Перевод с иврита Рафаила Нудельмана и Аллы Фурман

Перевод с иврита Рафаила Нудельмана и Аллы Фурман

Художник Наталья Салиенко

Copyright © Uri Orlev and Keter Publishing House

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

© H. Салиенко, иллюстрации, 2021

© «Книжники», издание на русском языке, 2021

* * *

Без названия

Предисловие от переводчиков

Вы открываете необычную книгу автора необычной судьбы. Скажем сразу — это невеселая книга. В ней говорится о войне, о страданиях, о смерти — но также о героизме, о самоотверженности, о взаимопомощи. И о взаимопонимании. Героизм, согласитесь, штука важная и даже порой необходимая. Но и взаимопонимание необходимо тоже, потому что именно там, где его нет, очень часто возникают трагические ситуации, когда появляется нужда в героизме. Вот так и четырнадцатилетнему Мариану из Варшавы довелось в один совсем не прекрасный, но необычный день оказаться в такой ситуации, когда от него потребовалось стать героем. Это было время (1943 год), когда фашистские войска, захватившие Варшаву, загнали всех евреев польской столицы и окрестностей, сотни тысяч людей, в небольшой огороженный район города (он назывался «гетто») и безжалостно обрекли их всех на голод, страдания и смерть. И случилось так, что Мариану довелось оказаться там в тот день, когда евреи, раздобыв кое-какое оружие, восстали против своих убийц. Пришлось взять в руки оружие и Мариану. А потом он выбирался из гетто по подземным каналам, неся в руках еврейского ребенка.

Но этот полный смертельных опасностей день был лишь завершением другой, не менее опасной истории, которая началась для Мариана много раньше, в тот момент, когда он спас молодого еврея, бежавшего из гетто. Не будем, однако, пересказывать эту невероятно напряженную, почти детективную книгу. Ее нужно прочитать. Она не только увлекательна — она еще и заставляет вас думать. А думая — взрослеть. Именно поэтому ее особенно хорошо прочесть смолоду. Ведь смолоду не только честь нужно беречь, как говорит пословица, но и пониманием жизни обзаводиться. Это тоже необычайно важно.

Остается сказать, что книга эта во многом автобиографична. Ее автор, известный израильский писатель Ури Орлев, родился в 1931 году в Варшаве и мальчиком восьми лет попал в то самое Варшавское гетто, о котором потом написал несколько книг, в том числе и эту. Отец его служил в польской армии и в 1939 году оказался в плену в России, а мать писателя убили немцы, уже в гетто. Маленький Ури вместе с младшим братом какое-то время скрывались в гетто, а потом сумели выбраться оттуда и скитались от одной польской деревни к другой, жили в лесах и заброшенных амбарах, но в конце концов их поймали и отправили в концлагерь. Однако они выжили и там, а после окончания войны встретились с отцом и уехали в Израиль. Здесь молодой Ури начал писать, и главной темой его произведений стали удивительные истории выживших, подобно ему, детей из гетто. Его книги переведены на десятки языков, а три самые известные — также на русский язык. Первая из них — «Остров на Птичьей улице», где рассказывается о мальчике, который в течение многих месяцев жил, как настоящий Робинзон, в развалинах одного из домов гетто; вторая, «Беги, мальчик, беги», — о другом такого же возраста герое, который сумел выбраться из гетто и скитался по польским деревням до самого освобождения Польши советскими войсками; а третья — вот эта повесть, «Человек с той стороны», которая рассказывает о событиях в гетто, как они виделись вовлеченному в них подростку «с другой», то есть с польской, стороны.

За эти и другие детские книги (действие которых происходит уже в Израиле) Ури Орлев был удостоен в 1996 году премии Андерсена, в 2003 году — итальянской «Премии десятилетия» и в 2006 году — немецкой премии «Лучшая детская аудиокнига». В Израиле он получил за них четыре главные литературные премии.

Без названия

Мой друг Мариан

В начале мая этого года я увидел по телевизору в новостях дымящиеся обломки польского самолета, разбившегося под Варшавой. Все пассажиры и члены экипажа погибли. Только потом мне стало известно, что среди них был и мой друг Мариан.

Мариан был польским журналистом. Мы подружились во время его приезда в Иерусалим. Мы познакомились случайно, встретившись у общих друзей, провели долгий вечер за рюмкой водки, и, поскольку оба были примерно одного возраста, понадобилось не так уж много времени, чтобы каждый вспомнил свое детство в оккупированной немцами Варшаве. Рассказ тянул за собой рассказ, воспоминание влекло воспоминание, и мы не заметили, как прошли часы и опустела бутылка. Ранним утром, прощаясь с ним, я сказал:

— У меня есть идея. Махнем-ка на экскурсию на север страны. Я могу запросто взять отпуск на пару дней.

Он с восторгом принял мое предложение, и мы скрепили наш уговор горячим рукопожатием.

На следующий день я проснулся поздно. На сей раз я был в трезвом уме и здравом рассудке. Меня мучила головная боль после обильных возлияний, и я уже раскаивался в своем легкомысленном предложении. Я перебирал в уме всевозможные отговорки, начиная с разного рода болезней и кончая ужасными неприятностями, которые якобы неожиданно свалились мне на голову. Но, услышав в телефоне его возбужденный и полный надежды голос, я дрогнул и не сумел отказаться от своего слова. В результате я выехал с ним из Иерусалима, всячески изображая радость от предстоящей поездки, а на самом деле сожалея об этих нескольких днях, которые я мог бы посвятить тысяче других, куда более интересных дел.

Но уже наутро я не жалел о том, что поехал. Это путешествие я не забуду никогда. Все четыре дня, проведенные на просторах северных израильских долин, от Галилеи до Голан, мы говорили взахлеб. Наши разговоры непрерывно переходили от прошлого к настоящему и обратно. То я рассказывал ему о Стране Израиля, какой она была вчера и стала сегодня, то он рассказывал мне историю своего детства. И эта его история все расширялась и разветвлялась и все больше захватывала меня. Едва мы вернулись в Иерусалим, я тотчас сел записывать его рассказ, надеясь в будущем сделать из него книгу. Я намеревался, конечно, попросить у него разрешения, но он меня опередил. Наверно, догадался. Он позвонил мне и попросил этот рассказ не публиковать.

— Как ты догадался? — спросил я и тут же добавил: — Мне, конечно, жаль отказываться, но я рад, что ты решил сам рассказать свою историю.

— Нет, нет! — Он даже испугался. — Понимаешь, в Польше… если все это станет известно…

— Известно кому? — удивился я.

— Ну… — сказал он, — семье, друзьям… Властям. — Он на мгновение замялся, а потом сказал: — Даже моей жене. О моем происхождении никто не знает, а у нас это все еще весьма деликатный вопрос.

— Хорошо, но ведь если твою историю расскажу я, это будет на иврите и только, — пытался я его успокоить.

— Нов конце концов она все равно дойдет и до нас, — грустно сказал он. — И поэтому я хочу, чтобы ты мне обещал…

Я понял, что сам он тоже никогда этот свой рассказ не запишет.

— Я очень прошу, — повторил он.

У меня не было выхода. Я согласился.

Через неделю он позвонил мне, чтобы попрощаться. Рассказал, как провел последние дни в Израиле, а потом снова напомнил мне мое обещание.

— Я по-прежнему сожалею, — сказал я. — Однако слово есть слово. От публикации я воздержусь. — И добавил в шутку: — Но только пока ты жив.

— Хорошо, — засмеялся он. — Теперь у тебя будет важная причина меня пережить.

На прощанье мы торжественно обещали друг другу снова увидеться, на этот раз в Варшаве.

С тех пор прошло всего два месяца, и вот — игра судьбы — я сижу за своим письменным столом и переношу на бумагу историю его жизни.

Иерусалим, 1987 г.

Глава 1. В туннелях канализации

Я хорошо помню тот день, когда мама согласилась с отчимом, что я начну спускаться вместе с ним в канализационные туннели. Это было во время немецкой оккупации Варшавы, и отчим, помимо своей постоянной работы, поддерживал семью еще и контрабандой продуктов в еврейское гетто. С тех пор как евреев загнали в гетто, они буквально умирали там с голоду и готовы были платить любую цену, лишь бы заполучить немного еды.

Мы жили втроем: мама, отчим и я. И в ту ночь я подслушал их разговор. Он вскоре превратился в спор, что было довольно необычно в их отношениях. Отчим настаивал, чтобы я начал ему помогать. Тогда он сможет в каждую ходку взять больше товара и ему не придется одному тащить такой тяжелый груз. Он убеждал мать, что мне пора включиться в это дело.

— Мариан уже не мальчик, — расслышал я его слова. — Согласен, ему всего четырнадцать, но сил у него, как у двадцатилетнего.

Мама сначала решительно возражала. Она говорила, что это слишком опасно. Я сидел на полу возле ножек своей кровати — там был пустой угол, — прижавшись ухом к стене. Мне были хорошо слышны их голоса. Мамины слова меня немного испугали. Канализация всегда представлялась мне чем-то ужасно грязным. Глубоко под землей, под домами и под улицами, в общем, совсем рядом с преисподней. И к тому же я не любил отчима. Стоило мне подумать о нем, и я сразу ощущал запах сточных вод.

Но потом, после первого испуга, во мне вдруг проснулось любопытство. Мне стали мерещиться такие приключения, о которых никто из моих друзей по двору или по школе и мечтать не мог.

Я напряженно прислушивался к их спору. И чем больше мама возражала, тем больше мне хотелось пойти с отчимом. А он тем временем убеждал ее, что не может просить помощи у кого-нибудь другого. Ни у ее брата, потому что тот наверняка потребует подключить к делу знакомого вахтера, с которым у него какие-то сомнительные делишки, ни у кого-нибудь из своих знакомых, потому что любого из них можно расколоть за большие деньги. Но на «нашего мальчика» он может положиться.

Даже в разговоре с мамой он все равно называл меня не иначе как «мальчик».

Слушая его, мама постепенно смягчалась. И в конце концов согласилась при условии, что он не будет вовлекать меня ни в какие опасные дела.

Наутро, во время завтрака, она сказала, что хочет поговорить со мной по одному важному вопросу. Я притворился удивленным.

— Ты должен помочь Антону, — сказала она, когда мы остались вдвоем. — Тебе придется спускаться с ним в канализацию и переносить часть товара в гетто.

— Большое дело! — усмехнулся я.

И все-таки ощутил волнение. Даже несмотря на то, что все знал заранее.

— О деталях поговорим вечером, когда вернется Антон, — сказала мама и отправила меня в школу.

Вечером, когда мы ужинали, мама попросила отчима объяснить, что мне предстоит делать. Антон пожал плечами и сказал, что тут нечего объяснять.

— Он сам всё увидит, — добавил он и вернулся к еде.

Мой отчим был не из разговорчивых.

Назавтра вечером мы спустились в канализацию.

Помню, на мне были старые сапоги отчима. Мама хорошенько смазала их жиром. Они были немного велики, но она набила в них тряпок, чтобы нога не болталась. Отчим взял шахтерский фонарик, который всегда брал в такие «ходки», и мы спустились в подвал нашей лестничной клетки. Но сначала мама убедилась, что на лестнице никого нет. Мешки с товаром были уже внизу, Антон снес их заранее.

До этого дня я не знал, где именно он проникает в канализацию. Меня всегда удивляло, как он ухитряется незаметно пронести свой груз через вход, наверняка знакомый всем его товарищам по работе. Потом я решил, что в системе канализации есть, наверно, какое-то место, которое известно только узкому кругу людей — инспекторам и рабочим из техобслуживания, — и там они могут спуститься незаметно для всех. Но эта догадка была не очень-то логичной. Я, конечно, знал те запасные входы, которые обычно находятся на углах улиц. Зимой мне часто приходилось видеть, как рабочие разгребали снег, открывали уличный люк и заталкивали снег внутрь. Но в такой люк, разумеется, нечего было и думать спуститься с грузом, оставшись незамеченным, — ни при дневном свете, ни даже в темноте, до комендантского часа или после него. И вот в тот вечер я узнал, что у отчима есть свой собственный вход в канализационные туннели — прямо из подвала нашего дома.

Я помог ему сдвинуть в угол мешки с углем. Потом он сгреб в сторону угольную пыль, и тогда в полу открылся люк. Когда Антон его поднял, оказалось, что мы стоим у входа в городскую канализационную систему.

Антон спустился первым и осветил мне ступеньки металлической лестницы. Потом мама спустила мне его мешок, и я передал его Антону. Тогда мама спустила второй мешок, который предстояло тащить мне. Поначалу он не показался мне особенно тяжелым, хотя по выражению маминого лица я понял, что она считает иначе. Но она не сказала ни слова. Я спустился по лестнице. Мама крикнула нам вслед: «Счастливого пути!» — и закрыла за нами люк.

Вокруг все было мокрым, скользким и вонючим. Отчим посветил вперед, но луч фонаря тут же пропал в клубах белого пара. По правде говоря, в эту минуту я почувствовал сильнейшее желание повернуть назад. Но не повернул. Это было бы ниже моего достоинства. Я готов был побороть и куда больший страх, лишь бы не дать отчиму повод посмеяться надо мной.

Впрочем, поначалу все было неплохо. Мы шли, выпрямившись во весь рост, вдоль канала, по которому текли сточные воды. Мой мешок, правда, становился все тяжелее, но я полагал, что выдержу. К сожалению, Антон не сказал мне, сколько придется идти. И вдобавок мы вскоре добрались до такого места, где уже пришлось идти согнувшись, ступая прямо по нечистотам. Вначале нога погружалась только до лодыжек, но потом стала уходить в грязь по колено. А на одном отрезке пути я чуть не сломался — к моему счастью, он был коротким. Здесь нам пришлось буквально ползти на животе. Это был какой-то особый переход между двумя главными туннелями. В эту ночь Антону нужно было почему-то доставить груз в другое место, не то, куда он доставлял его обычно, и поэтому мы шли нетореной дорогой. Помню свои ощущения: я чувствовал, что мои руки каменеют, еще мгновение — и пальцы разожмутся сами собой, как будто я потерял над ними власть. Ноги тоже начали дрожать. Может быть, потому, что я не привык долго идти согнувшись, не знаю. Я с трудом дышал, но не произносил ни слова. Я готов был скорее умереть, чем признаться Антону, что мне нужна передышка.

И тут вдруг мы подошли к какому-то углублению в стене. Оно было закрыто досками. Антон вытащил одну доску и опустил на нее свой мешок. Потом вытащил вторую доску и помог мне опустить мою ношу. И тогда наконец мы сели. Он закурил, все так же молча, не говоря ни слова. Кончив курить, он снова поднялся, и мы продолжили путь. Теперь я плелся за ним, едва волоча ноги. И только когда мы сели во второй раз, он заговорил:

— Мне тоже порой трудно, Мариан, ты не думай.

— И что ты делаешь, когда тебе трудно? — спросил я, тяжело дыша.

— Стараюсь ни о чем не думать. Выгоняю из головы все мысли. Думаю только о следующем шаге или о десяти следующих шагах, как будто дальше ничего нет. И снова следующий шаг, и не больше. Или думаю о том, как поднять ногу, а за ней еще ногу, и это всё.

Раз за разом я тоже постигал эту науку. Вскоре я понял, что имел в виду отчим, когда пытался объяснить мне, как он освобождает голову от мыслей. И тоже научился освобождать голову, когда становилось очень тяжело. А может, мое тело попросту привыкло и окрепло, не знаю. А еще я шептал про себя молитву. Просто повторял одни и те же слова, как те старухи, что перебирают четки. Но увы — похвастаться перед друзьями и рассказать им, что я делаю, мне, конечно, не светило. Мама в присутствии отчима первым делом сказала мне, что, если мне дороги моя собственная и ее жизни, я должен держать язык за зубами.

Эти походы по колено в зловонной жиже я возненавидел с первого же раза. Но долг заставлял меня держаться. Отчим прав: я и в самом деле обязан был помочь семье. И действительно — из каждой такой ходки мы с ним возвращались домой с изрядной суммой, а то и с парой-другой золотых монет, американских или английских. Правда, иногда на меня вдруг нападал необъяснимый страх. Мне казалось, что туннель вот-вот рухнет на меня, я застряну здесь под землей, не в силах шевельнуться, и постепенно задохнусь. То был естественный страх тесного замкнутого пространства. К счастью, он возникал не так уж часто. Этот страх и сегодня порой охватывает меня в лифте, хотя и не слишком часто. И я никогда не знаю заранее, когда это произойдет.

Мой отчим работал в канализации смолоду, но нынешнюю свою должность районного инспектора получил только после прихода в город немцев, потому что прежний инспектор и его заместитель погибли во время бомбежек. Лабиринты, тянувшиеся под городом, он знал с закрытыми глазами, как я — дорогу в свою школу. Проработав там многие годы и переходя за это время из одного района в другой, он изучил весь центр города, а также те туннели, которые были давно заброшены или стали труднопроходимыми в результате немецких бомбардировок. А на городских картах канализации и те и другие вообще не были помечены.

И все же мама беспокоилась не напрасно.

О том, что мы идем там, внизу, не мог знать никто, кроме разве других контрабандистов, если бы нам такие встретились. Но мы их не встретили ни разу. Товарищи отчима по работе тоже могли, конечно, случайно проговориться, но и эта беда нас миновала. Отчим вообще был уверен, что никто из них его не подозревает. Если кто и мог донести на нас, так это те евреи, через погреб которых мы каждый раз выходили с нашим грузом. Но эти евреи и сами нуждались в наших продуктах, а к тому же и зарабатывали на них, перепродавая кое-что из принесенного нами своим соседям. Они, конечно, не знали, откуда мы приходим. Но если бы нас хоть раз поджидали в их погребе немцы, то в гестапо из нас наверняка бы выбили все нужные им сведения. Ну, может быть, не у отчима. Но у меня — несомненно.

Нашелся, однако, человек, который все же нас выследил. То был знакомый отчима по работе, которого звали Круль. И вот тогда я вдруг понял странные слова, которые отчим сказал в ту ночь моей маме. Я имею в виду его слова насчет доверия. О том, что ни на кого нельзя положиться. Даже на маминого брата, моего дядю. Потому что тут происходит то же самое, что часто случается на войне: вдруг все, что ты думал о своих родственниках, или друзьях, или соседях, оказывается неверным. Даже самые близкие могут донести или по меньшей мере навлечь на тебя серьезные неприятности. Когда люди живут в страхе, или голодают, или пытаются заработать на жизнь незаконными путями, они становятся другими. Не такими, какими были в мирные времена.

Мама всегда утверждала, что мой отчим только говорит жестко, а на самом деле даже муху не способен обидеть. Но однажды, когда мы с ним в очередной раз шли по каналам, этот Круль вышел нам навстречу. Он, наверно, давно уже заподозрил отчима и начал за ним следить. Вероятно, увидел, что Антон закупает подозрительно много продуктов. К счастью, своим открытием он ни с кем не поделился, а утаил его для себя. Поэтому, когда он умер, этот секрет сошел вместе с ним в могилу. И я думаю, что могилу он нашел как раз на еврейском кладбище.

Это случилось ранним утром, когда мы шли по каналам в гетто. Внезапно мы услышали чей-то гаденький смешок, и кто-то осветил нас фонарем.

Круль уже нас поджидал. Он стоял на повороте канала с фонарем в руке и смеялся. Фонарь он включил не сразу, подождал, когда мы подойдем совсем близко. Включил, засмеялся этим своим мерзким смехом и сказал, что отныне мы должны делиться с ним своими доходами.

Антон даже глазом не моргнул. Он словно не увидел ничего странного в том, что Круль нас подстерег, и ответил ему сразу по существу:

— Хорошо, но также затратами и риском.

Я думаю, что это действительно было по-честному. Пусть бы он тоже вложил деньги в товар и таскал его вместе с нами. Именно это отчим ему и предложил. Но Круль отказался. Он просто требовал, чтобы мы платили ему за молчание, иначе он на нас донесет. Это называется вымогательство, шантаж. И тогда Антон сказал мне:

— Пройди за поворот, Мариан, мне нужно поговорить с паном Крулем наедине.

Я свернул за угол туннеля. Отчим посветил мне своим фонариком. Но, пройдя несколько шагов, я, понятное дело, тут же вернулся. Мне хотелось посмотреть, что произойдет. Я увидел, как отчим опускает свой мешок прямо в грязь — ведь досок там не было — и подходит к пану Крулю. Я был уверен, что он просто хочет негромко поговорить с ним. И только потом увидел нож. Отчим вытер его об одежду Круля и снова спрятал в карман плаща. А потом вынул из кармана повязку — белую ленту со щитом Давида, все евреи Варшавы были обязаны в те дни носить такую на руке, — и надел эту ленту на руку пана Круля. В то время мы всегда брали с собой в каждую ходку несколько таких повязок. В гетто нам предстояло, выйдя из канализации, пройти с товаром на Кармелитскую улицу, и мы должны были выглядеть, как все вокруг. Поэтому мы тоже повязывали себе на руку эти еврейские ленты.

Я видел, как отчим поднял было ногу, чтобы столкнуть тело Круля в канал, в грязный поток, но потом передумал, стал рыться в его карманах, достал оттуда что-то — видимо, деньги — и переложил себе в карман. Потом порвал несколько бумажек, бросил их в поток, еще раз посмотрел в мою сторону и наконец толкнул мертвое тело ногой и отправил его в последний путь. И только тогда позвал меня. Я сделал вид, что не слышу, и он позвал меня еще и еще раз. Лишь тогда я вышел из-за угла, подошел к нему и помог поднять мешок на спину. Об этой встрече я не рассказал ни единому человеку. И маме, конечно, тоже.

Вот такая была у нас работа. Из каналов мы выходили прямо в гетто, через сарай на улице Лешно, номер пятьдесят шесть, а оттуда шли — обычно с большей частью товара — на Кармелитскую. Дорога была недлинной и потому не очень опасной, и к тому же евреи, которым принадлежал сарай, давали нам сменную одежду, чтобы от нас не воняло на улице. Помню, когда мы возвращались в этот сарай, чтобы идти домой по тем же каналам, было до жути противно снова влезать в нашу мокрую и вонючую одежду. Ну вот, мы выходили из сарая и шли по гетто с грузом на спине, а вокруг были одни евреи, и я то и дело пробовал представить себе, что я — один из них. А в тех местах, где можно было видеть нашу, польскую, сторону города, я задирал голову и смотрел через стену. До сих пор не могу забыть эту дорогу. Каждый раз по возвращении из такой ходки мне снились страшные сны, особенно из-за детей. Ты шел, а они сидели на земле и умоляли о кусочке хлеба. Или лежали на тротуаре, а изо рта у них текла слюна. Правда, отчим сказал, что они просто набирают в рот мыльной воды, чтобы вызвать жалость у прохожих, но я видел и таких, чьи тела уже были прикрыты газетами. Отчим запрещал мне смотреть на этих детей, потому что однажды почуял: еще минута — и я стащу свой мешок со спины, чтобы раздать еду этим голодным детям. Он сказал, что, если кто-нибудь узнает, кто мы такие и что у нас в мешках, нам конец. В Варшаве были и другие контрабандисты, большего размаха, которые объединялись в артели и держали целые армии наемных бандитов. Такие воротилы имели связи с немецкими полицейскими на входах и выходах из гетто. Они не боялись ничего. Но мы с отчимом были «мелкими частниками», мы работали вдвоем, и спасали нас только наш особый, никому не известный маршрут по туннелям — и сохранение тайны.

Иногда в наш приход главные улицы гетто были полны народа, по ним даже трудно было пройти. Но еврейские полицейские строго регулировали движение: идущим в одном направлении они приказывали двигаться по левой стороне, а идущим в противоположном направлении — по правой. И при этом сохраняли узкий пустой проход посередине, иначе никто бы вообще никуда не мог добраться.

Еще помню, как я был потрясен, увидев еврейского полицейского, который бил своего же парня-еврея. Я не мог поверить своим глазам. Мне кажется, это было во время второй нашей ходки, потому что в первый раз мы шли ночью и на улицу вообще не выходили. Я-то думал, что только у нас, у поляков, есть такие мерзавцы-полицейские. Мне и в голову не приходило, что такие же мерзавцы могут быть среди евреев. Мама всегда говорила мне, что евреи способны выдать «чужого» — скажем, поляк для них «чужой», — но никогда не выдадут своего. Она рассказывала о помощи, которую евреи оказывают друг другу. И вдруг я увидел, что и у них есть полицейские, которые ведут себя совершенно как наши. Ну, правда, потом уже я узнал, что в гетто были и свои доносчики, и даже свои предатели, как и у нас.

Когда мы в первый раз дошли до Кармелитской, я сначала не мог поверить своим глазам. Если бы я только что не видел повсюду умирающих от голода детей, я бы подумал, что евреям в гетто живется просто замечательно. Там были лавки, набитые деликатесами. Но потом Антон объяснил мне, что в этом месте, на углу Кармелитской и Новолипской, где раньше была гостиница «Британия», находится деловой и увеселительный центр гетто и живут здесь в основном евреи-богачи и торговцы валютой, а также всякие гестаповские агенты, наемники крупных контрабандистов и другие люди преступного мира. В этом месте в тот период мы как раз и зарабатывали.

Но я хочу вернуться к рассказу о моем первом походе по туннелям.

Когда мы наконец добрели до цели, я уже думал, что еще шаг — и я свалюсь без сознания. Мы прошли через дыру в какой-то погреб, отчим оставил свой мешок внизу, а сам поднялся по железной лестнице, зажег фонарик, взял железную палку, подвешенную сбоку на ржавой цепи, и постучал ею по железной крышке люка: семь ударов в определенном ритме. На мгновение остановился и потом снова повторил. И так до тех пор, пока нам не открыли.

У нас был заведен такой порядок: мы заранее звонили по телефону и передавали шифрованное сообщение, так что только наши клиенты могли понять, когда мы придем, в какой день и час. Звонили мы «врачу» — польскому служащему на фабрике, где был телефон. Наши клиенты давали ему взятку, чтобы получить это сообщение. И тогда они ждали нас в назначенный день и час. Позже, когда мы уже ходили к другим клиентам, «щеточникам», — это было после того, как немцы вывезли из гетто большинство евреев, — порядок был тот же, только тогда мы звонили уже не «врачу», а другому польскому служащему на фабрике.

В первое время постоянными клиентами отчима были три брата, три религиозных еврея вроде тех, которых я не раз видел до войны в еврейском квартале. Эти люди и их жены казались мне тогда уродливыми и совершенно чужими, то ли из-за их странных одеяний, то ли из-за бород и париков, то ли из-за чужого языка, то ли из-за всего вместе — из-за той нищеты и тесноты, которые и перед войной были их уделом.

В первый мой приход к этим братьям я даже затрясся от страха, когда они вдруг появились в дыре над нами и протянули руки, чтобы помочь нам поднять мешки. Мы вылезли из подвала, присели на минуту отдохнуть, а потом Антон растер окаменевшие пальцы и открыл принесенные нами мешки. Я начал вынимать продукты и передавать ему один сверток за другим, а он принялся раскладывать все это на столе. Три брата сидели, непрерывно что-то бормоча на своем языке, и глаза их безумно сверкали. Отчим разложил перед ними хлеб, и сыр, и масло, и селедку, и яблоки, и сахар, а потом расставил бутылки водки, как будто мы собирались открыть здесь продуктовую лавку и уже остаться в гетто навсегда.

Отчим с трудом мог читать польскую газету, но тут вдруг оказалось, что он умеет говорить на идише. Помню, как я был потрясен во время этого первого прихода к трем братьям, когда услышал, как он говорит с ними на их языке. Обычно ненавистники евреев имеют привычку передразнивать интонации еврейской речи, чтобы лишний раз посмеяться и поиздеваться над евреями. Мой отчим тоже не любил евреев. И вдруг он заговорил совсем как они. Со всеми теми интонациями, которые в моих ушах звучали как издевательское передразнивание.

Со временем его отношение к евреям немного смягчилось. Но тогда он еще очень жестко обращался со всеми тремя братьями. Они, в свою очередь, узнав его получше, тоже прониклись к нему доверием и в каждый наш приход угощали нас особыми еврейскими кушаньями. Эти блюда они специально для нас спускали в погреб. От нас так воняло, что пригласить нас в свои квартиры они не могли. А в первый мой приход они к тому же еще немного побаивались меня. Помню, что отчим тогда назвал им очень высокую цену — вдвое больше, чем мы рассчитывали получить. По дороге туда он велел мне молчать, когда он будет с ними торговаться, но потом, когда все было кончено, они приготовили нам чай и угостили меня конфетами. Я взял их неуверенно и поначалу даже не решался положить в рот, потому что боялся подцепить какую-нибудь заразу. Немцы в то время развесили по всем сторонам гетто большие плакаты по-немецки и по-польски: «Осторожно, территория заражена тифом». И это буквально застревало в голове. Промывка мозгов. Но конфеты оказались хорошие. Еще довоенные.

Когда мы узнали их получше, отчим торговался с ними веселее. И уже не торопился, как в тот раз, когда я впервые видел его в деле. Тогда они долго торговались за каждый вид продуктов. Со временем и они перестали казаться мне такими страшными, какими я запомнил их с первого раза. А может, я просто запомнил свою первую встречу в искаженном свете из-за ее непривычности и страха, который она во мне вызывала, хоть я и не признавался в нем. Но даже потом, уже привыкнув к этим людям, я очень удивился, когда в одну из наших следующих встреч кто-то из них рассказал нам анекдот — из тех ужасных анекдотов, которые ходили тогда в гетто и несмотря ни на что смешили людей. А я-то думал, что эти люди, у которых погибли родные и близкие и которые знают, что немцы в любую минуту могут завершить свое дело, — я думал, что такие люди уже не рассказывают анекдотов.

Позже, когда немцы действительно вывезли всех евреев из этой части гетто и передали их дома полякам, мы с отчимом некоторое время выходили из туннелей не через сарай на Лешно, а через подвал лавки на Гжибовской, прямо напротив того места, где потом был трактир пана Корека, я о нем еще расскажу. Немцы тогда вывезли большинство евреев в Треблинку. С того времени мы с Антоном начали выходить через бункер «щеточников», на щеточной фабрике. Эта фабрика обслуживала немецкую армию, и поэтому еврейским рабочим там разрешили остаться — до поры до времени, разумеется. Дорога туда по канализационным туннелям была как минимум вдвое длиннее, и это означало два с лишним часа ходьбы с товаром и примерно час обратно, налегке, — если, конечно, мы пристраивали все, что несли на продажу.

Мое отношение к отчиму начало меняться. И не только из-за истории с Крулем, но и благодаря разным мелочам вроде его признания, что и ему тяжело даются эти ходки. Но хотя ему было тяжело, он ни разу не поскользнулся и не упал, когда мы спускались вниз, а я вначале падал довольно часто. И когда мы возвращались домой, мама первым делом загоняла меня под душ. А кроме того, она велела мне состричь волосы как можно короче. Она сказала, что канализационная вонь цепляется к волосам и не сходит с них, а если от меня будет вонять в школе, мне будут задавать вопросы. Когда я пришел в школу стриженый, ребята поначалу сказали, что у меня, наверно, завелись вши. Но я ответил, что вовсе нет и что я постригся просто для красоты. Потому что у нас в старших классах уже тогда были такие парни, которые для красоты брили себе головы, и все малыши смотрели на них с большим уважением.

После случая с Крулем я стал немного побаиваться своего отчима, но, с другой стороны, в его присутствии я чувствовал себя в безопасности. Я понял, что смогу положиться на него в трудную минуту. Когда мы начали ходить с товаром по длинной дороге, к «щеточникам», мы стали больше останавливаться. Отчим называл места наших остановок «станциями». Я уже рассказывал, что в этих местах у нас были доски, спрятанные в углублениях в стене. И каждый раз, когда мы подходили к такому месту, происходила одна и та же церемония: отчим вынимал одну доску, опускал на нее свой мешок, а потом помогал мне снять мой мешок и осторожно положить его рядом. Тогда он вынимал вторую доску, и мы вдвоем усаживались на нее. А потом я должен был делать вид, что не умею курить. Он выкуривал каких-нибудь три сигареты на пути в гетто и столько же на пути обратно, и иногда в шутку давал мне один раз затянуться. Он не знал, что я уже давно курю в подвалах. Иногда я курил даже на улице, особенно когда друзья брали меня с собой, потому что я выглядел старше своих лет, в свои походы за Вислу, в Пражское предместье. Курить я боялся только вблизи от дома или школы.

На дороге к «щеточникам» у нас было четырнадцать таких «станций», в точности как на пути Христа к Голгофе, и Антон начал называть наш мучительный путь «Виа Долороза». А иногда он говорил «Виа Дерьмороза».

На обратном пути, уже без груза, мы отдыхали не больше одного раза. Но мы не всегда возвращались налегке, потому что осенью, когда большая часть территории гетто совершенно обезлюдела, а полякам еще не разрешалось туда входить, мы сворачивали с нашей обычной дороги в узкий туннель, где надо было ползти почти на коленях, и выходили в опустевшее гетто на Гжибовской. Я уже упоминал ее раньше в связи с трактиром пана Корека. Там мы пробирались в оставленные евреями дома, где уже никто не жил, потому что хозяев вывезли в Треблинку, но еще оставалось кое-что из брошенных ими вещей. Многое уже растащили, но не всё, и мы бродили по опустевшим домам и искали то, что заказывал у отчима тот или иной польский торговец. Или просто что-нибудь для себя, маме на хозяйство. Иногда это были тарелки, другой раз ложки, ножи и вилки, а порой какая-нибудь одежда или постельное белье. А затем мы возвращались на нашу обычную дорогу по туннелям и шли по ней домой.

Спустя какое-то время мой отчим начал, ко всему прочему, поставлять заказчикам еще и оружие. Но на эти ходки он меня не брал. А мне как раз больше всего хотелось именно этого. Однажды ночью я услышал, как они с мамой разговаривают об оружии. Антон сказал, что у него есть еще три собственных «инструмента», но он не хочет продавать их людям из польского подполья, потому что те «не дают цены». А мама сказала:

— И что, ты хочешь продать их бандитам?

