов фунтов. Возможно, ближе к двум. К тому времени я уже давно вышел из возраста, когда запоминают цифры, и это было выше моего порога "более чем много".

Было ясно, что он хотел сказать. Вы можете уехать, но деньги останутся здесь.

Мне это не понравилось. Нет, мне это не понравилось. Так банк не грабят.

Осознание, засевшее в моих костях, наконец-то прорвалось в мой мозг.

Значит, это война. Они хотят войны.

Я сказал себе: это не проблема. Это не первая война в вашей жизни.

После этого вся моя жизнь стремительно превратилась в фарс. Я вступил в период, который теперь называю "периодом встреч"; часть моей жизни, в которой были только встречи.

Внезапно меня стали вызывать на три-четыре встречи каждый день. Не всегда это были именно три-четыре встречи, в некоторые дни их могло быть две или пять, но встречи заменили собой торговлю, как строительные блоки моей жизни.

Все встречи были с высшим руководством, но их сочетание было весьма разнообразным. Например, утром у меня могла быть встреча один на один с Хисой Ватанабе: он улыбался и похлопывал меня по спине. Днем это был видеозвонок с Рупертом Хобхаусом и Лягушкой: они сурово, серьезным тоном рассказывали о моем снижении; я смотрел на свои ноги и кивал. Вечером в комнате был Калеб, а на экране - Слизняк: мы верим в тебя! Ты можешь это сделать!

Между Хисой, Рупертом, Калебом, Лягушкой, Слизнем и многими-многими другими менеджерами, которых я никогда раньше не встречал, но которые вдруг очень захотели принять участие в акции, возможные варианты были бесконечны, и было так много разных игр, в которые мы могли играть. Руперт и Лягушка любили передавать мудрость и вообще рассказывать о себе. Хиса и Слизняк любили поддержку и ободрение, и вообще были довольно милыми. Калеб оказался неожиданным поклонником "Фена" и наслаждался атмосферой "Хороший полицейский/плохой полицейский".

Больше всего мне нравились собрания The Shoutings. Крики всегда были очень веселыми. Калеб часто проводил их, крича и выкрикивая: "Мы были так добры к вам!", "Как вы смеете!" и другие подобные вещи. Они всегда были намного лучше вживую, когда можно было ткнуть пальцем в лицо. Они теряли свою силу во время видеоконференций, когда люди могли случайно оставить микрофон выключенным, поэтому я особенно старался, чтобы они были погромче. Да, мне нравились "Кричалки", они напоминали мне детство, а во взрослом возрасте их не так много. Мне интересно, были ли они вообще эффективными. Было бы странно изменить свое мнение, не так ли? Просто из-за крика в лицо. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь это делает?

Общая атмосфера встреч сводилась к тому, что мне нужно было собраться и сделать выбор. Буду ли я мужчиной и выполню работу? Или отвалить и уйти?

Сложный выбор.

Лучшими для этой вибрации были "Вручение желаний", потому что вы могли немного узнать, как люди думают. Во время видеозвонка из Лондона Лягушка усадила меня за стол и совершенно серьезно сказала, что, даже если бы я смог оставить себе все деньги (а я, конечно, не смог бы), их никогда не хватит. Сколько я заработал после уплаты налогов? Сколько? Два миллиона фунтов? Он рассмеялся, услышав эту цифру. Этого мне не хватило бы и на пять лет! Я бы снова стоял на коленях и просил милостыню! Мы оба рассмеялись, и я посмотрел на свои туфли.

Руперт тоже был веселым. Он мне нравился. Он много времени проводил, рассказывая о своем отце. О своем отце, который служил в армии. Однажды он сказал отцу, что недоволен своей премией, и отец ответил ему, что надо быть мужиком. Я не совсем понимал, какое отношение это имеет к делу. Полагаю, это означало, что мне тоже следует поднапрячься.

Но лучшей чертой всех встреч, без сомнения, было феноменальное несоответствие ролей. Это не было официальной стратегией Citibank, так что, возможно, мне не следовало писать это с большой буквы, но это дало мне волю к жизни. Такой цвет! Такая драма! Такой театр! Ты никогда не знал, кто тебе попадется! За "плохим полицейским" Калеба часто следовал "хороший полицейский" Слизняка, и было несколько радостных случаев, когда Калебу посчастливилось присутствовать при обеих встречах. Драматическое сопоставление этих случаев было просто восхитительным. Наблюдая за тем, как Калеб в одно мгновение превращается из рычащего волка в плюшевого медвежонка, вы действительно обретаете надежду на человечество. Никого не волновали эти несоответствия. В шахматах нет нечестных ходов. Единственный человек, который их заметил, - это я, так мне казалось. А я? Ну, я их действительно любил.

Перед лицом этих различных стратегий я придумал свою собственную игру. Она называлась "Попробуй ничего не говорить как можно дольше", и это то, что я действительно усовершенствовал в детстве. Цель игры практически объясняется названием - только ворчать разрешается. Это давало мне повод для игры, но иногда, например, при игре один на один с лягушкой или с Рупертом, победа давалась разочаровывающе легко. Лучше всего это получалось в состязаниях с Калебом, потому что приходилось многого добиваться с помощью бровей.

Ни на одной из этих встреч я ни разу не затронул дихотомию "уйти/остаться", которая постоянно лежала у меня под ногами. Ни за что. К черту их. Я ни за что не уйду и не заберу свои деньги. И ни за что не стану больше работать на этих ублюдков. Дело в том, что лучшим исходом для меня было увольнение. Тогда я уйду и получу причитающиеся мне деньги. И что, блядь, они собирались делать? Не, не, ни за что. Да пошли они.

Да пошли они. Нахуй их. Нахуй их. Нахуй их.

Эти ублюдки могут забить меня до смерти.

В конце концов, мое отсутствие выбора и, возможно, нежелание произносить какие-либо слова спровоцировало заключительное и очень большое совещание, на котором присутствовали все члены высшего руководства или присутствовали на звонке.

На этой встрече приоритет был за Слизнем, а это означало, что встреча будет очень приятной.

Слизняк выстроил всех в ряд и обратился к нам с большой просьбой. Он сказал, что понимает; что знает, что я болен. Он поверил в это. Он думал, что это правда. Банк сделает все возможное, чтобы помочь мне, чтобы я поправился. Медицинская помощь, практическая поддержка, эмоциональная поддержка, - что угодно. Все, что мне было нужно, я получал. Все, что ему было нужно от меня, - это приверженность. Быть рядом. Торговать. Зарабатывать деньги.

Успокойтесь, сказал он, просто расслабьтесь, отпустите ситуацию. Не напрягайтесь. Потратьте время, которое вам нужно. Не волнуйтесь, сказал он, все в порядке. Мы все будем рядом с вами.

После этого он обошел всех членов высшего руководства, одного за другим, и каждый из них говорил о своей вере в меня. Это было чудесно. Обогащающе для души. Сердечно. Когда Калеб говорил, у него на глазах были слезы.

После этого я решил попробовать новую игру. Мое доверие к Слизняку было безупречным и полным, и поэтому я поверил ему на слово. У меня было столько времени, сколько нужно, чтобы прийти в себя и позаботиться о себе.

Я начал работать по контракту.

Я работаю по контракту с девяти до пяти. Я думаю, возможно, что в Японии все работают с девяти до пяти.

Никто не работает с девяти до пяти.

Имея за спиной полную и непоколебимую поддержку всех членов высшего руководства, я выбрал расслабленный и целостный подход к своей работе. Каждый день я отрывался от работы на час, чтобы сделать перерыв на обед. Иногда даже полтора часа! Я гулял в зимнем воздухе Токио, ходил во Внешний сад, чтобы пересчитать все деревья. Иногда я уставал, и тогда я думал, что можно прислониться к нему. Я накидывал капюшон и засыпал.

Это было чудесно. Это было действительно расслабляюще. Это был самый большой PnL, который я когда-либо делал за одну неделю в Токио. Это была последняя полноценная неделя в моей карьере.

На следующей неделе, сразу после девяти утра в понедельник, Калеб подошел ко мне, нежно тронул за плечо и спросил, не хочу ли я поужинать с ним вечером на следующий день.

И тогда, конечно же, это случилось.

10

Именно тогда, холодным и темным вечером вторника в середине февраля 2013 года, в анонимном ресторане рамена на шестом этаже анонимного торгового центра Маруноути большой, очень богатый и толстопалый мужчина, ненавидящий плохо расположенные термостаты, нарисовал мне видение моей жизни.

Это было будущее судебных залов и нищеты, годы ограбления банков, потраченные впустую.

Она была жестокой, и за ней стояла сила: одна из крупнейших корпораций в мире.

Что вы думаете? Что вы думаете, когда вам двадцать шесть лет, вы один из самых прибыльных трейдеров в мире, работаете в одном из крупнейших банков мира, вы пришли из ничего, из гребаных бумажек за 12 фунтов в неделю, а человек, который когда-то был вашим кумиром, сидит за столом напротив вас, за двумя мисками рамена, смотрит вам в глаза и говорит: "Иногда плохие вещи случаются с хорошими людьми. Мы можем сделать вашу жизнь очень сложной".

Как будто он гангстер. Как будто он дон.

Что вы думаете?

Знаете, до того дня, когда меня исключили из школы, прошло почти ровно десять лет. Я не был наркоторговцем или кем-то еще, но это была гимназия, так что школа была шикарная, и дети там знали, что я могу достать наркотики.

И я могу достать наркотики. Они были правы. Это была правда. Я мог достать наркотики, потому что на моей улице были наркодилеры. Довольно много. На их улицах наркоторговцев не было, но на моей улице они были. Вот почему шикарные дети просили меня достать им наркотики, и вот почему меня исключили из школы.

И знаете, у этих наркоторговцев не было тех возможностей, которые были у меня, или тех, которые были у других детей. Они не могут поступить в LSE. Они не могут выиграть стажировку в инвестиционном банке в карточные игры. У них нет надежных путей выхода из нищеты, и поэтому вместо этого они продают наркотики. Иногда они занимаются и другими вещами - мошенничеством, кражами со взломом. И некоторые из них зарабатывают деньги, а другие - нет. Одни попадают в тюрьму, другие - нет. И иногда с такими детьми случаются очень плохие вещи. Иногда их режут ножом. Иногда их убивают. Иногда люди поджидают их у ночных клубов в машинах, ждут, пока они перейдут дорогу, а потом сбивают их, и их тела корчатся в судорогах на полу.

Тогда, в тот момент, я понял, что мы одинаковые. Мы все одинаковы. Наркоторговцы, банкиры, торговцы, я сейчас, я тогда, Калеб, Сараван, Братхап, Руперт Хобхаус, Джейми, Ибран, Джей Би. Мы все одинаковы. Разница лишь в том, насколько богаты были наши отцы. Если бы эти наркоторговцы учились в Итоне, или в школе Святого Павла, или в какой-нибудь еще сраной школе-интернате, куда ходил Руперт, они были бы там, со мной, на торговой площадке, сидели бы рядом с Артуром, сидели бы рядом с Джей Би. Покупая гребаные зеленые евродоллары. И если бы эти трейдеры родились там же, где родился я, в больнице Баркинга, в Восточном Лондоне, где родился Бобби Мур, где родился Джон Терри и где родился миллион других маленьких барыг, продававших грошовые сладости на школьных переменах, то они тоже были бы там, продавали бы наркотики на углах. Мы одинаковые. Мы все одинаковые. Глупые. Умные. Молодые. Амбициозные. Хотим стать кем-то. Не совсем понимая, чем. Гонимся за чем-то, не зная, за чем гонимся. Бежим к нему и убегаем.

Это просто путь, не так ли, для молодых голодных барыг, продающих наркотики или продающих долбаные облигации. Мы все одинаковые. Мы ничем, блядь, не отличаемся. Просто иногда Бог трясет не ту коробку, не в том, блядь, храме; и кто-то вроде меня или Билли выпадает задом наперед и приземляется на наши лица, не в той игре, не на той, блядь, доске.

Мы одинаковые. Ты не лучше нас. Вы не лучше нас. Это две разные игры, с самого начала. С самого начала. С самого рождения.

Но вы не думаете обо всем этом там, в данный момент. Все это проникает в вас во сне. В тот момент вы просто фиксируетесь на этом жирном лице и думаете,

"Приятель. Не говори как гангстер, если ты не гребаный гангстер".

И я сразу понял, что буду бороться.

Это было не решение, это никогда не было решением. Иногда нужно посмотреть дьяволу в лицо.

Разумно ли это? Разумно ли было бороться с Citibank? С одной из крупнейших корпораций в мире?

Ну, я не знаю. К черту. Я никогда не претендовал на мудрость.

В ту ночь я не спал, ни секунды. Я пошел домой, и меня вырвало. Никакой, блядь, еды. Только слабая желчь цвета мочи. Даже кислоты не было, из-за таблеток. Вытер рот и начал пятиться. А потом ты шагаешь, шагаешь и шагаешь.

Я трахал ее. Я действительно все проебал. У меня не было никакого плана. Что, блядь, ты можешь сделать сейчас, в этот момент?

Я уже связался с отделом кадров. Все, что он сказал, было законно. Я не мог работать на благотворительность, пока они не подпишут это.

Я не собирался уходить без этих чертовых денег.

Но сейчас игра заключалась даже не в этом. Теперь предстояло сыграть гораздо больше. Ситуация изменилась. Теперь была моя очередь защищаться.

Так что, они теперь подадут на меня в суд? За что?

У него не могло быть ничего на меня. Если бы у него была рука, он бы ее показал. Чтобы было понятнее, я была в жопе.

Но нужна ли ему была помощь? Скорее всего, нет. Как и в 2009 году, когда политики заявили, что собираются обложить банки налогом, а они все, блядь, смеялись. Они знали, кто здесь главный. То же самое они, вероятно, могут сделать и с судами. Мы говорим о Citibank. Они могут подать в суд на кого угодно.

Но все равно. Они не могут просто идти. У них должно быть что-то. Было ли что-то? Может ли быть что-то? Есть ли у них что-то, что они могут на меня наложить?

Спасибо, блядь, за Билли. Спасибо за обложку. Твоя. Задницу. Я прикрывал свою немного. Я был чист. Я был уверен. Ничего не было. Я играл чисто. С самого начала.

Разве не так?

Было ли что-то? Что-то могло быть. Сколько сделок я совершил? Должно быть, миллионы, черт возьми. Сколько разговоров в чате? Сколько звонков с брокерами? Каждый из них был записан. Нотариально заверенные, табулированные, подшитые. У них были все до единого. Все до единого. А что было у меня? У меня не было ни хрена.

Со всеми этими уликами они всегда могли что-нибудь нарисовать. БЛЯДЬ, БЛЯДЬ, БЛЯДЬ, БЛЯДЬ.

Чем вы занимаетесь?

Мне пришло в голову, что, возможно, они переиграли. Может быть, они думали, что на мне лежит больше, чем было на самом деле. Может, именно поэтому никто из руководства никогда не спрашивал меня, как я зарабатываю столько денег. Может, они думали, что за всем этим кроется какой-то сомнительный секрет, и не хотели, чтобы на их руках была кровь. Может быть, они думали, что только так такие ушлые ребята, как я, зарабатывают гребаные деньги, продавая наркотики или занимаясь каким-нибудь сомнительным дерьмом. Может, они этим и занимаются. Может, такова их жизнь. Ебутся и срут друг на друга на протяжении всего пути к своим покрытым жиром столбам.

Нет. Нет. Гэри. Не продуктивно. У тебя должен быть гребаный план.

ХОРОШО. Вот и все. Ты должен двигаться первым. Ты должен двигаться сейчас, блядь, быстро.

Во сколько открывается кабинет врача? Тот, что рядом с Токийской башней. Погуглите. Девять утра. Хорошо. Как только часы пробьют 9 утра, ты звонишь в этот гребаный офис и записываешься на первый попавшийся прием. Скажешь им, что сходишь с ума. Немного сгладьте. Скажешь, что не ешь, не спишь, худеешь. Ну, это не совсем хамство, это все правда, но добавьте немного чего-то сверху, чего угодно. И самое главное - ты получаешь гребаный больничный, ты не уходишь из этого гребаного медицинского офиса без больничного листа, а потом ты отправляешь это письмо, мать твою, немедленно, всем: Калебу, в отдел кадров, в "Слизняк". Запускайте. Как только ты это сделаешь, ты поднимешь для них планку. Фальшивое дело - это фальшивое дело, но фальшивое дело против человека, который только что подал заявление на отпуск по болезни из-за стресса, - это совсем другое дело. Это будет выглядеть как наказание за просьбу. Вы будете защищены. Закон об инвалидности или что-то в этом роде? Да что ты, блядь, знаешь о законе об инвалидности? Ни черта. Слушай, не злись на меня, что у тебя еще есть?

Ничего. У меня не было ничего. Так было задумано, и так мы и поступим.

Может, попросить у кого-нибудь совета? Сколько сейчас времени? Два часа ночи. В Лондоне это еще 5 часов вечера, все уже проснутся. У кого бы вы могли спросить совета? У Билли? Снупа?

Нет, это мое дерьмо. Это мое дерьмо, и я, блядь, буду с ним бороться. Я буду сражаться, и я выиграю.

Я написала сообщение только одному человеку, Коске, в 2:30 ночи.

"Коске, случилось какое-то дерьмо. Никому не говори, что я тебе написал. Могу я встретиться с тобой как можно скорее?"

Я решила, что напишу начальству в пять утра и скажу, что всю ночь меня тошнило, поэтому я не могу прийти. Таким образом, у меня оставалось три часа. Глубокой ночью я оббежал дворец.

Я бежал по дворцу с охренительной скоростью, зимний воздух обдувал мои пальцы и лицо. У меня постоянно возникали воспоминания об ужине. В конце ужина Калеб хотел пожать мне руку, а я буквально не помнил, сделал я это или нет.

Полагаю, это значит, что я охренел.

Пять утра. Отправляю сообщение. Ответов нет. Хорошо.

Много времени с 5 до 9 утра. Может, поспите? Заведите будильник. Нет, вы не можете заснуть. Пойди пробегись еще раз. Когда вы в последний раз ели?

Девять утра. Позвоните врачам. Это специальный врач для иностранцев; администратор говорит по-английски. Когда первый прием? В десять тридцать.

Десять двадцать, Токийская башня. Большая и оранжевая под голубым небом. Десять двадцать восемь, регистратор, садитесь. Десять тридцать, кабинет врача. Пунктуальный. Садись и выгляди как сумасшедший. Ладно, ты и так выглядишь как сумасшедший. Можешь ли ты выглядеть еще более похожим на сумасшедшего?

Расскажите ему все.

"Мой босс угрожает мне убийством".

Нет. Это уже слишком, закручивайте обратно.

"Извините, я имею в виду, что мой босс угрожает подать на меня в суд. Я очень боюсь. Я сильно похудела".

Это высокий японец с лысой головой и в белом халате. Он долго смотрит на вас , используя только левый глаз, как будто это единственный хороший глаз, который у него есть.

Две недели противотревожных препаратов. Месяц больничного. Все нацарапано красивой синей шариковой ручкой на маленьком белом листке бумаги. Этого хватит.

Вернулся домой. Отправьте письмо. Ты ходил к врачу, он беспокоится о тебе, выписал тебе противотревожные препараты и месяц больничного. Скажи им, что тебе нужно взять отгул до конца недели, потому что ты, блядь, хочешь, потому что ты в полном дерьме. Выключи свой гребаный Blackberry.

Иди спать, Гэри. Засыпай.

Когда я проснулся, была уже глубокая ночь. Честно говоря, я не знал, который час, но в моей комнате уже было темно, хотя я заснул в одежде и с открытыми шторами.

Я не включил свой Blackberry. К черту. Мне больше не нужно было ничего из этого дерьма. Но я посмотрел на свой телефон. Было около одиннадцати или около того, и я получил ответное сообщение от Коске.

"Что случилось? Что случилось? Я могу встретиться с вами сегодня вечером или завтра".

Он отправил его в середине дня. Вероятно, этот вечер был потерян. Я попросила о встрече на следующий день.

Я встретил Коске возле ресторана окономияки. Бог знает, как я выглядела. Судя по выражению лица Коске, когда он меня увидел, наверное, как чертово месиво.

Думаю, вполне возможно, что меня немного трясло, когда я рассказывал Коске о том, что произошло за пивом.

Рот Коске был широко раскрыт. Он не мог в это поверить. Дело в том, что Калеб чертовски хороший парень. Он такой, понимаешь, он действительно такой! Если бы ты с ним познакомился, он бы тебе понравился. Я обещаю. Всем понравится. Всем нравится.

Коске нечего было сказать, когда я закончил. Он просто сидел с открытым ртом и ловил мух.

В конце концов он понял, что настала его очередь что-то сказать.

"Это нелегально!"

Он прокричал это три раза.

"Косуке, я знаю, что это незаконно. Но это, блядь, неважно, приятель, это никого не волнует. Это Citibank, это самый большой, блядь, банк в мире. Они могут делать все, что захотят".

"Нет! Они не могут! Это Япония! Здесь есть правила! Нельзя нарушать законы".

"Коске, я думаю, что не нарушать законы - это, блядь, международное правило, приятель, и это их, блядь, не остановило, не так ли?"

Коске был зол, он был в ярости. Он носил его в бутылке, невидимый, как дома в своей и моей стране.

"Вы должны записать это. Вы должны записать это. Купите диктофон. Заставьте его сказать это снова".

Он буквально отправился в Yodobashi Camera и появился возле моего здания на своем маленьком синем велосипеде поздно вечером следующего дня, протянул мне маленький, крошечный ручной диктофон, который он купил, и повторил,

"Записывайте все. Заставьте его повторить".

Что можно сказать о Коске?

Хороший ребенок.

Что я делал следующие несколько дней? Я утонул. А в понедельник вернулся в офис.

Меня сняли с учета в иенах, что было весьма разумно. Она была возвращена Хисе. Туше. Таким образом, единственной причиной моего появления в офисе была встреча с Калебом.

Это должна была быть интересная встреча, потому что я планировал представить новую стратегию. Она называлась "Разозлить Калеба как можно сильнее, чтобы он сказал что-нибудь душещипательное, а вы могли это записать". Как ни странно, я с нетерпением ждал этого. Это была бы большая перемена в стиле.

В выходные я несколько раз практиковался в использовании портативного диктофона. Это был маленький цилиндрик, не более четырех дюймов, с маленькой красной кнопкой записи на нем. Разумеется, я не мог достать его и нажать на запись посреди совещания, поэтому я сначала сходил в туалет, нажал на кнопку и положил его в карман. Я уже несколько раз опробовал это дома, но все равно постоянно боялся, что случайно нажму на кнопку бедром и выключу устройство.

На торговую площадку и в офис. Ну вот, время для игры.

С самого начала Калеб был сдержанным и спокойным. Его панибратство в рассказах сошло на нет. Какая жалость. Он был так далек от того человека в ресторане. Мне нужен был прежний Калеб.

Не сдавайтесь! Потыкайте его немного. Ничего. Это было все равно что добывать кровь из камня. Черт! Почему я не подумал об этом до ужина в ресторане? Почему я не записал это тогда?

Может быть, он знает. Может быть, ваша внезапная экспансивность привлекла его внимание к выпуклости в вашем кармане.

Не обращайте внимания, продолжайте. Черт возьми, что ты теряешь?

"Нам очень жаль, что все так вышло. Нам очень жаль, что вы сделали такой выбор".