После минуты молчания он ответил:

— Нет, я продам их евреям.

И по его голосу я понял, что он обиделся.

Мама попросила у него прощения. Он объяснил ей, что за свой парабеллум он может выручить больше семнадцати тысяч злотых. А за каждый патрон к нему сможет взять у евреев по сто злотых. Потом они еще о чем-то шептались, но мне уже не было слышно. А когда они начали целоваться, я положил себе на голову подушку и заткнул уши.

Был еще один вид «товара», который мой отчим проносил контрабандой, но не в гетто, а наоборот, из гетто наружу, но тоже за плату. Я был очень удивлен, когда узнал, что эти деньги он никогда не брал себе. Он выносил оттуда детей.

Осенью 1942 года после того, как все уже знали, что делают с евреями в Треблинке, были такие еврейские семьи или одинокие женщины, которые отчаянно хотели спасти своих детей. Они стали обращаться за помощью к тем трем братьям, которые покупали у нас продукты. И мой отчим выносил из гетто таких детей. На моих глазах это было три раза, но, возможно, он делал такие ходки и раньше. Однажды я спросил его, сколько детей он вынес из гетто, но он сказал, что не помнит.

Он брал только девочек. Мальчиков он не брал «из- за обрезания», как он мне объяснил. Я не знал тогда, что такое «обрезание», и начал допытываться. Он объяснил мне, но я не мог поверить его словам. Я был уверен, что это еще одна из набора его антиеврейских историй. К моему удивлению, когда я преодолел стыд и осмелился спросить об этом у мамы, она подтвердила правдивость его объяснений.

Впервые увидев, как ему передают детей, я был потрясен. Я тоже почти плакал. Мой отчим никогда ничего мне не объяснял. И не готовил меня заранее. Он говорил, что лучше всего учиться жизни «через глаза», а не из разговоров. И вот в тот раз ему принесли маленькую девочку. Ее мать несла ее и все время плакала. А потом пришел врач и сделал девочке усыпляющий укол в ее крохотную попку. И тогда мать снова запеленала ее во все простынки, и снова поцеловала ее, и передала моему отчиму. И еще дала ему сумку с бумагами. Я спросил, что там, и один из трех братьев объяснил мне, что в этих бумагах написаны имя девочки и имена ее родителей, а также адрес ее тети в Америке, чтобы можно было после войны связаться с ней и вернуть девочку ее семье.

— И еще там деньги, которые, как сказал твой отец, он передаст матери-настоятельнице в женском монастыре.

И когда еврей сказал это, мой отчим рассердился. Но промолчал. Он уложил девочку в большую коробку, а когда мы спустились в туннель и немного отошли, я стал его расспрашивать. И он объяснил, что относит всех этих младенцев в женский монастырь, и там их будут растить и сделают из них хороших монахинь.

Я спросил, кто будет хранить их бумаги.

Отчим сказал: «А, это…» — как будто только сейчас вспомнил. Потом вынул из кармана бумаги, порвал их и бросил клочки в поток вонючей жижи.

— А если ее мать все-таки останется в живых и будет после войны искать свою девочку, как она сможет ее найти? — спросил я.

Но Антон был неколебимо уверен, что у этой матери мало шансов остаться в живых. И потому что она уже не так молода и не вынесет всех мучений, и потому что немцы все равно не оставят в живых ни единого еврея. Наверно, он почувствовал, что я не совсем уверен в его правоте, и поэтому добавил, что для девочки лучше быть христианкой и не знать, что она из евреев, потому что быть евреем — это беда, большая беда, — ведь я и сам вижу. Так было всегда, и так будет всегда. А он спасает девочку от этой беды. Я сказал, что быть монахиней — это тоже большое несчастье. Но он возразил, что в монастыре их помещают в сиротский приют, и девочек, которые воспитываются в этом приюте, не делают насильно монахинями, разве только какая-нибудь из них этого сама захочет, когда станет взрослой. И еще он сказал:

— Не думай, будто я это делаю ради денег. Эти деньги я действительно отдаю матери-настоятельнице.

Тогда я спросил, как же он берется спасать еврейских детей, если так ненавидит евреев. И тут он ответил:

— Ты не понимаешь, Мариан. Я ненавижу евреев, но я не ненавижу людей.

Без названия

Глава 2. Деньги и тайна

Иногда меня занимает мысль — что бы я сделал, если бы мама не уличила меня в первый же раз? Пошел бы с Вацеком и Янеком еще и еще?

Я думаю, что, если б я пошел тогда на исповедь, моим мучениям пришел бы конец. Наш ксендз на воскресных проповедях часто поминал «наших братьев, которые в беде». Он имел в виду евреев. Не то что ксендз у Вацека и Янека — тот всегда говорил о «жидах, которые распяли нашего Христа». Если бы мама не рассказала мне тогда всю правду о моем отце, я наверняка рано или поздно пошел бы на исповедь. И рассказал бы ксендзу, что сделал. Я любил ходить к нему. И не только потому, что мама, как правило, спрашивала меня хотя бы раз в неделю: «Мариан, ты уже был на исповеди?» И не из-за Антона, который ходил на исповедь раз в месяц, в последний четверг, как по часам. Просто в исповеди я находил утешение и избавление от всех своих семейных и школьных проблем. И еще — я любил и уважал нашего ксендза. Но эта история с деньгами не дождалась моей встречи с ксендзом. Мама рассказала мне всю правду о моем настоящем отце, и с тех пор я больше не ходил исповедоваться. Какой смысл идти, если ты не можешь говорить о том, что занимает тебя больше всего. А меня тогда больше всего занимала история моего отца.

Я уже рассказывал, что мой отчим Антон не любил лишних слов. Но в пьяном состоянии он становился разговорчивым. И однажды, когда я в очередной раз тащил его домой, он сказал мне, что человек не может все таить в себе, а тот, кто пытается так жить, в конце концов заболевает от своей скрытности. И добавил, что поэтому он всегда все рассказывает маме. А с тем, что он не может рассказать маме, он идет к ксендзу. Я воспользовался случаем и спросил, что именно он не может рассказать маме. Я думал, что он вспомнит случай с Крулем, но он меня удивил. Он вдруг сказал что-то такое, чего я никак не ожидал:

— Я клянусь тебе, Мариан, это не про других женщин. Я не хожу в публичный дом, клянусь. Я люблю твою мать. И тебя. Но почему ты не хочешь называть меня папой?

И он заплакал пьяным плачем. Потому что я ни за что не соглашался, чтобы он усыновил меня по закону.

Я думаю, что эта история с деньгами произошла в начале декабря, еще до того, как выпал настоящий снег. Это значит, месяца через три-четыре после того, как я начал ходить с отчимом по туннелям. Я вышел из дому и увидел, что земля уже покрыта белой изморозью и лужи вдоль всей дороги замерзли. Это было в понедельник, и я встал очень рано. Мне нужно было перед школой вернуть пану Кореку его трехколесный велосипед с прицепом.

Я добрался до трактира, поставил велосипед на место и вышел на улицу. Людей было мало, дети еще не шли в школу. Я выбирал замерзшие лужи подлиннее, хорошенько разбегался и потом скользил по всей их длине, размышляя о подошвах: права ли мама, когда говорит, что они от этого истираются? И вдруг меня окликнули. Я оглянулся и увидел Вацека и Янека. Помню, я еще подумал: откуда они взялись, холера им в бок? Что они здесь делают в такую рань? Дорога в нашу школу шла в прямо противоположном направлении. Моя мама называла этих двоих не иначе как «хулиганы» или даже «бандюги». Она запрещала мне с ними ходить, однако я ходил. Но что им здесь понадобилось ни свет ни заря? Ну ладно я, так у меня есть на то причина.

Оказалось, что у них тоже была. Но тогда я еще этого не знал.

Вацек и Янек не были моими близкими друзьями. Хотя они опережали меня на два класса, я был крупный для своего возраста и не слабее их, и поэтому они иногда приглашали меня «искать приключений». Мы ходили, к примеру, в Пражское предместье, через мост Кербедза — я мог наврать маме, что иду к бабушке, — и дрались с тамошними ребятами. Или ходили красть по мелочи из лавок. По-моему, они никогда не ходили на исповедь, потому что порой воровали такие вещи, которые я даже трогать не осмеливался. Я таскал для себя мелочи — конфеты, например, — и каждый раз, когда говорил об этом на исповеди, наш ксендз наказывал мне прочесть две молитвы вместо одной и произносил мрачным голосом, как будто из могильной ямы: «Вор кончает веревкой, сын мой…»

А иногда, когда у нас — у Вацека, Янека и меня — было хорошее настроение, мы «учили» малышей, останавливая их на улице. Отловим такого по дороге в школу — и объясняем ему, откуда берутся дети.

Вацек и Янек делали это особенно хорошо. Мама говорила, что у них просто нет совести.

Ну вот, я несся себе по замерзшей луже, и вдруг, откуда ни возьмись, выскочили из-за угла Вацек и Янек — и сразу ко мне, с гадкой такой улыбкой:

— А ты что здесь делаешь?

И начали гоготать. Потому что на самом деле они прекрасно знали о моем распорядке. Знали, что я каждый понедельник утром должен возвращать велосипед пана Корека во двор за трактиром, потому что каждое воскресенье вечером мой отчим напивается в этом трактире так, что не в состоянии решить, с какой ноги начать путь домой, с левой или с правой.

Они отсмеялись, а потом объяснили мне, что в этих местах часто появляются евреи, которые тайком выходят из гетто, чтобы выбраться из города. И если ты приметишь человека, который идет, стараясь выглядеть спокойным и равнодушным, а на деле его глаза так и бегают во все стороны, и сам он бледный и лицом похож на еврея, то нужно к нему этак вежливо подойти и сказать: «Зайдемте, пан, в подворотню, мы просто хотим у вас что-то спросить». И сразу видно, как он начинает дрожать, потому что он уже все понимает. И тогда нечего даже сомневаться, что он еврей.

На улице ты с ним говоришь вежливо, чтобы не привлечь внимания какого-нибудь прохожего: не дай бог, увидит и тоже захочет войти в долю. Но когда вы уже зашли в подворотню, там ты можешь спокойно кончить свои дела с ним, а потом уйти себе как ни в чем не бывало.

Они мне все это рассказали как самое обычное дело, и все-таки я испугался. Тогда они сказали, что не выдают этих евреев ни полиции, ни немцам. А ведь за это можно было получить хорошее вознаграждение. Нет, они их всего лишь «чистят» — забирают у них деньги, а потом дают уйти. Иногда даже оставляют немного, чтобы было на дорогу или еду купить. Зато у них, у Вацека и Янека, появляются деньги, много денег, на все что угодно. И они опять начали гоготать не переставая, и тогда кто-то наверху открыл окно и выплеснул на нас ведро воды. Вацек поднял было камень, но тут в воротах появился сторож и погрозил нам кулаком. Тогда мы немного отошли. Вацек взвесил камень в руке и посмотрел, куда бы его швырнуть. На той стороне улицы брел, к своему несчастью, пес — он и получил этот камень. И даже не заскулил — просто поджал хвост и дал деру.

Они спросили, хочу ли я к ним присоединиться. Я сказал:

— Я думаю, это грех.

— Ну так сходи к своему ксендзу и исповедуйся, — насмешливо сказал Вацек.

А Янек добавил:

— Не будь фраером. У этих евреев кроме купюр есть еще много золота и бриллиантов. И подумай, какие вещи ты сможешь купить на эти деньги. Ты что, любишь евреев?

Я видел, что они именно так и думают обо мне — что я фраер и придурок, который любит евреев.

— Но если дойдет до мамы…

— Если ты ей сам не расскажешь, как это до нее дойдет?

— Да он еще сопляк совсем, маменькин сыночек, — презрительно сказал Вацек. — Идем, брось его.

Мне было четырнадцать лет, но я выглядел на все шестнадцать и даже больше, и это их пренебрежение меня разозлило. В трактире у пана Корека многие говорили о том, какие деньги несут с собой евреи, которые бегут из гетто. Я сам слышал о нескольких поляках, которые изрядно нажились на таких делах. И потом, в самом деле, если я сам не расскажу, как они узнают, мама и отчим? Я представил себе, сколько чего смогу накупить на такие деньги. И подумал: а что?! Всего один раз! Даже если я не пойду с ними, они все равно обчистят какого-нибудь еврея. Так какая разница? И я сказал:

— Хорошо.

Янек похлопал меня по плечу, и мы пошли искать евреев. И сразу увидели одного — он и правда шел так, как будто куда-то спешил, и действительно был бледным. И хотя такие встречались и среди наших, но у этого глаза бегали во все стороны, даром что он старался не поворачивать голову. Мы затолкали его в ворота одного дома и сразу же сказали:

— Жид, давай деньги!

Он начал умолять. Если мы заберем у него деньги, ему останется только пойти и сдаться немцам. Потому что он не сможет укрыться. И у него не будет на еду. У меня немного болело за него сердце. Но ребята предупредили:

— Из твоей доли.

А потом Вацек сказал еврею:

— Будь доволен, что мы не ищем у тебя бриллиантов в швах и золотых монет, которые ты наверняка зашил в свои трусы.

Это был большой сверток денег. И они уступили мне, оставив ему немного тоже, и даже не за мой счет. А потом мы его отпустили. И всю дорогу в школу я думал о том, что теперь смогу купить себе все, что мне захочется, ничего не прося у отчима. А еще я гадал, что они оба, Вацек и Янек, делают со своими деньгами такое, что они так гоготали? Наверно, что-нибудь грязное. Уж очень странно они смеялись.

Весь день в школе моя голова была занята только планами предстоящих покупок, я то и дело щупал свой кошелек и улыбался про себя. Но уже с самого начала в мои мысли нет-нет да и прокрадывалось бледное лицо этого еврея и его глаза. И с каждым разом мне было все труднее прогнать от себя этот образ.

В общем, диктант я провалил. А по дороге домой не посмел ничего себе купить. У меня вдруг появилось ощущение, что эти деньги жгут мне карман. Я не осмеливался засунуть туда руку и потрогать. Я думал: «Завтра, когда попривыкну…»

И вдруг я понял, что совершил недопустимый поступок.

В тот вечер мама пришла ко мне в комнату с той книгой, которую в последние дни читала мне перед сном. Не то чтобы я сам не мог, просто мне не нравилось читать. Но я очень любил слушать ее чтение. Кажется, тогда это была книга Виктора Гюго «Отверженные». Засыпая, я все думал об этой книге и забыл вынуть деньги из кармана штанов.

Наутро, когда я проснулся, события вчерашнего дня уже поблекли в моей памяти. Только радость от денег оставалась. Я спрыгнул с кровати, предвкушая большой день. И вдруг я увидел, что мама уже взялась чистить мои штаны. Она делала это каждое утро, чтобы я не ходил в школу в грязном. Кровь разом отхлынула от моего лица.

— Что это за деньги, Мариан?

Я сделал вид, будто ничего такого не стряслось. Я всегда был дока по части притворства, но никогда раньше не пользовался этой своей способностью, чтобы обманывать маму. Только в школе или с отчимом. Я терпеть не мог ее обманывать. Много позже, когда ей было уже восемьдесят три и она очень болела, я поневоле скрывал от нее прогнозы врачей. Конечно, это совсем другое, но мне и тогда было так же тяжело ее обманывать, как и в детстве. Она всегда узнавала правду. Когда у нее возникало подозрение, она брала мое лицо в ладони и заглядывала мне в глаза, и вот так, не сердясь, а только огорчаясь, узнавала все.

Я наклонился, как будто для того, чтоб завязать шнурки от ботинок, и сказал как бы между прочим, что нашел эти деньги на улице. Просто вчера забыл ей рассказать. Понятия не имею, чьи они. Может, какой-то контрабандист потерял, потому что такая большая пачка…

Мама промолчала, и я решил, что все обошлось. И попытался смириться с мыслью, что уже не смогу купить себе все те вещи, которые хотел. Потому что теперь мне придется отдать ей и отчиму большую часть этих денег.

Но молчание мамы было затишьем перед бурей.

Вдруг она сказала:

— Я нашла записку среди купюр.

И показала мне клочок бумаги. Там было написано: «Пусть пан подержит это в квартире до завтрашнего утра. Я приду забрать и уплачу. Крупник».

По сей день, когда я чувствую, что приближается удар, я представляю себе, что все в порядке, и начинаю спокойно — действительно спокойно — думать о какой-нибудь интересной, смешной или странной мелочи, о которой нелепо думать в такой ситуации. Помню, например, как во время вторжения русской армии в Чехословакию в 1968 году — я поехал туда как журналист — один из русских солдат, рассвирепев, направил на меня автомат. Мне помнится, что в эту минуту я почему-то подумал: «Какой он все-таки болван, этот солдатик, — застегнул гимнастерку, а одну пуговицу пропустил. Видно, спешил, когда подняли строиться. Еще отхватит за это наряд вне очереди…»

Он не выстрелил.

И тогда вот так же: когда мама смотрела на меня, в моей голове почему-то крутилось одно-единственное слово — «Крупник». Имя, которым была подписана записка. Я уже поднял было лицо, оторвав взгляд от шнурков, чтобы сказать ей об этом. Но вместо этого произнес:

— Ну и что. Может, он и не контрабандист. Может, он просто от кого-то бежал или прятался. Что-нибудь в этом роде. Может, даже человек из подполья…

— А может, даже еврей? — сказала мама.

— Может, и так, — ответил я не моргнув глазом.

— Знаешь, — сказала мама, — я встретила в лавке маму Вацека. Я всегда тебе говорила держаться от него подальше. От него и его дружка. Это пара бандюг. Когда я увидела у тебя эту пачку, еще до того как нашла записку, я сразу вспомнила, что она мне рассказала.

Я положил школьный ранец на пол. В моей чашке еще оставалось немного чая. Я вернулся к столу, взял чашку и допил. Чай уже остыл и, может быть, поэтому показался мне слишком сладким. Мне почему-то вдруг захотелось спросить маму, когда сладость чувствуется больше, — когда чай холодный или когда горячий?

Но мама продолжала:

— Мать Вацека рассказала, что несколько месяцев назад у него начали появляться большие деньги. Он покупает разные вещи и ей тоже каждый раз дает солидную сумму. Вацек говорит, что работает на рынке. Она сказала, что с тех пор как немцы забрали ее мужа, им очень тяжело живется, постоянно не хватает денег, поэтому она не задавала сыну лишних вопросов. Для нее главное, чтобы у малышей была еда. Но недавно она встретила мать Янека и рассказала ей о деньгах, которые ее Вацек зарабатывает на рынке, а мать Янека рассмеялась ей в лицо и сказала, что это они обчищают евреев.

— Это еще не значит… — начал я, но мама не дала мне закончить.

Она вдруг встала надо мной — я уже был выше ее ростом, но в это время сидел — и сказала таким голосом, которого я у нее никогда не слышал:

— Вы обчистили еврея, Мариан? Я хочу знать правду!

Я сразу понял, что Янек все равно не колеблясь донесет на меня. Он всегда был специалистом по доносам. И в школе тоже. Поэтому я рассказал ей все.

Когда я кончил свой рассказ, мама была бледна как смерть. Я ничего не сказал в свое оправдание — да и что я мог сказать?! Что они бы все равно его ограбили, со мной или без меня? Поэтому я просто рассказал ей все в точности как было. Что мы не выдали этого еврея ни немцам, ни полиции, и не искали у него бриллиантов в швах, и не требовали от него золотых монет, которые он наверняка зашил в трусах.

— Кто научил тебя всем этим глупостям?

— Это не глупости! — обиделся я. — Это то, что делают евреи, когда бегут из гетто. Так мне сказали Вацек и Янек.

— И скольких евреев ты ограбил?

— Только одного… Только этого… — сказал я.

Я думал, она будет кричать на меня. Я не привык к этому, но был готов. Я не допускал, что она попросит отчима отлупить меня, но был готов и к этому. Я был готов ко всему, только не к тому, что произошло. Потому что она просто села на пол и заплакала. Я еще подумал тогда: почему она села на пол? Но и сегодня, по прошествии всех этих лет, рассказывая эту историю, — а я это делаю впервые в жизни, — я чувствую, что сам вот-вот заплачу.

Она плакала так горько, как плачут, когда случается что-то страшное, какая-то очень большая потеря.

Я пробовал поднять ее — лишь бы она прекратила рыдать, сидя на полу. Поднять ее было не так уж тяжело, но она изо всех сил отталкивала мои руки, и это напугало меня еще больше. В конце концов мне все-таки удалось посадить ее на диван, но она продолжала плакать.

Я все время говорил ей: «Мама… мама…» — сам не сознавая, что говорю. Я думаю, что услышал свои слова только после того, как уже усадил ее, между одним взрывом рыданий и другим.

И вдруг она как-то разом успокоилась.

— Ведь сам Иисус был евреем, — тихо сказала она. — И святая Дева Мария была еврейкой. И Иоанн Креститель был евреем. Все они были евреи. Ведь это написано в святых книгах.

Я был потрясен. Я никогда не думал об этих вещах в таком плане. И тогда она сказала мне:

— И что, по-твоему, этот еврей будет теперь делать без денег? Как он сможет спастись? Ты же вынес ему смертный приговор! Твой отец пожертвовал жизнью ради равенства людей, а ты, Мариан… Ну как бы ты сейчас мог посмотреть ему в глаза? И как ты будешь стоять перед ним, когда вы встретитесь на суде Всевышнего?

Она замолчала. Я хотел было что-нибудь ответить, но не нашел слов. Я ощущал какую-то горечь во рту — так бывает, когда хотят оправдаться, что-то объяснить — и не могут. Потому что все было бы ложью или полуправдой. Как будто у тебя во рту какая-то словесная каша, которую ты пытаешься выплеснуть наружу, заранее зная, что эти слова не найдут понимания. Я чувствовал себя настолько виноватым, что мне хотелось спрятаться куда-нибудь, где меня никто не сможет найти. Как во сне, который я иногда вижу, будто я стою голый на людной улице.

Мама вдруг встала, схватила со стола эту пачку денег и швырнула к моим ногам:

— Вот тебе твой заработок, Иуда Искариот!

Я невольно перекрестился. Ведь я действительно был как Иуда Искариот, выдавший Иисуса за тридцать сребренников.

Помню, что у меня мелькнуло желание возразить маме, сказать, что Иисус не был евреем, поскольку его крестили. Но я тут же подумал, что если бы в Гефсиманском саду были немцы, Иисусу это бы не помогло. Им было бы достаточно того, что его бабушка была еврейкой.

Мама сунула мне в руки школьный ранец и подтолкнула к двери.

— Иди, — сказала она, — иди уже. Я не могу на тебя смотреть.

И тут я заплакал. Я думаю, мама давно не видела меня плачущим, потому что она подошла и прижала меня к себе. Я с силой обнял ее и сказал, что каюсь и сейчас же пойду искать какого-нибудь убежавшего из гетто еврея и отдам ему все эти деньги. Она испугалась и сказала, что сама позаботится, чтобы деньги попали в правильные руки. А потом отодвинулась и долго-долго смотрела на меня, как будто видела в первый раз. И наконец сказала как-то неуверенно:

— Может, мне все-таки следовало рассказать ему все в тринадцать лет, как я обещала… — Она снова посмотрела на меня, словно измеряя мой рост, и повторила: — Может быть, пришло время?

И рассказала.

А потом я отправился в школу. Но мои ноги понесли меня прямо в костел. Мне совершенно необходимо было помолиться. Мой мир рухнул. Я не хотел этому верить. Нет, этого не может быть. Но ведь мама не могла выдумать такое! Я всегда верил ей. Она никогда меня не обманывала. В ней была высокая честность, которая вызывала уважение, и я думаю, что никто из друзей никогда не подозревал ее во лжи. Но ведь при всем том она меня обманула — или, по меньшей мере, не рассказала мне раньше всю правду о моем отце…

Я стоял и молился. Механически, заставляя себя. Но не мог перестать, потому что все время пытался этой молитвой проверить — не изменился ли я? Не на ощупь проверить, а ощутить изнутри: тот ли я еще Мариан, которым был совсем недавно — до того, как мне стала известна эта правда о себе? Или я уже начал меняться и вот-вот превращусь в кого-то другого?

А потом я уже не молился, а просто смотрел на распятого Христа над алтарем и все думал, могли бы мы — я, Вацек и Янек — принять лицо Христа за лицо еврея? И тогда я заговорил с отцом. Этот разговор отличался от всех прежних, которые я вел с ним раньше. Я не всегда говорил с ним, когда был в костеле. И очень редко говорил с ним просто так, даже когда шел по улице.

Из-за сильного холода у меня стучали зубы. Я все пытался сообразить, открыты ли уже ворота школы. Потом наконец поднялся с колен и сел на скамью. Почему-то все это время мне казалось, что я в костеле один. И вдруг я увидел, что тут есть еще какой-то человек. Наверно, вошел так, что я не заметил. А может, уже давно был здесь и молился, как я. Во всяком случае, я увидел краем глаза, что он крестится. И что-то в движении его руки мне почудилось странным. Но я не сразу понял, что именно. И только потом, уже выйдя на улицу, сообразил, что это было. Мы, католики, всегда крестимся справа налево. А этот человек крестился наоборот!

Без названия

Глава 3. Отец

Вот что рассказала мне мама о моем отце. Его родители были люди того же толка, что те евреи, которых я видел в детстве на улице Налевки. Его отец одевался в черное и носил бороду и пейсы. Мама видела его всего один раз, когда они случайно встретились на улице. А мать отца моя мама впервые увидела только после его смерти. Она объяснила мне, что родители отца его прокляли и отпевали как покойника, потому что он женился на «гойке», то есть нееврейке. Они разорвали на себе одежды и сидели семь дней траура, «шиву».

После ее рассказа я долгие недели пытался нарисовать в своем воображении новый облик отца. Ну, не совсем новый. Мамины описания прежних лет: его лицо, его приметы — они всё еще стояли передо мной; рост, цвет глаз или волос — все это, конечно, не изменилось. Но теперь мне нужно было все это увидеть на новом фоне, можно сказать — в новых декорациях, которые осветили его образ совершенно особым светом.

Не то чтобы я думал о нем днем и ночью. Я продолжал жить, как все ребята моего возраста: футбол, девочки, драки в Пражском предместье, школа. Работа с Антоном. Но время от времени, вечером в кровати или днем в костеле, я возвращался к размышлениям об отце и мысленно говорил с кем-то, чье лицо рисовалось в моем воображении. Основные черты этого человека были, конечно, близки к маминым описаниям, которые я помнил наизусть. Но я уже не мог думать о нем как о Брониславе Яворском. Ведь в действительности его звали Хаим Розенцвейг. Свое польское имя он получил в подпольной ячейке польской Компартии, вместе с чужим удостоверением личности и фальшивым свидетельством о рождении. Это было задолго до его знакомства с мамой. Уже тогда его разыскивала полиция.

И вот что странно: чем дольше я думал о нем, тем больше он менялся в моем воображении. И хотя я не пытался изменить его образ, он постепенно обрел совершенно новое лицо. Очень, очень похожее на то, которое рисовалось мне раньше, но — другое. Не совсем уж явно еврейское лицо — я знал, что вживую никогда бы не заподозрил в нем еврея, как не подозревали и его товарищи по партии. И тем не менее что-то в выражении этого лица изменилось. И изменилось — как я думаю сегодня, — пожалуй, даже к лучшему. Теперь, когда я знал о его прошлом, в выражении лица этого подпольного героя польской Компартии (которую я, кстати сказать, ненавидел тогда вне всякой связи с моим отцом) прибавилось что-то мягкое. Что-то по-человечески теплое появилось в прежде холодных глазах и жестком лице преданного коммуниста, который выстоял на допросах полиции в тюрьме Павяк и был там убит при попытке к бегству. Прежде, под влиянием маминых описаний, он представлялся мне кем-то вроде героя рисованных комиксов. Из тех могучих и непобедимых героев, у которых на картинке вылетает изо рта пузырь с написанными на нем воинственными призывами. Но тайна, которую открыла мне мама, сделала его в моем воображении — я тогда не думал об этом, но сегодня сказал бы именно так, — куда менее ходульным и куда более живым. Человеком из плоти и крови. Не литературным героем, а реальным человеком, который на самом деле когда-то жил, только очень давно, в отдаленном прошлом. В воображении взрослеющего юноши его детство всегда рисуется как что-то очень отдаленное и давно прошедшее.

Пересматривая и меняя для себя лицо и весь образ отца, я неизбежно должен был одновременно переписать и его биографию. Мысленно изменить его детство. Я уже тогда был достаточно честен с собой и поэтому сумел представить его похожим на знакомых мне детей с Налевок — бледных ребятишек с пейсами в черных шляпах или ермолках на голове, которые всегда казались мне забитыми и несчастными. Мне случалось видеть их, когда мы с мамой бывали в Налевках, еще до войны — она ходила туда купить что-нибудь подешевле. Но, представляя себе этого несчастного жалкого ребенка, моего будущего отца, я все время утешал себя мыслью, что когда он вырастет и повзрослеет, то в конце концов станет тем человеком, которого полюбит моя мама. А потом он станет моим отцом и под конец действительно отдаст жизнь за свои глубочайшие убеждения.

Хотя в ту пору, как я уже сказал, я ненавидел коммунистов, но все же сумел понять, что отец принес жизнь на алтарь своей веры в революцию, которая принесет избавление всем рабочим, всем беднякам — и всем евреям.

Мама рассказывала мне, что фамилия, присвоенная отцом, — Яворский — на самом деле принадлежала какой- то польской дворянской семье, которая разорилась еще в начале прошлого века, так что некоторые из ее поздних представителей стали простыми крестьянами. Как я понял позже, эта часть ее рассказов в точности соответствовала истине.

Она рассказывала также, что мне было четыре года, когда мой отец умер в тюрьме — точнее, когда его там убили. А потом в нашем доме был пожар, и у нас от прошлого ничего не осталось. Две или три фотографии отца тоже сгорели. Мама буквально в последний момент схватила меня и вытащила наружу. С того дня у нее на ноге остался след ожога. Этот рассказ о пожаре тоже был подлинным. Как и смерть отца в тюрьме. Но пойти на его могилу и зажечь на ней свечи в день поминовения мы не могли. Мама сказала, что тюремщики отдали тело отца студентам — так сказать, «на благо науки». В те времена студентам-медикам трудно было раздобыть трупы для своих анатомических занятий, и они платили взятки всем, кто доставлял им такой труп.

В детстве я очень страдал от того, что у моего отца нет могилы. Мало того что я сирота, мало того что я живу с отчимом, — так я не могу даже поплакать на могиле отца! Ребята из класса часто спрашивали меня, где похоронен мой отец. Я давал разные ответы. Помню, когда я был совсем маленьким, то говорил, что отец похоронен в могиле Неизвестного солдата и поэтому я всегда должен присутствовать там при смене караула. И я действительно то и дело ходил смотреть на эту церемонию. А иногда мне снилось, что я прихожу на старое, заброшенное кладбище, совершенно незнакомое, совсем не то, что возле нашего костела. И вдруг я вижу, что на одной из могил горят поминальные свечи. Я подхожу все ближе и ближе и различаю там надпись — имя и дату. Но чем больше я пытаюсь прочесть это имя, тем сильнее оно размывается, так что под конец я уже вообще ничего не вижу. Только свечи ярко горят в темноте.

Когда отца убили, мама пошла на улицу Налевки, дом десять, где жили его родители, и встретила там мать отца — мою бабушку, в сущности. Дедушка, отец отца, к тому времени уже умер. Мама рассказала ей, что отца уже нет в живых и что ей не отдали его тело. И они обе обнялись и так, обнявшись, плакали. Однажды я спросил маму, как они с отцом находили общий язык, когда говорили о религии. Я уже тогда знал, что, по мнению коммунистов, религия — это опиум для народа. Мама объяснила, что в этих вопросах они пришли к компромиссу. А мне она сказала, что, по ее мнению, всем коммунистам придется со временем примириться с религией.

Каждый раз убеждаясь, что очередной мамин рассказ об отце совершенно правдив, я вздыхал с облегчением, как будто это возвращало к жизни еще какую-то отцовскую частичку. Мне все время казалось, что я должен любой ценой вернуть его к жизни целиком, и поэтому я радовался каждой детали в его истории, которую не придется менять, каждому клочку, который не придется потом заменять другим.

Например, историю их встречи.

Они встретились на демонстрации Первого мая. Из-за драки. На этих демонстрациях всегда бывали драки. Помню, до войны мама даже запирала меня дома перед Первым мая и не разрешала выходить на улицу. И не уставала рассказывать, как в тот день Первого мая отец вытащил ее из толпы людей, дравшихся палками и железными прутьями, и как полицейские делали вид, будто стараются разнимать дерущихся, а на самом деле били только левых.

Еще она рассказывала о разговорах, которые они вели тогда в своей подпольной ячейке. Их было пятеро — две девушки и три парня. И когда отца арестовали, он выдержал пытки, но не выдал остальных четырех.

Иногда, лежа вечером в кровати, я думаю о том, как пытали заключенных в Павяке. Не в гестапо. И не немцы, а наши, польские следователи. Я пытался представить себе разные пытки и думал: сумел бы я их выдержать? Когда я размышлял об этом, мне казалось, что я бы смог. Я бы кричал до тех пор, пока просто не потерял бы сознание от крика. Убивал бы себя криком. Но днем, когда я случайно ударялся ногтем, пальцем, ногой и чуть не вопил от боли, я вспоминал свои мысли о пытках — и тогда мне уже не казалось, что это можно выдержать.

И тогда я думал о своем отце, и меня била дрожь. Мама говорила, что в их подпольной ячейке вечно шли споры, иногда глубоко за полночь, и ее родители очень беспокоились, что она возвращается домой так поздно. Члены ячейки говорили друг другу не «пани» или «пан», а «товарищ». А спорили они о целях коммунизма. И о том, допустимо ли ради достижения этих целей убивать людей. Оправдывает ли цель средства? Мама считала, что нет. И тогда ее исключили из ячейки, потому что она ни за что не хотела отказаться от своих принципов. А кроме того, она не соглашалась отречься от религии. Но отец не перестал из-за этого ее любить, хотя в ячейке на него очень сердились. А потом отец поехал в Россию. Он хотел увидеть своими глазами, как там строится коммунизм. Вернувшись, он сказал, что не все там идеально. Но, несмотря на это, он остался в партии и продолжал ходить на демонстрации.