"Тебе не жаль! Ты никогда, блядь, не заботился обо мне! Ты никогда не давал мне ни единого шанса! С самого начала ты засунул Хису мне в задницу! Как я могу торговать, когда он сидит у меня за спиной? Блядь, он еще и в туалете у меня сидит! О чем ты думал, блядь, когда держал его на работе? Все знают, что его надо было уволить!"

"О, давай!" Теперь он кричит. Он трещит. Мы поймали его! "Это ты не давал ему шанса. Ты не был серьезен с того дня, как приехал сюда. Ты всегда знал, что хочешь уйти! Приходишь на следующий день после бонусного дня и говоришь, что хочешь уйти. Это был твой план с того дня, как ты пришел! И вы даже не подумали об этом, не так ли? Вы отправились из моего офиса прямо в отдел кадров. Знаешь, как я выгляжу, когда ты приезжаешь в Токио и ничего не делаешь? Я приложил все усилия, чтобы ты оказался здесь! Знаешь, как я выгляжу после этого? После всего, что я для тебя сделал? Я нанял тебя! Я сделал тебя! Ты был никем! Все те деньги, которые мы тебе заплатили!"

Я должен был позволить ему бежать, но не сделал этого.

"Деньги!"? О, я должен тебе денег, да? Слушай. На каждый гребаный доллар, который я выудил из Ситибанка, Ситибанк выудил из меня десять. Ты, блядь, это знаешь. Ты знаешь, что это правда. И ты никогда не смог бы добиться этого без меня".

Это заставило его замолчать, усадило его на место, и на мгновение я засиял от гордости. Потом я вспомнил, что весь план заключался в том, чтобы заставить его говорить, и мы минуту сидели молча.

"Итак. Я получу свой больничный?"

Он снова стал тем Калебом, который пришел на встречу. Холодный, профессиональный, отстраненный. Черт, я все испортил.

"Мы не имеем права утверждать ваш больничный. Решение принимает врач компании".

11

Как ни странно, я снова оказался за столом STIRT. Зажатый между Хисой и Коске, буквально без всякой работы. Я достал учебники японского языка и начал изучать кандзи.

Я был зол, что не получил ничего хорошего от встречи. А еще меня бесил врач компании. Из слов Калеба следовало, что у него на примете весь отдел кадров. Наверняка у него есть и врач компании. Если бы врач компании отказал мне в больничном, мне бы пришел конец. Я умру, если останусь на рабочем месте.

Подождите минутку. Подождите, подождите, подождите. Может, у нас тут что-то есть. Что он сказал? "Вы прошли из моего офиса прямо в отдел кадров". Он не должен быть в сговоре с отделом кадров, ведь наверняка это недопустимо? Он не должен знать, что после первой встречи с ним по поводу ухода вы сразу же отправились в отдел кадров. Он не должен знать об этом... верно? Это дерьмо должно быть конфиденциальным... не так ли? Черт, может, у тебя что-то есть.

Напишите в отдел кадров под предлогом организации встречи с врачом компании.

Дорогой Айсикл,

Могу ли я встретиться с вами по поводу моего заявления на отпуск по болезни.

С уважением,

Гэри Стивенсон

И снова в комнату без окон, дорогие друзья. На этот раз не забудьте нажать кнопку записи.

Как всегда, она холодна и бесстрастна. Ее осанка невероятно прямая. Перед лицом такой запредельной прямоты я еще больше почувствовал себя крысой.

Кому какое дело, ведь никто не смотрел. На этот раз, по крайней мере, есть план.

"Могу я задать вам вопрос?"

Мой вступительный гамбит.

"Конечно, Гэри, в чем вопрос?"

"Наши встречи конфиденциальны?"

Она этого не ожидала. Она слегка вздрогнула? Если и дрогнула, то меньше, чем на миг.

"Это зависит от ситуации".

"Это зависит? Что значит "зависит"?"

"Это зависит от ситуации".

"Зависит от чего!"

Она положила обе свои идеальные руки на корешок идеального блокнота Moleskine. Вам действительно не стоит клясться HR.

"Некоторые разговоры конфиденциальны, а другие - нет. Так что, Гэри, все зависит от обстоятельств".

"Ладно, так и быть, - начал я с легким раздражением. "Что является конфиденциальным, а что нет?"

"Ну, например, если бы вы предложили причинить себе вред, у меня не было бы другого выбора, кроме как обострить ситуацию".

"О, ради всего святого, я не говорю о том, чтобы причинить себе вред. Послушай, когда я пришла поговорить с тобой в начале февраля, чтобы спросить о том, что я ухожу и занимаюсь благотворительностью, ты говорила об этом с Калебом?"

"Нет, не было".

Она ответила быстро. Слишком быстро.

"Вы уверены?"

"Я не говорила с Калебом о той встрече".

Небольшая пауза. Мы собираемся это сделать? Да, мы сделаем это.

"Хорошо, тогда почему я только что пришла со встречи с Калебом, где он сказал мне, что ты это сделала?"

Теперь пауза стала намного, намного, намного длиннее. На самом деле я точно знаю, сколько она длилась, потому что несколько раз переслушивал запись. Это было сорок семь секунд. Это большая пауза при встрече один на один.

В течение всей паузы Ицикл оставался неподвижным. Совершенно неподвижна, как статуя. Ее длинные тонкие пальцы ни разу не постучали по задней стороне блокнота. Ни малейшего движения рта. Ее глаза не дрогнули. Думала ли она? Я уверен, что она даже не моргнула.

Со своей стороны, я мягко вибрировал. Наблюдая за ней, я задавал себе вопрос: колышутся ли ее волосы на ветру?

Наконец она заговорила:

"Я изучил детали вашей отложенной компенсации и того, что вы уходите работать на благотворительность. Если вы захотите это сделать, никто не сможет вас остановить. Это не в силах банка".

Ну. Что вы можете сказать по этому поводу? В крысе все еще продолжалась борьба.

После этого я отправился к врачу компании. Он находился тремя этажами ниже, далеко от торгового зала. В небольшом, ярко освещенном кабинете на маленьком пластиковом стуле сидел японец средних лет, с солеными и перчеными волосами и приветливой внешностью, сложив руки на широком животе. За его спиной стояла молодая симпатичная японка в униформе медсестры.

Мужчина усадил меня. Он спросил, что со мной. Мне показалось, что ему не все равно.

Ну. Полагаю, я должен рассказать вам, что произошло. Я говорил минуту, а потом сломался. Это были единственные люди, которым я могла выплакаться. Два человека, которых я даже никогда не видела.

Не думаю, что до того момента я осознавал, в какой жопе я оказался. Думаю, временами я говорил себе, что все это лишь стратегия, игра. Хотя, может, это была и не игра. Может, это была моя жизнь.

Он выписал мне оплачиваемый больничный на три месяца.

-

После этого на мгновение я замешкался. Я колебался и не двигался.

Я снова оказался на краю атриума. Я посмотрел вниз, но прыгать не стал.

Теперь он у меня есть, у меня есть больничный лист. Но я не подавала заявление на отпуск.

Выйдя из кабинета врача, я вернулся на торговую площадку, чтобы забрать свою маленькую сумку с веревками, а затем отправился домой.

В какой-то момент в тот день, видимо, кот вырвался из мешка, и ситуация вышла из круга только высшего руководства. Я знаю это, потому что начал получать сообщения от ребят из Лондона.

Снупи прислал сообщение: "Не сдавайся! Ты можешь их победить! Ты умнее этих ублюдков!"

Титзи написал: "Жаль будет видеть, как ты уходишь, я думал, что однажды ты будешь управлять этим местом".

Я думала, что получу сообщение от Билли, но получила его только поздно вечером. Оно гласило: "Ты в порядке, Гал? Руководство говорит, что ты пытаешься уйти, и все время просит меня, чтобы ты осталась. Они сказали, что ты подала заявление на отпуск по болезни из-за стресса. Что случилось, Гал? Ты в порядке?"

Это было единственное сообщение, на которое я ответил.

"Не беспокойтесь обо мне, босс. Я всегда в порядке".

Скорее всего, это была ложь.

Итак. Почему я не подал заявление на больничный?

В то время я говорил себе, что это рискованно. Я боялся, что если подам заявление на больничный, это вызовет судебный иск со стороны банка.

Было ли это реальностью? Была ли эта опасность реальной? На вас не могут подать в суд за то, что вы ушли на больничный... не так ли?

Оглядываясь назад, я думаю, что это было нечто большее. Думаю, на каком-то уровне я знал, что это значит. Больше никаких PnL, никаких Liquidator. Больше никаких завистливых взглядов от амбициозных молодых людей.

У меня была встреча с Рупертом, поскольку встречи все еще не прекратились. На этой встрече не было никого, только Руперт и я. Он был на экране, по видеосвязи, в светлой комнате Калеба в небе.

Я села и посмотрела на свои туфли.

"Знаешь, Гэри, тебе никто не верит. Никто не верит, что ты болен. Они думают, что все это - уловка, чтобы получить больше денег или выйти из банка с отложенными акциями, чтобы ты мог пойти работать в Goldman Sachs".

Я ничего не делал, смотрел и кивал. Иногда я прокручивал в голове длинное деление.

"Но я тебе верю".

Это привлекло мое внимание. Я поднял голову и посмотрел на экран.

"Гэри, где бы ты хотел оказаться прямо сейчас? Если бы ты мог оказаться где угодно?"

Я немного подумал, а потом честно ответил ему.

"Нигде. Я не хочу быть нигде. Если честно, Хоббс, мне все равно".

"Как Гарри?"

"Как Гарри? Он в порядке... Да, он в порядке".

Конечно, Руперт понятия не имел о том, что мы расстались, что я не разговаривала с Гарри почти год.

"Как насчет того, чтобы сыграть в футбол с Гарри, вернувшись на улицу, где ты вырос, в Илфорде. Ты бы предпочел оказаться в таком месте?"

Сколько лет было Гарри, когда мы начали вместе играть в футбол? Наверное, ему было всего пять или шесть. А мне тогда было девять или десять. Сколько ему было лет, когда он стал играть лучше меня?

"Да. Да, наверное. Да, я бы так и сделал".

Те дни на улице были уже давно, и тот фонарный столб, и тот телеграфный столб, и та вогнутая стена центра по переработке мусора - все они были далеко-далеко. Часто мы забрасывали мяч в центр переработки, и нам приходилось забираться туда, чтобы достать его. Через большой железный мост, через сад старика, который кричал на тебя через окно, а потом в сам центр переработки, с его огромными кучами старых грязных газет высотой, наверное, в двадцать футов. Потом вы отбивали мяч, забирались обратно и снова начинали играть в футбол. Зимой мы продолжали играть до самого захода солнца, пока не выходила чья-нибудь мама и не кричала, что пора ужинать. Иногда это была моя мама, иногда - мама Гарри. Иногда мы ели вместе, иногда - поодиночке.

"Вы можете туда попасть. Вы можете вернуться в это место".

Нет, блядь, я не могу, я больше никогда не буду разговаривать с этим ребенком.

"Все хорошо. Все будет хорошо. Вам просто нужно оставаться сильной и пройти через это. Все будет хорошо".

Почему он это делал? Почему Руперт так поступил?

"Спасибо, Хоббс. Я ценю это. Спасибо."

"Ничего, все будет хорошо".

Звонок отменяется.

Я сидел в офисе один, глядя на императорский дворец. На мой личный телефон пришло сообщение. Это был Руперт.

"Подайте заявление на больничный. Банк ничего не может сделать. У них на вас ничего нет".

Так я и сделал.

12

ТРИ МЕСЯЦА.

Три месяца - не такой уж большой срок. Для меня это было похоже на вечность.

С тех пор как мне исполнилось девятнадцать, у меня не было свободных трех месяцев. Большую часть этого времени я проводила, распушивая подушки.

Это было похоже на то, как будто выходишь на воздух.

Первым делом я сел на поезд-пулю до Хиотанямы. Пересадка в Киото. Пересадка в Ямато-саидайдзи.

Волшебница жила в крошечной пластиковой квартирке, которую ей выделила школа. Спать приходилось на верхней ступеньке лестницы, на полке, почти касаясь носом крыши. Многие молодые японцы так живут - ни одной настоящей кухни, окна заклеены, чтобы никто не видел.

Единственным отоплением был маленький кондиционер, и зимой он всегда замерзал. Зато он был наш, нам не приходилось делиться.

Я пришел туда и, кажется, даже не сказал ей, что приду, так что она удивилась, но не удивилась.

Мы поднимались по лестнице, бросали футон на пол, и я проводил много времени там, на полу, а она то и дело заглядывала ко мне, разогревала чашку рамена и спрашивала, не видел ли я каких-нибудь хороших фильмов.

Было холодно, но мы тепло одевались и шли в маленький местный парк в Хиотаньяме. Она расстилала небольшое одеяло для пикника, ложилась на него, а я клал голову ей на спину, и мы просто лежали и читали книги. Или мы ходили в большие парки в Наре, смотрели огромные, старые, деревянные храмы. Кормили оленей.

Но вокруг все равно проходили встречи, которые не прекращались, даже когда я был на больничном, только теперь они проходили на моем телефоне. Я клал телефон, включив громкую связь, на футон, а сам ложился рядом, на пол. Я раскинулся, как морская звезда, а потом посмотрел на вверх, поверх собственной головы, так, чтобы смотреть вверх ногами в матовое окно, и, пока руководство болтало на заднем плане, я наблюдал за искаженным голубым небом, которое медленно чернело.

Иногда Волшебница приходила и садилась рядом со мной, а когда она это делала, то брала трубку и, положив ее, говорила,

"Да ладно, Гэри, хватит об этом".

Я улетела домой, чтобы повидаться с мамой. Не знаю, почему, мы никогда не были близки. Я прокатил ее на маленькой черной "Веспе", которую купил на свою первую премию, через весь центр Лондона до Риджентс-парка. Мы прогулялись по садам и вокруг озера. Я спросил ее, почему она так и не научилась играть на гитаре.

Она странно на меня смотрела. В те времена все смотрели на меня странно. Потом она спросила,

"Гэри, ты в порядке?"

И я сказал,

"Да, да, да. Да, я в порядке. Ты же меня знаешь, со мной всегда все в порядке".

-

На обратном пути я впервые посмотрел фильм "Крутая рука Люка" с Полом Ньюманом, самым красивым мужчиной в мире. Его отправляют в тюрьму, не знаю, потому что он испортился, и он попадает в цепную банду.

Главарь банды - немного хулиган, и он вызывает Пола Ньюмана на поединок. Пол намного меньше, и у него нет ни единого шанса, а хулиган бьет его снова и снова. Каждый раз, когда он падает, он встает снова, тысячу раз, пока не будет избит до полусмерти. В конце концов хулиган сдается.

Что за парень, подумал я, этот Пол Ньюман. Какой удивительно красивый парень.

В этот период я немного плавал, и мой сон и еда были странными. Днем я спал, а ночью бродил и искал еду.

Но я хотел сказать, я действительно хотел сказать, что лучшего места и быть не могло.

В Токио много еды для одинокого человека, а с приходом весны приходит и тепло.

Рядом с моим домом было небольшое заведение, где подавали рамен. Там готовили рамен со свининой, но был и куриный рамен. Бульон был прозрачным, тонким и очень уксусным. Было очень вкусно. Сейчас это заведение закрыто.

Часы работы этого заведения были не очень длинными, и я обычно спал до утра, но потом появился Yoshinoya. Милая Yoshinoya, королева моих ночных посиделок, твои ярко-оранжевые окна никогда меня не подводили. Yoshinoya - это 24/7 говядина на рисе. Вкусно, всегда, быстро и дешево. Неограниченное количество маринованного розового имбиря. Иногда там даже продают угря.

Были вещи, которые нельзя было найти в Японии, например, зеленый горошек. Иногда мне их очень не хватало. Наконец я нашел его в "Сайзерии", самой японской сети итальянских ресторанов в мире. Дешевые, щедрые порции, любимые студентами, они смешивали зеленый горошек с беконом и подавали с едва сваренным яйцом.

Не всегда это был фастфуд. Иногда я вставал в нужное время и мог получить что-нибудь изысканное: стейк фритюр во французском ресторане в Тораномоне. Citibank все еще платил мне, знаете ли.

Не то чтобы в Токио нужны были деньги, чтобы есть как король. Суши могли быть и бесплатными. Суши "Дзанмай", Камиячо, по крайней мере три раза в неделю. Цукедон, маринованный тунец на рисе. Большой размер (оомори), цена та же. В комплекте с мисо-супом и зеленым чаем, всего за 500 иен. Каждый раз, когда я приходил в ресторан, мне давали маленький ваучер на скидку в сто иен, так что потом он стоил всего 400 иен. £2.50! Я садился за стойку и переговаривался с сушистом.

Сделайте себе одолжение. Зайдите в изакаю. Попросите умэбоси очадзукэ. Можете не благодарить меня. Просто наслаждайтесь.

Бургер "Свежесть". Мисо/шио/сёю/тонкоцу рамен, в таком порядке. Но лучше всего карасиби-рамен в Канда. Бань-ми из подворотни в Такаданобаба. Холодная соба с коричневым соусом из 7-Eleven. Онигири с майонезом из тунца из 7-Eleven. Фамичикин. Гёдза из того места в Азабудзюбане. Тунец на рисе, каждый день, на завтрак (если вы только что проснулись, то это считается завтраком). Лапша для макания из Фу-у-у-ундзи. Скумбрия на гриле из Yayoiken.

Все эти заведения были открыты и полны одиноких мужчин. Особенно много таких мест было в , а в Yoshinoya - до глубокой ночи. Одинокие мужчины выстраиваются в очередь рядом друг с другом и поглощают вкусную еду. Их плечи и локти трутся друг о друга, когда они макают палочки в миски. Затем они платят свои 600 иен и уходят.

Где на земле может быть лучше депрессии?

Однажды я проснулась посреди дня, полностью одетая, и проверила свой телефон. Было 12:37. У меня было 127 пропущенных звонков, все от Гарри.

Я села в постели и немного подумала. Накануне у него был день рождения.

13

Ладно, думаю, пора действовать. Не стоит ждать, пока придет возмездие.

Да, да. С меня было достаточно рамена. Пришло время заняться адвокатурой.

Я связался с Сагаром Малде. Помните его? Кенийский парень из LSE. Он проработал в Lehman два месяца, прежде чем они рухнули в 2008 году, и знал людей, которые подали на банк в суд. Мне нужен был кто-то, кто разбирается в подобных вещах, и я попросил его связать меня с ним.

В итоге у меня было три адвоката: один в Великобритании, один в Америке и один в Японии. Это было дорого, но Citibank увеличил мою зарплату до 120 000 фунтов в год, когда перевел меня в Японию, так что в каком-то смысле все было на их совести: адвокаты, суши, рамен. Я должен быть им благодарен, наверное.

Адвокаты не сказали мне ничего такого, о чем бы я не догадался сам.

Может ли банк подать на вас в суд за то, что вы ничего не делаете?

Ну, конечно, по закону они не должны. Но вы точно не будете первым.

Могу ли я работать на благотворительность и сохранить свои отложенные акции?

Формально, согласно документам, да. Но что такое документы против Ситибанка?

Должен ли я подать в суд на банк?

Можно, но вы, скорее всего, будете годами судиться, к тому же они должны вам два миллиона фунтов.

Хм, суд навсегда. Что вы думаете о вечном суде? Разве не этого мы пытались избежать?

Но в таком случае, какие у вас есть варианты? Делать нечего , остается только ждать. Вы сидите оставшиеся три месяца, спите днем. Вы пытаетесь восстановить вес. По истечении трех месяцев вы возвращаетесь, подаете заявление на благотворительность (вам придется найти благотворительную организацию) и надеетесь, что это сработает.

Это был не самый надежный план.

Я нашел в интернете видео о неравенстве богатства. В те времена о неравенстве богатства почти никто не говорил. Это был южноафриканский профессор, который преподавал антропологию в LSE. Я написал ему письмо и сказал, что хочу работать в благотворительной организации, которая занималась бы проблемой неравенства богатства. Он связал меня с одной из них, и мы встретились. Они сказали, что помогут мне уехать.

Это была единственная работа, которая у меня была. Я ждал, когда закончится мое время.

С адвокатами, благотворительностью и некоторым весом на костях я чувствовал себя немного увереннее. Теперь у меня был план; у меня была игра. Но это чувство не уходило, как не уходило и то ощущение, которое я испытывал в желудке и сердце. Наверное, это был страх, то, что я тогда чувствовал. У меня появились тупые боли в бедрах.

Я часто лежал на полу. Животом вниз, на солнечном свете, у окна. Точно так же я делал в детстве, когда меня исключили из школы и мне не в чем было учиться. На полу, на полу, у окна, делая домашнее задание по математике на маленькой деревянной доске.

Я не испытываю гордости, признавая это, но я страшно боялся возвращаться. Я боялся, что эти три месяца закончатся и придется снова идти в банк.

Вскоре три месяца истекли. Моя первая встреча была с врачом компании. Я вошла и честно рассказала ему, как мне страшно. Как я боюсь вернуться. Он посмотрел в мои глаза, кивнул и выписал мне еще три месяца.

-

К тому времени был конец мая - прекрасное время для пребывания в Токио. Многие японцы его не любят, потому что это начало сезона дождей. В городе очень быстро становится жарко, а солнце набирает палящую силу. Воздух становится невероятно влажным, и когда вы выходите на улицу, кажется, что на ваши плечи опустили горячее полотенце.

Мне понравилось. Мне действительно очень понравилось.

Японское слово "сезон дождей" - "цую", а китайские иероглифы, которыми оно обозначается, "梅雨", переводятся на английский как "сливовый дождь". Я никогда раньше не видел такого дождя в Англии; дождя, который идет как горячие сливы. Сильный, горячий дождь льется толстыми стенами, словно морские волны.

Дожди были настолько сильными, что если бы я попал под ливень на велосипеде, то промок бы насквозь за десять секунд. Я носил с собой целый комплект запасной одежды, плотно завернутый в полиэтиленовый пакет в рюкзаке, и когда я приезжал куда-нибудь, мне приходилось полностью переодеваться. Больше всего мне нравилось, когда шел дождь с очень сильным ветром: горячий дождь бил в лицо.

Когда мне написали те вторые три месяца, мне, конечно же, пришла в голову мысль: "Может быть, так будет всегда?".

Смогу ли я жить так, все дальше и дальше, сезон за сезоном, просто болея? Если бы я болел вечно, мне никогда не пришлось бы возвращаться на работу. Мир будет плыть по течению, как времена года, а я проведу всю свою жизнь под дождем.

Как это будет? Будет ли это хорошо? Хорошая ли это игра? Хорошая ли это жизнь?

Я стал еще больше ездить на велосипеде в ночное время, когда не было так ослепительно жарко. Моими любимыми местами для велопрогулок были Синдзюку и Сибуя. Эти два места были дворцами неона, который в дождь размазывался по глазам. Однажды я поехал на велосипеде в Кабукичо в Синдзюку. Там были крошечные бары с пьяными японцами - идеальное место для практики японского.

Я припарковала велосипед в южной части района, недалеко от отеля "Принц" и вдали от баров. Мне хотелось пройтись по забитым ярким неоном переулкам, потереться плечами с большим количеством одиноких мужчин.

Я пристегнул велосипед к перилам на широкой площади, выходящей к отелю. Впереди, на огромной дороге, стоят такси. Они сидят, выстроившись в три линии, и урчат. Сбоку по железнодорожному мосту проносятся зеленые поезда линии Яманотэ. Повсюду высокие здания и огромные неоновые вывески. На западе, справа от меня, когда я стою у дороги, в небе вырисовывается район небоскребов, одна черная башня, затянутая белой металлической паутиной. Через дорогу, светясь оранжевым светом, Yoshinoya выкладывает говядину на рис. Над ним сверкает и светится огромный светодиодный экран размером с пять домов . На этом экране танцует Кяри-Памю Памю, на ее голове огромный красный бант.