После этой поездки они поженились. Гражданским браком, а не в костеле, потому что отец не верил ксендзам. Но он никогда не говорил, что не верит в Бога. Мама клялась, что не говорил. И я уже тогда понял, что еврейский Бог — все равно что наш, если не считать, конечно, Иисуса и Деву Марию. Мама объяснила мне: отец всегда считал, что всякая церковь — это просто орудие власти, а все служители веры — что ксендзы, что раввины — просто наживаются на вере людей. Меня уже тогда подкупил тот факт, что отец верил в возможность исправить мир и что у него нашлось достаточно смелости не только верить и говорить, но и подняться и делать. Наверно, он верил, что если не будет классов, не будет богатых и бедных, аристократов и простых людей, евреев и христиан, и если все народы сольются воедино, то не будет никакой разницы также между ним и мамой. Я так считаю, потому что мне как-то не верится, что он совсем не задумывался об этой разнице между ними. Даже если на словах и утверждал, что это не имеет никакого значения.

Но мама говорила, что он отказался венчаться с ней в костеле совсем не потому, что был евреем. Никто и не знал, что он еврей. Просто он не принимал религиозные обряды. И поэтому они поехали за границу, в Бреслау, нынешний Вроцлав, где тогда можно было заключить гражданский брак. И тогда его родители прокляли отца, а родители мамы отказались от нее. Они не знали, что он еврей, просто гражданский брак в их глазах не был браком вообще, так что, по их понятиям, мама жила с отцом в грехе. Моя бабушка, мамина мама, уже после того, как я был принят в их семье, еще долгое время, когда сердилась, называла меня «байстрюком».

Мама все-таки окрестила меня. Она боялась, что отец не позволит, и потому пошла в костел тайком, без его ведома. Но потом все-таки рассказала ему, и он совсем не сердился. Напротив, он засмеялся и сказал, что и сам бы мог меня окрестить вместо ксендза — водичкой из-под крана.

Отца арестовали в 1933 году. Его увехти в Павяк, и он сидел там три месяца, до самой своей смерти. У мамы сохранился обрывок старой газеты, где сообщалось, что некий коммунист якобы пытался бежать из тюрьмы и был убит «при попытке к бегству».

Без названия

Глава 4. Антон

Знает ли Антон, что я наполовину еврей? И если да, то почему же он тем не менее так хочет меня усыновить? Наверно, все-таки не знает, думал я с надеждой. Иначе это было бы выше моего разумения. Ведь после немцев Антон больше всего ненавидел евреев. И сразу же за ними — коммунистов. Впрочем, иногда он их менял местами — сначала коммунистов, потом евреев. И именно он растил мальчика, чей отец был одновременно и тем и другим? Нет, это невозможно!

После того как мама рассказала мне об отце, я первые часы был целиком занят собой, своим вопросом вопросов: кто я сейчас, если мой отец вдруг оказался евреем? И поэтому я даже не вспоминал об Антоне. О его месте во всей этой истории я начал думать лишь в школе. И сразу же испытал очередное потрясение. До самого конца занятий я уже не мог думать ни о чем другом, кроме одного — знает Антон об отце или не знает? Я пытался вспомнить, рассказывала ли мама что-нибудь такое, из чего можно было бы сделать тот или иной вывод. Может быть, она все-таки не рассказала ему? Разве не достаточно с него, что мой отец был коммунистом? Нет, не может быть, чтобы Антон знал! Он не женился бы на гражданской жене еврея и вдобавок еще и коммуниста. Это казалось мне невозможным, и я всем сердцем надеялся, что я прав. Но потом я припомнил всю честность и искренность мамы, и во мне вспыхнули страшные опасения. Может быть, он действительно до сих пор не знал, но теперь, после этой истории с еврейскими деньгами, она ему расскажет?! И я тотчас начал сочинять в уме какое-нибудь магическое заклинание, которое убедило бы маму ничего Антону не рассказывать. И тогда мне пришла в голову новая возможность: пусть даже он знает, но если мама не расскажет ему, что я тоже знаю, у нас все останется по-прежнему, как будто ничего не произошло.

Я постарался прийти домой пораньше и стал с нетерпением ждать маму, моля Бога, чтобы она пришла до Антона. И как только она появилась, я сразу же ее спросил.

Антон знал.

И тогда я стал просить маму, буквально умолять ее, чтобы она больше ничего ему не рассказывала. И не из-за денег. Как раз это мне казалось наименее существенным. Насчет денег я рассуждал просто: если Антон узнает об их существовании, он не позволит маме отдать их нуждающемуся еврею. И может быть, даже накажет меня за всю эту историю. Нет, я уговаривал маму не ради денег, а ради того, чтобы с его стороны в нашей семье все оставалось так, как было до вчерашнего дня. Достаточно того, что Антон знает об отце и что это заставляет меня самого изменить отношение к нему.

Я говорил и говорил. Мама долго молчала. Но потом наконец согласилась.

И теперь у меня возникла тяжелая проблема: мне на самом деле нужно было изменить отношение к Антону. Я уже не мог ненавидеть его, как раньше. Более того — я не мог его, как раньше, презирать и чувствовать свое превосходство над ним.

До этого я действительно его ненавидел — ив основном из-за мамы. Но по-настоящему я стал ненавидеть Антона, когда узнал, чем они с мамой занимаются по ночам. Об этом позаботился парень из нашего двора, сын наших соседей. Он был на несколько лет старше меня, и он объяснил мне все в деталях. Помню, мы стояли в темноте на лестничной площадке и умолкали каждый раз, когда кто- нибудь проходил мимо. Пока не вышла его мама, которой соседи донесли, что мы с ее сыном что-то там «варим» под лестницей, а может, и курим тайком.

По сей день у меня стоит перед глазами довольная ухмылка, которая расплылась на его лице, когда он увидел мои потрясение, обиду и недоверие. Он был большой, а я был маленький. И он снова и снова сообщал мне свою гнусную «правду»: твой отец вставляет… знаешь что? В эту минуту я думал, что он самый большой грешник в мире и что еще миг — и с неба ударит молния и убьет его на месте.

Но ничего такого не произошло. И тогда я начал спорить. Я сказал, что этого не может быть, потому что это грех. Он ответил, что я прав, это действительно грех, он так и называется «первородный грех». Но это единственный способ сделать детей. А потом согрешившие идут и исповедуются, и ксендз говорит им, сколько молитв нужно произнести, чтобы искупить этот грех. Тогда я пылко воскликнул, что кто угодно, только не моя мама. Они с Антоном не делают ничего подобного. Факт, ведь у них нет детей.

Но мне ничего не помогло. Потому что до того, как он объяснил мне «правду», я не обращал внимания на эту сторону жизни. Наверно, наигравшись в футбол или набегавшись по улицам, я засыпал сразу же, едва касался головой подушки. Но теперь, когда он мне рассказал, я начал прислушиваться. И после того как один раз услышал все, начал затыкать себе уши подушкой, едва только слышал, что «это» начинается.

А через какое-то время я уже сам, вместе с Вацеком и Янеком, вбивал эту правду в уши малышей. Точно в том виде, в каком сам ее получил.

И ненавидел Антона.

Однажды я увидел, как он бреет маме ноги своей опасной бритвой. Мама смертельно боялась орудовать этой бритвой. По правде говоря, я тоже. Кажется, тогда уже изобрели безопасную бритву, но Антон презирал такие игрушки. Я вошел вечером в душевую, когда они думали, что я уже сплю, и увидел, как он это делает.

А теперь я вдруг не мог заставить себя ненавидеть его всей душой, как прежде, потому что теперь я знал, что все это время ему было известно, что мой отец еврей. Этот факт поставил меня в тяжелейшее положение. И мне кажется, что именно с него в моей жизни начался важный поворот. Я начал применять свои мозги.

До тех пор мне доставляло большое удовольствие думать об Антоне как об этаком «примитиве» — мусорщике из рода потомственных мусорщиков. Ведь в его семье и вправду уже несколько поколений мужчин занимались сбором мусора. Я понимаю, эту работу тоже кто-то должен делать. Но мне нравилось презирать его за это и вообще за все, что я способен был в нем увидеть. Например, за его имя. Я любил имя моей мамы — Анеля-Барбара, урожденная Реймонт. Кстати, мой дедушка со стороны мамы на самом деле был родственником этого известного польского писателя. И я не выносил фамилию Антона, которая приклеилась к маме после их брака. Помню, меня всякий раз передергивало, когда какая-нибудь соседка или кто-нибудь в лавке обращался к моей маме со словами: «Пани Скорупа». И меня всегда обижало, что она не сохранила имя моего отца. Могла бы называться Яворская-Скорупа, если уж на то пошло. Или даже Реймонт-Яворская-Скорупа, если бы захотела.

Мама называла Антона по имени. Но когда она хотела его подразнить, то говорила «Скорупа» или даже «пан Скорупа». И тогда он сердился и называл ее «пани Реймонт», произнося это с такой интонацией, словно хотел сказать: «Вы только посмотрите на эту благородную цацу».

И ко всему этому он и впрямь был человек простой, даже невежественный — с трудом окончил четыре класса начальной школы и не читал книг. И тем не менее моя мама вышла за него замуж, и этого я никогда не мог понять. Мне тогда было уже пять лет. И я помню, как я шел с ними на венчание в костел.

Долгое время я отказывался называть его по имени. Я обращался к нему «пан Антон». Я часто прислушивался к тому, о чем они говорят в своей комнате, и не раз слышал, как он пытается убедить маму, чтобы она повлияла на меня в этом вопросе. Вначале он настойчиво требовал, чтобы она приказала мне называть его «отцом». Потом перестал упоминать это слово и заговорил об усыновлении. Но тогда я уже был постарше, и когда мама попыталась заговорить со мной об этом, я на три дня убежал из дома к дедушке и бабушке. Я все время думал, что, если бы отец узнал обо всем этом, он перевернулся бы в могиле. В конце концов Антон отступился, и я лишь иногда слышал, как он говорит маме, что это позор: он растит меня с пятилетнего возраста, а я обращаюсь к нему как к чужому. Ему стыдно перед друзьями и соседями, а также перед учителями в моем классе. Неужели он это заслужил?! И тем не менее я продолжал обращаться к нему «пан Антон» или же старался обратиться так, чтобы вообще не назвать его имя.

Когда я был моложе, еще до войны, я вдобавок дерзил ему и обзывал разными обидными прозвищами вроде «вонючки» — из-за его работы в туннелях канализации. Это продолжалось до тех пор, пока он не отлупил меня как следует и я ушел от него — стыдно признаться — с красным задом. Мама тогда очень на него рассердилась. Она никогда не поднимала на меня руку. И я помню, как он ответил ей, что если бы он был моим настоящим отцом, то отхлестал бы меня ремнем и вообще воспитывал бы меня как следует. Так, как воспитывали его. И что, разве из него получился такой уж плохой человек?! Но мама все равно запретила ему меня лупить, что бы я ни натворил, а в обмен обещала, что я больше никогда не буду его дразнить.

А потом она провела со мной долгую воспитательную беседу. Она взяла меня на прогулку по берегу Вислы. Это было одно из любимых моих удовольствий — ходить с ней в лунные ночи вдоль берега реки. Мы обычно шли очень медленно, и я держал ее за руку, а если дело было зимой, она надевала старую меховую шубу, которую я любил гладить, и так мы шли, и снег скрипел под нашими ногами. И все вокруг было серебряным, точно в заколдованном лесу.

В этот раз мама рассказала мне, как случилось, что она вышла замуж за Антона.

Она познакомилась с ним, когда отца арестовали. Она приходила к тюрьме в надежде его увидеть, а Антон тогда торговал там мороженым, разнося его в большом ящике, висевшем на плече. В летние дни, в часы, свободные от работы, он таким образом подрабатывал пару-другую злотых в придачу к той зарплате, которую получал от муниципалитета за работу в канализации. И когда мама сидела на тротуаре напротив тюрьмы, он неизменно подходил к ней, давал ей бесплатно мороженое и всячески пытался утешить. Возможно, я не объективен, но и по оставшимся фотографиям можно увидеть, какой она была красивой. И не просто красивой — она вызывала у людей доверие и теплые чувства. И даже когда ему стало известно, что ее муж коммунист, а потом — что он еще и еврей и что она растит незаконного сына, Антон не оставил ее. А ведь остальные от нее отступились. Причем именно из-за того, что она прижила сына в грехе. О том, что отец еврей, не знал никто, кроме Антона. Но в те времена большинство людей у нас были религиозными и не могли простить, что она не венчалась в костеле. По их мнению, она жила в грехе. Другие времена, другие взгляды…

А вот когда мама вышла за Антона, они ей сразу все простили. И я помню, что именно тогда я познакомился со своими дедушкой и бабушкой с маминой стороны и со всей ее семьей. Они все пришли в костел на венчание. Я был очень взволнован, потому что у всех моих тогдашних друзей были дедушки и бабушки, хотя бы в единичном наборе, а также всевозможные дяди и тети, а у меня до того дня не было ни единого родственника.

На этой прогулке вдоль Вислы я обещал маме больше никогда не задираться с Антоном. И выполнил это обещание. Но по ночам, в кровати, я мысленно — а иногда и шепотом — повторял все те прозвища, которыми наделял отчима. А потом ходил к нашему ксендзу исповедоваться в этом. Пусть хоть ксендз знает, что я думаю о своем отчиме. И ксендз всегда наказывал мне прочесть в искупление несколько молитв подряд. Но для меня это не было наказанием. Я и сам любил молиться перед сном. Наверно, боялся ночных духов…

И все же иногда мне приходилось обращаться к Антону по имени. Иначе я бы не мог ничего от него получить. И вот каждый раз, когда я просил у него пару грошей или еще что-нибудь, я переступал через свой гонор и называл его «Антон». Он расплывался в улыбке, а я еще больше его ненавидел. Но у меня не было выхода — все семейные деньги находились у него. И если я хотел купить себе пару конфет или что-нибудь другое, то вынужден был обращаться к нему, потому что мама наотрез отказывалась говорить от моего имени.

Была еще одна ситуация, в которой мне приходилось обращаться к нему по имени, — когда он был пьян. В этом состоянии он вообще не понимал, что с ним происходит. У него было соглашение с мамой, что каждый воскресный вечер он может пойти в трактир и выпить от души. И я должен признать, что он выполнял это соглашение. Он, конечно, заглядывал в трактир и в будние дни, возвращаясь оттуда со слабым запахом водки, но в будние дни он никогда не напивался. В воскресенье с утра мы, как и все добрые поляки, шли в костел. Антон надевал парадный костюм, купленный за гроши у евреев в гетто, я надевал свой праздничный костюм, тоже купленный у евреев, а мама надевала одно из новых красивых платьев, которые он ей приносил, каждый раз клянясь, что это не еврейское. Но тут он врал. И я думаю, что мама тоже знала, что он врет. Потому что еврейскую одежду она решительно отказывалась надевать. Я думаю, из жалости. Может быть, ей представлялась в эту минуту та женщина из гетто, что еще недавно носила это платье, а теперь мертва. И поэтому Антон всякий раз клялся ей, что купил это платье в комиссионном магазине. А мама выглядела в этих платьях такой красивой, что ей хотелось ему верить.

Из костела мы шли обедать к дедушке и бабушке на Мостовую. И только после того, как мы возвращались оттуда, наш «примитив», как я его называл в ту пору, переодевался — ему было жаль портить нарядный костюм — и шел в трактир пана Корека. И если он не возвращался до комендантского часа, мама посылала меня привести его оттуда. С тех пор как в Варшаве был объявлен ночной комендантский час, это стало моей обязанностью. Каждый воскресный вечер, едва лишь темнело, мама начинала шагать по квартире, не находя себе места, и все время проверяла часы. Мне запрещалось покидать дом — на тот случай, если ему понадобится моя помощь. И если Антон не возвращался вовремя сам, я отправлялся за ним в трактир. Кстати говоря, мне и самому нравилось приходить туда в воскресенье вечером. Все выглядело совсем не так, как в будни. Что там происходит в будни, я хорошо знал, потому что подрабатывал у пана Корека — иногда официантом, иногда мойщиком посуды. Но я никогда не работал у него в воскресенье. На это мама не соглашалась. И не только из-за пьяных, но и из-за праздника.

Когда я приходил забирать отчима, он иногда еще понимал, что я говорю, и мне удавалось — правда, с помощью пана Корека — вытащить его наружу. Пан Корек знал мою маму еще до войны, даже до того, как она вышла замуж за Антона, и он всегда приходил мне на помощь. Все дальнейшее зависело от того, удавалось ли мне удержать отчима, чтобы он не упал на улице, и направить его именно в сторону дома, потому что он непременно норовил свернуть в другие улицы, в другие дома и во все двери, которые перед собой видел — или думал, что видит. И я должен был удерживать его, чтобы он не рухнул в какую-нибудь открытую дверь или же не раскровянил себе лицо, ударившись о стену там, где открытая дверь ему привиделась.

Но настоящая беда случалась в те вечера, когда я приходил забрать его, а он уже лежал под столом. В таких случаях пан Корек давал мне трехколесный велосипед с прицепленной к нему коляской, который он держал во дворе за трактиром. Я должен был только поклясться, что верну его назавтра утром, сразу же по окончании комендантского часа, то есть после пяти утра, — велосипед нужен был самому пану Кореку, чтобы привезти в трактир новый товар. Когда мы с ним укладывали Антона в коляску, пан Корек заботливо укрывал его одеялом, а я должен был поклясться также и в том, что буду беречь это одеяло как зеницу ока, позабочусь о том, чтобы Антон не испачкал его пьяной рвотой, и верну назавтра совершенно чистым. Это означало, что в понедельник мне приходилось вставать на рассвете, задолго до начала уроков. Именно над этим моим распорядком смеялись Вацек и Янек, когда встретили меня тогда на улице.

По правде сказать, я не знал, о чем просить Господа, — чтобы обнаружить его в трактире за столом или под столом. Когда он был совершенно пьян, пан Корек помогал мне уложить его в коляску, и дальше я уже управлялся сам. Куда хуже было, если Антон вроде бы мог идти, и мы с ним выходили и даже преодолевали какое-то расстояние вполне благополучно, а потом он вдруг падал. Иногда я успевал подхватить его, и тогда он продолжал идти. Но иногда мне не удавалось его удержать, и тогда он просто валился на землю, как бревно.

Трактир пана Корека находился не так уж далеко от нашего дома. Но все-таки какое-то расстояние нужно было пройти. И если он падал по пути, мне приходилось бегом возвращаться в трактир, брать велосипед, со всей скоростью ехать к тому месту, где я его оставил, и поднимать его в одиночку. И несколько раз случалось так, что, когда я возвращался, он лежал в канаве или же какие-нибудь шустрые мальчишки уже добрались до его карманов. А один или два раза я подъезжал как раз в ту минуту, когда полицейские собирались тащить его в отделение. В первый раз, когда я вернулся буквально в последнюю минуту, мне пришлось с ними спорить. Во второй раз они уже только стояли и ждали, пока я вернусь. И один из них даже пожалел меня: «Какой отец тебе попался, парень…» Мне хватило ума не указывать ему на его ошибку. Я думаю, полицейские передавали эту историю друг другу, потому что в следующий раз в том же месте патрулировали совсем незнакомые, кроме одного, которого я видел и предыдущим вечером, но и он ничего не стал объяснять своим напарникам — они сами сразу поняли, в чем дело, подождали, пока я вернусь на велосипеде, и помогли мне погрузить Антона в коляску, а один даже похлопал меня по плечу, как будто мы с ним друзья.

Эти полицейские работали на немцев, но Антон всегда их оправдывал. Он говорил, что у них нет выхода, это их заработок. Тем не менее после оккупации слово «полицейский» стало таким ненавистным в Польше, что их переименовали в «милиционеров».

Когда я наконец добирался домой, я свистел маме. Она спускалась, и мы вдвоем тащили Антона по ступенькам. Мама отказывалась просить помощи у нашего привратника Валенты. Это было ниже ее достоинства. Как-никак, а она все-таки была из семьи Реймонт, и ей было стыдно, что она должна тащить по лестнице какого-то «примитива», к тому же напившегося до потери сознания. Она предпочитала, чтобы он возвращался со мной «своим ходом», несмотря на те грубые песни, которые он при этом орал во весь голос. Я-то как раз эти его песни любил. Я не всегда всё понимал, но в них всегда употреблялись неприличные слова и всегда было что-то смешное — что-то настоящее и смешное. И когда он пел какую-нибудь из песен, которые мне особенно нравились, я обращался к нему по имени и просил:

— Ну, Антон, давай еще раз.

Или хлопал в ладоши и говорил:

— Давай еще одну такую.

Не помню, чтобы я стеснялся его так, как стеснялась мама. В конце концов, это не я вышел за него замуж. И потом, он не был моим отцом, и все соседи знали об этом. К тому же в пьяном виде он был куда симпатичней и часто смеялся. А обычно он бывал хмур и неулыбчив — кроме тех минут, когда рядом была мама. В пьяном виде он говорил со мной иногда так, как говорят со взрослым другом. Смеялся и шутил. Помню, как-то раз даже сказал что-то о маминой попке. Это было уже возле самого нашего дома, мама услышала, вышла и сказала, всплеснув руками:

— Боже мой, какой позор!

Без названия

Глава 5. Пан Юзек

С того дня, как мама нашла у меня деньги и рассказала всю правду о моем отце, я изменил свой распорядок. В те понедельники, когда мне приходилось отвозить велосипед пану Кореку, я после этого не шатался, как прежде, по улицам, а шел в костел. И постепенно это превратилось у меня в привычку. Обычно я молился Деве Марии, потому что она была моей покровительницей. А зимой, в морозные дни, я оставался там до тех пор, пока холод не доползал до моих костей и не заставлял выйти наружу и поискать какое-нибудь теплое местечко, чтобы постоять там и погреть руки, пока откроются ворота школы.

Раза три, когда я вот так приходил в костел в понедельник утром, я заставал там того человека, который крестился наоборот. Уже на второй раз я заметил, что он не входит через главную дверь, как все, а появляется внезапно откуда-то сбоку и усаживается вдалеке от меня. Я решил подсмотреть за ним немного. Мне хотелось убедиться, что он действительно крестится не по-людски. Я нашел себе место, откуда мог одним глазом следить за боковым входом, а он, входя, не мог бы меня заметить. Ведь если он, как я предполагал, еврей, то не станет осенять себя крестом, если будет думать, что в костеле никого нет. И в конце концов я увидел, что он ведет себя именно так, как я ожидал. Я решил, что он, вероятно, скрывается у ксендза. Кстати, это был не наш ксендз. Я забыл сказать, что в эти понедельники я по утрам ходил в другой костел — не наш, а тот, что ближе к школе.

После нескольких таких проверок из засады я однажды поднялся с колен и пошел к двери в ту же минуту, как он появился. Я прошел мимо него и постарался хорошенько его рассмотреть. Этот человек не подходил под описание Вацека и Янека. Он не казался ни особенно бледным, ни испуганным. Уж скорее его можно было принять за приезжего, который по дороге заглянул в местный костел. На нем был светло-серый плащ, а в руках он держал серую шляпу. Его можно было принять за врача или инженера, если бы не молодость. До войны он сошел бы за студента. На беглый взгляд он мог бы даже сойти за ополяченного немца, то есть фольксдойча. Во всяком случае, евреем он не выглядел. Но что-то в его лице и в его взгляде было «слишком мягким», как называла это моя мама, и Вацек с Янеком, возможно, увязались бы за ним, чтобы проследить, куда он идет и что делает.

Я прошел мимо него и вышел на улицу. И уже выйдя, вдруг понял, что хотел бы, чтобы именно так выглядел мой отец: светлые глаза, прямой нос, высокие скулы и этот особый взгляд. Сегодня я понимаю, что эти черты, особенно прямой нос и тонкие губы, делали его лицо скорее славянским — симпатичным и выражающим доверие. Понимаю и то, что это лицо человека, который притворяется кем-то другим — и с полным успехом, хотя эта необходимость притворяться заволакивает его лицо какой-то печальной тенью.

В тот день я решил, что в следующую нашу встречу останусь в костеле и попробую понять, выходит он на улицу или возвращается в квартиру ксендза. Меня одолевало любопытство, и к тому же я думал, что он все равно уже знает меня, потому что видел в костеле не меньше трех-четырех раз. Я хотел сказать ему, что он неправильно крестится, и вдобавок у меня родилась мысль отдать ему те деньги, которые все еще лежали у мамы. Конечно, мы могли бы отдать эти деньги тем евреям, которые прятались у дяди Владислава, но они были такие богатые, что нам не хотелось дарить им еще. Была и другая возможность: когда я ходил по улицам, я иной раз задумывался — не еврей ли тот или иной встречный. Но ведь не мог же я просто подойти к такому человеку прямо на улице. Да и что бы я ему сказал? И потом — не мог же я ходить со всеми этими деньгами в школу на случай, если мне по дороге подвернется возможность отдать их какому-нибудь еврею. И в то же время я уже начинал беспокоиться, что Антон каким-то образом наткнется на этот сверток, и тогда маме придется рассказать ему, откуда он взялся. А уж тогда эти деньги к евреям точно не попадут.

Но в следующий мой приход в костел этот человек почти сразу исчез оттуда. Как видно, почувствовал, что я за ним слежу, и скрылся так же тайком, как и появился. Но я не мог заняться его розысками — это было бы уже слишком очевидным.

Так повторилось еще несколько раз, но вдруг однажды, стоило мне войти в костел, как он тут же встал, но не скрылся, а попросту вышел на улицу. При этом в руках он держал портфель. До того я ни разу не видел у него в руках что-либо кроме шляпы. Я хорошо помню этот день. Уже неделю лежал снег, а снег в том году выпал рано. Стоял чудесный зимний день, прозрачный и красивый: чистое, голубое небо и ни ветерка. Думаю, это было недели за три до Рождества.

Я побежал за ним. Он заметил меня и попытался скрыться за углом. Я замедлил шаги и сделал вид, будто и я случайно иду в том же направлении. Но при этом краем глаза продолжал за ним следить. Я не знал, как вести себя дальше. Я не представлял себе, как предложить ему деньги. Кто же признает себя евреем в Варшаве конца 1942 года? Но ведь со своим неправильным крестным знамением он может в любую минуту попасть в руки гестапо. Я подумал, не написать ли мне записку? Сунуть ему и убежать? Но такую записку нужно было иметь наготове, а у меня ничего подобного не было. И потому я просто продолжал идти за ним, не зная, что делать. В это время дня на улице уже было много прохожих. Все торопились на работу или по иным делам. Дети группами шли в школу. И вдруг все кинулись бежать в нашу сторону. Я уже издали увидел толпу людей, бегущих в поисках укрытия. Послышались крики: «Облава! Облава!» Но я продолжал идти в прежнем направлении, и только когда он повернул и побежал назад, я тоже повернул и побежал с ним рядом.

Мы поравнялись с моим тайным проходом, через который можно было срезать путь, и тут я потянул его за рукав и крикнул:

— Сюда, сюда! Здесь есть проход, я знаю!

На мгновение он застыл в неуверенности. Неудивительно. Я думаю, только жители этого и соседних домов знали, что здесь можно выйти на параллельную улицу. Для непосвященных это выглядело просто как развалины дома, разрушенного взрывом. Я сам совершенно случайно узнал об этом проходе и стал им пользоваться, чтобы сократить дорогу в школу.

Мы поднялись на груду развалин, прошли через дыру в стене, которую жильцы соседних домов проломили для себя, и поднялись по ступеням. Дальше был крутой спуск — там надо было спрыгнуть с небольшой высоты, и ты уже на улице. Только издали все еще слышались крики: «Облава! Облава!»

Он повернул и пошел в сторону, удаляясь от школы. Я шел рядом. Мы оба молчали. И вдруг он сказал:

— Спасибо.

Я решил предупредить его:

— В костеле вы крестились не в ту сторону. Нужно креститься правильно, иначе вас схватят.

Он сделал вид, что не понял. Глянул на меня, секунду вроде раздумывал, а потом сказал:

— Это потому, что я левша.

Сказал и сам засмеялся. И я тоже засмеялся. Потом я втянул его в какую-то подворотню, где никого не было, и стал учить правильно креститься. Оказалось, что он знает, как это нужно делать, но путается в сторонах. Может, он действительно был левшой? У меня-то это знание было с раннего детства. Помню, в раннем детстве, еще до школы, когда я путал «право» и «лево», я просто крестился и сразу понимал, где у меня правая рука.

— Если я пойду с вами, — сказал я, — к вам точно никто не будет приставать.

И тут же ужасно возгордился — как естественно мне удалось это сказать, даже не подумав заранее, как начать разговор.

— А я думал, что обо мне нельзя ничего такого подумать, — в его голосе звучало разочарование.

— В общем-то вы правы. Внешне нельзя. Но все-таки есть в вас что-то… Я не могу это объяснить. Во всяком случае, я думаю, что пошел бы за вами, если бы был… шантажистом.

— А ты — не?..

— Нет.

— И ты не хочешь узнать, куда я иду?

— Нет.

Какое-то время мы шли молча. Мне уже хотелось поскорее распрощаться с ним и пойти своей дорогой. Я и так был слишком назойлив. Но мне нужно было как-то сказать ему о деньгах. Я много раз думал, что сказать какому-нибудь еврею, когда я познакомлюсь с ним и захочу предложить ему деньги. Я придумал что-то в таком роде: мол, мой отец должен был деньги одному еврею, долг чести, но этого еврея уже нет в живых, и поэтому отец просил, если я встречу какого-нибудь нуждающегося еврея, отдать ему этот долг. А если еврей спросит, почему отец сам не отдает эти деньги, я скажу, что мой отец тем временем тоже умер. И тогда этот еврей наверняка мне поверит. Но сейчас, когда мне действительно представился случай все это сказать, у меня почему-то не поворачивался язык. Тем не менее я пытался себя заставить. Но тут он вдруг сказал:

— Беда в том, что я сам не знаю, куда сейчас идти…

Я стал лихорадочно думать: предложить ему что-нибудь? Но что я могу предложить? Может, как раз сейчас уместно заговорить с ним о деньгах? Я старался сообразить побыстрее, но мне ничего не приходило в голову. А он продолжал:

— У меня, правда, есть адрес на крайний случай. Я был там утром. Но эти люди уехали. А привратник начал задавать мне вопросы. И смотрел на меня с подозрением. Он спрашивал и спрашивал, и я запутался. Одно я тем не менее понял — в ближайшем будущем эти люди домой не вернутся. Я их знаю, если бы они могли, они бы обязательно меня предупредили. А если бы у них в семье кто-то умер, мне бы наверняка сказал об этом привратник. Может быть, с ними случилось что-то другое. Ведь такие неприятности не только с нами теперь случаются. Вот и мне сегодня пришлось срочно покинуть квартиру моего друга.

— Ксендза?

Он не ответил.

— Но ведь вы каждый понедельник…

— Верно, — сказал он. — Каждый понедельник я должен был уходить. Но лишь на время. Потому что к нему каждый понедельник приезжает сестра из деревни и привозит продукты. А потом везде убирает, даже в шкафу…

Я не понял.

— Днем он прятал меня в шкафу.

— И что, он больше не хочет вас держать или… или, может, у него кончились деньги?

— Нет. Просто вчера он поранился на улице. Упал с подножки трамвая. И теперь сестра решила остаться у него до тех пор, пока он не выздоровеет. И пока… Кстати, а ты кто, мальчик? Почему ты меня так расспрашиваешь? Что тебе до меня?

— Я подумал, что вам нужна помощь, — ответил я не задумываясь.

Потому что так оно и было.

Какое-то время мы шли молча, и вдруг он сказал:

— Я думаю, в этом городе не так уж много найдется людей, которые просто так хотели бы помочь еврею. Тем более людей твоего возраста.

Я должен был что-то ответить на это. И ответить быстро. Поэтому я сказал первое, что пришло мне на ум:

— Мой лучший друг был еврей. Его семья жила по соседству с нами. Мама и отчим дружили с ними. (Антон лопнул бы от гнева, если бы услышал, что я говорю о нем.) А потом их угнали в гетто. И там их наверняка убили.

— Как его звали?

— Марк… — сказал я, лихорадочно шаря в памяти в поисках какой-нибудь еврейской фамилии. — Марк Розенцвайг!

И выдохнул с облегчением.

Я вдруг осознал, какую беду мы навлекли на того еврея, у которого забрали деньги. Ведь он был в таком же положении, как этот. У меня сжалось сердце. «Что я за человек?! — подумал я. — Так загорелся мечтой о деньгах, что забыл обо всем прочем? Может, я такой же, как дядя Владислав, для которого деньги — это всё? Или как бандиты из американской мафии, которым никого не жаль?»

Я уже не раз думал об этом. И порой мне казалось, что я должен в наказание помучить себя. Например, причинить себе какую-нибудь боль. Или придумать для себя какое-нибудь другое добровольное наказание. Но мне ничего не приходило в голову. Одни наказания казались мне слишком тяжелыми, а другие — слишком легкими. Я мог бы, например, пойти на немецкий фильм. Это было бы тяжелым проступком, потому что мама запретила мне смотреть немецкую пропаганду. А мне как раз нравилось смотреть живые картинки и совсем не важно было, что именно я вижу. Лишь бы что-нибудь двигалось на экране. Но потом я от этой затеи отказался, потому что понял, как это смехотворно — получать удовольствие и считать это наказанием за дурной поступок.

— А другого адреса у вас нет? — спросил я.

У него был еще адрес. Даже два. Но о первом он сказал, что это «опасные люди» и ему очень не хочется идти к ним. Хотя похоже, что иного выхода нет. Потому что второй адрес он бережет на самый чрезвычайный случай. Там люди живут в таком месте, где кишмя кишат доносчики. А он очень любит этих людей. И ему будет больно, если его присутствие навлечет опасность на всю эту семью.