Горячий ветер ударил мне в лицо, когда мимо пронесся очередной поезд.

Полагаю, я должен сделать это домом.

После этого я старался делать больше. Выучить больше японского, завести друзей.

Я нашла себе прекрасного японского репетитора средних лет. Ее звали Йоко Уэно. Она носила маску на лице в любое время года: летом - от влажности, осенью - от простуды и гриппа, зимой - от сухости, а весной - от пыльцы.

Я узнал о "Разговорных кафе на английском языке", куда ходят безумцы в Токио, чтобы поговорить на иностранных языках. Вы сидите там, пьете чай и разговариваете с психами. На тот момент это было идеально для меня.

Мое любимое кафе для разговоров на английском языке находилось в Такаданобабе, студенческом районе к северу от Синдзюку. Мне нравилось наблюдать за студентами. Летом они большими группами напивались до беспамятства и носились по улицам, а потом кто-нибудь падал на пол. Когда это случалось, друзьям приходилось их поднимать, а они лежали и кричали: "Я в порядке!". Игра заключалась в том, чтобы всеми силами попытаться остаться на месте, лежать на полу. Обычно друзьям удается поднять тебя. Если нет, то ты просто спишь там всю ночь.

Мне становилось лучше. Я думал, что мне становится лучше. Но я уже пять месяцев не работал.

Чем больше времени я проводил вне офиса, тем более невозможным казалось вернуться обратно. Когда я говорил с Визардом об окончании больничного, я иногда становился немного подавленным. У меня начали появляться легкие подергивания в уголке левого глаза и легкое дрожание в руке.

Когда это случалось, Волшебница клала свою руку мне на ладонь. Она никогда не говорила о том, что она дрожит, но она говорила: "Зачем ты борешься с ними, Гэри? Тебе не нужно с ними бороться. Тебе и так досталось. Почему бы тебе просто не уйти?"

Она ошиблась. Этого никогда не бывает достаточно. И я никогда не уйду. Даже если бы это означало позволить им победить.

14

Вторые три месяца моего больничного подходили к концу, и я была уверена, что его снова продлят. Я определенно все еще был здоров и болен.

Но за неделю до того, как я должен был посетить врача, я получил письмо от Кайла Циммермана.

Кайл Циммерман был американцем и руководителем отдела кадров в токийском офисе - боссом Icicle. Он был маленьким и похожим на крысу. Это напомнило мне меня самого в тот период моей жизни. Мне казалось, что так все было более справедливо.

В его электронном письме очень подробно объяснялась юридическая формальность, касающаяся причитающихся мне денег. К письму прилагалось огромное количество бумаг, но резюме было составлено довольно четко.

Отпуск в офисе более чем на шесть месяцев означал, что деньги в полном объеме будут аннулированы.

Я бы не назвал это творческим отпуском, но, думаю, это никого не волновало.

Я зашла и поговорила с доктором. Он четко сказал: я не должна возвращаться. Я сказал ему, что это не зависит от меня. Я должен был ехать, у меня не было выбора.

Когда он заговорил со мной, то положил руку мне на плечо, что для японцев большая редкость. Прежде чем заговорить, он некоторое время смотрел на меня.

"Полагаю, ничего не поделаешь".

-

Волшебник приехал в Токио. Я сказал ей, что должен вернуться.

Я видел, что она видит, что я напуган, и я также видел, что ей больно.

"Не уходи", - сказала она. "Просто не делай этого".

В ее зеленых глазах мы оба могли видеть это. Я не сплю, я все больше худею.

"Дело не в этом волшебнике, это не вариант. Это то, что я должен сделать".

"Ты не обязан это делать, ты сам решил это сделать! Тебе не нужно делать ничего из этого! У тебя достаточно! Ты можешь уйти в любой момент! Зачем ты так с собой поступаешь!?"

"Это не имеет значения. Неважно, что я делаю с собой. Это то, что я должен сделать".

Она посмотрела на меня и, казалось, собиралась заплакать. Но она не заплакала, поджала губы и не сказала ничего, что собиралась сказать. Наверное, мне всегда будет интересно, что бы она сказала.

В тот же день я расстался с ней. Через неделю я вернулся на работу.

За день до того, как я вернулся в офис, произошла странная вещь. Я обедал в ресторане, который находился на самом верху моего здания. Я больше не жил в небе в башне Прудентал. К тому времени я переехал в другой район под названием Атаго, где на вершине холма, по очень крутой лестнице, стоит крошечное святилище. Однажды самурай поднялся по этой лестнице на своей лошади, чтобы доставить цветы сливы. Спуск занял у него сорок пять минут.

В новом доме я больше не жил на тридцатом этаже. Я был на восьмом этаже, что по-прежнему высоко, но моя новая квартира выходила на холм, над кладбищем, а значит, из моего окна были видны самые верхушки деревьев. Мне это очень нравилось.

Это был шикарный корпоративный многоквартирный дом, в котором я жил, а на верхнем этаже находился частный ресторан. Цены там были на удивление приемлемыми, и я частенько там обедал, если не спал в часы работы.

Я всегда брал одно и то же: маленькое блюдо с лососем, авокадо и рисом, которое подавалось с умэбоси - самой кислой и вкусной круглой едой в мире. Он был настолько кислым, что каждый раз, когда я его ел, мое лицо кривилось от кислинки, и там была японская официантка лет двадцати - тридцати, которая считала это очень забавным.

За день до того, как я вернулся в офис, поздно вечером, после еды в ресторане, я заметил, что под мою дверь положили маленькое письмо, написанное от руки. В нем говорилось следующее,

Вы выглядели очень грустным в ресторане. Я надеюсь, что все в порядке. Если вам нужно с кем-то поговорить, вы можете написать мне на этот адрес. Маки.

На следующий день я вернулся на работу.

15

К этому моменту, через шесть месяцев после начала моего больничного, мне уже никто не звонил. Калеб не звонил мне, Слизняк не звонил мне. Больше не было встреч с руководством.

Теперь я прочно вошел в сферу деятельности отдела кадров. Кайл Циммерман; суперкрыса отдела кадров. Сосулька, похоже, была убрана с доски; умелое решение, подумал я, с моей стороны.

Один из самых первых советов, который дал мне Билли, гласил: "Разговоры с отделом кадров никогда не приносят пользы". Я определенно провалил этот совет.

Кабинет Кайла Циммермана находился в углу небольшого отдела кадров. Чтобы попасть туда, мне пришлось пройти через весь отдел, и я попытался установить зрительный контакт с Айсикл, но она за все время так и не подняла глаз.

Кабинет был небольшим, с окном и порядком. Шкафы для бумаг занимали всю стену. Письменный стол был скудным, без особых украшений. Один блокнот, одна дорогая ручка. В глазах Кайла появилась жизнь, когда я вошла в дверь, и он улыбнулся, приветствуя меня.

Разумеется, я все записывала и подумывала о том, чтобы накричать и наброситься с обвинениями в надежде добиться какого-нибудь признания или промаха, как я уже пыталась сделать с Калебом. Но мне было слишком любопытно узнать, что они задумали, поэтому я слушала. Конечно, они не могли вернуть меня на STIRT?

Кайл говорил с плавным оживлением. Эффективность в паре с элегантностью. Он был рад, что я поправился. Это было очень забавно, и я чуть не расхохотался. Он был рад сообщить, что мне нашли новую роль. Это тоже было очень забавно. Мне понравился мрачный стиль Кайла Циммермана, хотелось бы, чтобы он участвовал в большем количестве встреч.

Кайл отвел меня наверх и вывел на торговую площадку. Не могу соврать, мое сердце учащенно забилось. Я видела всех, особенно в дальнем углу - громоздкую фигуру Калеба.

Прямо передо мной находилась стойка STIRT, но мы туда не пошли. Вместо этого Кайл повел меня направо, а потом еще раз направо. За углом, мимо принтеров и в уголок. Там я встретил Джеральда Ганта.

Джеральд Гант был, без сомнения, самым скучным человеком, которого я когда-либо встречал - на торговой площадке или где-либо еще. Он был человеком, который носил очки, более живые, чем его глаза, с душой, которая, казалось, жаждала смерти.

Правда, подумал я, я знаю, что нахожусь не в лучшей форме, но неужели сейчас... Я против него!? Я почувствовал, как кровь снова вернулась в мои пальцы. Я подумал: вот игра, которую я могу выиграть.

К тому времени я уже довольно долго обходился без побед, так что эта мысль меня немного развеселила. Я протянул руку и крепко взял его за плечо.

"Привет, Джеральд, меня зовут Гэри".

Было принято решение перевести меня на "Управление бизнесом". Не спрашивайте меня, что такое "Управление бизнесом"; я не знал тогда и не знаю сейчас. Знаю только, что это отдел Джеральда. Они занимались электронными таблицами. Они занимались бумажной работой.

Джеральд не улыбался. Я ни разу не видела, чтобы Джеральд улыбался. Но он смотрел в пол и сдвинул очки на переносицу. Он медленно поднялся со стула, казалось, на последних силах воли. Он начал ходить, и я последовал за ним, в самый унылый офис в мире.

Единственным источником света в кабинете Джеральда Ганта была единственная тошнотворно-голубая галогенная лампочка, которая с жужжанием и предсмертными муками билась о стену. Потолочный светильник был сломан. А разве не все мы?

Джеральд Гант говорил длинным, протяжным и монотонным тоном. В его голосе была скука, настолько сильная, что она граничила с напряженностью. В нем была скорбь, глубокая, как эхо, как стоны потерянного, одинокого кита.

Он объяснял мне мою работу. Я не слушал. Я смотрел по сторонам. Должно быть, это комната, в которой вы ждете, когда вас отправляют в ад, но происходит какая-то административная задержка. Она была полностью лишена украшений и декора, за исключением одного-единственного личного штриха. На столе стояла фотография Джеральда и, предположительно, его жены в рамке.

Его жена выглядела на фотографии молодой. Может быть, лет двадцати пяти. Она была японкой и очень красивой. Она улыбалась. Он тоже улыбался. Должно быть, он и сам был примерно такого же возраста, как на фотографии. Боже, сколько же ему сейчас лет? Невозможно было сказать. Что случилось, Джеральд? Что случилось с тобой, Джеральд? Куда ты делся? Ты свернул не туда?

Не знаю, сколько времени я сидела в кабинете и смотрела на фотографию, но, наверное, очень долго, потому что Джеральд закончил. Я улыбнулась ему, искренне и глубоко, и изо всех сил попыталась сжать его руку.

-

Из монолога Джеральда о работе, которую я должен был делать, я не вынес ни единой мысли. На самом деле я записал его целиком, но за всю жизнь так ни разу и не прослушал из-за сильного страха, что он состарил меня на несколько лет.

Поэтому, по крайней мере, с административной точки зрения, я почувствовал некоторое облегчение, когда после нашей встречи Джеральд прислал письмо с описанием моей работы.

Это была долгая, кропотливая, детальная работа с электронными таблицами, что вполне логично, ведь Джеральд был человеком, который долго, кропотливо, детально работает с электронными таблицами. Судя по тому, что я бегло просмотрел его электронное письмо, объем работы, которую он мне поручил, был огромен. Она займет несколько недель, если не месяцев.

Это было оно. После всего моего страха перед возвращением, после всего этого трепета, это было все, что у них было. Это было все, что у них, блядь, было. Поставили меня в угол, рядом с мусорными баками, и пытались заставить писать строчки на Экселе, как в постоянном, блядь, заключении. И за это они платили мне сто двадцать гребаных штук в год. Ну и хуй с ним. За свою жизнь у меня было много задержаний, и они ни разу не помешали мне быть мудаком.

Я открыл новый лист в Microsoft Excel и сделал все за пятнадцать минут.

Через две недели Джеральд вызвал меня в свой кабинет и попросил посмотреть мою электронную таблицу. Я с нетерпением ждал этого момента.

Я отправил ему письмо по электронной почте заранее, до встречи.

Он открыл его и был совершенно обескуражен.

"Что это? Где это? Это все, что вы сделали?"

Я поймала тусклый взгляд его серых глаз и улыбнулась.

"Да, Джеральд, это все, что я сделал".

"Но здесь ничего нет! Ни одной работы здесь нет!"

Я нахмурил брови и почесал волосы. Действительно, это было очень тревожно.

"Прости, Джеральд... Ты уверен, что это проблема? Я уверен, что ты просил меня сделать именно это!"

Еще одна улыбка, и Джеральд был повержен. Кроткие наследуют землю.

После этого Джеральд ни разу не дал мне ни одной работы. Никто не давал.

На самом деле со мной вообще никто не разговаривал. И мне совершенно нечем было заняться. В очень редких случаях, когда он был уверен, что никто не смотрит, Коске прокрадывался мимо и оставлял на моем столе онигири или что-то в этом роде. Между торговым залом и туалетом был длинный коридор, и иногда я видел Калеба, который шел ко мне в противоположном направлении, когда я шел или возвращался с чистки зубов, и он всегда внезапно делал вид, что забыл свою пропускную карточку или что-то в этом роде, и поворачивал назад.

Как только я почувствовал, что знаю, как лежит земля, я написал Кайлу и спросил, сколько дней отпуска у меня накопилось.

За свою карьеру трейдера я брал не так уж много отпусков, действительно не так уж много. И, конечно, предыдущие шесть месяцев я был на больничном без официального отпуска. Он сказал мне, что у меня накопилось более пятидесяти дней, поэтому я взял отпуск на следующие шесть недель.

-

Наступила осень, и я отправился в путешествие. Я уже был в Киото, много раз, с Визардом, поэтому решил поехать дальше, в Хиросиму, где в окономияки кладут лапшу.

Я не ожидал, что возвращение в банк окажется таким простым. В моем воображении там должна была быть полиция или что-то в этом роде, с адвокатами, которые отвезли бы меня прямо в тюрьму. Я не ожидал, что меня ждет хорошо оплачиваемая работа, на которой совершенно не нужно работать, и удобный доступ к принтерам. Что это значило?

Значит ли это, что у них действительно ничего на меня нет? Они искали и ничего не нашли?

Я много раз ходил в кафе для разговоров на английском языке в Такаданобабе и разговаривал со многими, многими людьми. Часто я общался с японцами, но кафе также служило местом, куда стекались проказники и бродячие преступники со всех уголков земли. Однажды я несколько часов пил чай с голландцем средних лет с песочно-каштановыми волосами и вздернутым носом. В молодости он встретил японскую девушку, они поженились и развелись. Он стал священником и остался.

Я говорил и говорил, и вся моя история вылилась наружу. Я никогда никому не рассказывал всей истории; я никогда никому не говорил, что я миллионер. Я говорил, наверное, больше часа, а голландский священник кивал и потягивал пиво. В конце концов я закончил, подождал, и он сказал,

"Вот черт. Это очень хреновая операция".

Моя сестра приехала в гости, и, поскольку мне очень понравилось это место, я повез ее обратно в Хиросиму и на священный остров Миядзима, который также называется Ицукшима, где в море стоят огромные красные ворота тории, и я разделся и проплыл через ворота тории, а когда солнце зашло, мы покормили оленей.

Сестра спросила, как продвигается работа, и я показал ей несколько рисунков, которые нарисовал на своем столе в офисе. На одной был изображен Джон Леннон, на другой - Пол Маккартни.

Я не объяснил сестре ситуацию с работой, и она прищурилась на фотографии, потом прищурилась на меня, а потом спросила, все ли у меня в порядке. Я рассмеялся и ответил: "Да, Дебз, я всегда в порядке".

И она рассмеялась, потому что знала, что это правда.

-

Когда я вернулся в офис, в конце осени - начале зимы, я посвятил все свое время изучению японского языка, изучению кандзи (маленьких, изначально китайских, пиктограмм, с помощью которых пишется японский язык) и рисованию картинок с Битлз.

Рисовать у меня получалось довольно хорошо. В какой-то момент младший сотрудник, который, видимо, не знал подробностей и истории моего длительного задержания, проходил мимо моего стола и заметил мою работу.

"Эй! Это действительно здорово! Это Ринго Старр, да?"

"Спасибо. Да, это так."

"Это действительно хорошо! Ты действительно хорош, чувак! Для чего это?"

"Я не совсем уверена, если честно... Думаю, может быть, что-то вроде... Творческого развития? Я пытаюсь сделать его похожим на эту фотографию".

И я показал ему исходную фотографию. Он выглядел немного смущенным.

"Да... но... Для чего он нужен? Как мы его используем?"

Я ничего не ответил. Меня тоже смутил этот вопрос, и мы разделили короткое, интимное, взаимное замешательство. Через некоторое время он начал кивать и медленно отступил.

-

Через несколько недель я начал понимать, что из-за отсутствия работы у меня появилось довольно много свободного времени, поэтому после совещания со всеми сотрудниками офиса, которые со мной общались, а это был не один человек, мы единогласно решили, что мне следует сократить рабочее время до одного-двух часов в день.

Я приходил около десяти и начинал заниматься или рисовать. Иногда мне приходили бумаги от адвокатов, которые я распечатывал на принтерах, расположенных неподалеку. Примерно в двенадцать я шел обедать, а потом сразу же отправлялся домой. Моим любимым местом для обеда была "Киканбу Карашиби Рамен" в Канда, где зарплатники в белых рубашках обильно потели, поедая безумно острый рамен в маленькой, прокуренной, тускло освещенной комнате, увешанной красными масками демонов. От острого рамена я очень уставал и был готов хорошенько вздремнуть.

Так я проработал еще несколько недель. По вечерам я ходил в разговорное кафе, а по выходным встречался с японской девушкой, которая работала официанткой в баре "Битлз" в Роппонги. Она была симпатичной и не говорила по-английски, а мой японский становился все лучше. Она приходила в мою большую корпоративную квартиру и садилась на пол, а не на диван. Однажды она обернулась и сказала мне: "Эй, как ты можешь позволить себе эту квартиру, если ты почти не работаешь?"

Постепенно я начал задумываться о том, что, возможно, нашел лучшую работу в мире.

16

В ДЕКАБРЕ 2013 года Кайл вызвал меня в свой кабинет. Я надеялась, что меня уволят, и это было бы высшей победой.

Кайл усадил меня на стул и улыбнулся. Такая замечательная улыбка для крысы.

"Как продвигается работа?" - спросил он.

"Да, это замечательно. Моя работа действительно замечательная. А как ваша?"

"Да, это хорошо. Да, это хорошо". Он перестал улыбаться. "Почему вы не подали заявку на благотворительный маршрут?"

"Благотворительный маршрут?"

"Да, благотворительный путь. Ицикл сказал, что вы хотите подать заявку".

"О! Благотворительный маршрут! Да, это правда. Я бы очень хотела подать заявку".

"Это очень мило, так почему же вы не подали заявление?"

"Ну, знаешь... у меня так много работы..."

"Что это за работа, Гэри, которой ты занимаешься?"

"Я не уверен, что вы поймете это, Кайл... Знаете, это очень креативно".

Он снова улыбнулся и повернулся к своему компьютеру. Он отправил мне документы на выезд.

-

Как вы можете себе представить, я был очень рад такому развитию событий. Дверь была рядом, нужно было только войти.

Но хотела ли я уехать?

Оглядываясь назад, я вижу, что моя ситуация была не слишком здоровой. Я не был, строго говоря, свободным человеком и постоянно находился в страхе, что на меня подадут в суд. Старшее руководство время от времени бросало на меня взгляды, и я, будучи благоразумным, должен был подчиниться и не смотреть в ответ.

Это причиняло мне боль, но, в общем-то, качество моей жизни было довольно высоким. У меня появилась первая японская девушка, мой японский шел полным ходом, я завел много друзей-полукровок в кафе для разговоров, и у меня был такой список ресторанов, что вы не поверите. К тому же, знаете ли, приближалось Рождество. Я решил дать этому время.

Японцы не очень любят Рождество: они путают Санту с человеком из KFC. Группа сумасшедших из разговорного кафе отправилась праздновать в караоке.

Я все еще не любила караоке. Вообще-то я не такой уж плохой певец, но раньше я очень стеснялся. Пожилой японец по имени Хироси, лет шестидесяти с гордой копной седых волос, усадил меня после того, как я спел свою песню.

"Знаете, в караоке неважно, хорошо вы поете или плохо. Главное, чтобы ваши гости хорошо провели время".

После этого караоке стало нравиться мне гораздо больше. Возможно, это тоже урок на всю жизнь.

В канун Нового года, в полночь, я с группой людей из кафе отправился в Ханазоно Дзиндзя, чтобы отдать дань уважения.

Отдавать дань уважения святыне в полночь в канун Нового года - японская традиция, и в холодную и темную пору образуются длинные-длинные очереди. Некоторые люди надевают традиционную одежду.

Старинное святилище Ханазоно Дзиндзя находится в Кабукичо - самом большом районе красных фонарей в Токио. Там находится район питейных заведений, Синдзюку Голден Гай, с крошечными барами для профессиональных пьяниц, а вокруг, во всех направлениях, - алкоголь, секс и отличная еда.

Именно в этих барах я выучил японский язык, особенно в моем любимом баре "Решение суда кенгуру", обшарпанном, обветшалом, но всегда теплом и гостеприимном. Когда я приходил туда, то всегда заказывал сёку с грейпфрутом. В конце концов грейпфрут заканчивался, и я постепенно добавлял в свои напитки все больше и больше шочу, пока грейпфрут не заканчивался совсем и хозяину приходилось бежать в 7-Eleven, чтобы купить еще.

Мы долго стояли в очереди в Hanazono Jinja, я и мои друзья-полукровки из кафе. Обычно японцы встречают Новый год в кругу семьи, так что все мы там, в "Дзиндзя", были одинаковы в эту ночь: холодные люди без семей.

Я добрался до входа. Я бросил маленькую золотую монетку в пять иен в маленький деревянный ящик, и она несколько раз подпрыгнула, прежде чем проскользнуть внутрь. Металл по дереву. Я схватил толстую, тяжелую веревку, потряс ее, и колокол зазвонил со звонким, дребезжащим звуком. Я поклонился, дважды, я похлопал, дважды, я ждал. Внезапно, в этот момент, я почувствовал, как холодный воздух снова вошел в мои легкие. Холодный, влажный, полуночный воздух. Но на этот раз он не обжигал меня.

"Думаю, тогда пора идти домой".

Примерно до конца января я собирал документы. Если честно, я не торопился. Эта благотворительная организация предложила мне работу. Это была американская благотворительная организация, но они сказали, что я могу работать из Лондона и писать о неравенстве. Все это время мировая экономика продолжала медленно разрушаться: все то же старое отсутствие роста, падение уровня жизни, хотя об этом легко забыть, находясь в Японии. Иногда я задавался вопросом, сохранили ли они мои старые сделки или закрыли их все. Им действительно следовало бы сохранить их, но я догадывался, что они этого не сделали. По какой-то причине пакет документов, чтобы уйти и заняться благотворительностью, был огромен. Я продрался через все это и подал заявление.

Ответ я получил только через месяц по электронной почте.

"Ваше заявление было отклонено".

Полагаю, что вы могли отреагировать на это так же, как и я в свое время.

"Какого хрена тогда они попросили меня подать заявление?"

Глупый вопрос, потому что ответ был очевиден. Они сделали это, чтобы показать мне, что я в ловушке.