И мы снова какое-то время шли молча. Потом я спросил:

— Выходит, вам сейчас нужно новое укрытие, так?

— Да, — сказал он, — и у меня достаточно денег, чтобы уплатить. — И добавил торопливо: — Только эти деньги не со мной сейчас.

— Мой дядя прячет евреев за деньги, — сказал я. — И если вы заинтересованы, я могу выяснить, есть ли у него сейчас место.

Мне очень хотелось, чтобы он проявил интерес.

— Когда ты можешь это узнать?

— Прямо сейчас.

— Но ведь ты идешь со школьным ранцем, значит, тебе пора в школу?

Я хотел было соврать, что меня сегодня выгнали с уроков по какой-то причине, но тут же вспомнил, что мы с ним встретились в костеле еще до восьми, то есть до начала занятий.

— Я решил сегодня сачкануть, — сказал я. — Ненавижу уроки.

— И вместо этого ты пошел в костел?

— Решил сходить на исповедь, раз уж у меня образовалось свободное время.

— Ты такой большой грешник? — насмешливо спросил он.

— Ну, парочка грехов всегда найдется, и потом, иногда приятно исповедаться просто так.

— Тогда знаешь что — пойди, действительно, поговори со своим дядей. Мне уже нечего, в сущности, терять.

— Хотите договориться, где мы встретимся? — спросил я.

— Нет, лучше ты сам предложи.

Единственным местом, которое пришло мне на ум, был наш костел. Я дал ему адрес и объяснил, что там есть маленький кладбищенский садик и в нем скамейки. Пусть сделает вид, что пришел на могилу друга или что-нибудь в этом роде.

— Хорошо, — сказал он. И добавил: — А если я снова окажусь в костеле, то креститься буду уже как положено.

И улыбнулся.

И я тоже улыбнулся.

Я никогда не думал, что еврей может быть совсем как один из наших. Такой симпатичный. То есть до этого дня не думал. А ведь мой отец…

Мама всегда говорила, что все люди улыбаются одинаково, и я думал, что это, может быть, и правда, но только если не вспоминать всех тех евреев, которые одеваются не так, как мы, о тех бородатых, с пейсами, с Налевок. Правда, потом, когда я начал работать с Антоном и познакомился с тремя братьями, которые брали у нас товар, я увидел, что, хотя они тоже религиозные, бородатые и с пейсами, но улыбаются они так же, как все прочие люди.

Мы расстались. Он повернул обратно и пошел в сторону нашего костела, а я поехал к своему дяде на улицу Желязна. Поехал на трамвае, чтобы сэкономить время. Я надеялся, что, когда расскажу обо всем маме, она даст мне письмо в школу, подтверждающее, что я был болен или что-нибудь такое. Лишь бы отчим не узнал.

У дяди никого не было. Нет, евреи, которых он прятал, наверно, были, но они всегда вели себя так, чтобы казалось, будто в доме никого нет — даже воду в туалете не спускали. И ходили по своей комнате в носках, а дядя специально отметил им скрипучие половицы, чтобы они на них случайно не наступили. Они не открывали двери, чтобы не послышался стук, и не открывали краны, чтобы не шумели трубы. Антон говорил, что трубы шумят из-за воздуха, но я по сей день не понимаю, какой воздух он имел в виду. Я не стал стучать, только один раз повернул ручку звонка, чтобы они не подумали, что это из полиции или гестапо пришли обыскивать дом.

На мой звонок никто не ответил, и я понял, что мне придется пока повести его к дедушке. Дядя с тетей наверняка вернутся не раньше полудня. А если я поведу его к дедушке, то смогу увести оттуда к полудню, еще до того, как бабушка вернется с Театральной площади.

Мамины родители, мои дедушка и бабушка, жили на Мостовой в том же доме, в котором жили до войны. И мы с мамой тоже жили в том доме, в котором жили до войны. Но дом бабушки и дедушки был разрушен во время бомбардировок тридцать девятого года, и сохранилась лишь та часть квартиры, которая находилась в подвальном этаже. Правда, и там хватало повреждений: отвалилась штукатурка, появились трещины на стенах и на потолке. А та комната, что наверху, гостиная, была разрушена совсем, вместе со всей мебелью. Я еще помнил, что там где стояло, потому что я часто у них бывал. Я любил приходить к ним. Они долго оставались для меня чем-то новым в моей жизни — как я уже рассказывал, до свадьбы мамы и Антона они не признавали ни ее, ни меня.

Но сейчас мой дедушка уже не был таким, как прежде. Через год после начала войны он, как говорили, «тронулся умом». Он не всегда понимал, что с ним происходит. Иногда даже забывал, как его зовут. А порой думал, что я — их младший сын, дядя Ромек, и говорил мне:

— Ромек, почему ты не купил мне газету?

И в такие минуты я не знал, что делать: притворяться, будто я действительно Ромек, или поправлять его? А то он говорил мне:

— Ромек, как это ты вернулся из училища посреди недели?

И сердился, потому что Ромек учился в военном училище.

А иногда он вообще не узнавал меня и не понимал, что я у них делаю. Но это случалось редко. Обычно он знал, что я — кто-то из семьи, то ли из нынешнего времени, то ли из какого-то другого, это уже было неважно. И он почти всегда узнавал маму — и, конечно, бабушку. Он умер примерно через полгода после тех событий, о которых я рассказываю. Умер во сне. Просто спал — и умер.

А до войны дедушка был уважаемым человеком, прекрасным специалистом, у него была своя типография, а бабушка оставалась дома и растила детей. Их было четверо, включая маму и дядю Ромека, о котором я уже упоминал. Кстати, этот дядя Ромек погиб в самом начале войны, во время знаменитого сражения польских кавалеристов с немцами под Кроянтами. Кроме мамы и дяди Ромека был еще дядя Владислав — о нем я рассказывал раньше, — который очень любил деньги и за большую плату прятал в своей квартире евреев. А еще у мамы была младшая сестра, но она умерла в детстве от воспаления легких.

Со времени своей болезни дедушка всегда оставался дома, а зарабатывала теперь бабушка, которая продавала на Театральной площади сигареты и другие мелочи. Но бабушке я не мог сказать, что хочу привести к ней в дом еврея, пусть всего на несколько часов, потому что она свято верила, будто все евреи служат сатане или, во всяком случае, выполняют его приказания. Интересно, как бы она поступила, если бы узнала, что мой настоящий отец — еврей? Ведь меня она очень любила.

Бабушка была из деревни, ничего от «важной госпожи» в ней не было никогда. Семья дедушки очень сердилась на него, когда он женился на «простой» женщине, но на самом деле бабушка совсем не была «простой». Она, правда, не читала Шекспира и не умела играть на пианино, но у нее было то, что называется «голова на плечах». А дедушка, как я уже упоминал, происходил из семьи Реймонт и очень этим гордился.

Бабушка каждое утро одевала его и усаживала у двери, и там он сидел до ее возвращения. У них дверь служила также окном. В хорошую погоду — но, конечно, не зимой — она сажала его около открытой двери, а если было совсем жарко — то снаружи, прямо на улице. У него там стоял железный стул, прикованный к водостоку цепью с замком, чтоб не украли. К счастью, в туалет он мог ходить сам. К счастью для бабушки, потому что она поклялась, что никогда не отдаст его в больницу или в богадельню для стариков, что при костеле. Они муж и жена навеки, говорила она, в хорошие дни и плохие. И вот сейчас, после долгих лет хорошей жизни, пришла жизнь плохая. Мир обезумел. Бабушка была уверена, что безумие началось из-за всех тех вредных изобретений, которые придумали евреи, — например, из-за летающих машин, которые бросают на людей бомбы.

Одно былое умение у дедушки оставалось до самой его смерти — набивать сигареты. Это были самодельные сигареты. Они с бабушкой делали их дома. А потом она продавала их на площади. И было еще одно дело, о котором мне знать не следовало: хотя бабушка строила из себя наивную простушку, но в действительности она регулярно передавала сведения людям из подпольной Армии Крайовой. Кто-то из подполья приходил и что-то ей говорил или вместе с платой за сигареты или спички передавал какую-то записку. А потом приходил другой подпольщик, и она передавала ему эту записку вместе с сигаретами или спичками.

Изредка я помогал им набивать эти их сигареты. Бралась такая длинная медная трубочка, по длине чуть больше двух сигарет. Она открывалась вдоль оси и тогда превращалась в две половинки трубочки — вроде двух маленьких водосточных желобков. Эти желобки нужно было заполнить табаком. И тут требовалась большая точность, потому что если положить слишком много табака, то потом, когда нужно будет затолкнуть его в обертку из тонкой папиросной бумаги, он не уместится в ней и порвет бумагу. А если положить недостаточно, то весь табак потом просто высыплется из этой обертки.

Я думаю, что подпольщики выбрали мою бабушку в качестве связной по нескольким причинам: она всегда сидела на улице, и к ней просто было подойти, не вызывая подозрений, а кроме того, в ее разрушенном доме никто, кроме них, не жил и там не было привратника или сторожа. И по той же причине я сейчас думал, что, может быть, смогу оставить у них на несколько часов своего еврея.

Кстати, его звали Юзек, и потом я всегда называл его «пан Юзек», но свою настоящую фамилию он так мне и не открыл.

Когда я дошел до Театральной площади, то уже издали увидел, как бабушка достает что-то из кармана под одной из своих юбок — кажется, немецкие сигареты, что по двадцать злотых пачка. Она продавала сигареты разных сортов и держала их в разных местах — в разных карманах и тряпках под юбками и в том старом дедушкином пиджаке, который носила. Юбок она надевала много, одну на другую, как принято было в деревне.

— Доброе утро, бабушка, — сказал я.

Покупатель расплатился и ушел.

— Что, сегодня не учатся?

Я сказал, что меня выгнали, потому что я не приготовил уроки. Это была не совсем ложь, потому что уроки я в тот день действительно не приготовил.

Бабушка поверила.

— Ну так посиди немного со своей старой бабушкой, — сказала она.

— Нет, — сказал я, — я только случайно тут проходил и решил с тобой поздороваться.

Этому она не так уж поверила.

— А к дедушке ты можешь подойти?

Я сказал, что могу. Тогда она вытащила из какого-то кармана плоскую металлическую коробочку и велела мне передать ее дедушке. И добавила, что я тоже могу из нее угоститься.

— А что это?

— Ты же умеешь читать, так прочти.

Я прочел: «Сардины». Она погрозила мне пальцем:

— Я сказала «угоститься», но не съешь все сам. Запомни. Может, дедушка и не разберет, съел ты все сардины или нет, но я-то уж точно дознаюсь.

В этом она была как мама — всегда знала, когда я вру. Но в отличие от мамы щедро награждала оплеухами за любую ложь.

Мама рассказывала, что дедушка наказывал своих сыновей ремнем. Ставил на колени и лупил, и чем старше был мальчик, тем больше ему доставалось. А бабушка учила маму оплеухами, и чем старше становилась мама, тем сильнее были оплеухи. Но однажды мама сказала ей, что она уже женщина, и тогда оплеухи прекратились. Что это значит, что она уже женщина? Я тогда не понял, и мама сказала, что объяснит мне в другой раз. Но этот другой раз так и не наступил.

— До свидания, бабушка, — сказал я и поцеловал ее на прощанье.

Это была ошибка. Она сразу поняла, что я что-то замышляю. Из-за поцелуя. И ведь он мне в действительности не был нужен. Просто я ужасно обрадовался, что она занята на площади и я смогу привести к ним пана Юзека.

— Давай, иди, — сказал она, — нет у меня времени с тобой целоваться, иди уже, проказник ты эдакий!

— Я просто так поцеловал тебя, — сказал я. — Я ничего не имел в виду.

«Пока она вернется домой, — думал я, — нас уже там не будет. Дедушка — что он понимает? Я верю в Бога». Я уже тогда верил, что Бог предоставляет нам возможность делать добро или зло. Но мы должны выбрать.

Без названия

Глава 6. Я завоевываю доверие пана Юзека

Это было очень старое кладбище, на многих памятниках стояли даты первых лет прошлого столетия. До войны, еще маленьким, я иногда по воскресеньям убегал сюда, когда мне надоедало тихо сидеть с мамой в костеле. Я знаю, большинство детей, а может, и все боятся кладбищ. Но я никогда не боялся. Я всегда думал, как было бы хорошо, если бы у моего отца была могила и мы с мамой могли ее навещать. И еще я думал, что умершие люди, наверно, находятся где-то все вместе и дружат, как мы в школе. Может, поэтому я придумал себе игру. Я шел между памятниками и искал кого-нибудь, чье имя мне нравилось, а потом представлял себе, что этот человек дружит с моим отцом на том свете.

Пана Юзека на кладбище я не нашел. Я решил, что он, возможно, ждет меня в костеле. Но и там его не было.

Я подумал, что, наверно, не вызвал у него доверия и он скрылся. Просто выждал, пока я уйду и не смогу следить за ним. Я не мог его в этом винить, но мне было по-настоящему жаль. Я еще немного покрутился в кладбищенском саду и посмотрел во всех скрытых углах возле забора, а потом снова вышел на улицу. Может быть, он подождал меня какое-то время, а потом решил, что я уже не вернусь. Или что со мной что-то случилось. Но что я мог сделать, если дяди и тети не было дома?!

Я нащупал в кармане банку с сардинами. Мне захотелось есть. Надо было возвращаться к дедушке. Я раздумывал, сесть ли мне на трамвай или идти пешком. У меня было мало денег. Можно было уцепиться за трамвай сзади, но, после того как мама однажды засекла меня на этом, мне пришлось пообещать, что больше так ездить я не буду.

Я уже начал вспоминать, где здесь ближайшая остановка и каким трамваем лучше ехать, как вдруг увидел, что пан Юзек выходит из книжного магазина с двумя книгами под мышкой. И с газетой. Я подошел ближе и увидел, что одна из книг была на немецком. Он нашел удачное место, где можно спрятаться на какое-то время, если нужно ждать. К тому же из окна магазина он мог следить, пришел ли я.

— Добрый день, — поздоровался я, как будто мы давние знакомые.

Он поддержал эту игру, хотя на улице почти не было прохожих:

— О, привет! Как дела?

Он еще не знал, как меня зовут. Со стороны можно было подумать, что я его младший брат или соседский мальчик. Или же, например, что он учитель, а я его ученик. Впрочем, нет, не в такое время.

— Вы уже махнули на меня рукой?

Он покачал головой.

— Прошло много времени.

— У моего дяди никого нет дома, — сказал я. — Но мы сможем пока переждать у дедушки. Дядя и тетя вышли, наверно, за покупками или по делам. Но они всегда возвращаются до полудня.

И я объяснил ему, что после дяди поехал на Театральную площадь, чтобы проверить, сидит ли бабушка там и не осталась ли она случайно дома с дедушкой. Потом я рассказал ему о дедушке и сказал, что там нет ни сторожа, ни привратника, потому что их дом разрушен. И под конец показал коробку сардин. И тут на меня набросился какой-то прохожий — продаю ли я? Я сказал, что нет. Но он все добивался, сколько я хочу за коробку. Я опять сказал, что не продаю. Он с подозрением посмотрел на пана Юзека:

— Я дам тебе больше.

Я на мгновение заколебался, но потом повторил, что не продаю. Когда он наконец ушел, я спросил пана Юзека, хочет ли он пойти со мной к дедушке, посидеть там до полудня.

Он согласился.

— Сейчас вы выглядите совсем как студент или даже как фольксдойч, — сказал я.

Он явно был доволен моими словами. И вдруг широко раскинул руки, как будто хотел обнять весь мир, и воскликнул:

— Какой прекрасный день!

Я тоже любил такие зимние дни, когда небо вдруг становится голубым и снег сверкает вокруг. Ни ветерка. И воздух такой свежий и чистый, что все тело как будто наполняется жизненной силой. Я с утра знал, что будет прекрасный день. Но он сказал это с таким восторгом, как будто вот-вот пустится в пляс.

Я вдруг подумал обо всех тех месяцах, когда он прятался в квартире ксендза, в платяном шкафу.

— Где ваша семья? — спросил я.

— Всех убили. Кроме мамы. Маме удалось вырваться из их когтей.

— Каким образом? — спросил я.

— Она просто умерла.

Я шел рядом с ним и пытался смотреть вокруг, но не так, как смотрю обычно, а как будто вижу все его глазами. Я пытался по-новому увидеть всех этих людей. И парк, засыпанный белым снегом. И продавцов газет. И торговок из деревень с корзинами в руках. И женщин, вышедших погулять на солнышке с младенцами в колясках.

— А если бы ваша мама была жива, что бы вы сделали? — спросил я.

— Ты имеешь в виду, ушел ли бы я из гетто без нее? Нет, я бы не ушел. На самом деле мы с ней давно могли бы уйти. Еще до того, как началась депортация. Немцы называют это «умзиделн», переселение. Они переселяют нас на тот свет. Но одна польская семья в деревне готова была спрятать нас обоих. Мама отказалась из-за кашрута. Ты знаешь, что это такое?

Я не знал. Тогда он мне объяснил.

Помню, я тогда подумал: несчастные евреи! Как будто мало им тех бед, что валятся на них просто так, потому что они евреи, так они еще сами придумали себе разные запреты, которые затрудняют им жизнь. Из всего, что он мне объяснил, я уже раньше знал о запрете на свинину. У нас в школе ребята рассказывали, что немцы ловят евреев и заставляют их есть свинину. Я помню одного мальчика из младших классов, который сказал: «Я готов притвориться евреем, пусть меня накормят свининой». Но ему объяснили, что у него нет бороды и шляпы, как у евреев. А кроме того, потом его убьют.

— А из гетто не видна Висла, — вдруг сказал пан Юзек.

Я никогда не думал об этом. Я не мог себе представить, как это можно — жить без Вислы. Например, летом. Как бы я мог жить, если бы нельзя было ходить туда, сидеть на берегу и смотреть на пароходы. Я бы с ума сошел. Во время летних каникул я работал у пана Миллера, который сдавал напрокат весельные лодки. И когда не было клиентов, я мог немного погрести сам и прыгать в воду сколько угодно. И пан Миллер мне платил. Правда, и оплеухи давал тоже.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать. Для большей безопасности я ношу с собой свидетельство о рождении, чтобы немцы не отправили меня на принудительные работы. Меня однажды чуть не отправили, не поверили, что я такой молодой.

— Да, я тоже был уверен, что тебе не меньше шестнадцати. И как же тебя тогда отпустили?

— Там был один полицейский, который знал меня по трактиру пана Корека. Я иногда работаю там.

Я рассказал ему, что этот трактир находится на Гжибовской, и объяснил, что я там делаю.

— А я, по правде говоря, до войны был студентом-медиком, — сказал он.

— И вы понимаете в медицине?

— Не так уж много. А почему ты спрашиваешь?

— Из-за дедушки, — ответил я.

На самом деле я имел в виду что-то другое. Я часто представлял себе, как я познакомлюсь с каким-нибудь врачом, но не так, как когда меня приводят к врачу, который одет в белый халат, и в комнате есть другие люди — моя мама, например. Нет, я представлял себе, что знаком с врачом, как знаком с другими обычными людьми, и могу задать ему вопросы о том, что меня беспокоило в то время. О том, что запрещали родители и ксендзы, — например, об онанизме. Но пану Юзеку я, конечно, этого не сказал.

Он купил себе сигареты и спички у одной женщины-инвалида, мимо которой я всегда прохожу, когда иду к дедушке и бабушке, потом вдруг показал на один из домов и сказал:

— Тут мы жили в гетто.

Я совсем забыл — ведь еще летом весь этот район был внутри гетто. Мои дядя и тетя получили еврейскую квартиру на Желязной, шестьдесят два, возле бывшего кинотеатра «Акрон». Мне даже достались игрушки, которые там были. Дядя и тетя позвали меня к себе и сказали, что я могу взять все, что хочу. Там была детская комната, а в ней двойная голубая полка, заставленная книгами и игрушками, некоторые были поломаны. И стояли две кровати. Похоже, там жили два брата, потому что девчоночьих игрушек я там не увидел. И вообще, все, что там было, в сущности, это три медведя и обезьяна. Я их не взял. Это могли быть игрушки маленького мальчика. Меня удивило, что книги были обычные, по-польски. И игрушки тоже, как у любого нашего маленького мальчика. И там не было ничего еврейского, ничего такого, что было бы написано другими буквами.

Между прочим, там я нашел книгу «Отверженные».

Каждый раз, когда я видел детскую комнату с двумя кроватями, я испытывал зависть. Я всегда хотел иметь брата или сестру. Но только чтобы это не были дети Антона.

Когда мы уже подходили к Мостовой, пан Юзек попросил свернуть направо, чтобы немного погулять по Старому городу. Я тоже любил гулять там. Когда я ходил навещать дедушку и бабушку, я тоже всегда делал в этом месте петлю.

Мы поднялись на мост Кербедза и постояли там, глядя на реку. Кое-где у берегов уже появился лед. Кататься на прогулочных катерах или на весельных лодках было уже нельзя, но день был так хорош, что, несмотря на снег на берегах и голые деревья, у меня возникло такое ощущение, что вот-вот появится какой-нибудь прогулочный пароходик и пройдет под мостом. Но прошли только два больших плота с грузом.

Было ужасно приятно стоять там и смотреть на текущую под мостом воду. Пан Юзек очень красиво выразил это. Он сказал: «Движение воды гипнотизирует человека. Движение воды и языки пламени». А потом спросил меня:

— Ты когда-нибудь был на берегу моря?

Я никогда не был на море. Из Варшавы туда довольно далеко ехать. Но мама обещала, что мы поедем на море после войны. Иногда я пробовал смотреть на Вислу так, чтобы не видеть противоположную сторону. Чтобы было как на море. Или как в туманный день. Я спросил пана Юзека, но он сказал, что это непохоже. Я помню его слова:

— Река — это река, а море — это море. У каждого своя красота, свой голос, свой запах. Я люблю море, и я люблю Вислу.

Я знаю также, почему эти слова врезались в мою память: до тех пор я никогда не думал, что евреи тоже любят Вислу.

Когда мы шли от моста, он спросил, как меня зовут. Я ответил. И объяснил, что мамина фамилия из-за Антона. А он сказал, что я могу называть его просто Юзек, но, как я уже говорил, фамилии своей не назвал. По сей день не могу понять, почему.

Дедушка сидел, как обычно зимой, внутри комнаты, у закрытой двери. Сидел и смотрел наружу сквозь стекло, которое бабушка перед уходом очистила от морозных узоров. Я никогда не мог понять, в самом ли деле он смотрит. Иногда, когда я подходил к нему, мне казалось, что он вообще никуда не смотрит и ничего не видит, хотя глаза у него открыты. Он сидел, время от времени постукивая своей палкой по полу, так что там уже образовалась вмятина. А иногда рисовал что-то пальцем на двери или на стекле, и его нижняя челюсть отвисала, как у столетнего старика, потому что бабушка, уходя, запирала его зубной протез в шкафу.

Когда мы вошли, он не сразу нас заметил, потому что говорил с кем-то вполголоса. Обычно он говорил со своей старшей сестрой или с одним из своих родителей. Если это была ссора, значит, он говорил с сестрой. Со своей матерью он говорил так, будто она сидит напротив него и он ей что-то рассказывает. Как-то раз я попытался понять его рассказ, но это оказалось невозможно. Сначала он говорил одно вполне логичное предложение, а потом продолжал про что-то совершенно другое. Например, он говорил: «Мама, эти сигареты можно выгодно продать, но этот немец не спускает воду, такой мерзавец». Это были просто куски из разных воспоминаний, которые случайно соединились у него в мозгу.

Когда он говорил со своим отцом, он обращался к нему «пан» или «пан отец». Некоторые люди и сегодня обращаются так к своим отцам.

— Дедушка, доброе утро, — крикнул я, потому что он был вдобавок ко всему немного глуховат.

Я показал ему коробку сардин, и он сразу же встал.

— Бабушка послала, — сказал я.

Мы вдвоем помогли ему добрести к столу и усадили его там. Я боялся, что ему будет холодно, потому что бабушка обычно берегла уголь для зимних вечеров, но в печи еще горели дрова, и в комнате было приятно.

Дедушка даже не обратил внимания на пана Юзека, как будто было само собой понятно, что я приду еще с кем-то. Я повесил плащ и шляпу пана Юзека на вешалку. Антон, когда рассказывал мне что-нибудь плохое о евреях, всегда упоминал, что они сидят дома в шляпах. Но я ему не верил. Правда, наши клиенты, трое братьев из гетто, обычно встречали нас в шляпах, но это было в подвале. Я не мог себе представить, чтобы кто-то зашел в свою или чью-нибудь квартиру и не снял шляпу. Я был уверен, что это одна из выдумок Антона, порожденная его ненавистью к евреям.

Я вынул из буфета полбуханки хлеба и кусок сыра и принес три чашки кислого молока, которое бабушка всегда заквашивала возле печи. Принес тарелки и накрыл на стол. Потом наполнил чайник водой, поставил на печь и подбросил несколько поленьев, чтобы вода быстрее закипела. Дедушка и бабушка не были подключены ни к газу, ни к электричеству. По вечерам они сидели при свете керосиновых ламп или свечей. Бабушка говорила, что не хочет иметь никаких дел с властями. А то еще начнут проверять счетчик и требовать денег. Но сегодня я думаю, что дело было не в деньгах, а в ее связях с подпольем.

Дедушка хотел отломить себе хлеба, но у него дрожали руки. Тогда он положил хлеб и только перекрестился и произнес положенную молитву, а я вынул из тайника ключ от маленького шкафчика и дал ему его зубной протез. И мы сели есть.

Только тут я понял, насколько пан Юзек голоден. Между одним глотком и другим он спросил, почему бабушка запирает дедушкины зубы. Я объяснил ему, что дедушка иногда ложится на кровать и засыпает с протезом во рту, и тогда он может подавиться. А когда он сидит в кресле или на своем стуле у двери, то играет протезом внутри рта, и протез может выпасть и сломаться, и ему нечем будет есть.

Вдруг дедушка застыл с поднятой вилкой в руке. Я надеялся, что это у него не случится и он не опозорит меня перед гостем. Потому что иногда ему случалось забывать, что он сидит за столом и ест, и тогда он вдруг вот так застывал с вилкой или ложкой на полпути ко рту, и все падало на него или на пол. Я быстро взял у него вилку и стал кормить его сам.

— Ты очень хорошо заботишься о своем дедушке, — заметил пан Юзек.

— Да, я привык.

А потом я засмеялся и сказал:

— Знай бабушка, что в ее квартире сидит еврей, она, наверно, протерла бы тут все лизолом.

Может быть, я не должен был это говорить, но я не удержался.

— Так сильно она ненавидит евреев?

— Да, — сказал я.

— И вся твоя семья?

— Не вся. Про дядю, который погиб, я не знаю. Дядя Владислав не ненавидит и не любит. Он просто зарабатывает на евреях. Но не на том, что он их выдает или шантажирует, — я сглотнул, — а на том, что он их прячет, понимаете? Это тот дядя, к которому я ходил сегодня.

— А твоя мама?

— Мама верит, что люди равны перед Богом. И неважно, во что они верят или не верят, как они одеваются и какие у них обычаи. Она вообще всегда говорит противоположное тому, что говорит бабушка.

— А твой отчим?

Я ответил:

— Больше он ненавидит только немцев. И, может быть, коммунистов. Мой отчим думает, что нам самим надо было выгнать коммунистов из Польши, если бы немцы этого не сделали. А евреев всех отправить в Палестину. Даже за наш счет. Потому что в одной стране есть место только для одного народа.

— А что с украинцами и белорусами, которые живут в Польше?

Я пожал плечами. Об этом я никогда не думал.

— Во всяком случае, они христиане, а не евреи, — сказал я.

— Они себя видят иначе, чем ты, — сказал пан Юзек. А потом спросил, что думает мой дедушка.

— Дедушка, — крикнул я, — что ты думаешь о евреях?

Я думал, что он вообще не поймет, о чем речь. Но он задумался и вдруг объявил:

— Евреи… вши… сыпной тиф…

Я удивился — оказывается, он читал немецкие объявления и даже запомнил их и сумел повторить. Иногда он вот так удивлял меня, когда вдруг выяснялось, что он хоть отчасти, но все-таки в курсе событий.

— Пан Юзек, вы еще голодны? — спросил я.

— А есть еще что-нибудь?

Вода закипела. Я поджарил яйца. И сам съел одно, хотя уже не был голоден. Уж очень вкусно было на вид. Дедушке я сделал мягкую яичницу с молоком и сам накормил его. Дедушка любил такую яичницу, потому что мог ее есть даже без зубов. По такому случаю я попытался вытащить у него изо рта протез, но он заупрямился и не хотел отдавать. «Ладно, — подумал я, — после еды».

Потом мы сидели и пили чай по обычаю дедушки и бабушки: откусывают от сахарного кубика и этот обломок кладут под язык. И тогда можно уже пить чай без сахара, все равно получается очень сладко. Мама и Антон пили таким же образом. И не из-за скупости, хотя поначалу этот обычай, возможно, родился из-за дороговизны. Но со временем он стал частью нашей церемонии чаепития. И тут сразу выяснилось, что пан Юзек тоже знаком с этим обычаем от своих родителей.

А потом дедушка начал скандалить. Он категорически отказывался вернуть зубы. Я пробовал его уговорить. И Юзек тоже пробовал. Но дедушка только стиснул губы и повернулся к нам спиной. А потом закрыл глаза и притворился, что ничего не слышит.

Юзек предложил оставить ему протез, пока мы сидим рядом. И тут я ему сказал, что решил пойти и поговорить обо всем с мамой, а он пусть останется здесь и подождет меня. Потому что я вдруг подумал, что будет лучше, если мама пойдет поговорить о нем с дядей и тетей вместо меня и сама все устроит. Никто кроме мамы не знал всей этой истории с еврейскими деньгами, и я был уверен, что она сразу поймет, почему я хочу устроить пана Юзека, и поможет мне убедить дядю.

И тут вдруг выяснилось, что пан Юзек вообще не верит в мои планы.

— Мне было очень приятно с тобой, Мариан, — сказал он. — Может быть, потому, что мы вместе бежали от облавы, а потом ты вернулся ко мне и не привел с собой вымогателей. А еще до этого я несколько раз видел тебя в костеле. Поэтому я на миг соблазнился и подумал, что пойду с тобой к твоему дяде. В такой прекрасный день хотелось рискнуть и поверить в кого-то. Но сейчас я думаю обо всем этом уже спокойно, без тревоги, не как тогда на улице, и мне кажется, что в твоем плане нет логики. Я хотел сказать это еще раньше, но отложил — подумал, что ничего плохого не будет, если я пойду с тобой сюда, посижу немного в доме твоего дедушки и обдумаю, что делать дальше.

— И что же вы надумали?

— Прежде всего попробую плохой адрес.

— Но почему? Почему вам не пойти со мной? Я поговорю с мамой, и все устроится. Мой дядя прячет у себя евреев за деньги.

— Хорошо, допустим, я соглашусь. Что ты скажешь маме? Просто объявишь, что встретил на улице еврея и хочешь, чтобы она поговорила о нем со своим братом?

Я кивнул.

— И ты думаешь, что после этого она тут же пойдет к нему просить, чтобы он взял к себе этого случайного еврея с улицы и спрятал в своем доме? Чтобы она сделала это под свою ответственность? Обычно тот, кто прячет евреев, получает их через кого-то надежного, кому он доверяет. Бывает ведь и так, что для виду просят укрытия, а потом начинают вымогать деньги или доносят немцам. И еще один вопрос все время крутится у меня в мозгу. Извини, но мне это кажется очень странным: почему ты вообще так стараешься мне помочь?

Я не знал, что ответить.

— А если твоя мама посоветуется с твоим отчимом и он приведет полицейских? А если твоя бабушка вернется в твое отсутствие и подумает, что в дом проник воришка? Нет, все это слишком опасно.

И он поднялся, собираясь уйти.

— Бабушка возвращается поздно, только после полудня, — сказал я в отчаянии.

Но он уже не обращал внимания на мои слова.

— Во всяком случае, большое спасибо тебе, Мариан. Я хотя бы вкусно поел. Ксендз, который меня прятал, экономил на каждом куске хлеба.

Он снова улыбнулся.

Езус Мария, я не хотел, чтобы он уходил! Ни в коем случае!

И тогда я решил рассказать ему правду. Хотя бы частично. И попросил его присесть на минуту, потому что я хочу ему кое-что объяснить. Он сел и посмотрел на меня с любопытством. И тогда я рассказал ему, как шел рано утром по улице и встретил Вацека и Янека. Я объяснил, что иногда ходил с ними, но никогда до этого не вымогал деньги у евреев. Даже не знал, как они это делают. До того раза. А в тот раз зачем-то потащился за ними. Ведь я думал, что они все равно это сделают, пойду я с ними или не пойду. Я рассказал про этот соблазн — как мне хотелось, чтобы у меня было на что купить себе что-нибудь, не выпрашивая деньги у отчима. И как мама поймала меня с деньгами. И под конец сказал, что эти деньги до сих пор у нас, у мамы, и я хочу, чтобы он их забрал или хотя бы согласился, чтобы мы платили за него дяде, пока эти деньги не кончатся.

Я не помню, когда еще я говорил так много. Я говорил и говорил, пока у меня не кончились слова. Он сидел и думал. А мой дедушка все время стучал пальцем по столу: тик-так — и перерыв, тик-так — и перерыв.

— И ты думаешь, что твоя мама возьмет на себя эту ответственность — поместить меня в доме своего брата?

Я пожал плечами.

— Хорошо, — сказал он. — Иди попробуй.

Без названия

Глава 7. Дедушкины зубы и пан Корек

Я удачно поймал пятнадцатый номер трамвая на площади Вильсона и доехал до маминой швейной мастерской. Я сказал ей, что плохо вел себя в школе и меня послали немедленно привести ее. Мама попросила разрешения выйти, и заведующий, фольксдойч, погрозил мне пальцем, но отпустил ее. На улице я рассказал ей всю историю — как обнаружил еврея в костеле, и как следил за ним, и как мы убежали, когда была облава. Мама сразу же спросила, есть ли у меня в кармане свидетельство о рождении. Потом я рассказал, что в конце концов привел его на квартиру дедушки и бабушки, потому что дяди и тети не было дома. А мама сказала, что мне повезло, что никого из них не было дома. И еще я рассказал ей все, что было по дороге. И немного — о чем мы говорили. Она хотела знать все. А когда я кончил, она меня обняла и поцеловала, и мне сразу стало легче на душе. Она сказала:

— Первым делом поедем к этому ксендзу, который его прятал.