Они сделали это, чтобы показать мне, что, конечно, если я захочу, я смогу съесть все гёдза в гребаном Токио. Я могу кататься по городу на велосипеде несколько месяцев подряд, и я могу общаться с местными фанатами Beatles, звонить в колокола в канун Нового года и плавать по историческим святыням. Я мог бы сделать все это, если бы захотел. Но я не мог уехать. Я не мог вернуться домой.

Сколько времени мне понадобится, чтобы вывести все деньги? Еще три года? К тому времени мне будет тридцать. Не, к черту. К черту этого человека. Да пошли они. Какой вообще смысл был бы в игре?

Я нажала красную кнопку на своем диктофоне, который всегда был при мне, сунула его обратно в карман и без предупреждения ворвалась к Кайлу.

"Какого черта ты делаешь!"

Кайл был так счастлив. Это почти сделало счастливой и меня.

"Гэри! Я так рад тебя видеть! У нас встреча? Присаживайтесь".

Я сел.

"Какого черта ты делаешь?"

"Что ты имеешь в виду, Гэри? Что все это значит?"

"Ты знаешь, что это за херня! Какого хрена ты делаешь?"

"Прости, Гэри, но я не понимаю, о чем идет речь. Не думаю, что эта встреча была заранее запланирована. Какие-то проблемы? Что случилось?"

"Почему вы отклонили заявку на благотворительность?"

"Ооо, благотворительная заявка!" Он улыбнулся и откинулся в кресле. "Теперь я понимаю, вы пришли по этому поводу. В чем проблема?"

"Почему вы отвергли его?"

"Ну-ка, покажи мне".

Он повернулся к своему компьютеру, экран которого я, конечно, не мог видеть, и некоторое время смотрел на него. Он напевал незнакомую мне мелодию. Я подумал, не японская ли это мелодия.

"Хорошо, я понял. К сожалению, благотворительная организация, в которую вы подали заявку, не является официально зарегистрированной благотворительной организацией в США. Она не соответствует критериям. К сожалению, вы не сможете работать в ней. Мне очень жаль".

Мы уставились на него, и он снова улыбнулся. Эта чудесная улыбка крысы.

"Я знаю, что ты делаешь".

"Простите, я не понимаю, о чем вы".

"Вы солгали мне, и Айсикл солгала мне, и Калеб тоже солгал мне. А Айсикл говорил с Калебом о конфиденциальных встречах, и это было незаконно. Что вы думаете об этом?"

"Прости, Гэри, я ничего об этом не знаю. Что это такое, о чем вы говорите?"

"Ты, блядь, знаешь, о чем я говорю, ты, блядь, знаешь это! Вы, блядь, с самого начала вступили в сговор и знаете, что делали это, что вы, блядь, думаете об этом?"

Не было никакой возможности. Не было способа поймать его. Разозлить его, выманить. Ему это нравилось, чертовски нравилось. Как свинья, он наслаждался дерьмом.

"Прости, Гэри, мне очень жаль, но я действительно не понимаю, о чем ты".

У него действительно была прекрасная улыбка. Клянусь, этот ублюдок чуть не подмигнул.

Делать было нечего. Я вернулся за свой стол и запросил по электронной почте официальное определение Citibank HR, что такое, блядь, благотворительная организация. Они не отвечали три недели. В те выходные я расстался с японской девушкой. Я не хотел, чтобы еще одна гребаная девчонка смотрела на меня со слезами на глазах, как моя жизнь превращается в прах и кости. Я снова начал бегать по дворцу. Сбросить весь жир, весь гребаный жир. Отрежь весь жир, которого там нет. Отрежь все, что тебе не нужно.

Что бы это значило, если бы я не смог выбраться? Что бы я сделал? Подал бы в суд на этот гребаный банк? Просидел бы еще три года на торговой площадке, как гребаный призрак прошлого Рождества? Во что бы я превратился? Во что бы я превратился? Сдался бы я? Повернуть назад? Стану Калебом? Стану ли я старым и седым, как Джеральд Гант?

Мой сон почти сразу же испортился, и я снова стал ночным существом. Тогда был конец зимы, ночи все еще были очень холодными, и я летал в этом холоде и неоне с ледяным дыханием на своем велосипеде в поисках еды.

Примерно в это время полиция украла велосипед.

В Японии никто ничего не крадет. Никто ничего не крадет. Вы можете бросить бумажник на землю и вернуться через три дня, и он даже не потеряет денег. Но полиция украдет ваш велосипед, так что лучше, блядь, берегите его. Не паркуйте его перед участком.

Я спросил на ресепшене своего дома, как вернуть велосипед из полиции. Они дали мне адрес, и я отправился туда. Мне пришлось ехать на чертовом поезде.

Когда я добрался до места, то с абсолютной уверенностью можно сказать, что это была самая большая велосипедная стоянка в мире. Я никогда не видел, даже представить себе не мог, столько велосипедов в одном гребаном месте. Мир, вселенная, состоящая из велосипедов. Наверняка за всю историю человечества не было более прожорливых похитителей велосипедов, чем токийская полиция. Наверное, им нужно чем-то занять свое время.

Они отвели меня к моему велосипеду. Как, черт возьми, они узнали, где именно он находится, было чудом современной техники. Чтобы дойти туда пешком, потребовалось пятнадцать минут.

Колесо было сломано. Я не совсем понимаю, как. Я пытался починить его, но оно было дурацкого, блядь, нестандартного размера или что-то в этом роде, и починить его было невозможно. Пришлось бы делать новое на заказ. На тот момент этот велосипед был у меня дольше, чем девушка. Это была единственная вещь, которую я перевез из Лондона. Это было самое близкое, что у меня было, - старый друг.

Я взял велосипед и оставил его у вокзала. На той же станции, где я его потерял. Вот тебе и токийская полиция, вот тебе и работа, укради его снова. Затем я отправился в старый магазин подержанных велосипедов в тихом жилом районе за парком Йойоги, недалеко от того места, где жил Калеб. Там был скрипучий, старый, согбенный человек, и я попросил его по-японски показать мне самый дешевый велосипед, который был у них в магазине.

Он подвел меня к крошечной, комедийной, желтой "мама-чари" с маленькой корзинкой и колокольчиком. Я попытался позвонить в колокольчик. Он был слегка сломан. Как и все мы. Я спросил его, сколько это стоит, и он сказал, что пять тысяч иен, что в то время составляло около 30 фунтов. Я отдал ему деньги и поехал домой на велосипеде. Иногда в жизни теряешь старых друзей.

Весна 2014. Цветение сакуры и самая медленная в мире битва электронных писем.

Citibank потребовалось три недели, чтобы объяснить мне, каково их определение благотворительной организации. Это было определение, которому, я был практически уверен, соответствовала моя благотворительная организация. Мне пришлось собрать все мелкие документы, чтобы сделать это абсолютно ясным, и отправить их обратно Кайлу Циммерману. Он не отвечал на это в течение месяца. Очевидно, в том втором заявлении я подписал одну страницу, тридцать шестую или что-то в этом роде, не в том месте.

Было совершенно ясно, что они делают, и было понятно, что это может затянуться надолго. Мне было интересно, будет ли это продолжаться вечно и будут ли они просто продолжать платить мне за то, что я сижу в углу Ганта. Цветы начали опадать.

Мое душевное состояние ухудшилось довольно быстро. С момента встречи с Ициклой, когда она сказала мне, что ничто не помешает мне уйти, я чувствовал, что у меня есть веревка для побега. Правда, я никогда не знал, насколько прочной была эта веревка, но всегда знал, что она есть. С этой уверенностью я почувствовал, что впервые за долгое время могу немного вздохнуть вдали от волков. Но теперь я снова был на торговой площадке, и казалось, что мне не выбраться.

Я стал проводить больше времени в офисе, хотя делать там было почти нечего. Я не мог наслаждаться тем, чем занимался раньше, поэтому в свободное время только и делал, что бегал. Цветение сакуры сошло с деревьев, и снова начался сезон дождей.

Именно тогда Citibank сделал свой следующий шаг. Они аннулировали мое жилье.

С тех пор как я оказался в Японии, Citi оплачивала мое жилье. Это вполне нормально для банковских экспатов в Японии, и большое пособие на жилье в сочетании с большой зарплатой, которую я все еще получал, должно было стать одним из главных стимулов для моего переезда.

Мне нравилась квартира, в которой я жил, с балкона которой открывался вид на кладбище, и ресторан с умэбоси на самом верху. Если наклониться и повернуть голову, то с балкона можно было увидеть Токийскую башню, а из ресторана на сорок втором этаже можно было наблюдать за людьми. Однажды я наблюдал, как американский банкир целый час беседовал с японцем и его женой о романе "Моби-Дик", причем японская пара за все это время не произнесла ни слова. Все это время они только хмыкали и кивали. Когда банкир выходил, он широко улыбнулся и кивнул мне, а за его спиной, прямо через плечо, японец опустил голову на руки.

По вечерам ресторан обычно пустовал, и летом, в сезон фейерверков, я иногда в одиночестве наблюдал за фейерверками вдали, над Токийским заливом, из темного ресторана.

Больше никаких фейерверков, подумал я. Аренда была очень дорогой , и если банк не платил за нее, а я уходил из индустрии, то мог позволить себе оплатить ее только за два месяца. Я понимал, что к этому моменту я был в полной заднице и, вероятно, не смогу работать еще несколько лет. Я начал составлять бюджет, исходя из того, что никогда не буду в форме и достаточно здоров, чтобы снова работать, возможно, до конца своей жизни.

У меня был друг, парень из Ромфорда, что в Эссексе, недалеко от места, где я вырос, который переехал в Японию с явной целью стать каскадером в фильмах о "Могучих рейнджерах". Это была его детская мечта. Он снимал убогую комнату в убогой квартире в корейском городке Син-Окубо, который ближе всего к гетто в центре Токио, и находился недалеко от нашего англоязычного кафе, где он работал. Я написал ему сообщение с вопросом, могу ли я начать спать на его полу. Он ответил: "Да, конечно, чувак. Без проблем".

Я подумал, не собирается ли Citibank и дальше бить меня вот так, глупыми случайными фразами, пока я не сдамся и не уйду. Ну и ладно, подумал я, пусть бьют. Я не сдамся. Они не будут первыми.

17

После этого было очень жарко и очень мокро, и я снова начал сходить с ума.

Мне очень надоело сидеть и ждать, и я решила попробовать что-то новое.

Я начал писать людям, много людей, каждый день разным людям. Несколько раз я писал генеральному директору, несколько раз - руководителю глобального отдела кадров. Эти стратегии не были ни предложены, ни одобрены моими юристами. Это был мой собственный маленький творческий штрих.

Я не могу вспомнить, что именно я говорил в этих письмах. Иногда я называл получателей стильными и новаторскими прозвищами, которые придумал сам, или туманно говорил о загадочных вещах. Иногда я говорил конкретно, о том, что сделали Калеб, Айсикл и Кайл Циммерман. Иногда я мрачно намекал, что эти вещи будут выглядеть ужасно, если о них напишут в газетах. В других случаях я старался придать себе легкое настроение, рассказывал юмористические анекдоты или говорил о еде. Я узнал, что глава глобального отдела кадров был мормоном, поэтому я перемежал его электронные письма небольшими фрагментами мормонских писаний. Мне показалось, что это очень милый штрих.

Примерно через две недели после этого, в самый жаркий пик лета, Кайл Циммерман вызвал меня в свой офис.

Я знал, что Кайл Циммерман будет рад меня видеть. Он всегда был рад.

К этому моменту кабинет Кайла был мне хорошо знаком, и я заметил, что он поставил на свой стол семейную фотографию. Теперь я мог видеть, что жена Кайла, как и жена Джеральда, тоже была японкой, и у него было трое детей, которые, как я предполагал, должны были быть наполовину японцами. Войдя в кабинет, я согнулся в талии и очень, очень, очень долго рассматривал эту фотографию. Только потом я подняла глаза на Кайла.

Кайл выглядел по-другому. Как всегда, он улыбался. Но не ртом, а глазами.