Мы поехали. Постучали в дверь. Нам открыла злобная старуха, которая даже не дала нам войти.

— Мой брат тяжело ранен и никого не принимает, — сказала она решительно и захлопнула перед нами дверь.

Мы не уступили. Мы стучали и стучали, пока не услышали голос ксендза, который велел ей впустить верующих. Она снова открыла, но впустила только маму. Мне она велела ждать снаружи.

Мама была там довольно долго, потому что сначала ксендз все отрицал. Но мама нашептала ему свой вопрос на ухо, чтобы его сестра не слышала. Тогда он послал сестру купить ему сигареты и газету. Она, конечно, поняла, что брат выгоняет ее, чтобы она не слышала их разговор, и поэтому выскочила из квартиры, бормоча про себя что- то о неблагодарности и еще о чем-то, чего я не понял. Мама вышла через несколько минут после нее и сказала мне, что все в порядке. Она получила от ксендза хорошие рекомендации.

После этого мы пошли к дяде и тете. Вход к ним был со двора, но привратник знал нас обоих. Они уже были дома. Тут я опять остался в коридоре. Потом меня позвали в комнату, и дядя бросил на меня такой злобный взгляд, что я даже немного испугался. Но он ничего не сказал. Оказывается, у него сейчас все было заполнено, но он сказал маме, что в последней комнате должно вот-вот освободиться место и он может сохранить его для «нашего еврея», если тот к тому времени не найдет другого убежища и если, конечно, будет еще жив. А пока он посоветовал нам пойти к пану Кореку. Тот может принять «нашего еврея», и даже за меньшую цену. Правда, там еврей не будет в такой безопасности, как у него, но в данный момент он никак не может его принять. А мы должны тем временем сберечь все наши «еврейские деньги», чтобы уплатить ему наперед за весь срок, когда приведем «нашего еврея» к нему. И он назвал изрядную сумму. Но мама сказала, что не уплатит ему больше, чем назвала раньше. И только за месяц, самое большее. И никакого аванса. Она сказала, что никогда не слышала, чтобы брат столько требовал со своей родной сестры. Я и тогда уже понимал, что она зря рассказала ему о деньгах, которые нашла у меня. Но беда в том, что иначе поступить она не могла. Я уже говорил, что мама ненавидела обманывать, особенно кого-нибудь из семьи. И она думала, вполне логично, что правдивая история убедит дядю Владислава принять пана Юзека. Но сейчас она сказала только:

— Пан Корек жертвует все деньги, которые получает от евреев, на польское подполье.

И бросила на дядю презрительный взгляд.

Дядя сказал:

— У каждого своя дорога.

И мы вышли. Мама очень сердилась. Она сказала, что дядя жаден, как ев… — и запнулась, потому что ей вдруг стало стыдно. Она не была антисемиткой, просто механически повторила расхожее выражение «жаден, как еврей».

Что до меня, то я был потрясен, узнав, что пан Корек прячет евреев. Я даже не подозревал об этом. И никогда никаких намеков на это не видел. А ведь я бывал там по нескольку раз в неделю. Правда, я никогда не поднимался в контору. Но ведь я должен был хоть что-то почувствовать! Очевидно, он занимался этими делами, когда никого из работников уже не было. Я был уверен, что он согласится спрятать Юзека, если мы попросим. Но по дороге я попросил маму не рассказывать пану Кореку о моих деньгах. Пусть просто скажет ему, что знает пана Юзека, а еще лучше — пусть скажет, что знала его отца. Ну, в общем, она сама найдет что сказать.

Мама обещала что-нибудь придумать, я могу не беспокоиться на этот счет.

Всю дорогу я нервничал: вдруг пана Корека не окажется на месте. Да и мама уже изрядно опоздала на работу, как бы этот ее фольксдойч не заподозрил чего-нибудь.

К счастью, трактир пана Корека был неподалеку. Я любил приходить туда в такое вот время. Гостей еще нет, но все уже убрано и начищено. И внутри тихо и тепло, и еще нет дыма от трубок и сигарет и вони от дешевого табака и самогона. У нас этот самогон называли «бимбер» и делали из картошки.

Пан Корек сидел в своей конторе. Он был человек большой, рослый, и мама часто говорила мне, что он такой же, каким был мой отец. И еще она рассказывала, что они с моим отцом были друзьями, но разошлись, когда отец слишком далеко зашел в своих политических взглядах. Правда, потом, когда отец вернулся из России разочарованный, их отношения немного улучшились. Но пан Корек никогда не соглашался с отцом в отношении религии. Он не отвергал ее и не считал, что она опиум для народа.

Иногда я спрашивал маму, как она думает — ссорился бы я с отцом из-за его взглядов? Она была уверена, что да. Ей казалось, что в дни войны я незаметно для себя перенял некоторые взгляды Антона. Я не сознавал этого, но мой отец наверняка не примирился бы с этим. Но в то же время она говорила, что отец очень протрезвел в отношении России, особенно после договора, который заключили Гитлер и Сталин, чтобы поделить нашу родину. Я помню, как мама говорила, что война, которая сейчас идет между немцами и русскими, — это наказание русским за то, что они нас предали. Разве брат может бросить брата на произвол судьбы?! Но мама уже тогда предсказывала также, что в конечном счете нас спасет именно Россия и этим она уплатит свой братский долг. А если Антон был поблизости и слышал эти слова, он сразу же добавлял:

— И не только уплатит, но и возьмет в придачу в свои медвежьи объятья еще лет на сто.

С паном Кореком мама тоже закрылась на целых десять минут. И все это время я думал, выполнит ли она свое обещание ничего ему не рассказывать обо мне.

Наконец они вернулись. Пан Корек посмотрел на меня и сказал:

— Твоя мать рекомендует молодого еврея, отец которого был другом ее отца. И он готов также уплатить. Это хорошо, мы нуждаемся в деньгах.

Пан Корек понимал, что я знаю о подполье.

Скажу сразу, чтобы было ясно: у нас в Польше было в то время два подполья, которые действовали против немцев, — Армия Крайова и Армия Людова. «Зеленые» и «красные». Националисты и социалисты. Антон считал, что Армия Крайова — патриоты, а Армия Людова — коммунисты и враги. Что точно, так это что Армия Крайова хоть и воевала против немцев, но вдобавок ненавидела евреев. Она даже выдавала их немцам или убивала в лесах, когда молодые евреи по ошибке приходили туда, чтобы присоединиться к партизанам. Правда, не все из Армии Крайовой выдавали или убивали евреев, хотя таких было и много. А с другой стороны, и в Армии Людовой не все любили евреев. Но они, во всяком случае, вели себя с ними порядочно.

По этому вопросу — о двух подпольях — мама и отчим никогда не могли прийти к согласию. Как и по вопросу о евреях. Мама и пан Корек поддерживали Армию Людову. Я, мой отчим и бабушка были сторонниками Армии Крайовой. Но деньги у того еврея я взял не из-за этого. В том, что касалось отношения к евреям как людям, я был на стороне мамы. И только в одном соглашаемся с Антоном и бабушкой: что нам не нужно столько евреев в Польше, пусть едут в свою Палестину.

Когда мы вышли, мама сказала, чтобы я не беспокоился, она не выдала меня. А потом велела известить пана Юзека о мнимом знакомстве его отца с моим дедушкой. Она рассказала пану Кореку, что отец пана Юзека и мой дедушка интересовались старыми книгами. И якобы дедушка покупал у его отца редкие книги для своей библиотеки. А затем, немного поколебавшись, объяснила мне, где лежат деньги того еврея и сколько нужно из них взять, чтобы уплатить пану Кореку за месяц вперед. Потому что она сама должна немедленно бежать обратно на работу.

Я даже загордился оказанным доверием.

— А сколько нужно оставить, чтобы потом уплатить дяде Владиславу?

Мама даже рассердилась.

— Там есть достаточно, — резко сказал она. — Но если пан Юзек сможет оставаться у пана Корека, мы не отдадим эти деньги моему брату.

Мама дала мне на дорогу, и я поехал домой взять деньги для пана Корека. Сначала я думал оставить школьный ранец дома, но потом решил снова надеть его. Потому что мальчик со школьным ранцем вызывает меньше подозрений. А ведь мне еще придется идти с паном Юзеком от дедушки в трактир.

Я вдруг начал рассуждать, как настоящий подпольщик.

Когда я уже шел по Мостовой, я вдруг испугался, что не застану там пана Юзека. А вдруг он передумал и ушел?! Но он был на месте. Сидел за столом и читал дедушке газету. Точнее, переводил ему немецкую газету. Я рассказал ему про пана Корека и сказал, что потом, если захочет, он сможет перейти к моему дяде. Но я не стал ему говорить, как дядя любит деньги. Что бы там ни было, он все же мамин брат, и я должен хранить честь семьи. Он сказал, что история, которую придумала мама, недалека от истины, потому что его отец действительно занимался старыми книгами, но это было еще перед Первой мировой войной. С этими словами он надел плащ и взял свою шляпу. И вдруг мы оба вспомнили — зубы!

Мы не могли уйти, не забрав у дедушки его протез. А дедушка по непонятной причине упрямо отказывался его вернуть. Может быть, он просто не хотел, чтобы мы ушли и оставили его одного. Обычно его удавалось убедить. Иногда на это уходило немного больше времени. Проблема возникала только вечером, когда он не хотел ложиться спать.

Но тут он заупрямился всерьез.

И мы не могли уйти.

Мы пробовали его уговорить. Но ничего не помогало. Тогда я сказал пану Юзеку, что нужно сделать что-нибудь такое, что его удивит. Очень сильно удивит. Потому что тогда он открывает рот, как изумленный ребенок, и можно выхватить у него зубы. И не нужно бояться, что он укусит, потому что он на все реагирует очень медленно. Всякое движение занимает у него много времени. Каждое движение, каждый шаг, каждое произнесенное слово. Когда ему приходит в голову какая-нибудь мысль, можно успеть три раза прочесть «Отче наш», пока он объяснит, что надумал.

— Как же вы его удивляете? — спросил пан Юзек.

— Мы вдруг подпрыгиваем перед ним, — сказал я. — Или, например, я становлюсь на голову и начинаю махать ногами. Смотря кто дома. Антон просто хватает его вдруг в охапку и поднимает на воздух.

Я на мгновение поколебался, сказать ли ему о бабушке, и не сдержался.

— А бабушка, — добавил я, — делает иногда что-нибудь грубое.

Он хотел, чтобы я рассказал ему, но я уже передумал. Потому что бабушка разом задирала все свои юбки и поворачивалась к дедушке задом, и тогда я выхватывал у него изо рта протез. Чик-чак!

Пан Юзек осмотрел комнату и сказал:

— Мариан, у меня есть идея.

Рядом с дверью, в углу, стоял бабушкин зонтик. Юзек взял его и подошел к дедушке. Мне он велел быть наготове. Я не понимал, что он собирается сделать, но был наготове. И тут он вдруг быстро раскрыл зонтик прямо перед дедушкиным лицом. И дедушка действительно изумился. От удивления он открыл рот, и я выхватил у него протез. Мы были свободны.

С дедушкой все получалось хорошо, если только он не приходил в себя. Но когда он вдруг становился прежним, а мы как раз в это время вытворяли перед ним что-то нелепое или вели себя с ним, как с ребенком: вталкивали ему кашу в рот, или насильно раздевали, чтобы уложить спать, или пытались вынуть у него зубы, — если он в эту минуту приходил в себя, его глаза становились проницательными и умными, как раньше, и он смотрел на нас, как будто мы сошли с ума: что мы с ним делаем, как нам не стыдно? И тогда я больше всего на свете хотел провалиться сквозь землю.

Иногда он приходил в себя всего на несколько минут, но иногда на часы. А случалось, что и на несколько дней. Как будто вообще не был болен. Или на целую неделю. Иногда даже на несколько недель. И только удивлялся, куда пропало его время. Ведь он всегда возвращался точно к тому моменту, когда потерял рассудок в предыдущий раз. А все, что было посередине, для него как будто не существовало. Беспамятство могло продолжаться несколько дней, неделю, даже несколько недель. А потом он опять словно пробуждался, смотрел вокруг и удивлялся, что прошло столько времени, а он и не почувствовал ничего. И начинал задавать вопросы о войне и о нашей жизни.

Но я не могу забыть, как мы однажды выхватили у него зубы, я и бабушка, ее способом, и тут он вдруг пробудился, посмотрел на нас и сказал бабушке:

— Что ты делаешь? Как тебе не стыдно? Ведь Мариан стоит рядом. А ты что делаешь со мной, Мариан? Как ты вообще смеешь? Немедленно верни мне протез! Иди домой и не возвращайся, пока я не поговорю с твоей матерью.

Я привел пана Юзека к пану Кореку. И пан Юзек сразу ему понравился. Пан Корек даже пообещал, что спустит вниз ящик с книгами, который у него стоит на чердаке, — может быть, пан Юзек найдет там что-нибудь интересное для чтения.

Я отдал пану Кореку деньги и пошел домой.

Без названия

Глава 8. Пан Юзек переходит с места на место

Следующие два с лишним месяца, то есть до начала апреля, прошли спокойно. Я, можно сказать, почти забыл о пане Юзеке. Пан Корек запретил мне подниматься к нему даже в те дни, когда я работал в трактире, и я только еще раз или два передавал ему очередную часть денег, спрятанных у нас дома. А потом и это кончилось.

И вдруг как-то днем, когда я вышел из школы, я увидел, что мама ждет меня у ворот. Я испугался. Хорошо хоть, с ней самой ничего страшного не случилось. Мы отошли подальше, и она объяснила мне, в чем дело. Пан Корек ввязался в серьезный спор с паном Щупаком, завершившийся руганью и дракой. Пан Щупак был известный в нашем районе доносчик, попросту говоря — стукач. Он был стукачом еще до войны. Тогда он доносил в полицию. А в годы войны он стал также стукачом у немцев. Он уже числился у Антона в черном списке на уничтожение. И теперь пан Корек боялся последствий этой ссоры. Правда, Щупак всегда выпивал у него и никогда ни на кого из трактира не доносил. Может быть, потому, что за это с него брали только половину цены. Но ведь пан Корек прятал у себя нескольких евреев, не только пана Юзека. И хотя Щупак ничего о них не знал, возникло опасение, что если он из- за этой драки донесет на пана Корека по какому-нибудь другому поводу и немцы сделают в трактире обыск, то все откроется.

Тогда многие готовы были прятать евреев за деньги. Пан Корек делал это для подполья, куда передавал большую часть заработанного. Но никто не хочет умирать из-за денег, и поэтому он позвонил маме в швейную мастерскую и попросил нас немедленно прийти и забрать «товар». Мама сказала мне, что она уже была у дяди Владислава, но у него по-прежнему нет свободного места. Правда, он всегда хранил одно место для «временных» евреев — тех, которые готовы были уплатить большую сумму, чтобы пересидеть в укрытии короткое опасное время, — но и это место было уже занято, на неделю или на десять дней, пока не известно. Поэтому мама хотела, чтобы я пошел поговорить с бабушкой. Она было начала тут же учить меня, как я должен говорить, но я сказал, что знаю, как уговорить бабушку.

Мама была права: квартира дедушки и бабушки была идеальным местом, чтобы спрятать пана Юзека. Даже если кто-нибудь увидит, как он входит с нами, то, скорее всего, подумает, что мы привели к дедушке врача.

Мы немного поразмыслили и в конце концов договорились, какую историю расскажем бабушке. Положение было непростое, и поэтому мы решили рассказать ей все как можно ближе к правде. То есть рассказать правду, только немного подправленную. Мы решили сказать, что до войны пан Юзек был учителем в моей школе и что я случайно встретил его сейчас на улице. Мы знаем, что он еврей, но, несмотря на это, хотим ему помочь. Ему нужно укрытие на несколько дней, пока освободится постоянное место, которое готовят для него друзья. Это вопрос недели, максимум десяти дней. И он к тому же уплатит. Да, и вот еще что: Антон ничего об этом не знает, и мы не собираемся ему рассказывать, поэтому мы не можем взять его к себе, даже если бы нам удалось провести его незаметно для нашего привратника, пана Валенты.

Я поехал на Театральную площадь. Бабушка уже сидела на своем постоянном месте. Я поцеловал ее, хотя она знала — когда я прихожу с поцелуями, это значит, что я хочу у нее что-нибудь попросить. Но я действительно хотел. А кроме того, она любила, когда я ее целовал, даже если подозревала меня в корысти. И часто не без оснований подозревала. Короче, я поцеловал ее, а она погрозила мне пальцем и сказала:

— Денег у меня нет, и сардин у меня сегодня нет, и у меня вообще ничего для тебя нет, Мариан, так чего же ты от меня хочешь, дорогой мой?

Так она говорила, когда была в хорошем настроении.

— Бабушка, — сказал я, — на этот раз дело серьезное. Но раньше я должен что-то у тебя спросить.

Она удивленно посмотрела на меня, но ничего не сказала.

Я начал с Иисуса и святой Марии. Я спросил, знает ли она, что они были евреи — такие же, как евреи в гетто.

Если бы она могла до меня достать — а она сидела, — то наверняка дала бы мне хорошую затрещину.

— Как евреи в гетто? Тогда, во времена священных книг, на Святой земле? Что за ересь ты несешь, Мариан? Только что ты меня поцеловал, а теперь хочешь рассердить? У меня уже голова из-за тебя заболела.

И она схватилась руками за голову, не переставая одновременно с любопытством смотреть на меня.

Тогда я рассказал ей нашу с мамой историю — и она купилась на нее. Я гордился собой.

— Бабушка, это только на несколько дней, мы заберем его самое позднее в субботу, потому что в воскресенье, как обычно, придем с Антоном, — сказал я. — А Антон ничего не знает.

— Почему твоя мама прислала тебя, а не пришла сама поговорить со мной?

— Бабушка, ты не слышишь, что я тебе говорю. Он не был учителем мамы. Он был моим учителем. Мама только помогает мне во всем этом деле.

— Понимаю, понимаю. И все-таки она могла прийти вместе с тобой.

— Мама тебя боится, разве ты не знаешь?

Бабушка рассмеялась, но видно было, что мои слова ей понравились. А потом она вдруг спросила, что будет, если Антон обо всем узнает.

— Он не знает — и не дай Бог, если узнает, — сказал я. Тогда она захотела узнать, как он выглядит, этот еврей.

— Бабушка, это не такой еврей, как ты думаешь. Это совсем другой еврей. Он перед войной учился медицине.

— А если нам придется спрятать кого-нибудь из подполья, а он все еще будет у нас?

— Бабушка, по нему не видно, что он еврей. Если тебя спросят, скажи, что это родственник, которого надо спрятать в Варшаве на неделю, а потом он уедет… Ну придумай что-нибудь. А может, он сам придумает.

— Если Антон узнает, он выгонит вас из дома.

— Правильно, — сказал я. — Но ты в этом не заинтересована.

— Нет, — сказала бабушка как бы про себя, — нет, в этом я не заинтересована.

И стала думать. А у меня не было времени ждать. И тут еще, как на грех, пришел покупатель. Настоящий покупатель, который начал торговаться с ней о цене на немецкие сигареты. Потом пришел другой, но этому она сама дала спички и что-то шепнула на ухо. Я не стал ждать, пока появится кто-нибудь еще, и спросил:

— Бабушка, ты согласна?

— Скажи маме, чтобы она пришла сама.

Меня охватила тревога. Если мама придет поговорить с ней, начнется большой спор и из нашей затеи ничего не выйдет.

Бабушка увидела, что я встревожился, и сказала:

— Все будет в порядке, Мариан, но она должна прийти и попросить меня. И не рассказывай мне, будто это только твое дело.

По правде говоря, я боялся, что мама откажется идти. Я хорошо знал, что происходит, когда они встречаются. Огонь и пепел. Даже если им не о чем было спорить, они что-нибудь себе придумывали. Стоило нам прийти к бабушке, и мама обязательно взрывалась. Она становилась другой, незнакомой, я не узнавал ее. И это случалось только у бабушки. Она буквально перерождалась. И если это был короткий визит, мы так и уходили в состоянии ссоры. Хорошо хоть, что при длительных посещениях они успевали помириться, обняться и расцеловаться — до следующего визита. Каждый раз перед тем, как идти к бабушке, мама обещала нам — и, конечно, себе, — что на этот раз она не станет с ней ссориться. Просто ответит ей спокойно и не втянется в спор, потому что их споры всегда и почти немедленно превращались в ссору, сопровождаемую обидными личными выпадами. Мы с Антоном считали, что лучше бы они начинали ссориться сразу же после нашего прихода, потому что тогда бы у них оставалось время для примирения. Но если они ссорились к концу визита — я имею в виду наши семейные обеды каждое воскресенье, — то на следующее воскресенье мы могли остаться без обеда.

В глазах бабушки мама была «скверная девчонка», а в глазах мамы бабушка была «национал-фашистка». Но я думаю, что на самом деле причиной их вражды был мой отец. Бабушка считала, что он втянул маму в грех, не обвенчавшись с ней, а мама всегда помнила, что бабушка из-за него порвала с ней отношения. «А такое недопустимо между матерью и дочерью», — всегда говорила она, когда вспоминала эту историю.

Кроме того, они ссорились из-за религии. Бабушка называла маму «еретичкой», хотя мама каждое воскресенье ходила в костел, а мама называла бабушку «фанатичкой, которая верит во все эти глупости». Еще мама обвиняла бабушку в том, что она не заботится о дедушке и оставляет его на целые дни одного. Мама считала, что бабушка не должна сидеть весь день на площади. Мама и даже дядя Владислав предлагали бабушке, что будут давать ей ежемесячно какие-то деньги, пусть она перестанет торговать сигаретами и сидит с дедушкой. А бабушка говорила, что она ни за что не примет «эти подачки». Но мы все понимали, что она просто любит сидеть на улице, потому что там она узнает обо всем, что происходит, и к тому же может помогать подполью. А сидеть целый день с дедушкой было для нее все равно что умереть. Тогда мама предложила ей нанять за эти деньги какого-нибудь человека, чтобы он сидел с дедушкой, но она отказалась и от этого предложения. И опять же, я думаю, не из-за скупости, а по той же причине, по которой она не хотела подключать электричество и газ, то есть из-за подполья. Потому что они с дедушкой часто прятали у себя какого-нибудь польского подпольщика. А однажды они даже скрывали английского летчика. И кстати, мама была не права, когда ни в грош не ставила то, что бабушка зарабатывала на площади. Она хорошо там зарабатывала. И потому, что не стеснялась немного жульничать, и потому, что имела способности к торговле. Антон даже сказал ей однажды, что у нее «еврейская голова», и она после этого целый месяц с ним не разговаривала. Мы весь месяц не ходили к ним по воскресеньям, пока он не извинился.

Между прочим, бабушка тогда сказала маме, что она тоже могла бы бросить свою швейную мастерскую и сидеть со своим отцом. И ничего с ней не случится, если она потеряет ту жалкую зарплату, которую ей платит этот мерзавец-фольксдойч.

В общем, я вернулся к маме, и она тут же согласилась пойти поговорить с бабушкой. Только фыркнула: «Эта самодурка!»

И, конечно, они сразу же поругались. На этот раз из-за того, как мама одевается. Почему она носит эти тряпки?! Ведь она же «пани»! Ну ладно, вышла замуж на Скорупу, — но ведь она из семьи Реймонт! А мама ей сказала: «А ты? А ты как одеваешься?»

И я видел, что она уже открыла рот, чтобы сказать еще кое-что, но сдержалась. Я уверен, что это было что-то по поводу бабушкиного способа «удивлять» дедушку, чтобы вынуть у него изо рта протез. Но она сдержалась, потому что об этом способе ей было известно от меня, и она понимала, что бабушка мне не простит, если узнает, что я рассказал об этом маме.

Бабушка признавала, что она одевается как крестьянка, но утверждала, что такой наряд в самый раз для работы и ее нужд, а также для нужд подполья. Однако, по правде говоря, она просто рада была снова одеться так, как одевалась в дни своей деревенской молодости. А с тех пор как дедушка заболел, она получила долгожданную возможность больше не изображать из себя «пани Реймонт», жену уважаемого печатника, и не затягивать себя в эти «дурацкие» (как она говорила) корсеты.

Хоть они и в этот день тут же поссорились, но под конец все-таки расцеловались, и все действительно кончилось благополучно. И мы с мамой тут же вернулись в трактир, чтобы перевести пана Юзека к бабушке и дедушке.

Шел дождь, и мы не сумели как следует погулять. Но мы все-таки прошлись пешком, потому что пан Юзек попросил немного походить по улицам. Мама держала его под руку, а он держал над ней зонтик. А я шел за ними, прикрывая голову ранцем. Мама была старше его, и вполне можно было подумать, что он — ее младший брат, а я — ее сын, плетущийся за ними следом. И так мы шли втроем всю дорогу.

В конце концов он провел там десять дней. И для бабушки с дедушкой эти дни оказались особенными. Дедушка очень изменился к лучшему. Не то чтобы он вдруг совсем выздоровел. Не настолько. Но мы уже привыкли к тому, что его состояние только ухудшается, что он все время слабеет. Меняется, хоть и медленно, но всегда в одну сторону. Когда он целую неделю оставался в том же состоянии, это уже было достижением. А тут он не оставался — его состояние безусловно улучшалось. Пан Юзек ухаживал за ним и проводил с ним целые дни. Я думаю, это потому, что он был студент-медик и не брезговал больными людьми. А может быть, и из-за своей матери. Я уже рассказывал, что после того как немцы заняли Варшаву и выгнали из университетов всех студентов-евреев, пан Юзек жил со своей матерью и, наверно, тогда привык ухаживать за стариками.

И вот вдруг дедушка стал у нас чистым и умытым. И выбритым. И казалось даже — чуть потолстевшим. Нет, я не думаю, что он поправился за одну неделю, он просто выглядел здоровее, потому что стал чище и ухоженнее. Пан Юзек кормил его как положено, в строго определенные часы. И дедушка отдавал ему свои зубы без всякого сопротивления. Совсем как «хороший ребенок». А каждый раз, когда дедушка «пробуждался» от своей болезни и приходил в себя, пан Юзек играл с ним в шахматы.

Это была самая странная игра, какую только можно себе представить. Они играли все те дни, что пан Юзек жил у них, и каждый раз, когда дедушка приходил в себя, они продолжали игру точно с того места, где остановились. Нет, не сама игра была странной, ведь понятно, что всегда продолжают с того места, где прекращают. Странность была вот в чем: дедушка даже не подозревал, что у него выпали из жизни несколько часов или полдня. Он был уверен, что они играют без перерыва. Я думаю, что это очень необычно — потерять несколько часов жизни. А ведь дедушка мог иногда потерять целый день, если не больше. Я как-то попытался, много позже, расспросить знакомого врача, похоже ли это на сон. Потому что ведь во сне, когда засыпают и вдруг просыпаются, иногда нельзя понять, утро это или вечер и сколько времени прошло. А иногда трудно даже узнать, где ты находишься. Я, например, смотрю на свою комнату и не сразу узнаю ее. Смотрю на дверь, и мне кажется, что она находится не на своем обычном месте. Как будто комната повернулась или что-то в этом роде. И тогда все выглядит незнакомым и чужим. То же ли чувствует дедушка каждый раз?

Мы и дедушке рассказали, что пан Юзек — мой бывший учитель. Учитель Мариана, сказала ему бабушка. И этот мой учитель должен спрятаться на несколько дней из-за войны. Все это мы сказали ему в первый же день, как только он впервые после прихода пана Юзека пришел в себя. А потом дедушка по большей части никаких вопросов не задавал. Он вдруг решил, что это его младший брат, умерший тридцать лет назад, и стал называть его Витек, и все время спрашивал о здоровье, потому что он очень любил своего младшего брата.

Когда я сказал что-то насчет этой дедушкиной «утраты времени» в присутствии пана Юзека, он заметил, что смерть, в сущности, тоже «утрата времени», только абсолютная. А потом внимательно посмотрел на меня и спросил, верю ли я в переселение душ. Но я не понял, о чем он говорит, и поэтому мы больше не возвращались к этой теме.

За время его пребывания у дедушки и бабушки я раза два-три приходил навестить их.

В первый раз я пришел, когда пан Юзек объяснял дедушке на карте, как немцы проигрывают войну. Дедушка, когда был «здесь», находился в здравом уме и все понимал. До такой степени, что болело сердце смотреть.

Бабушка тоже видела произошедшие с ним изменения. И хотя она не признавалась в этом, но про себя понимала, что мама и дядя Владислав правы, когда просят ее сидеть с ним, а не торговать на площади. Она ведь не была глупа. И поэтому позже, после того как мы перевели пана Юзека к дяде Владиславу, она стала каждый день возвращаться домой в полдень и потом уже на улицу не выходила.

И она буквально влюбилась в пана Юзека. Он сидел с ней каждый вечер допоздна. Когда она делала сигареты, он пытался помочь ей, но бабушка сразу поняла, с кем имеет дело, и после этого он просто сидел с ней, когда она работала, и рассказывал ей разные истории. Дело в том, что он был не просто левша. У него обе руки были левые. Поначалу он делал отчаянные попытки помочь бабушке в изготовлении сигарет. Я думал, что он научится за несколько дней. Но когда я пришел туда в конце недели, ничего не изменилось. То у него вываливался табак, то рвалась бумага, то сигарета получалась пустая и смешная. А иногда трубочка вообще не закрывалась или застревала палочка, которой проталкивают табак, — что на самом деле вроде бы невозможно, но с ним и такое могло случиться.

Очень смешно было также, когда он курил. Прежде всего, ему никогда не удавалось прикурить сигарету от первой спички — либо спичка гасла, либо сигарету вдруг окутывало пламя. А раскуренную сигарету он держал так и пепел с нее стряхивал таким смешным движением, что мы с бабушкой старались не смотреть друг на друга, потому что стоило нам встретиться взглядом, и мы взрывались громким хохотом. Но пан Юзек не был глуп, и он не сердился. Его тоже смешило то, над чем мы смеялись, и он действительно не обижался, так что к концу его пребывания у бабушки она уже в открытую смеялась над ним — но добрым, дружеским смехом.

Дядя Владислав смог принять пана Юзека только в следующее воскресенье. Это значит, что ему пришлось оставаться на Мостовой почти две недели. Но бабушка не возражала. А в конце второй недели я с вечера пошел к ней ночевать, чтобы Антон не задавал вопросов, когда мы с мамой вдруг пойдем туда раньше, чем обычно. Мы сговорились с мамой, что она придет к бабушке прямо из костела, после того как Антон уйдет домой. Она придумала, что скажет ему, будто идет навестить свою подругу Ванду. Все это выглядело вполне логично.

И вот в тот вечер я сидел у стола в бабушкиной квартире и слушал, как дедушка разговаривает с Юзеком о евреях. Когда мы кончили есть, я убрал посуду и сел наполнять сигареты. Я уже говорил, что в этом деле я был настоящим специалистом. Бабушка пригласила пана Юзека посидеть с нами. Он рассказал, как прошел сегодняшний день у дедушки, а потом она попросила его рассказать, как он учился на врача.

— Еврею нелегко было поступить в университет, — сказал он. — Только десятая доля студентов могли быть евреями. А на деле принимали даже меньше. Из-за таких трудностей поступали только самые способные. А потом остальные студенты им завидовали и даже ненавидели их, потому что они очень хорошо учились.

И он рассказал нам, как студенты-националисты привязывали бритвы к палкам и шли «резать еврейских умников». Впрочем, сам он не страдал от этого, потому что никто не подозревал в нем еврея.

— Я бы тоже не заподозрила такого молодого и симпатичного молодого человека, как вы, — вдруг сказала бабушка, которая была специалистом в таких вопросах.

Мы выждали, пока пану Юзеку удалось закурить, а потом бабушка заговорила снова.

— Если бы евреи послушались нас и уехали в свою Палестину, всего этого бы не было.

Под словом «нас» она имела в виду польских антисемитов.

— Да, среди евреев есть такое движение, — сказал пан Юзек, — оно называется «сионизм» и действует именно в этом направлении, но, по моему мнению, из этого ничего не выйдет. Евреи будут и дальше скитаться из страны в страну, пока все эти проблемы национальности и религии не перестанут волновать людей. Нет, я уверен, что евреи не в состоянии создать нормальное государство, как, к примеру, Польша, или Голландия, или Франция. Вы только представьте себе армию из евреев.

И мы все рассмеялись.

Я все же выступил в защиту евреев.

— Но ведь были же евреи-солдаты в армии, — сказал я. — И был даже полковник-еврей, Берек Иоселевич, который вместе с Костюшко защищал Варшаву от русских.

Пан Юзек удивился, что я знаю это имя. А я его знал из-за мамы, которая недавно читала мне книгу о нем, после того как рассказала мне правду о моем отце. Может быть, она хотела облегчить мне шок от этой правды, показав, что в Польше были такие евреи, которые внесли свои вклад не только как писатели, врачи и адвокаты или как ученые и финансисты, но и как военные.

Но бабушка продолжала свое:

— А я вам говорю, что это им наказание за то, что они распяли Иисуса.

— Но это не евреи, а римляне его распяли, — сказал пан Юзек.

— Это правда? — спросил я.

— Ну смотри, — сказал пан Юзек. — Началось все с еврейской знати того времени, в их глазах он был бунтовщиком, что-то вроде коммуниста, и они потребовали от римлян его казнить. А у римлян в те времена казнь путем распятия была как в наши дни виселица. Так что распяли его все-таки римляне.

Бабушка пожала плечами.

— Тогда почему же евреев всюду преследуют? — спросила она.