Это было неправильно: полная инверсия. Кайл Циммерман был перевернут вверх ногами.

Это пленило меня, и я сел перед ним, и некоторое время мы не разговаривали, а просто смотрели.

После этого у нас состоялся долгий разговор, в ходе которого все изменилось.

В истории, как и в жизни, случаются вещи, о которых мы не можем говорить. Мы все их знаем: они случались и с вами, и со мной.

Это может произойти по разным причинам. Может быть, мы не можем предать доверие или память другого - возлюбленного, очень близкого друга. Может быть, эмоции настолько глубоки для нас, что их нельзя высказать, нельзя назвать.

Иной раз причины, по которым мы не можем говорить, исходят не от сердца, а от головы. Вот почему мы не говорим своим матерям, когда зарабатываем четыреста тысяч фунтов.

А в других случаях причины не внутренние, а внешние. Иногда общество переносит наши имена на бумагу, а потом сворачивает ее в шарик и засовывает в рот.

Что из этого случилось со мной? Какие?

Ответ на этот вопрос я не могу вам сказать. Мне жаль, честно говоря. Полагаю, когда мы разрезаем связывающие нас веревки, иногда мы разрезаем и свою кожу.

Я никогда не забуду, каким счастливым выглядел Кайл в конце той встречи. Не фальшиво счастливым, не притворно счастливым. Он был по-настоящему, искренне, неподдельно счастлив. Он пожал мне руку, и я увидел гордость на его лице, как у отца, который гордится своим сыном.

Да пошел ты, подумал я, ты гребаная крыса. Ты такая же крыса, как и я.

И тогда все, я был свободен.

18

КАК Я ПОБЕДИЛ? Как я выиграл эту битву?

Я бы хотел сказать, что это потому, что я был сумасшедшим. Потому что я был умным и потому что я был смелым. Более того, потому что я был оригинален, потому что я был творческим и диким. Я вышел за рамки искусственных ограничений, которые меня сковывали, и решил окончательно сойти с ума.

Но я не знаю. Возможно, дело было не в этом.

За неделю до моего освобождения, в то самое время, когда я рассылал безумные письма руководству высшего звена, Слизняк был уволен. Я не знаю точно, почему. Хотелось бы думать, что я был хотя бы одной из причин, но, опять же, это, скорее всего, не так.

Из нескольких источников мне достоверно известно, что после увольнения Слизняк устроил видеоконференцию со всеми сотрудниками отдела глобальных продаж и торговли Citibank и что на этой конференции он сердечно поблагодарил всех за всю работу, которую они проделали под его началом, а потом разрыдался. Прямо во время телефонного разговора. На глазах у всех. Все высшее руководство присутствовало на этом звонке, и каждый из них, каждый из которых ненавидел этого человека, смахнул холодную, скорбную слезу с его глаза.

В результате слияния этих двух отдельных событий - увольнения Слизня и моего личного падения на новый уровень безумия - я никак не могу понять, кто выиграл мою свободу. Я ли это? Или Слизняк?

Слизняк всегда был доброжелательной фигурой на моих встречах, и по этой причине я, возможно, несколько наивно, полагал, что именно Калеб, а не Слизняк, держал меня в банке, выплачивая мне годовую зарплату в 120 000 фунтов плюс жилье, ни по какой другой причине, кроме как публично унизить меня и, возможно, не дать мне завершить в более полном объеме побег, который ускользнул из его рук.

Но, возможно, я ошибалась. Возможно, это никогда не был Калеб. Возможно, все это было притворством. Возможно, это Слизняк держал меня там, а когда он ушел, Калеб просто отпустил меня.

Я не знаю. И никогда не узнаю. Я никогда не узнаю, как я выиграл эту игру.

Но ведь так бывает, не правда ли? Никогда не знаешь, сколько в этом везения, а сколько мастерства, не так ли? Возможно, если тот русский судья, который на самом деле не был русским, не даст гол в тот день, в 1966 году, то Англия никогда не выиграет Кубок мира. Возможно, если Джон Терри, родившийся там, где родился я, не поскользнется в финале Лиги чемпионов в тот вечер в Москве, то Аврам Грант станет величайшим менеджером в мире. Возможно, если бы в тот день, в октябре 2002 года, средняя школа округа Илфорд вызвала на меня полицию, я получил бы судимость и навсегда остался бы одним из тех мальчишек без вариантов, продающих наркотики на углах улиц, и ничего из этого никогда бы не случилось. Никогда не знаешь, правда? Сколько в этом везения, а сколько мастерства?

Может быть, я действительно переиграл Citibank, может быть, я перехитрил их. Может быть, я действительно сыграл отличную партию. А может, я ничего этого не делал. Может быть, я просто продолжал вставать, как красавчик Пол Ньюман, и продолжал получать удары по лицу. Как мы можем узнать, какие из наших побед и поражений были результатом удачи, а какие - мастерства?

И трейдинг - тоже, не так ли? Конечно, я зарабатывал деньги в 2011 и 2012 годах, делая ставки на крах мировой экономики, медленное, но постоянное и верное падение уровня жизни обычных людей, обычных семей, погружение сотен миллионов семей по всему миру в неизбежную нищету, и, конечно, это действительно произошло, в реальном мире, но, в конце концов, значит ли это, что я был прав?

И конечно, я продолжал делать ставки на эти вещи, почти каждый год, со своего дивана, из своей спальни, до сих пор, до 2023 года, и конечно, это продолжало происходить, и конечно, все больше и больше семей с каждым годом впадают во все большую нищету, не могут выплатить ипотеку и не могут прокормить своих детей. Но это умение или просто удача?

Мы не знаем, не так ли? И, возможно, никогда не узнаем. Так что же нам делать в таком случае? Позволим ли мы этому случиться или не дадим этому произойти? Закроем ли мы глаза и скажем, что это всего лишь игра? Скажем ли мы себе, что это просто удача?

Ведь богатые экономисты, с их маленькими сердцами, умными костюмами и еще более умным акцентом, тоже уверены в своей правоте. Они так же уверены, как и я, когда говорят нам, что все наладится, что наши проблемы временные. И, конечно, они ошибаются каждый год, начиная с 2008-го, и, конечно, они и их класс становятся все богаче и богаче, пока делают это, но все же, не может ли это быть просто удачей?

Невозможно узнать, не так ли? Кто прав, а кто виноват, что нам делать и стоит ли что-то менять. Нам остается только ждать и смотреть, не так ли?

И, возможно, Артур тоже был прав, когда сказал, что мы ничего не можем сделать. Он же не сказал, что вы ничего не можете сделать, верно? Мы можем кое-что сделать. Вы тоже можете. Мы можем поставить на это. Мы можем поставить на конец света. Мы можем поставить на то, что процентные ставки всегда будут меньше инфляции; что экономика всегда будет рушиться. Что цены на дома, акции и золото будут расти, делая богатых еще богаче, в то время как зарплаты будут стагнировать, а в реальном выражении и вовсе рухнут. Мы можем это сделать, верно? Мы все можем это сделать. И если мы это сделаем, то все мы сможем разбогатеть на этом? А разве нет? Если только нам повезет. Мы все можем разбогатеть на конце света, но не остановить его, а просто наблюдать за его крахом.

Знаете, в детстве у меня был друг. У него не было отца, была только мать, и его семья была намного беднее моей. Его мать часто пропускала приемы пищи, чтобы дети могли поесть, и она думала, что мой друг и его сестры этого не замечают. Но они замечали. Я знаю. Потому что он рассказал мне.

Не знаю, наверное, игры такие. Иногда ты выигрываешь, а иногда проигрываешь. И, знаете, что важнее победы? Не знаю. Я ни о чем не могу думать.

19

Я просила Кайла дать мне две недели.

Не знаю, почему я попросила эти две недели. Наверное, я еще не был готов. Я еще не знал, что в тот день получу свободу. Мне нужно было время, чтобы вдохнуть ее.

Я выходил на работу каждый день в течение этих двух недель и оставался на ней до конца рабочего дня. Точнее, положенные мне по контракту часы - с девяти до пяти.

Почему я это сделал? Не знаю точно. Думаю, я просто хотел услышать звуки. Тот торговый зал в Токио, конечно, не был моим торговым залом. Это был не тот торговый зал, где я сделал себе имя. Это не тот торговый зал, который я вижу в своих снах.

Но все же это была торговая площадка. Это было место, где мужчины соревнуются друг с другом, пытаясь заработать деньги, пытаясь быть правыми, пытаясь быть лучше друг друга и покупая квартиры без дверей, но с вращающимися стенами, и где все их мечты не сбываются. Место, где молодые ребята все еще могут появиться из ниоткуда и внезапно стать лучшими в мире, хотя почти никогда этого не делают, и где старые богачи и молодые богачи смотрят на них, когда они идут в ванную, и думают:

"Посмотри на него, в его дурацкой рубашке из Topman. Что, блядь, у него есть такого, чего нет у меня?"

И, как мы уже говорили, возможно, они правы, возможно, все это было просто удачей.

Иногда, знаете, я все еще надеюсь, что это была удача. Видит Бог, если это не так, то будущее не очень хорошее.

-

И вот он настал, мой последний день на торговой площадке. Мне не пришлось долго прощаться. Я подошел к Флорану Лебофу, мы поговорили, немного посмеялись над его недавними бабскими похождениями, и он сказал, что свяжется со мной в следующий раз, когда будет проезжать через Лондон. Но так и не связался.

Я подошел к знатокам обедов, мы немного поговорили о том, что мы ели на обед, и они сказали: "О, Гэри, твой японский такой хороший".

Напоследок я поговорил с Коске и поблагодарил его за все, а он улыбнулся, помахал рукой прямо перед своим носом и сказал по-японски: "Все в порядке, все в порядке", после чего я больше никогда его не видел.

Когда я выходил из торгового зала, аплодисментов не было, но на этот раз я все же остановился, чтобы оглянуться, хотя бы раз.

20

Я пошел и отцепил свой маленький желтый велосипед. Он был пристегнут цепью к фонарному столбу у берега. Я положил сумку, расстегнул полосатую белую рубашку, скомкал ее и положил в сумку. На улице было очень, очень жарко, и я достал маленький серый жилет из "7-Eleven", подаренный Визард, когда она только приехала в Японию, и всегда вызывавший смех у персонала "7-Eleven", надел его и решил на этот раз не ехать домой на велосипеде, а пройтись еще раз по Внешнему саду дворца.

Идти домой пришлось довольно долго, и солнце сильно палило мне на кожу. Я вел свой маленький желтый велосипед через миллион одинаковых деревьев и пытался их сосчитать, но все время отвлекался.

Я думал, что означает мой уход, и размышлял, кто прав, а кто виноват.

Прав ли был Лягушонок, что у меня закончатся деньги? Что в конце концов я приползу обратно?

Прав ли был Артур, что нечего делать, когда мир рушится? Что мы можем только получать прибыль и наблюдать?

Я был прав? Что экономика будет продолжать рушиться? Что жизнь будет становиться все хуже и хуже?

А что же остальные? Был ли кто-нибудь из нас прав? Прав ли был Чак, набрав монет и заблудившись? Прав ли был Калеб? Уйти и вернуться. А как же Джей Би, и Гарри, и Снупи? Что мы делали? Был ли кто-нибудь из нас прав?

Это было слишком много, и я не мог сосчитать ни одного дерева, не мог их всех перечислить. Я чувствовал, как солнце обжигает шею и плечи, и подумал, не снять ли мне рубашку.

Но потом я подумал, что нет, нет, просто оставь это, потому что никогда не знаешь, когда вернешься.

Японское солнце жгло мне плечи, и я старался не думать, шел под стрекот цикад и пробовал на вкус влажное тепло воздуха.

После этого я полетел обратно в Лондон, чтобы попытаться найти игру, в которой не смогу победить.

И я подумал: мне уже все равно, выиграю я или нет, но я должен перестать играть один.

Сыграйте со мной в эту игру.

Удачи.