— Таков удел любого меньшинства во всех странах, — сказал пан Юзек. — Всегда, когда случается беда вроде безработицы, нехватки жилья или даже эпидемии, меньшинство тут же превращается в козла отпущения.

Он говорил терпеливо, как учитель или как наш ксендз. Но какие-то его прежние слова не давали мне покоя, и я спросил:

— А как это понимать, что вопросы национальности или религии не будут больше волновать людей?

Бабушка тут же присоединилась.

— Так говорят коммунисты, — сказала она.

— Не совсем, — возразил пан Юзек.

— Но ведь они говорят: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Разве не правда? — настаивала бабушка.

— Правда, — согласился пан Юзек.

— Значит, вы коммунист? — спросила бабушка.

— Нет, — ответил он.

— Так вы верите в Бога?

Он немного подумал и сказал, что верит. Я вздохнул с облегчением. В конечном счете ведь Бог евреев — это и наш Бог. Но он продолжал все осложнять:

— Я верю, но не в того Бога, что в костеле или синагоге, а в абстрактного.

Он посмотрел на меня, как будто хотел убедиться, понял ли я, о чем он говорит. Я не понял, но не переспросил.

— Философское божество, — сказал он, как будто оправдываясь, — это что-то такое, от чего мы все составляем малую часть.

Я снова не понял и не думаю, что бабушка поняла, хоть она и покачала головой. Потом она спросила:

— А такой Бог может услышать, когда Ему молятся?

Он опять немного подумал и сказал:

— Я не уверен. Но точно знать нельзя. Я вообще не думаю, что Бог может заниматься каждой мелочью. По крайней мере не тот, в которого верю я. И тем не менее кто знает…

Потом они заговорили о дяде Владиславе, к которому мы собирались его назавтра перевести, и бабушка сказала что-то о «домах, которые вернули нам немцы», после того как депортировали евреев из части гетто.

Пан Юзек сказал:

— Это неправильно — говорить «вернули». Большая часть этих домов всегда принадлежала евреям, пани Реймонт.

— Да, — сказала бабушка, — но откуда евреи взяли деньги, чтобы купить эти дома?

Она имела в виду то, что всегда говорят антисемиты, — что евреи «пьют нашу кровь».

Пан Юзек сказал:

— Если бы король Казимир Великий не впустил евреев в Польшу, она никогда бы так не расцвела в экономике и промышленности, как это произошло при них, пани Реймонт.

Бабушка возразила:

— Он впустил их только потому, что для христиан заниматься торговлей ниже их достоинства.

Странно, что при этом она не вспомнила о самой себе. Ведь она как раз занималась торговлей. Но пан Юзек сказал только:

— Он впустил их заниматься торговлей, потому что поляки не умели тогда ни читать, ни писать, пани Реймонт. Но с тех пор все изменилось. Мариан рассказывал мне, что вы сами очень преуспеваете в этом деле.

— Но что ни говори, евреи всегда были готовы все продать и работать задешево и этим отнимали у нас заработок, — не сдавалась бабушка.

— Если бы не евреи, которые подняли здесь экономику, пани Реймонт, то у вас вообще не было бы заработка, как его и поныне нет во многих отсталых странах. Вы ведь наверняка об этом знаете.

И тут бабушка сказала, что она хочет спать. А я подумал, что хорошо, что мы завтра забираем его отсюда. Но может, он потому и позволил себе говорить таким образом и к тому же добавлять каждый раз это «пани Реймонт», что собирался назавтра уйти? Тогда это не очень осторожно с его стороны — что мы будем делать, если ему придется снова вернуться сюда на какой-нибудь переходный период, а бабушка не согласится принять его из-за этого спора?

Пан Юзек спал на дедушкиной половине комнаты, на матраце у ног дедушкиной кровати. Я, когда ночевал у них, спал с бабушкой в их большой двуспальной кровати. Я лежал там в ту ночь и думал о том, что сказал пан Юзек по поводу молитвы, и я помню, что жалел его. И если мой отец думал так же, как он, я жалел и отца. Ведь если Бог не может услышать твою молитву, как же ты тогда одинок…

Я был уверен, что никогда не откажусь от молитвы и от веры и никогда не перестану ходить в костел. Пусть пролетарии соединяются себе сколько им угодно — я всегда останусь поляком и всегда буду уважать наш польский флаг. И никакой другой. И уж точно не красный. Флаг у меня всегда связывался с дядей Ромеком, потому что он держал этот флаг над собой в том самоубийственном бою нашей конницы с немецкими танками. Когда я рассказал эту историю пану Юзеку, он сказал, что, по его мнению, не стоит приносить жизнь в жертву чувству чести.

За завтраком, вопреки моим опасениям, бабушка и пан Юзек были как пара голубков. Он очень польстил бабушке, сказав, что хоть она женщина необразованная, но то, что у нее в голове, стоит всех университетов — много жизненной мудрости, много интуиции и понимания людей и много здравого смысла. А потом добавил:

— И кроме того, вы красивая женщина.

Бабушка слушала с гордостью.

Я вспомнил, что она говорила о нем вчера, и подумал, что они обменялись комплиментами. Сам я никогда не думал о бабушке как о красивой женщине. Красивой в моих глазах была мама, бабушка же для меня была старуха, бабка. Но когда я подсчитываю сегодня, то с удивлением понимаю, что бабушке было тогда лет сорок пять. Ну, не больше пятидесяти. У нее, правда, не было свидетельства о рождении, но в те времена первый ребенок обычно рождался, когда женщине еще не было двадцати. Бабушка только одевалась как деревенская старуха.

Что это — женщина сорока пяти — пятидесяти лет? Многие женщины в таком возрасте кажутся мне сейчас красивыми. Включая мою жену. Правда, пан Юзек был намного моложе, чем я сегодня, — может быть, лет двадцати пяти. Но возможно, бабушка действительно казалась ему красивой, хотя тогда я думал, что он просто хочет доставить ей удовольствие и не более того.

И еще я думал, что после знакомства с паном Юзеком бабушка изменит свое мнение о евреях. Нет, она не изменила. Но после того как мы забрали его оттуда, она не стала чистить комнату лизолом.

Без названия

Глава 9. Ссора

Утром в воскресенье пришла мама, и мы вышли втроем с паном Юзеком. На берегу Вислы было много гуляющих. И хотя прятаться под зонтиком уже не было необходимости, мама, как и в прошлый раз, взяла пана Юзека под руку для маскировки, а я взял маму под руку с другой стороны. Мы выглядели совсем как женщина с младшим братом и сыном, которые вышли на прогулку в весенний день. И все бы прошло как нельзя лучше, если бы мы не встретили Антона.

Весна была повсюду. Я сорвал зеленый листок и спрятал в карман. Правда, мы в старших классах уже не играли в «вашу зелень», но я всегда был готов сыграть с ребятами помладше. Не знаю, то ли пан Юзек увидел, как я срываю зеленый листок, то ли просто вспомнил весенние дни собственного детства, но он вдруг спросил маму:

— Ваша зелень?!

И она, ясное дело, проиграла. У нее в руках не было ничего зеленого, кроме сумочки с одной стороны и рукава его плаща с другой. Это ее развеселило. Она начала в шутку спорить с ним, что в счет идет также предмет, покрашенный в зеленый цвет, потому что хотела объявить «зеленью» эту свою сумочку, но пан Юзек сказал, что засчитывается только что-то живое, из растений, а не мертвый предмет. Я не стал вмешиваться, хотя у нас засчитывалось все зеленое, даже крашеная вещь.

Мама сдалась.

— А раз так, — сказал пан Юзек, — то вы сейчас дадите мне в залог одну вашу туфлю и получите ее обратно только после того, как мы немного посидим на скамейке.

Мама, конечно, согласилась и сняла туфлю.

Когда мы были детьми, от проигравшего требовали сделать какие-нибудь странные или даже стыдные вещи — например, спеть или подпрыгнуть посреди урока, а то и поцеловать незнакомую девочку. А Вацек и Янек посылали меня, когда я проигрывал, украсть конфету в лавке около школы. Там было очень трудно украсть, потому что хозяева следили за детьми в оба глаза и не пускали в лавку больше трех школьников сразу.

Мы сидели на скамейке и смотрели на Вислу и на плоты на ней, и пан Юзек говорил о конце войны. А потом он заговорил о конце всех войн.

— Однажды прибудут на Землю враги с другой звезды, — сказал он, — например, с Марса, и тогда вдруг все люди почувствуют себя детьми одной планеты и Земля превратится в их общую родину.

— После Первой мировой войны мы были так уверены, что это последняя война, — сказала мама. — Кто бы мог подумать…

Он называл маму «пани Анеля», а не «пани Скорупа».

— Только существа с Марса могут нас объединить? Вы говорите серьезно?

— Нет, — сказал пан Юзек, — это кончится еще до того. Должно кончиться. И тогда на уроках истории будут рассказывать о нашем времени как о чем-то странном, чего просто невозможно понять. Одно только бессмысленное кровопролитие и страдания…

— Помоги нам Бог, — вздохнула мама.

И вдруг он стал читать на память стихи — стихи о весне и мире. И я увидел, что у мамы в глазах стоят слезы. Я подумал, что она, наверно, вспоминает моего отца. Потому что Антон стихов наизусть не знал.

Сегодня я думаю, что значительная часть ненависти Антона к коммунистам и евреям и вообще ко всему, что связано с книгами, шла от ревности к моему отцу. Правда, отец давно уже умер, но Антон, как видно, чувствовал, что в мамином сердце он все еще жив. А он очень ее любил. И я, который так упрямо не хотел, чтобы он меня усыновил, только подливал масла в огонь.

Мы поднялись со скамейки. Мама снова взяла пана Юзека под руку, а я пошел рядом с ней с другой стороны — и тут мы встретили Антона. Что он здесь делал? Почему не пошел домой, как мы рассчитывали? Понятия не имею. Но он увидел нас и остановился как вкопанный. Я видел, как его лицо бледнеет и становится страшным. Я видел, как сжимаются его огромные кулаки. Мама тоже по-настоящему испугалась. Только пан Юзек не понял, что происходит. Я шепнул ему. Мама бросила нас, подбежала к Антону и быстро сказала ему что-то на ухо. Антон смерил пана Юзека взглядом и ничего не сказал. Мама взяла было его под руку, но он оттолкнул ее. Потом, однако, она все- таки взяла его под руку, и вот так — мы с паном Юзеком впереди, мама с Антоном позади — мы пошли на Желязну к дяде Владиславу.

Мы с паном Юзеком вошли во двор, пересекли его и поднялись по деревянным ступеням в квартиру дяди, не опасаясь привратника и его жены, потому что они были компаньонами дяди в деле укрывания евреев, а также в других делах вроде махинаций с иностранной валютой. Я завел пана Юзека через кухонную дверь, и тетя Ирена отвела его прямо в маленькую комнатку, где ему предстояло жить, а меня отправила домой.

Но я боялся возвращаться. Я дошел до Театральной площади, но бабушки там не было. Я очень испугался и поспешил к ним на Мостовую. Но оказалось, что я беспокоился напрасно. Под влиянием пана Юзека бабушка перешла на новый распорядок дня и теперь решила не идти на площадь после полудня. Она заварила мне чай, и мы сидели и разговаривали. Конечно, зашла речь и об Антоне. Я рассказал ей, что он нас увидел. Она ничего на это не сказала. Только несколько раз покачала головой, как будто заранее знала, что теперь произойдет.

— Что он сделает, бабушка?

Она не хотела гадать.

— А что будет с мамой?

Бабушка не знала, что ответить. А может быть, знала, но не хотела говорить.

В конце концов я пошел домой. Пошел с тяжелым сердцем. Насколько я помню, впервые с тех пор, как мы начали жить с Антоном, я боялся, что он будет бить маму. Я думаю, это то, что бабушка собиралась сказать и не сказала. О себе я на самом деле не беспокоился. Все равно все произошло по моей вине. Если он ударит маму, думал я, я просто убью его. Возьму нож и пырну его ночью.

Уже на лестнице я услышал крики, а ведь они вернулись домой не меньше чем за два часа до меня.

— У всех женщин голова работает одинаково! — кричал он.

А мама кричала:

— Тебя съедает ревность, вот и все!

А Антон в ответ:

— Представь себе, на свете есть вещи поважнее этого!

— Что же именно?

— Доверие, уважаемая пани, то, что называется доверием!

Я уже подошел к двери и тут услышал, как мама тихо говорит ему:

— Я знаю тебя не со вчерашнего дня и знаю, что ты понимаешь, что Мариан должен был искупить свою вину.

Она рассказала ему!

Они не заметили, как я вошел. Антон держал маму за руки и сильно тряс ее. Я не знал, значит ли это, что он ее бьет. Не знал, достаточно ли этого, чтобы я его убил, или он должен действительно поднять на нее руку. И я не понимал, бил ли он маму до моего прихода. У нее на лице не было никаких признаков. Чтобы соседи не слышали их ссоры, они закрыли все окна в нашей квартире, но, похоже, это не очень помогло. Антон был бледный как стена, а мама красная, с растрепанными волосами.

— Немедленно оставь ее! — закричал я.

Тут они увидели меня. И мама сказала:

— Не вмешивайся. Это не твое дело.

Подумать только — она еще защищала его!

Я никогда не видел маму в таком состоянии. Антон отпустил ее, схватил меня и отвесил мне ту еще затрещину. У меня искры посыпались из глаз.

Мама закричала:

— Кто говорит о доверии?! Как ты посмел поднять на него руку?!

Антон огрызнулся:

— Он уже мужчина, и отныне я буду его воспитывать, а не ты!

И повернувшись ко мне, сказал:

— Ты не будешь ставить под угрозу всю семью, понял? И если ты еще раз заведешься с каким-нибудь евреем, уж я тебе покажу!

— Ты мне не отец! — крикнул я.

Антон бросил на меня мрачный взгляд и процедил:

— Твое счастье, что твоего отца нет здесь…

И вышел из комнаты.

Езус Мария, она и это рассказала ему! То, что он сказал сейчас, он сказал не просто так. Я посмотрел на маму. И она кивнула.

— Прости, Мариан, я рассказала ему, что ты знаешь о своем отце. Я должна была. Иначе…

Что иначе?! Этого она мне так никогда и не сказала, хотя я продолжал допытываться многие годы после этого.

Но тогда это меня просто убило. Его пощечина — и предательство мамы.

— Я ухожу из дома, — сказал я.

— Куда? Куда ты пойдешь?

— Пойду жить к бабушке и дедушке. И не вздумайте ступить на порог их дома, пока он не извинится.

Я пошел в свою комнату и сложил несколько самых нужных вещей в свой старый школьный ранец. Мама пошла следом за мной и стала меня уговаривать. Она сказала, что Антон очень рассердился и, по существу, справедливо. Мы должны были с самого начала все рассказать ему.

— Он не позволил бы нам помочь пану Юзеку, — сказал я. — Он сказал бы, что это слишком опасно.

Мама не ответила. Она знала, что я прав.

— Не уходи, Мариан, не делай глупостей. Ты же знаешь, что Антон не извинится. Тем более немедленно.

— Это не только из-за пощечины, — сказал я.

— Я знаю. Но у меня не было выхода.

Сейчас, когда он знал и когда мы оба знали, я не мог вынести его присутствия. Я вышел, хлопнув дверью.

По правде сказать, мне хотелось плакать.

Без названия

Глава 10. Восстание

Это началось в понедельник, ровно за неделю до Пасхи. Я хорошо помню этот день. И не потому, что накануне перешел жить к бабушке и дедушке, а из-за тех событий, которые начались в то утро в гетто.

Когда бабушка разбудила меня, я решил, что пора вставать в школу. Но бабушка сказала, что есть еще немного времени и я могу вернуться в кровать, она только просит меня выйти на минуту на улицу и послушать, откуда доносятся выстрелы. Она уже не очень хорошо слышала на одно ухо, и пан Юзек сказал, что по этой причине ей трудно определить источник шума. Он сказал, что это все равно как смотреть одним глазом.

Я открыл дверь и вышел из дома. Выстрелы раздавались из гетто. Мы уже давно не слышали оттуда стрельбы. Иногда, правда, постреливали, но то были одиночные выстрелы — то тут, то там. А на этот раз стрельба звучала вполне серьезно.

Бабушка успокоилась и вернулась в кровать. А я стоял и слушал. Стреляли из пулеметов. Я подумал о пане Юзеке. Какое счастье, что он уже не там. Может быть, он окажется одним из немногих евреев, которые выживут в этой войне.

Я тоже лег в постель. Лежал и вспоминал то, что сказал Антон о моем отце. Что было бы со мной и с моим отцом, если бы он был жив? Сумел бы кто-нибудь опознать в нем еврея? Донес бы на него кто-нибудь, кто знал об этом?

Я не мог уснуть и встал. Все равно отсюда мне приходилось выходить в школу раньше, чем из дома. Тем временем стрельба в гетто усилилась. А потом послышались и взрывы. То ли гранаты, то ли что-нибудь в этом роде, я тогда не разбирался в этих вещах. И тут я услышал резкие гудки машин скорой помощи. Не одной машины, а многих. Я не мог себе представить, что немцы посылают эти машины, чтобы вывезти из гетто раненых евреев. Может быть, это что-то другое? Может быть, эти выстрелы были все же связаны с действиями нашего подполья, и мне только показалось, что они доносятся из гетто? Я так торопился, что начал надевать правый ботинок на левую ногу. Бабушка спросила:

— Что такое, Мариан? Куда ты так спешишь?

Мне не пришлось объяснять, потому что она сама сразу же догадалась и категорически запретила мне приближаться к гетто. Она даже рвалась проводить меня, но я обещал ей поехать на трамвае. Она дала мне деньги на билет. Меня не беспокоило, что я ее обманываю. Она и сама то и дело так поступала.

Помню, что я пошел через улицу Фрета на Свентоярскую, вдоль стены гетто, и наткнулся на полицейского, который прогнал меня в сад Красиньских. Этот полицейский знал меня по одному из воскресных вечеров около трактира пана Корека. Но он все равно стоял на своем. Он сказал, что дальше идти опасно, и не позволил мне подойти поближе — возможно, именно потому, что знал меня. Однако из сада Красиньских тоже все было видно. У входа в гетто стояли пулеметы, и несколько немецких солдат непрерывно били очередями по окнам и воротам домов вдоль Валовой, уходившей в глубину гетто. В саду было еще несколько человек, и я спросил их, что происходит. Постовых, которые стояли вдоль стен через каждые двадцать-тридцать метров, я видел сам.

Один старик сказал мне:

— Кончают с евреями.

А стоявший рядом парень заметил:

— Наконец-то.

И засмеялся.

До того как мама поймала меня с деньгами и до знакомства с паном Юзеком меня бы все это тоже не взволновало.

— Как вы думаете, вернут нам их дома? — спросил кто-то.

— Почему бы нет, — откликнулся кто-то другой. — Вернули же осенью.

— Почему «вернут»? — сказала какая-то женщина. — Ведь это еврейские дома.

И я подумал, что это смелый человек, потому что все сразу же посмотрели на нее с подозрением, и кто-то сказал со смешком:

— Вот еще одна еврейка нашлась.

Мы еще не знали тогда, что от всех этих домов гетто ничего не останется. Только развалины.

Между тем в гетто происходило что-то немыслимое. Противоречившее законам природы. И тем не менее все указывало на то, что там, внутри, идет настоящая война. В сторону гетто то и дело проходили грузовики с подкреплениями, и машины скорой помощи то и дело въезжали и выезжали из ворот. И кто же преподнес немцам все это? Евреи! Езус Мария, думал я, нужно быстрее бежать к пану Юзеку и рассказать ему об этом.

Никакая сила в мире не могла бы заставить меня в то утро сесть в трамвай. Я шел пешком. Вдоль всей улицы Лешно у стен гетто стояли польские и украинские постовые с ружьями, и штыки у ружей были примкнуты. Несколько украинцев заигрывали с девушками, которые вышли пораньше купить свежие булочки. Звуки стрельбы и взрывов и гудки машин скорой помощи доносились и сюда, и одна девушка спросила постового, зачем немцы вывозят раненых евреев из гетто.

— Что они, сдурели или что?

Постовой подозвал ее поближе, и я тоже подошел, чтобы услышать. Он сказал ей шепотом:

— Они вывозят своих. Раненых и убитых немцев. — Потом посмотрел на нее и спросил: — Ты, конечно, мне не веришь, да?

Я поверил. Но она решила, что он шутит.

— Вы не поверите, — сказал он все так же шепотом, — вы не поверите, но на этот раз евреи воюют.

Уже в тот день были такие, которые назвали это «третьим фронтом».

— Ваша зелень!

Вот уж от чего я был сейчас совершенно далек! И будь это кто-нибудь другой, я бы вообще не обратил на него внимания, а то, может, и стукнул бы по макушке. Но это был сын соседки, маленький Влодек, поэтому я сделал вид, будто роюсь в карманах, а потом признал свое поражение. Он был очень доволен, потому что каждый раз, когда я проигрывал, я должен был дать ему конфету. Я пообещал не забыть, и он весело побежал дальше.

В школе я рассказал о том, что видел по дороге. Другие видели то же самое, и до полудня все говорили только о евреях, которые сражаются с немцами, и о скорой помощи, которая вывозит из гетто раненых и мертвых немецких солдат.

Давно уже я не шел на работу к пану Кореку с такой охотой. Я надеялся услышать там очередные новости. И действительно, в трактире тоже говорили только о восстании евреев. То и дело приходил какой-нибудь очередной очевидец и рассказывал что-то новое. Порой начинало казаться, что из желания поразить слушателей люди придумывают все эти невероятности. Но может быть, то было не столько желание поразить, сколько глубокая потребность убедиться, что это на самом деле возможно, что это на самом деле происходит. Потому что ведь если евреи могут восстать против немцев, то мы тем более…

Люди рассказывали, что в гетто ввели танк. Кто-то понимающий сказал, что это французский танк. Еще один вошедший сказал, что вместе с танком ввели два броневика. Третий сообщил, что ввели три танка. Трудно было понять, где правда. А еще кто-то видел, как в гетто втягивают пушки. И самолет-разведчик кружит над улицами. Это мы видели сами. Каждый раз, когда он делал круг, я выбегал на улицу посмотреть, пока пан Корек не сделал мне замечание, что я не успеваю убирать посуду. И я все время думал, что нужно побежать к пану Юзеку и рассказать ему обо всем.

Но даже в этот день многие говорили о евреях со злобой. Один сказал, что русские уже давно посылали им оружие самолетами. Потому что большевики хотят захватить гетто, чтобы потом направить оружие против поляков. Кто-то удивился:

— Против нас? Но ведь и они воюют с немцами.

И тот сразу же набросился на него:

— Вот, еще один большевичок выискался!

А люди, которые сидели вокруг, не знали, как им реагировать. Вдруг это какой-нибудь фольксдойч или просто провокатор. Его никогда раньше в трактире не видели. Поэтому его не стали перебивать. А он продолжал:

— Слышали, что случилось на Новоярской? Там немцы всех наших казнили, потому что нашли жидов в доме. А на улице Фрета? Точно то же самое!

Это уже была чистая неправда. Я так и сказал:

— Неправда. Их арестовали на три дня, и большинство уже вернулись.

А этот человек меня перебил:

— Большинство? Даже и половина не вернулась! И знаете, почему их всех арестовали? Потому что жиды сами доносят на поляков, которые их скрывают. Мы рискуем своей жизнью, жизнью наших детей, чтобы спасти этих гнид, и вот их благодарность! Запомните, что я говорю. Потому что я знаю. Я этих гнид хорошо знаю!

Никто не отозвался, а потом пан Корек велел мне немедленно идти в кухню — наверно, боялся, что я еще раз открою рот. Но вскоре тот человек ушел — наверно, пошел капать свой яд в каком-нибудь другом месте, — а в трактир пришли знакомые люди, и общий разговор возобновился. Кто-то рассказал, что евреи подожгли немецкие танки бутылками с «коктейлем Молотова». И не только танки — они подожгли и немецких солдат тоже. Потом пришел еще один и подтвердил этот рассказ. Он сказал, что видел собственными глазами — в бинокль — немецких солдат, которые бежали по улице охваченные пламенем и жутко орали.

— Что уж они там могут орать?! Наверно, «майн Готт» или «мама»!

Мне было странно слышать этот рассказ, потому что я никогда не думал, что немцы тоже могут кричать «мама». И что они тоже верят в Бога. Я-то думал, что они будут кричать «Хайль Гитлер!» или что-нибудь такое.

И тут пан Корек сказал, как будто читая мои мысли:

— Самое странное, что они тоже молятся. Этого я не могу понять. И не могу вынести. Хорошо хоть, что они делают это по-немецки.

И он глянул вокруг, чтобы посмотреть, кто его слушает. К счастью, пана Щупака там не было.

Перед самым моим уходом пришли еще двое и рассказали, что на Мурановской площади евреи подняли два флага — один бело-голубой, это, очевидно, их флаг, а другой — наш, польский.

Я почувствовал, что меня бьет озноб. И все люди вокруг долго молчали. А потом пан Корек сказал:

— Хорошо. Первый польский флаг за четыре года. Ничего, придет день, когда нам еще доведется увидеть свои флаги, потому что мы сами их поднимем. И все же честь и хвала евреям. — Он снова обвел всех присутствующих испытующим взглядом и добавил: — Евреи, конечно, все погибнут, но с честью. Так в честь евреев, которые подняли флаги на Мурановской, поднимем и мы — за счет заведения!

И я бегом раздал всем стаканы с бимбером. И мы все подняли стаканы и выпили. Нет, я не пил. Пан Корек обещал маме, что я не прикоснусь к водке. Но я поднял со всеми.

Я обещал бабушке вернуться, чтобы она не волновалась. Но я хотел по дороге заскочить еще к дяде, чтобы рассказать пану Юзеку о восстании. Поэтому я сказал пану Кореку, что сегодня должен вернуться домой пораньше. И он отпустил меня, хотя посетителей в этот день было больше, чем обычно.

Дядя открыл мне дверь и завел меня прямо в кухню. Он всегда заводил меня туда, когда хотел поговорить со мной наедине. Дядя сказал, что был у нас дома, и спросил, что случилось с мамой и Антоном. Я удивился. Не в его обычае было приходить к нам. Он, видимо, почувствовал мое удивление, потому что тут же объяснил:

— Ваш еврей хочет вернуться в гетто и готов уплатить полную цену тому, кто его туда переведет. Я подумал, что Антон…

Он не должен был знать о ходках Антона с контрабандой. Опять мама рассказала?

До этого дня я никогда не слышал о еврее, который по своей воле хотел бы покинуть надежное укрытие и вернуться в гетто, да еще в такое время.

— Он прямо сейчас хочет вернуться?

Я не мог поверить.

— Ты что, не знаешь, что еврейские парни возвращаются в гетто, чтобы сражаться с немцами? Наш привратник рассказал мне о еще одном таком. Но я не об этом хотел с тобой поговорить, а о твоей матери. Она не пошла на работу, сидит дома и плачет, а Антона нет. Он был сегодня в трактире?

— Нет, его не было, — сказал я.

Я вдруг начал беспокоиться за маму. Я уже все простил ей. И я не знал, радоваться ли тому, что Антон исчез. Я решил, что нужно вернуться домой.

— Они поссорились, — сказал я. — Они поссорились из-за пана Юзека, потому что Антон встретил нас вчера, когда мы шли сюда. — И немного подумав, добавил: — Мама с паном Юзеком шли под руку. Для маскировки, понимаете.

Дядя засмеялся.

— А почему ты перешел спать к бабушке?

Я рассказал ему о затрещине Антона.

— За что он тебя? — спросил он.

— Чтобы не вмешивался, — сказал я.

— Я говорил этой дуре, что нужно все рассказать Антону. Бабушка тоже сказала, что добром это не кончится. — Он смерил меня взглядом и добавил: — Во что ты втравил свою мать, эх ты…

Я поздоровался с тетей Иреной и пошел заглянуть в убежище пана Юзека. Он ходил в носках по своей маленькой комнате и курил одну сигарету за другой. Дядя уже рассказал ему главные новости, и теперь он обрадовался моему приходу, надеясь узнать, что я видел сам и о чем говорили в трактире. Он сказал, что уже с утра стоял у окна и слышал звуки выстрелов и сирены скорой помощи.

Я рассказал ему все. Даже то, что не хотел.

Он начал говорить о восставших. Честно говоря, у меня не было времени его слушать — мне нужно было бежать к бабушке, взять свои вещи и бегом вернуться домой, потому что я беспокоился за маму. Но он все продолжал говорить о чести, которую спасают восставшие, о чести еврейского народа в глазах истории.

— И что не менее важно — а может, даже важнее, — что они спасают эту честь в своих собственных глазах. Они сражаются, — добавил он с волнением, — они сражаются с немцами!

И вдруг я заразился его волнением.

— Дядя сказал мне, что вы думаете, не вернуться ли вам туда.

— Это не вопрос для размышлений. Я иду туда. Я иду сегодня же ночью.

Он говорил с таким возбуждением, что не приходилось сомневаться в его решимости. Я не знал, жалеть его или гордиться им. Мне было ясно, что он не вернется оттуда живым. И не только не вернется оттуда, но не имеет почти никаких шансов добраться живым туда. И вдруг я понял, что мой долг — благополучно провести его в гетто. Я был обязан сделать хотя бы это.

— Когда вы хотите идти? — спросил я.

— Твой дядя обещал мне поговорить с твоим отчимом.

Я сказал ему, что готов заплатить любые деньги. Все деньги, которые у меня есть. Ведь после того, что случилось вчера, твой отчим будет только рад от меня избавиться. А твой дядя будет тем более рад, потому что получил от вас задаток за меня на следующие три месяца. Я ждал Антона с утра, но пока ничего не вышло. Твой дядя говорит, что не застал его дома.

Я забыл рассказать: мама отдала дяде все деньги того еврея, которого мы тогда обчистили.

— Они поссорились, и Антон ушел из дома, — сказал я.

— Твои родители поссорились из-за меня?

«Мои родители», — подумал я со злостью. Но сказал, что да, из-за него. Он пожал плечами.

— Ладно, сейчас это уже неважно.

Помолчал, погрузившись в какие-то размышления, а потом сказал:

— Твоя мать… немного есть таких женщин…

И тут же вернулся к своему:

— Если до завтрашнего утра у твоего дяди не появится какая-нибудь новая идея, я пойду туда сам. Буду ходить вдоль стен, как зевака, который интересуется, что это там происходит. Наверняка представится какой-нибудь случай проскользнуть туда тем или иным способом. Ведь они следят только, чтобы никто не убежал из гетто, они не ожидают, что кто-то захочет туда проникнуть снаружи. Я думаю, что смогу их удивить.

— Пан Юзек, у вас нет никаких шансов, — сказал я. — Тут нужно другое.

И я рассказал ему о нашей контрабандной дороге.

Вначале он не согласился. Из страха за меня. Но я сказал, что мы ходим туда раз, а иногда два раза в неделю, и в этом нет никакой опасности. Потом я объяснил ему, что если Антон бросил дом и работу и поехал к своей сестре, то он вернется не так скоро, если вернется вообще. Но я не могу провести его по этой дороге ночью, потому что в темноте мне будет трудно ориентироваться. Честно говоря, внизу было темно и в дневную пору, но все же днем кое-какой свет давали шахты наружных люков, освещенные солнцем.

— Я отведу вас завтра утром и сразу же вернусь. Антон не узнает, даже если тем временем вернется домой.

— Только за деньги!

— Я хотел оказать вам услугу, — сказал я.

— Нет, — сказал он, — только за деньги.

Было видно, что он заупрямился. И я сказал, что буду хранить его деньги, пока он не вернется.

На этом мы сговорились. Он пожал мне руку, и я сказал, что завтра выйду из дома как обычно, как будто иду в школу, только положу в ранец побольше еды и воды на дорогу. И буду ходить вокруг дома дяди, пока не увижу, что они с тетей ушли. А тогда зайду за ним.

— А где вход в канализацию?

— Это я покажу вам завтра, — сказал я.

Я еще не рассказывал, что накануне, когда я вернулся домой, Антон первым делом спросил меня, знает ли «этот еврей» наш адрес. К счастью, пан Юзек никогда об этом не спрашивал, поэтому я ему и не говорил. Потому что, если бы спросил, я бы, наверно, сказал. Но Антон, услышав мое «нет», облегченно вздохнул. А теперь пан Юзек обязательно узнает, где мы живем, потому что я должен буду завести его в наш дом. «Антон убьет меня, если узнает», — подумал я.

Была еще одна проблема: некому было закрыть крышку люка после того, как мы с паном Юзеком спустимся вниз. Оставалось рискнуть. Если мама спустится в погреб раньше, чем я вернусь, она, конечно, все обнаружит. Ну и пусть. К тому времени пан Юзек уже будет в гетто.

Я удачно поймал трамвай к бабушке и вернулся домой на последнем, наверно, маршруте перед комендантским часом. Не совсем домой, правда, потому что остановка была на некотором расстоянии от нашего дома, и поэтому я все это расстояние пробежал, чтобы не слишком задержаться после начала комендантского часа. Но мама, оказывается, не беспокоилась — она думала, что я и сегодня останусь ночевать у бабушки. Я увидел, что она плакала, но это было из-за Антона.

Позже, уже взрослым человеком, я много думал о том, как можно любить двух таких разных людей — одного, который, возможно, был похож на пана Юзека, и другого — моего отчима. Но уже и тогда, в детстве, я знал — из пьяных откровений Антона, когда я уводил его из трактира, — что «никто не может понять сердце женщины».

Мама обняла меня и спросила, сержусь ли я еще. Я сказал, что нет. Что было, то было.

— Но я рано ушел с работы и не успел поесть.

Мама приготовила мне еду и села напротив. Пока я ел, она все извинялась за то, что произошло. Она сказала, что вынуждена была рассказать Антону всю правду от начала до конца, иначе он не понял бы, почему она позволила мне так заботиться о пане Юзеке.

— Тогда почему он ушел из дома?

— Ты был у дяди Владислава?

— Да, я пошел рассказать пану Юзеку о восстании в гетто. Но он уже знал.

— Владислав был здесь. Он искал Антона. Но Антон запретил мне рассказывать ему о своих связях с подпольем. Поэтому я сказала Владиславу, что мы поссорились. Мы ведь и правда вчера поссорились.

— А я думал, что он ушел из дома…

— Как это тебе пришло в голову, Мариан?! Ты просто не привык к тому, что мы иногда ссоримся. Ты еще не понимаешь таких вещей.

— Что он сказал тебе, дядя Владислав?

— Что пан Юзек хочет присоединиться к восставшим, — она молча покачала головой и с волнением добавила: — Помоги ему Бог…

— Так Антон ушел по заданию подполья?

— Да, — сказала мама.

— В связи с восстанием евреев?

— Нет, тут что-то другое, — сказала мама и вздохнула.

Я вдруг подумал, что, пожалуй, слишком поспешно пообещал помочь пану Юзеку. Ведь если со мной на самом деле что-нибудь случится…

Я просто беспокоился о маме.

Я продолжал есть, а мама тем временем рассказывала, как в лавке сегодня восхищались евреями. А привратник Валента сказал, что, если евреи продержатся хотя бы неделю, он возьмет назад многое из того, что раньше говорил о них.

В свою очередь, я рассказал маме все, что слышал на улице и что говорили люди в трактире пана Корека. И она вздыхала каждый раз, когда я рассказывал ей о тех, кто радовался участи евреев.

— Кто знает, как Бог накажет нас за все это, за наши грехи перед евреями. Кто знает…

Перед тем как уйти в свою комнату, я обнял ее и поцеловал, и она с большой нежностью обняла и поцеловала меня.

— Не волнуйся, — сказал я ей на прощанье. — Антон умеет о себе позаботиться, и он обязательно вернется.

Теперь я уже не так его ненавидел.

Уснул я сразу, но в середине ночи проснулся и пошел на цыпочках глянуть, вернулся ли Антон. Мама спала одна, и ее рука лежала на его подушке.

В ту ночь я просыпался несколько раз. И каждый раз подходил к окну и смотрел во тьме на спящую улицу. И думал о завтрашнем дне.

Глава 11. Обратно дороги нет

Наутро мама разбудила меня с большим трудом. Я очень вымотался за вчерашний день. Но, когда я понял, что уже утро, ей не пришлось уговаривать меня вылезти из-под одеяла, как это зачастую бывало.

Антон еще не вернулся, и мама выглядела так, как будто всю ночь не смыкала глаз. Я решил не брать с собой шахтерский фонарик Антона, потому что он сразу же мог обнаружить его отсутствие. Я взял свой старый ручной фонарик, который когда-то получил на день рождения, положил в ранец полную бутылку воды и добавил бутерброды.

Мама собиралась на службу с явной неохотой. Она оставила Антону записку и просила, чтобы он позвонил ей в мастерскую, сразу как придет. У нас, как и у большинства людей тогда, не было домашнего телефона, и если нужно было, мы звонили из писчебумажного магазина старой пани Корпальской.

Мы вышли вместе и попрощались на улице. Я постарался распрощаться с мамой, как всегда: просто обычное «до свидания» — чтобы она ничего не почувствовала и не заподозрила.

Теперь у меня возникло еще одно затруднение — как узнать, что дядя и тетя уже ушли на работу? Не ходить же до бесконечности вокруг их дома. Надо было подумать об этом заранее. Я немного подождал, но потом махнул рукой и просто вошел к ним во двор. Поздоровался с паном Кишкой, их привратником, прошел мимо мусорной кучи посреди двора, которая ужасно воняла, и бегом поднялся по лестнице. Подойдя к двери, я позвонил условным звонком, и пан Юзек открыл мне. Этот звонок на дядиной двери почему-то врезался в мою память. Это был старый звонок, не электрический, а вроде велосипедного, с той разницей, что ручку этого звонка не двигали туда-сюда, а крутили.

К счастью, дядя и тетя уже ушли, а пан Юзек был полностью готов. В квартире стояла странная тишина. Я спросил его, где же та еврейская семья, которую дядя прятал во внутренней комнате — они с привратником построили там двойную стенку и скрытый ход под кроватями. Я привык видеть их по утрам, когда приходил с каким-нибудь поручением от мамы: они обычно сидели в большой комнате и играли в карты. Пан Юзек сказал, что не успел с ними толком познакомиться, потому что они накануне покинули дядин дом. И рассказал, что дядя за особую плату согласился провести их в гетто, чтобы они встретили там свой праздник в еврейском кругу. Через неделю у нас, у католиков, начинался праздник Пасхи, но в то воскресенье, то есть накануне вечером, у евреев был праздник Песах.

Я был потрясен. Но потом мне стало известно, что не одни они так поступили. Многие другие евреи, прятавшиеся в городе, тоже покинули в этот день свои укрытия и вернулись в гетто, чтобы отпраздновать Песах там, вместе со своими родственниками. Пан Юзек сказал, что это полная глупость и безответственность. Он был уверен, что немцы каким-то образом прознали об этом и решили уничтожить гетто как раз в день еврейского праздника. А еврейским повстанцам, проведавшим об этих немецких планах, пришлось поднять восстание раньше намеченного срока.

Я в свой черед сказал ему, что, по мнению пана Корека, этот немецкий план был задуман не под еврейский праздник Песах, а как подарок Гитлеру от оккупационных властей в Польше ко дню его рождения, который выпал как раз на эту дату. Пан Юзек подумал и сказал, что и такое возможно, а может быть, верны обе причины и произошло просто стечение обстоятельств. В любом случае к началу немецкой акции в гетто оказалось много евреев, которых на самом деле могло бы там не быть. Не сработали ли здесь стукачи? Я уже рассказывал, что среди поляков было много доносчиков и полицейских.

И еще пан Юзек сказал, что вначале предполагал зайти по пути попрощаться со своим другом-ксендзом, но потом отказался от этого намерения и решил не рисковать в последнюю минуту. Он написал ксендзу письмо и попросил меня передать его, когда я вернусь.

Мы пошли пешком. Уже в начале пути, на углу Желязной и Гжибовской, где был прикреплен один из громкоговорителей, развешанных оккупационными властями для своих передач (в народе их называли «гавкунами»), мы увидели большое скопление людей. Немцы рассказывали об убийстве польских офицеров в Катыньском лесу и зачитывали имена погибших. Люди стояли и слушали. Мы тоже задержались, чтобы не обращать на себя внимание.

Каждые несколько минут диктор прерывал чтение и провозглашал: «Это жертвы евреев и большевиков. Этих людей хладнокровно убили евреи и большевики. Евреи и большевики — грабители, палачи, убийцы матерей и невинных детей». И снова возвращался к чтению списка.

Эта назойливая немецкая пропаганда вызвала обратный результат: многие поляки не верили, что наших офицеров в Катыни расстреляли русские. Они думали, что немцы сваливают на русских свою вину. Когда мы пошли дальше, пан Юзек объяснил мне, что могилы в Катыни были обнаружены еще в 1941 году, сразу же после начала русско- немецкой войны, и находились они на той части бывшей польской территории, которая еще до этой войны была захвачена русскими. Немцы догадались сразу же пригласить в Катынь авторитетную польскую комиссию, и та пришла к заключению, что русские убили там десять тысяч польских офицеров. Их имена публиковались постепенно, по мере обнаружения и опознания все новых и новых трупов. Но теперь, когда началось восстание в гетто, немцы решили заново зачитать списки катынских жертв, чтобы отвлечь внимание людей от этого восстания. Им хотелось занять умы поляков чем-нибудь другим, пока они будут безжалостно убивать всех евреев, еще оставшихся в гетто. И вот они нас отвлекали, чтобы нам, не дай бог, не пришло в голову пожалеть этих евреев или того хуже — поддержать. Как можно, ведь это «евреи-большевики», «палачи Катыни»!

Мы подошли к нашему дому, но перед тем как войти, я пропустил пана Юзека вперед и попросил немного походить перед домом, а минуты через две-три войти в подъезд, что слева у ворот. А я тем временем отвлеку привратника и его жену.

Я действительно зашел к ним и спросил, не видели ли они случайно утром Антона, потому что я забыл, что должен принести в школу письмо от родителей, и меня не впустили в класс. Они знали, что я озорник, и поверили мне, но ответили, что Антона не видели. Я сказал, что у меня как на беду нет ключа от квартиры, так что я, пожалуй, пойду, спрошу маму маленького Влодека — у нее когда-то был наш ключ, может, еще остался. Краем глаза я увидел, как пан Юзек входит во двор и идет к указанному подъезду. Я торопливо заговорил о восстании евреев, и хозяева охотно меня поддержали. Они начали рассказывать, что слышали от людей, а я не прерывал их и только старался не высказывать своего мнения. Выслушав то, что я и без них уже знал, я попрощался с ними и пошел в сторону подъезда, где жила мама Влодека. Оттуда я спустился в подвал, где меня уже ждал пан Юзек.

Было начало десятого утра, когда мы спустились в туннель. Пан Юзек сразу же поскользнулся. Он никогда не был в подобном месте. Поэтому я решил поначалу идти медленно-медленно, чтобы дать ему привыкнуть. Я вдруг оказался в роли Антона. Я вспомнил, как пришел с ним сюда в первый раз. Как я тогда волновался! Каким героем себя чувствовал! Совсем как те люди из книги Виктора Гюго, которые шли по подземным каналам Парижа. Пану Юзеку я, пожалуй, мог бы рассказать об этом, но не Антону — тот бы просто не понял, о чем я говорю. Он, наверно, сказал бы мне: «И всего-то дорога по вонючей жиже, при чем тут книги, да еще какого-то французского писателя, который давным-давно помер?»

Сегодня я понимаю, что считал Антона более примитивным, чем он был на самом деле. Но не исключено, что он сам хотел таким выглядеть. Потому что он хотел отличаться от моего отца. Не желал соревноваться с ним на одном поле и поэтому предпочел казаться совсем другим, примитивным человеком.

Мы дошли до первой «станции» и сели на доски. Но разговаривать не стали. Только пан Юзек сказал, что вонючие испарения его душат. Тут действительно было трудно дышать, особенно с непривычки. Мы сидели и прислушивались к тому, что происходило над нами наверху, на улице. Сейчас мы находились под той частью гетто, которая была очищена от евреев в ходе предыдущей большой депортации и передана полякам. Пан Юзек спросил, какое расстояние нам еще осталось пройти. Я помнил, что Антон как-то сказал мне, что отсюда до улицы Лешно примерно три километра. А от Лешно уже начиналось нынешнее гетто.

На второй или третьей «станции» я заметил, что в каналах непривычно много воды. Я сказал об этом пану Юзеку, и он высказал предположение, что немцы, возможно, решили постепенно затопить канализацию, чтобы евреи не смогли выбраться по ней из гетто.

Оказавшись под территорией гетто, мы перестали слышать шум автомашин и трамваев. Наверху царила тишина. Даже выстрелов не было. Пан Юзек глянул на часы и сказал, что уже половина одиннадцатого. Я сказал, что осталось идти час-полтора. Это потому, что мы шли медленно. С Антоном мы проходили всю эту дорогу меньше чем за два часа, даже с грузом на спине. Но мы с ним были уже натренированы.

И вдруг мы услышали наверху странный шум. Это не был шум от автомашин. Он приближался и нарастал. Мы стояли и слушали. А потом пан Юзек сказал:

— Это танк!

Я уже рассказывал ему о танках и броневиках, которые вошли в гетто. Но теперь пан Юзек сам, собственными ушами, услышал грохот танка. Он прошел буквально над нашими головами. А потом послышался шум второго. Или, может быть, это был броневик, потому что звук был немного иной. А потом еще. И еще. И снова наступила тишина.

Мы двинулись дальше, и пан Юзек вдруг сказал с какой- то странной радостью в голосе:

— Они воспринимают нас всерьез! Они посылают против нас танки! Они воспринимают наше восстание всерьез!

Он радовался, хотя, как и я, знал, что евреи не могут победить. Они могли только проиграть. И с приходом танков проиграть быстрее, чем без них.

А потом мы услышали над собой четкий стук солдатских сапог. Мы были уже под Лешно, а над нами шли в гетто немецкие солдаты. Шли с песней, в ногу, как на параде. Они промаршировали над нашими головами, и тут раздались два сильных взрыва. Пан Юзек на мгновение испугался, а потом начал смеяться как безумный, потому что наверху послышались крики. Крики раненых и проклятия по-немецки. И беспорядочные выстрелы. Стреляли из винтовок и пулеметов, а может, и из автоматов. Потом выстрелы затихли, и мы опять услышали перестук сапог, но теперь уже не в ногу и без песен. И откуда-то издали донесся вой сирен скорой помощи.

Мы опять сели отдохнуть. Прежде чем сесть, пан Юзек взял у меня фонарь и осветил доску. На ней была цифра семь.

— Сколько всего этих «станций»? — спросил он.

— Четырнадцать, — сказал я, — и Антон говорил, что это число остановок на пути страданий Иисуса.

И тут пан Юзек вдруг сказал странную вещь. Он спросил:

— Как ты думаешь, Мариан, что делал бы Иисус, если бы оказался сейчас в Варшаве? Решил бы вернуться и присоединиться к восставшим?

Я не знал, что ответить, а он продолжал спрашивать:

— Он пришел бы, зная, что его распнут вторично, как ты думаешь?

Мы сидели в темноте, чтобы сберечь батарейки фонарика, и пары канализации разъедали нам глаза. Я опять не знал, что ответить, и тогда он задал мне третий вопрос:

— По-твоему, Иисус смог бы простить немцев?

На этот раз я мог ответить, и я даже помню, что ему сказал. Такое действительно нельзя простить, и, по-моему, даже Иисус не смог бы. Но был еще один вопрос, который многие люди повторяли во время войны: «Где Бог и как Он позволяет, чтобы происходило такое?»

И я задал пану Юзеку этот вопрос.

— Мариан, — сказал он, — многие евреи тоже спрашивают: где же Бог? Но Бог не действует, как люди. Это люди считают, что за преступлением обязательно последует наказание и всякий грех влечет за собой воздаяние. Так им говорят их понимание и их логика.

— Что же, убийцы вообще не будут наказаны? — спросил я.

— Нет. Они будут наказаны, — ответил он, — но не так, как это представляют себе люди.

— А как можно наказать иначе?

— А ты представь на минуту, что второе поколение — их дети — в конце концов узнают, что их родители были палачами и убийцами. Может, это и будет частью божьего наказания.

На мой взгляд, это не выглядело наказанием. А может, их дети вообще никогда ничего не узнают. По-моему, наказание должно быть ощутимым. Например, если бы разрушили их страну. Конечно, при этом опять погибнут дети и вообще многие люди, совершенно не виновные в том, что происходило сейчас в Варшаве. Но то наказание, которое упомянул пан Юзек, показалось мне просто смехотворным в сравнении с тем, что сотворили немцы с евреями и с нами.

Впрочем, сейчас меня больше тревожил сам пан Юзек. Он тяжело дышал. И все чаще спотыкался. Я сидел и думал, можно ли уже вставать или дать ему еще отдохнуть. И тут где-то неподалеку за нами прогремел сильный взрыв, и взрывная волна швырнула нас обоих прямо в канал. К счастью, в последнюю минуту мне удалось поднять фонарь выше уровня зловонной жижи.

— Ты в порядке, Мариан?

Я был в порядке. Он тоже. Мы оба выбрались из потока.

— Это было в туннеле за нами, — тревожно сказал он.

— Да, ну и что?

— Мы должны вернуться и глянуть, что там случилось.

Я промолчал. Но я и сам думал о том же. Ведь если взрыв произошел в том туннеле, который мы только что прошли, а не в каком-то его боковом ответвлении, то у меня не было дороги обратно.

Пан Юзек пытался счистить с себя грязь. Я посветил ему. Но он только махнул рукой и сказал:

— Неважно. Пошли.

Он явно надеялся, что нам только показалось и что на самом деле взрыв был не вблизи и не точно за нами, а где-то в другом месте — могут же звук и взрывная волна ощущаться внутри иначе, чем снаружи. И я бы, пожалуй, тоже махнул рукой, если бы он не потребовал, чтобы мы пошли назад. И хорошо, что потребовал. Потому что взрыв действительно произошел за нами и разрушил один из наружных люков, под которым мы недавно прошли. Теперь здесь царила полная темнота, потому что земля обвалилась в туннель, перегородив прежнюю дорогу. Странно, что мы ничего подозрительного не заметили, когда проходили под этим люком.

— Наверно, это место уже было готово к взрыву, — сказал пан Юзек. — Нам повезло, что его не взорвали в тот момент, когда мы здесь проходили.

— Кто это сделал? — спросил я.

— Ну уж наверняка не евреи, — сказал он. — Мариан, как же ты теперь вернешься? Я не должен был соглашаться на твое предложение. Тебе достаточно было нарисовать мне карту… Что же теперь будет?

— Подумаем об этом, когда выйдем наружу, — сказал я. — Я думаю, есть и другие пути из гетто, и даже не такие грязные.

Я хотел посмешить его, но чувствовал, что страх уже прокрадывается в мой голос.

Мы пошли дальше. Тревожные мысли теснились в моей голове. В основном, конечно, о маме. Я представлял себе ее лицо, когда я не вернусь домой, а Антон спустится в подвал и обнаружит, что вход в канализацию не закрыт. Он сразу все поймет. Но в этом моем страхе одновременно была и надежда. Я надеялся, что у Антона найдется причина спуститься в подвал. Я знал, что поляков, обнаруженных в гетто, немцы убивали без промедления. А тем более если такой поляк пытался выбраться из гетто наружу. Поэтому я надеялся, что, обнаружив открытый вход в канализацию, Антон пойдет к дяде Владиславу, не найдет там пана Юзека и тогда все поймет. «Не волнуйся, мама, — мысленно произнес я, — твой сын твердо намерен вернуться».

К последней «станции» мы подошли около двенадцати. Мы не стали отдыхать и решили идти до конца. Остаток пути мы хранили молчание, если не считать короткого обмена мнениями о высоте туннеля. Это был тот низкий участок под Налевками, который я знал с тех времен, когда мы с Антоном поднимались здесь наружу, чтобы поискать в безлюдной части гетто брошенные вещи.

— Налевки, — сказал я, и пан Юзек тяжело вздохнул.

За этим участком начиналась более высокая часть туннеля, где хоть и приходилось идти согнувшись, но уже не нужно было ползти на четвереньках. Я сказал пану Юзеку, что скоро можно будет даже выпрямиться, и не ошибся.

Не уверен, что пан Юзек выдержал бы еще полчаса. Когда мы пришли на место, он был на пределе сил. И не только из-за усталости. Свою роль наверняка сыграл и отравленный воздух.

Поднимаясь по знакомой железной лестнице, я слышал за собой его тяжелое дыхание. Потом он сказал хриплым голосом:

— Мариан, я должен с тобой поговорить.

Он присел на одну из ступеней подо мной, подождал, пока к нему вернется дыхание, и тогда продолжил:

— Я отвечаю перед твоей мамой, Мариан, за твою жизнь. За то, чтобы ты вернулся. И поэтому наверху, снаружи, ты будешь делать то, что я скажу, ты понял? Ты должен мне это обещать сейчас.

Я обещал ему — и без колебаний. Потому что все, чего я сейчас хотел, это вернуться. И притом как можно скорей.

Без названия

Глава 12. Среди евреев

Я передал пану Юзеку фонарь и попросил посветить мне снизу, и когда он осветил крышку люка, я поднял железный кол, который висел рядом с ней на цепи, и стал изо всех сил стучать по крышке. Хотя я не знал, кто находится наверху, я на всякий случай попробовал, как это делал Антон, простучать нашу условную серию ударов. Но ответа не было. Тогда мы, сменяя друг друга, начали бить по этой наглухо задраенной металлической крышке.

Я еще раньше объяснил пану Юзеку, что такой люк — это вход в подвал, который евреи-владельцы превратили в бункер, убежище для семьи на случай беды, и что именно через такие люки мы с Антоном всегда попадали в гетто, когда приходили со своими товарами. Возможно, сейчас, когда вспыхнуло восстание, все изменилось. Возможно, тут сейчас вообще никого нет. Но я подумал, что в крайнем случае мы, наверно, сможем поднять крышку сами. Я хорошо помнил, что, поднявшись в бункер, никогда не видел там тяжелых мешков или грузов, снятых с крышки, как это было у нас в подвале, — люк прикрывала только груда грязных вонючих тряпок.

Мы начали толкать крышку и вдруг услышали наверху, над нами, возбужденные голоса. Кто-то торопливо пробежал по полу. И наконец раздался крик — сначала по- польски, потом на идише:

— Кто там?!

И крышка стала медленно подниматься.

Когда мы вышли, я увидел, что на ней действительно была лишь большая куча тряпья. Пан Юзек назвался и сказал, что я привел его через канализационные каналы и теперь не могу вернуться обратно, потому что немцы взорвали за нами один из проходов. Евреи начали перешептываться, по-прежнему глядя на нас с подозрением. Потом они позвали кого-то, а мы тем временем выбрали тряпки, что почище, и уселись на них. И тут пришел один из тех трех братьев, с которыми мы раньше имели дело, и сразу опознал меня.

— Да ведь это Мариан, сын пана Антона! — воскликнул он, указывая на меня.

Кто-то разочарованно сказал:

— Почему же они ничего не принесли?

И тут выяснилось, что Антон обещал прийти сегодня с ящиком «конфет». Я ощутил прилив надежды. Если даже наша прежняя дорога закрыта, Антон наверняка найдет другой путь, заявится сюда и выведет меня обратно.

Кстати, «конфетами» на нашем торговом жаргоне назывались патроны. Я помню и другие такие слова: «едой» называлось всякое оружие, «яйца» — это были гранаты, а «самое главное для тещи» — винтовки.

Они опять стали шептаться.

— А где Антон, Мариан? — спросил меня еврей, которого я знал.

Я ответил, что не знаю, я ушел без его ведома.

Тогда он громко крикнул:

— Пан Просяк, пан Просяк!

Пан Юзек поднял голову и повторил удивленно:

— Пан Просяк?

И тут появился человек, которого они звали. Он не узнал пана Юзека — возможно, из-за того, что тот был весь в грязи, — но пан Юзек сразу же воскликнул:

— Эдек! Я так и думал, что это ты!

И, повернувшись ко мне, сказал:

— Это мой школьный друг из тех давних, хороших времен…

Теперь Просяк тоже узнал его и явно обрадовался. Он пожал ему руку, но тут же отступил:

— Прежде всего — помыться! — сказал он.

Но стоявшие вокруг евреи тут же воскликнули: «Минуточку!» Они отвели его в сторону и стали о чем- то возбужденно говорить, то и дело поглядывая в мою сторону. Пан Просяк каждый раз кивал головой в знак согласия. Я подумал, что они, наверно, пытаются найти какой-то иной путь получения патронов.

Потом пан Просяк снова вернулся к нам, и пан Юзек церемонно представил меня ему, словно мы находились на каком-нибудь званом приеме. Но я не стал протягивать ему руку.

Пан Просяк пошел впереди. Мы последовали за ним. По дороге я рассматривал подвал. Он был похож на тот, в который мы так часто поднимались, но намного больше. Он напомнил мне убежище, в котором мы сидели в тридцать девятом году, во время немецких бомбежек Варшавы. Евреи называли его бункером — возможно, потому, что собирались замаскировать вход в него и прятаться там от немцев. Повсюду лежали матрацы, а на стенах были закреплены полки, как в спальных вагонах для спанья. Пан Просяк сказал нам на ходу, что они вырыли тут колодец и устроили вентиляцию. По дороге нам встретилось несколько мужчин и женщин, которые что-то мастерили, и пан Юзек хотел было остановиться и посмотреть, но пан Просяк сказал, что времени нет — он должен немедленно отвести нас на квартиру знакомого, где мы сможем помыться.

При виде нас кое-кто из находившихся там людей оставлял работу и подходил, чтобы расспросить, кто мы и откуда, но пан Просяк всем строго говорил:

— Извините, но я должен поскорее провести этих двух панов на квартиру, где есть душ.

«Те еще паны», подумал я, рассматривая свою загаженную одежду, и вдруг встретился взглядом с подошедшей к нам молодой женщиной. Она тоже глянула на нашу одежду, потом на наши всклокоченные головы, мы встретились глазами и улыбнулись друг другу, потому что назвать нас «панами» в эту минуту было и в самом деле немалым преувеличением.

На выходе пан Просяк объяснил нам, что этот бункер построили двадцать семей, насчитывающих примерно восемьдесят душ, и это убежище хранится в глубокой тайне. Но по случаю Песаха с польской стороны пришло много людей, чтобы отпраздновать его со своими родственниками, и теперь у них собралось сто двадцать человек. И всех их придется втиснуть в это убежище, иного выхода нет. Если на день-два, это не составит проблемы, но если счет пойдет на недели, беды не миновать.

Я сказал:

— Недели?! Да ведь они задохнутся здесь через час-другой!

Пан Юзек посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Да, конечно, они установили тут вентиляционные трубы, я и сам заметил. Но такая вентиляция могла обеспечить воздух лишь для нескольких десятков человек, не больше. Я попытался представить, как будет выглядеть этот бункер, когда в него набьется сотня с лишним людей, и подумал, что, пожалуй, не остался бы в нем ни за какие деньги. Пан Юзек угадал, видно, о чем я думаю, потому что вдруг спросил меня:

— А что бы ты сделал, Мариан, если бы у тебя был ребенок или двое?

Что бы я сделал? Я почувствовал, как у меня непроизвольно сжимаются кулаки.

— Я бы сражался, — сказал я.

Мы прошли через несколько дворов и вышли на Свентоярскую. И вдруг увидели странное зрелище: какой- то человек стоял над гребнем стены, на верху лестницы, и что-то кричал на польскую сторону. Я не видел его слушателей. Возможно, они стояли на улице или в саду, потому что как раз там за стеной находился сад Красиньских. И этот человек буквально ораторствовал. А ведь в любой момент какой-нибудь немец мог всадить в него пулю. Как видно, в это время в гетто наступило затишье. И он кричал полякам примерно такие слова:

— Приходите и присоединяйтесь к нам! Мы должны сражаться вместе, плечом к плечу! Настало время выйти на бой! Настало время подняться против немецких захватчиков, топчущих нашу родину.

Когда он сказал «наша родина», я подумал, что это, в сущности, правильно. Хоть они и евреи, но они и в самом деле родились и выросли здесь, в Польше. И не только они, но и их родители и, возможно, родители их родителей.

Потом он призвал поляков с той стороны поберечься, потому что еще немного — и здесь опять начнут стрелять, а под конец воскликнул:

— Да здравствует Польша!

И когда он спрыгнул вниз, мы услышали за стеной аплодисменты. Я был рад, что и пан Юзек это слышал. Пусть не думает, что все поляки такие, как Вацек и Янек.

Я сказал ему:

— Видите!

Но он только пожал плечами. А потом повернулся к своему другу и спросил, какова его роль здесь. Тот ответил, что он рядовой солдат, если его можно назвать солдатом. Но он еще и ответственный от подпольной организации за весь тот бункер, куда мы поднялись из канализации. В свою очередь, он спросил пана Юзека, трудно ли было идти по каналам, и тот ответил, что его больше взволновал услышанный нами взрыв. Оказывается, Антон обещал не только доставить в гетто крупную партию патронов, но и вывести отсюда большую группу людей из числа вернувшихся на праздник. И если дорога перекрыта…

Пройдя с нами еще немного, пан Просяк попросил прощения, что не может провожать нас дальше, потому что обязанности ответственного за бункер требуют его скорейшего возвращения туда, но пообещал, что его друг, доктор Раппопорт, примет нас в своей квартире, как принял бы его самого, и мы сможем там помыться, сменить одежду и поесть.

И так оно и было. Но свои ботинки мне все же пришлось почистить, потому что пан Юзек категорически отказался взять обувь у доктора Раппопорта и мне запретил тоже. Он сказал, что если нам придется снова идти по туннелям или куда-то бежать, чужие ботинки могут нас подвести.

А потом он вытащил из своей мокрой одежды два больших пакета денежных купюр и дал их мне.

— Как договаривались, — сказал он.

Я взял деньги — они были немного влажными — и понюхал их. Они тоже воняли канализацией. Кто сказал, что деньги не пахнут?

А потом хозяева во главе с паном Раппопортом пригласили нас к столу. И когда пан Юзек увидел, как я поражен обилием еды, он снова напомнил мне о Песахе. Всё это были остатки вчерашней праздничной трапезы.

Тут и в самом деле было что поесть. Мне трудно было поверить, что вот, немцы приступили к окончательной ликвидации последних евреев Варшавы, а они еще вчера сидели тут и радовались тем яствам, которые достали с большим трудом и за большие деньги или приготовили сами. А что сказать о тех, кто оставил надежное укрытие, вроде евреев моего дяди, — и только для того, чтобы вернуться сюда на этот праздник?!

За столом вместе с нами сидело еще несколько человек, и некоторые были в шляпах. Антон не придумал это. Но то были самые пожилые люди. Сидели с нами и молодые, к разговорам которых я особенно старался прислушаться, хотя не все понимал. Но кое-что мне объяснял пан Раппопорт. Главным рассказчиком был человек, только что бежавший из Треблинки. Его рассказ был ужасен — словно человек вернулся из ада. Он во всех деталях описывал, как немцы убивают там евреев, которых грузят на поезда здесь, в Варшаве, заверяя их, будто они едут в Германию на работы. Посреди этого рассказа пан Юзек положил вилку — он не мог есть. Но я шепнул ему, чтобы он ел, иначе у нас не будет сил ни на что, и он снова вернулся к еде, хотя видно было, что он жует чисто механически.

Потом он снова отложил вилку и спросил пана Раппопорта, как организована самооборона здесь, в районе «щеточников». Пан Раппопорт сказал, что у них пять боевых групп. В каждой такой группе порядка пятнадцати-двадцати парней, а также несколько девушек. Тут он поймал мой недоверчивый взгляд и сказал, что этих девушек нельзя списывать со счета, потому что они — из тех сионистских отрядов, которые перед войной готовились уехать в Палестину. Потом он добавил, что оружия на всех не хватает. И боеприпасов тоже. От силы винтовка или две на каждую группу. С другой стороны, есть достаточно гранат, бомб и самодельных бутылок с «коктейлем Молотова» из мастерской пана Клепфиша и его компаньонов.

Когда мы кончили есть, один из молодых парней начал учить пана Юзека обращаться с винтовкой и револьвером. Весь урок занял десять минут. Мне как-то не верилось, что после такого урока человек сможет пользоваться оружием. В основном он учил его правильно прицеливаться. Они исходили из того, что, если кто-то из бойцов будет ранен и не сможет стрелять или повстанцы захватят оружие у немцев, пан Юзек сможет присоединиться к бойцам. А пока он может помогать без оружия.

Меня они вообще не принимали в расчет.

В эту минуту в комнату вошел пан Просяк. Он отозвал нас в угол и посадил напротив. Но хотя ясно было, что он пришел сказать нам что-то важное, пан Юзек заговорил первым. И все из-за меня. Он пытался убедить его, что нужно помочь мне выбраться из гетто. Пан Просяк терпеливо выслушал его, покачал головой и сказал:

— Все мы в руках Божьих…

И я сразу понял (как, думаю, и пан Юзек), что никто здесь не будет заниматься судьбой польского мальчика, когда в любой момент может решиться судьба всех этих людей, что вокруг нас. Ведь было ясно, что лишь немногие из них останутся в живых — если кто-нибудь останется вообще. Не об этом он хотел говорить. Он пришел спросить меня об Антоне.

— Твой отец не пришел, — сказал он, глядя на меня. — Люди, которые имели с ним дело, говорят, что это на него непохоже. Что ты можешь сказать по этому поводу, юноша?

— Я знаю только, что он ушел по заданию польского подполья, — повторил я то, что уже говорил ему раньше. — Если он вернется, то обязательно придет в гетто. Он придет из-за меня.

— Как он узнает, что ты здесь?

Я объяснил ему, что если не случится беда и если Антон вернется в течение дня — а это очень вероятно, судя по прежнему опыту таких его отлучек, — то даже если он будет очень усталым, он постарается сразу же выполнить свой уговор с евреями гетто. А спустившись для этого в наш подвал, тут же все поймет.

— Как он поймет? — спросил пан Просяк.

Я сказал:

— Он знает, что этот вход в канализацию известен только мне, а значит, это я проник туда через этот люк и оставил его открытым, чтобы вернуться. Никто не может понять все это, кроме Антона.

Я не хотел рассказывать ему больше, да он и не спрашивал. Поэтому я добавил только, что, обнаружив открытый люк, Антон не сразу отправится в гетто. Сначала он пойдет искать меня в школу, потом у пана Корека и только потом подумает о пане Юзеке и зайдет проверить к моему дяде — хотя, возможно, еще до этого сходит к бабушке. И все это займет много времени. Кроме того, когда он уже отправится в гетто, то не сможет идти обычным нашим путем, потому что этот туннель теперь завален взрывом. Но он конечно же найдет другую дорогу и в конце концов обязательно придет.

— Мы беспокоимся не только из-за патронов, — сказал пан Просяк. — Есть еще одно дело, за которое он взялся и даже получил задаток в фунтах стерлингов, золотыми монетами. Нам сказали, что в этом деле на него тоже можно положиться. Сейчас, когда ты здесь, юноша, я могу рассказать и тебе.

И он рассказал нам, что среди евреев, которые пришли в гетто на праздник с нашей стороны, есть группа богачей, которые уплатили Антону, чтобы он вывел их обратно. И он обещал им, что наймет грузовик на складе строительных материалов и этот грузовик будет ждать их на Гжибовской, возле выхода из туннеля канализации, сегодня вечером, ровно в половине восьмого. То есть за полчаса до начала комендантского часа. Он также взялся договориться со своей знакомой крестьянской семьей, что они примут эту группу в своей избе, в лесу, в таком месте, где можно будет помыться и переодеться. Эти евреи останутся там на всю неделю, потому что возвращаться в город всей группой было бы очень опасно. Они смогут вернуться только по одному, своим ходом, а там уже у всех у них есть укрытия и хорошие бумаги, а у некоторых — даже надежные рабочие места. Все это дело стоит, конечно, больших денег, но они очень богатые люди. И если в момент выхода из канализации их не засекут немцы или польские полицейские, то все должно пройти гладко. Но, конечно, лишь в том случае, если Антон придет вовремя.

Я хорошо знал этот выход. Именно там мы с Антоном выходили по ночам, когда в гетто было еще полно евреев. И хозяина грузовика я тоже знал. Когда пан Корек получил на Гжибовской новое место для своего трактира, другой приятель Антона получил там же склад строительных материалов.

Пока пан Просяк все это нам объяснял, в комнату вошел молодой парень. Он направился к нам и передал пану Просяку сложенную записку. Тот развернул ее, быстро прочитал, снова посмотрел на меня и сказал:

— Антон позвонил обычным условным способом. Все в порядке, но он немного опоздает. Однако в его сообщении есть еще кое-что.

И он прочел: «Сделка будет расторгнута, если вы не сохраните мой товар».

Я был прав. Антон догадался, что я здесь. Я почувствовал облегчение.

Пан Юзек возбужденно воскликнул:

— Мариан, ты выйдешь отсюда! Как я рад!

— Ну, я не так уверен, юноша, что ты выйдешь отсюда, — сказал пан Просяк, — но теперь я знаю, что мы обязаны хорошенько беречь тебя до прихода твоего отца. Придется подержать тебя в бункере.

Я хотел было крикнуть: «Нет!» — но сдержался в последнюю минуту. Лучше притвориться робким и послушным, тогда легче будет при первом удобном случае сбежать из этого бункера. Я не мог себе представить, как я выживу в этом подвале, закрытом со всех сторон, битком набитом взрослыми и детьми, с потолком ниже двух метров от пола. Но пока я силился придумать план бегства, пан Просяк поднялся.

— Это значит, юноша, что сейчас ты идешь со мной в бункер.

Пан Юзек горячо пожал мне руку на прощанье. А я пожелал ему всего хорошего. И обещал, что, если ему удастся выбраться из гетто, мы позаботимся о нем. Пусть идет прямо к бабушке — туда он сможет пройти без особых трудностей. Впрочем, я не верил, что им удастся запереть меня внизу, и надеялся, что выберусь из бункера и еще увижу пана Юзека до того, как Антон придет за мной.

Пан Просяк взял меня за руку и повел за собой.

— Нужно спешить, — сказал он. — Только что получен приказ: к двум часам дня укрыть всех людей в бункере — и я хочу быть там раньше, чем им сообщат об этом.

Когда мы пришли в бункер, он передал меня в руки знакомого мне еврея — одного из трех братьев, который узнал меня, когда мы с паном Юзеком поднялись из канализации, — а сам занялся последними приготовлениями. Не прошло и нескольких минут, как послышался топот множества ног по ступеням, взволнованные возгласы и крики бегущих, и толпа беженцев хлынула в узкий проход, отбросив нас к стенам подвала. Не успел я опомниться, как эти люди начали расхватывать матрацы и заталкивать на полки свои узлы и свертки. Женщины кричали на мужей, а мужья отталкивали друг друга, и все это под вопли младенцев и плач перепуганных детей. Это была страшная картина. Казалось, будто смерть гонится за ними по пятам. А все это означало лишь, что, услышав приказ спуститься в бункер, все эти люди одновременно бросились занимать места.

Конечно, заняли их те, кто попроворнее и сильнее. Остальные остались стоять тесной толпой в центре подвала, у столов для еды. Мой знакомый еврей что-то кричал им на своем языке, размахивая для убедительности руками, но никто его не слушал. Тогда пан Просяк выхватил из кармана маленький пистолет и помахал им над головой. Это произвело на всех сильное впечатление. Толпа разом затихла. Он поднялся на стол, потребовал внимания и объявил, что толкаться не нужно, никто не останется снаружи, впустят даже посторонних, не приписанных к этому бункеру, но он, как ответственный за порядок здесь, не запрет бункер, пока не будут выполнены все его распоряжения. И сказал, что все вещи, кроме еды и добавочных одеял, должны быть вынесены наружу и надежно спрятаны там, и тогда освободившиеся полки будут поделены поровну между всеми, между хозяевами бункера и посторонними. Эти слова вызвали бурное возмущение хозяев, но он игнорировал их возражения и повторил, что никаких «протекций» ни для кого не будет. Каждый получит половину полки. Каждый — половину, подчеркнул он. Что же касается продуктов — каждый ест свое или создается общий котел, — то этот вопрос будет решен потом, в зависимости от того, сколько времени им предстоит здесь провести — сутки-двое или несколько недель. И тут в подвале наступила смертельная тишина. Даже я вдруг понял, насколько страшным было положение этих людей.

Я смотрел на них — стариков и старух, образованных и простых, почтенных и забитых, отцов и матерей, с детьми и младенцами, и те слова об «уничтожении евреев», которые так часто звучали в спорах Антона и моей мамы, внезапно обрели конкретную и жуткую реальность.

Пан Просяк был человек энергичный и умный и знал, как вести себя с людьми. Пан Юзек успел рассказать мне, что перед войной он был директором большой фабрики. По его приказу мужчины начали собирать лишние вещи и выносить их наружу. В возникшей толчее тот еврей, которому он приказал «беречь этого юношу», потерял меня из виду, и я выскользнул из бункера вместе с другими мужчинами. Мне было ясно, что никто не станет меня искать. В этот момент у них были более важные заботы. А после того как пан Просяк закроет бункер снаружи и уйдет, меня тем более искать уже не будут.

Езус Мария, если бы меня заперли в этом подвале, под потолком, которого я мог коснуться вытянутой рукой, среди всех этих людей, которые наверняка скоро начнут там задыхаться, я бы, наверно, сошел с ума. Мама права, думал я, помоги Бог этим евреям, потому что кто еще, кроме Бога, может сейчас помочь им? Помоги и смилуйся над ними, Господи. Аминь.

Глава 13. Чердак на Валовой

Немцы шли, как на параде — посреди улицы, маршевым строем. Мы посчитали — их было около трехсот.

Мы сидели у маленького окошка на чердаке дома на Валовой улице. Отсюда были хорошо видны главные входные ворота гетто. Здесь, на чердаке, был наш наблюдательный пункт. Сюда послали нескольких парней без оружия и нас двоих — меня и пана Юзека.

Найти его мне не составило особого труда. Все тут называли его «новичок, который пришел из канализации». Поднявшись из бункера, я увидел людей на разных этажах дома. Каждый уже был поставлен на боевой пост возле того или иного окна. Увидев меня, пан Юзек страшно удивился и стал мне выговаривать. Я дал ему кончить, а потом сказал:

— Пан Юзек, я не мог там оставаться. Это было как добровольно сойти в могилу. Я чувствовал, что задыхаюсь. Конечно, если бы у меня были маленькие дети, то, возможно, у меня не осталось бы другого выхода, но…

Он глянул на меня и понимающе кивнул.

— Ладно, оставайся здесь, Мариан, но держись все время рядом со мной. И без всяких фокусов. Я только надеюсь, что Антон появится скоро. Если мне суждено умереть здесь, я хотел бы умереть с чистой совестью.

По-моему, на самом деле он был рад, что мы снова вместе.

Немцы уже дошли до маленькой площади внутри гетто. Но как только они двинулись дальше, прогремел мощный взрыв. Площадь словно взлетела в воздух. Парни рядом с нами пришли в неистовый восторг. Они смеялись, кричали, плакали от счастья, обнимались. Я думаю, они никак не могли поверить собственным глазам и потому не отрывались от окон.

Действительно, там совершалось немыслимое.

Вообще-то евреи не в первый раз убивали немцев. В Варшаве это случалось и раньше. Но крайне редко. До предыдущего дня — первого дня восстания — происходили только одиночные нападения. А на этот раз шла настоящая война. Это был бой. Слывшие непобедимыми немцы, собравшиеся покорить весь мир, терпели поражение от кучки евреев. Разумеется, все понимали, что это временный успех. На короткое мгновение. Не думаю, что у кого-нибудь здесь были какие-то иллюзии. Но в тот момент никто не задумывался о будущем. Мы только смотрели, как уцелевшие немцы отползают с площади и собираются под стенами домов. А на площади лежат их убитые. А их раненые стонут и кричат. А остальные явно в панике. Палят без всякой цели во все стороны. Я и сам не верил своим глазам. Пан Юзек обнял меня и сказал:

— Если мне суждено умереть, Мариан, то после этого умирать будет легче.

Немцы отступили. Кое-как утащили своих раненых и отошли за ворота. Парни, которые были с нами, сказали, что это взорвалась мина, которую повстанцы заложили на площади еще раньше. Она управлялась электричеством. За приведение ее в действие отвечал один из этих парней, и теперь он очень гордился этим.

И тут поступил приказ покинуть наблюдательный пункт. Мы бегом пересекли улицу. Теперь немцы почти не стреляли. Но я задержался и не сразу побежал со всеми. А когда пан Юзек вернулся, чтобы забрать меня, и начал на меня кричать, я сказал:

— Там на тротуаре лежит труп немца. Видно, отбросило взрывной волной. Я хочу забрать его винтовку.

И мы побежали туда вдвоем.

Возле немца действительно валялась винтовка. Я схватил ее. От сильного волнения я чуть не забыл поднять патронташ. Мы вбежали в дом и присоединились к своим парням. Я все еще держал в руках винтовку, и они посмотрели на меня с завистью. А пан Юзек ничего не сказал. Но я не мог выдержать его взгляда и отдал винтовку ему. Я подумал, что ему она нужна больше.

Теперь нам приказали подняться на четвертый этаж, там есть пан Диамант, который покажет пану Юзеку, как обращаться с винтовкой. А мне в награду за то, что я ее добыл, дали две гранаты и бомбу. И гранаты, и бомба были самодельные. Каждая граната была сделана из полулитровой металлической банки, наполненной взрывчаткой. Мне объяснили, что их надо поджигать спичкой. Я хорошо бросаю камни. Осталось только дождаться, чтобы немцы вернулись.

Я сидел рядом с паном Юзеком и смотрел, как пан Диамант его учит. Он велел ему стрелять только по большим группам, а не по одиночным солдатам. Так он скорее попадет в цель. Потом он присоединил к нам еще двух парней и велел им взять винтовку, если пан Юзек будет ранен.

К нам поднялись несколько девушек. Они прошли между бойцами и раздали еду и воду. Я не был голоден, но все время пил.

Не знаю, сколько времени прошло до начала повторной немецкой атаки. Может, час. Или больше. Но они вернулись. На этот раз они не маршировали, как на параде, а пробирались по двое под прикрытием стен. Они взорвали ворота и ворвались на территорию гетто. Евреи начали стрелять из окон и швырять бомбы. Какое-то время я еще оставался рядом с паном Юзеком. Мне хотелось посмотреть, как он будет управляться со своей винтовкой. А он держался вблизи своего нового учителя, пана Диаманта, которого все здесь называли Авремеле. Перед войной этот Авремеле был солдатом в польской армии и поэтому хорошо знал, как нужно вести себя в бою. И все делал очень медленно, не торопясь. Парни все время подгоняли его: «Ну же, Авремеле, вон там еще один, чего ты ждешь?!» Но он ни на кого не обращал внимания. Целился не торопясь, но когда наконец стрелял, каждая его пуля попадала в очередного немца.

А пан Юзек, напротив, был слишком взволнован. Он буквально дрожал. И никак не мог разобраться, где у него левая рука, а где правая. А поскольку он был левша, эти руки у него постоянно путались — и когда он пытался удержать винтовку, чтобы правильно прицелиться, и когда пробовал взвести курок. Он даже не мог как следует разглядеть мушку. Мучился несколько минут, выпустил одну пулю, а потом сказал в отчаянии, что у него все мутится в глазах и он не может стрелять, и отдал винтовку одному из парней. Взамен ему дали две настоящие гранаты и две такие, как у меня, и мы вдвоем спустились на первый этаж, откуда швырнуть гранату можно было точнее.

Эти парни и девушки вокруг меня не были настоящими солдатами. И, возможно, не умели делать то, что сделали бы на их месте настоящие солдаты. Но они вели себя так, что было абсолютно ясно: они готовы умереть, лишь бы уничтожить еще несколько немецких палачей. Среди них было несколько молодых женщин. Одну из них звали, если я правильно помню, Двора. Она стояла на балконе второго этажа и стреляла в немцев, не нагибаясь. А они никак не могли в нее попасть, сколько ни старались. Как будто она была заколдована. И был там еще один парень, который попал своей бутылкой с «коктейлем Молотова» прямо в каску немца, и тот вдруг весь вспыхнул и стал вопить и кружиться на месте, как безумный. Ему бы лечь и кататься по земле, чтобы сбить пламя, но его немецкого ума на это не хватило. Я тоже швырнул две свои гранаты, и в этот момент мимо меня пролетела граната, которую бросил в наше окно какой-то немец. Но молодой еврей, который стоял рядом со мной, мигом схватил эту гранату и швырнул ее через окно обратно. Я не забуду его имя: Лушек. В этот день он спас мне жизнь.

А пан Юзек давно забыл свою обязанность оберегать меня. То, что происходило вокруг нас, было слишком большим и серьезным, жизнь каждого из нас на этом фоне выглядела ничтожной, не имеющей никакого значения. Я тоже ощущал это. Я уже не думал об Антоне. Не думал о себе. Меня не беспокоила больше мысль, выйду я отсюда или нет. Мне было безразлично, что со мной случится. В эту минуту я был готов умереть там вместе с еврейскими повстанцами. И я думаю, что это было не от легкомыслия, а от большого душевного подъема.

И немцы снова отступили. И мы снова не поверили своим глазам. И я тоже не поверил, по правде говоря. Но они действительно отступили. И всех снова охватило ликование, они обнимались и плакали от радости.

А потом произошло еще одно невероятное событие — впрочем, как и все другие в этот день, — мы увидели идущих к нам трех немецких офицеров, которые явно направлялись для переговоров: каждый из них держал свою винтовку дулом к земле, и к их мундирам были прикреплены белые ленточки.

Как я узнал позже, они просили прекратить стрельбу на четверть часа, чтобы вывезти своих убитых и раненых. А кроме того, они объявили, что все, кто выйдет по доброй воле, будет помилован и отослан вместе со своим имуществом в рабочие лагеря Понятов и Треблинку. Никто из повстанцев не сложил оружия. Но на площадь вдруг вышли несколько десятков человек — старики, женщины, много детишек, матери с грудными младенцами и даже несколько молодых парней — и отдались в руки немцев. Бедняги. Я не знаю, вышли они из какого-нибудь тесного удушливого бункера, как тот, где был я, или из какого-то другого места, — во всяком случае, никто не вмешался и не пытался их задержать. Ведь все мы знали, что ни один человек не уйдет отсюда живым. Я только не понимаю, почему еврейские повстанцы не убили этих трех офицеров. Ведь это был не рыцарский поединок. Можно было выслушать, что они предлагают, а потом застрелить всех троих. Сами-то немцы вели себя совсем не по-рыцарски. Пока они вели здесь переговоры, прибежал посыльный от командира участка с приказом немедленно отрядить пятерых бойцов в один из домов на Францисканской, потому что немцы начали прорываться туда по крышам и через чердаки. В то самое время, пока здесь говорили о перемирии…

Стрельба возобновилась. Немцы стреляли во все стороны, и наши парни отвечали им огнем. Но наши стреляли редко, потому что патроны были уже на исходе. До сих пор с нашей стороны было мало раненых, но из боя на Францисканской вернулся только один парень. Он с гордостью рассказал нам, что они сражались с немцами на чердаках, на крышах и на лестничных площадках. И остановили их. Немцы отступили и там.

Но этот рассказ уже не вызвал такого взрыва радости, как раньше. Слишком много евреев погибло там в рукопашном бою. И среди них — Михал Клепфиш, известие о смерти которого тут же разнеслось от дома к дому и с этажа на этаж по всей территории «щеточников». Кажется, я уже рассказывал, что у него на фабрике делались бутылки с «коктейлем Молотова» и была тайная мастерская, где изготавливали гранаты и бомбы. Парень, который вернулся оттуда, рассказал, как он погиб. За одной из труб на крыше затаился немец с пулеметом, и этот немец убил и ранил многих бойцов, прежде чем его удалось уничтожить. Там погиб и пан Клепфиш.

Сегодня, спустя много лет, я пытаюсь, но не могу понять, сколько времени прошло между разными событиями того дня. Те короткие минуты, когда мы стреляли в немцев и швыряли в них гранаты и бомбы, превратились в моей памяти в бесконечные часы, и я могу буквально по секундам рассказать, что делал и говорил каждый из парней, находившихся рядом. А с другой стороны, целые часы, которые разделяли эти короткие интервалы боя, сжались в моей памяти до минут, хотя я знаю, что это были долгие часы. Часы напряженного ожидания.

Я помню самолет, который вдруг начал кружить над нами. Кто-то сказал, что это дурной признак. И действительно, оказалось, что наблюдатели с этого самолета наводили огонь немецких пушек, которые начали обстреливать нас ближе к вечеру. А потом немцы послали в гетто маленькие группы саперов, которые взорвали и подожгли несколько брошенных домов. Огонь перекинулся на соседние дома, и мы видели издали пожарных, которые не давали огню распространиться на польскую часть города.

В этот момент мы получили приказ отступить в бункер на Свентоярской. Командир нашей группы решил переходить туда по крышам, потому что артиллерийский обстрел на время прекратился. Мы поднялись наверх. Еврейские бойцы по одному вышли на крышу, а следом за ними и мы с паном Юзеком. Я был без оружия, а пан Юзек держал пистолет одного из убитых ребят, но патронов у него не было. Он надеялся добыть их позже. Мы поднялись на крышу последними и пошли по доскам, проложенным для трубочистов. И вдруг перед нами появился немец. Я по сей день не могу понять, как он там оказался, откуда выскочил. Пан Юзек крикнул:

— Немец!

Один из парней, у которого было оружие, услышал крик и выскочил на крышу из чердака соседнего дома. Но он был слишком далеко. Немец выстрелил в пана Юзека. Все произошло молниеносно. Но сегодня, когда я воскрешаю в памяти эту картину, она все длится и длится. Каждое движение этого немца и каждое движение пана Юзека запечатлены в моей памяти, как кадры киноленты, протягиваемой на малой скорости.

Я помню, как немец выстрелил в пана Юзека из пистолета. Возможно, это был офицер, потому что у него не было винтовки. Он стоял у трубы и все стрелял и стрелял в пана Юзека. А тот бежал к нему по доске для трубочистов. Немец стрелял снова и снова, а пан Юзек все бежал и бежал ему навстречу Расстояние было небольшое. И он бежал к этому немцу с протянутыми руками, как будто встретил друга, которого давно не видел, и спешит его обнять. А немец… у него вдруг исказилось лицо. И постепенно искажалось все больше и больше. Он продолжал стрелять в пана Юзека, а пан Юзек все бежал и бежал, пока не приблизился к нему вплотную. Тогда он обхватил немца руками, и они оба потеряли равновесие и покатились по скату крыши. Они катились по скату, и при каждом обороте немец изо всех сил пытался освободиться. Его пистолет упал на крышу и тоже покатился вниз. А немец вопил не переставая. И тут вдруг пан Юзек на секунду — на самую последнюю долю секунды — повернул голову в мою сторону, и наши глаза встретились. Я открыл рот, чтобы крикнуть ему что-нибудь. Не знаю, что я собирался крикнуть. Когда я теперь думаю об этом, мне ничего не приходит в голову.

И всё, и они исчезли. А я еще секунду или две стоял с разинутым ртом, прислушиваясь к удаляющемуся воплю немца. И потом внизу во дворе послышался тяжелый удар.

Парень, который выскочил было нам на помощь, подбежал ко мне и потянул за собой. Я стряхнул его руку. Я не хотел идти в укрытие. Я должен был спуститься к пану Юзеку. Сейчас же, немедленно. Парень пытался отговорить меня. Он что-то говорил и говорил. А тем временем немцы возобновили обстрел, и я услышал свист приближающегося снаряда. Парень бросил меня и побежал на соседнюю крышу. А я вернулся к окну, через которое вылез, протиснулся в него и побежал вниз по лестнице. Внизу все было охвачено пламенем. Снаряд взорвался на нижнем этаже. Пройти я не мог. Я поднялся на один пролет и вошел в какую-то пустую квартиру. Я хотел намочить одеяло или простыню и набросить на себя. Но там не было воды. Тогда я схватил что попало под руку, набросил на голову и снова выбежал на лестничную клетку. А там просто соскользнул по перилам, как мы делали в школе. Внизу я сбросил с себя одеяло, которое уже начало гореть, и побежал во двор.

Там не оказалось никого, кроме пана Юзека и этого немца. Я подбежал к ним. Они буквально плавали в крови. Я попробовал растащить их. Потянул изо всех сил. И помню, что даже закричал:

— Пан Юзек! Пан Юзек!

Его глаза раскрылись на миг, как будто от удивления, и мне показалось, что я вижу слабую улыбку…

Но это был конец.

Я привстал и снова попытался разделить эти два тела. Я пробовал снова и снова. Но это было невозможно. Пан Юзек вцепился в немца изо всех сил, как будто его руки свело судорогой.

И тут раздался чудовищный взрыв, и из-под земли послышались страшные крики. Это бункер не выдержал тяжести рухнувшего дома. Люди начали выползать наружу. Матери тянули за собой детей. Раненые выползали сами. Я помню, как смотрел на них и думал — что же сейчас? Куда им идти? Где укрыться? Я вскочил и бросился им помогать. Но я знал, что ни для кого из них нет никакой надежды. Я вытащил какую-то женщину с ребенком на руках. Но ребенок был уже мертв. Не знаю, может быть, он задохнулся еще раньше, в бункере. А может быть, умер сейчас. Потом я помог какой-то старухе. А потом уже были только лица и руки. Много рук и лиц. И голоса, и крики, которые смешались у меня в памяти и которые я и сегодня слышу иногда по ночам.

Мы вытащили всех, кого еще можно было вытащить. И тогда те, кто толпился во дворе, пошли к воротам. И нам велели идти с ними — там есть другой бункер. Кто-то сказал: «Нас туда не впустят, это бункер для богатых», а другой голос откликнулся: «Пусть только посмеют!» И в этом голосе слышалась угроза.

Я попросил какого-то молодого мужчину помочь мне отделить пана Юзека от немца. Но и вдвоем мы не смогли этого сделать. Однако потом к нам присоединился еще один пожилой человек, и втроем мы наконец их разъединили. Они даже не спросили, откуда взялся этот немец. Только стали искать его пистолет. Но кобура была пуста, а самого пистолета нигде не было видно. Они позвали меня с собой. Но я остался. Я хотел оттащить пана Юзека от горящего дома. И они ушли. А из-под земли, из обвалившегося бункера все еще слышались глухие стоны. Но проникнуть туда сквозь груду развалин было невозможно.

Обстрел продолжался. Но мне казалось, что это происходит где-то далеко и никак не касается меня. Даже голоса доносились как будто издалека. Я все пытался стереть кровь с лица пана Юзека. Потом закрыл ему глаза и подумал, что нужно его похоронить. Я не мог просто так оставить его здесь, во дворе.

Однажды мне уже приходилось стоять возле мертвого человека. Но тогда я был маленький. Это произошло, когда умерла моя старая тетка. Помню, как я боялся. Но и тогда я думал о том же: о ее душе. Здесь ли она еще, на земле, или уже поднялась на небо? Потом я еще долго просыпался по ночам от страха и смотрел в углы комнаты — не притаился ли там кто-нибудь. Потому что думал, что ее душа кружится возле моей кровати.

Я начал было молиться, но тут же остановил себя. Ведь эти наши молитвы не подходили для умершего еврея. Но других молитв я не знал, а не помолиться за него я не мог, и поэтому снова начал молиться. Теперь я для него больше ничего не мог сделать.

А потом я все-таки поднял его. Взвалил себе на спину и побрел. На самом деле я не совсем понимал, что делаю. Только чувствовал, как моя одежда постепенно намокает от его крови — сначала на плечах, потом на спине и ниже.

Я миновал еще один двор, где лежали несколько полуобгоревших трупов. Но на домах вокруг не было следов пламени. Все они уцелели. Возможно, эти люди сгорели в каком-то укрытии и их вынесли сюда. А может быть, они сами покинули загоревшиеся укрытия и вышли наружу, а немцы убили их во дворе. Я уже видел такие картины в тридцать девятом году, когда немцы бомбили Варшаву перед тем, как захватить ее.

Я не имею ни малейшего понятия, как я шел. Куда входил, откуда выходил. Не помню. Просто шел. А тело пана Юзека на моей спине становилось все тяжелее. И сверху, надо мной, было много дыма. Но внизу стояла тишина. Я даже не могу вспомнить, продолжался ли все это время артиллерийский обстрел. Не знаю, сколько времени я шел — пять минут, час или всего минуту. Но в конце концов я добрался до каких-то ворот, прошел через них и почти столкнулся с бегущим куда-то человеком. Поначалу он попытался разминуться со мной, но вдруг остановился и спросил:

— Ты Мариан? Сын Антона? Я как раз тебя ищу.

Кажется, я сказал ему, что да, я Мариан. Когда он понял, что я несу мертвого, он стал уговаривать меня оставить его.

— Где? — спросил я.

Он показал в угол двора.

Я отказался:

— Я понесу его с собой.

Я не мог покинуть пана Юзека.

Тогда он сказал мне:

— Антон не хочет выводить людей, как обещал, пока тебя не найдут. И мы все бросились тебя искать, потому что времени совсем мало. Грузовик подъедет к условленному месту ровно за тридцать минут до начала комендантского часа. Ты понимаешь, что я тебе говорю? Он не выведет людей, пока я не доставлю тебя к нему, живым или мертвым. Он хотел сам тебя искать, но пан Просяк не пустил, боялся, что он не вернется. И послал нас на розыски.

И вдруг я понял: Антон пришел. И подумал, что у меня еще есть надежда вернуться и увидеть маму. Антон пришел, чтобы вывести меня из ада.

Этот человек сказал раздраженно:

— Ну чего же ты стоишь столбом? Пошли быстрее!

И потащил меня за собой прямиком в тот бункер, куда мы вышли с паном Юзеком из канализации этим утром. Двери бункера были открыты нараспашку, и люди вышли подышать свежим воздухом. Они выглядели ужасно. Но по их взглядам я понял, что сам выгляжу еще страшней. Может быть, из-за налипшей на меня крови. Но это была не моя кровь. Два человека сняли с моей спины тело пана Юзека. Это было нелегко. Наши одежды слиплись, и их пришлось отдирать. А потом они положили его на землю, и я снова сел возле него. Но тут ко мне подошли пан Просяк и Антон. И я сказал им:

— Я хочу похоронить пана Юзека.

Антон разозлился:

— Ты не знаешь, что говоришь, Мариан! Мы должны вывести отсюда больше двадцати человек. Если мы не выйдем через десять минут, то не успеем вовремя к грузовику. Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Очевидно, я не реагировал на его слова, потому что он приблизил ко мне свое лицо и снова сказал:

— Мариан, это я, Антон, твой отец…

— Папа, — сказал я, — мы должны похоронить пана Юзека, иначе я не могу уйти отсюда.

И вдруг он понял. Выпрямился и сказал:

— Пан Просяк, мы должны похоронить этого человека.

Пан Просяк на миг задумался.

— Мариан, мне известно, что руководство решило завтра рано утром похоронить Михала Клепфиша по военному обряду. Если это произойдет, я тебе обещаю, что мы похороним твоего друга рядом с ним. Я клянусь.

Я поверил ему.

Позже я узнал, что Михал Клепфиш действительно был похоронен на следующий день, в четыре часа утра, в палисаднике, что во дворе дома тридцать четыре по Свентоярской. На похоронах был произведен один выстрел как воинский залп почета. Через год генерал Сикорский от имени Польского правительства в изгнании наградил его посмертно орденом Воинской доблести. Я узнал также, что это вызвало резкие возражения со стороны правых кругов в Лондоне, где находилось тогда это правительство, и в самой Польше. Они сочли это «осквернением» высшего польского ордена.

Но мне так и не удалось узнать, был ли вместе с Клепфишем похоронен еще кто-нибудь.

Один из обитателей бункера спросил пана Просяка, можно ли уже людям подняться в свои квартиры. Пан Просяк сказал, что только через час, и крикнул людям, которые собирались уйти с Антоном, чтобы они немедленно приготовились в путь. Мне дали попить. Кто-то предложил мне поесть, но я не мог глотать. У меня стиснуло горло. Я начал стягивать себя одежду, пропитанную кровью. Мне было холодно. Пан Просяк принес мне плащ и дал укрыться. Я вдруг вспомнил:

— Пан Просяк, в карманах моих штанов две пачки денег пана Юзека.

— Хорошо, — сказал он. — Я позабочусь об этом.

Вернулся Антон. В руках у него был пакет, завернутый в клеенку. Он отвел меня в сторону и спросил, пришел ли я в себя. Я ответил, что я уже в порядке. Тогда он спросил, знает ли кто-нибудь еще, кроме пана Юзека, место входа в канализацию в нашем доме. Я не сразу понял, о чем он говорит. Потом сказал, что нет, никто больше не знает.

— Почему ты, холера тебе в бок, не рассказал мне все? Я бы сам привел его сюда. Ведь я же все равно должен был пойти.

— О чем ты говоришь?! Тебя же не было дома! А кроме того, я вовсе не собирался здесь оставаться, это все из-за взрыва, который перекрыл обратную дорогу…

Я весь дрожал, несмотря на плащ. У меня стучали зубы. Антон пошел за одеялом, закутал меня и велел прилечь.

Я лег.

— Ты в шоке, — сказал он. — Это пройдет.

— А кроме того, — добавил я, — ты не повел бы его. Ты бы не привел его к нашему дому, не стал бы рисковать…

— Не говори глупости, Мариан. Я знаю много входов. Мне совсем не нужно было заходить именно из нашего дома, понимаешь?

Он сунул мне в руки сверток, завернутый в клеенку.

— Слушай внимательно, — сказал он. — В этом свертке чистая одежда, в которой ты должен выйти, когда мы дойдем до Гжибовской. Ты должен держать его в руках всю дорогу. А там, где мы пойдем по воде, держать над головой, понял?

Я кивнул.

— Когда мы придем и услышим, что грузовик над нами подъехал и остановился, — продолжал он, — я открою вход, и ты выйдешь первым. За тобой выйдут двое вооруженных еврейских парней и я с ними. И после этого все, кого мы ведем, начнут выходить и садиться в грузовик. Я думаю, что тем временем там соберется куча любопытствующих, и ты, Мариан, должен прикинуться одним из них. Как будто ты случайно проходил по улице и увидел что-то необычное. Только встань немного подальше от толпы. И ты должен быть в абсолютно чистой одежде. Поэтому вещи из этого свертка ты наденешь перед самым выходом наружу, когда мы уже будем стоять на лестнице.

— А что с тобой, Антон?

— Точно то же самое, — сказал Антон и показал на другой сверток, лежавший у стены. Потом еще раз внимательно посмотрел на меня.

— Ты еще не совсем в порядке, малыш.

— Откуда ты знаешь?

— Будь ты в порядке, ты бы сам спросил, что в этом свертке.

Антон был прав. Я попытался улыбнуться, но лицо еще не складывалось в улыбку.

Он отошел.

Через несколько минут все были готовы. Сопровождать уходящих нарядили двух парней с пистолетами и девушку с фонарем. Это была та самая девушка, которая улыбнулась мне, когда мы перед полуднем поднялись в бункер и пан Просяк назвал нас «панами». Ей предстояло зарисовать наш маршрут, чтобы они втроем смогли потом вернуться. Эти трое были похожи на пана Юзека — они не хотели бежать из гетто, они хотели сражаться.

А потом в бункер вошел один из трех братьев, с которыми мы раньше имели дело, и передал Антону малютку. Как будто наши дела все еще идут как обычно. Я увидел матерчатую сумочку с документами, прикрепленную к одеяльцу английской булавкой.

Антон немного поколебался и взял ребенка.

— Она может выдать нас, если заплачет, — сказала женщина из группы уходящих и добавила: — Я платила не за это…

— Сейчас доктор Меир сделает ей усыпляющий укол, — сказал пан Просяк.

И женщина успокоилась.

И я опять стал свидетелем обычного зрелища. Только на этот раз не было никого, кто бы плакал при расставании с ребенком. Врач приоткрыл маленькую попку девочки и сделал ей укол. Она заплакала на секунду. Кто-то из группы поторопил Антона. Я помог ему закутать девочку, снял с ее одеяльца сумочку с документами и спрятал в свертке со своей одеждой.

Открыли крышку канализации, и мы стали по одному спускаться в канал. Антон шел первым, я за ним, а за нами девушка и один из парней с пистолетом в руке. Второй парень должен был спуститься последним.

Эти люди в первый раз видели вблизи туннель канализации. Как пан Юзек, когда шел со мной. И одна из женщин — уже после того, как сошла вниз, — начала кричать и умолять, чтобы ее немедленно выпустили отсюда. Кто-то сказал, что у нее клаустрофобия, страх перед замкнутым пространством, и я вдруг понял, что этот страх есть и у меня, только не такой сильный. Мы слышали, как ее муж пытается ее убедить. Уговаривает ее. Кричит на нее. Угрожает, что пойдет с нами и она останется здесь одна. Снова умоляет.

Ничего не помогло. Тем, кто еще был на лестнице, пришлось подняться обратно в бункер, чтобы дать им выйти наверх. Потом они начали спускаться снова. Когда последний человек был внизу, я услышал голос пана Просяка — сначала по-польски, потом на идише:

— Счастливого пути!

И услышал удар тяжелой железной крышки, закрывшейся за нами.

Без названия

Глава 14. Возвращение

Антон нервничал и ругал отстающих. Он боялся, что мы опоздаем. Но им было тяжело. По правде говоря, и мне было тяжело, так я устал. Особенно на том участке, где мы шли по шею в воде. Если это можно назвать водой. Антон держал ребенка и сверток со своей чистой одеждой — все, связанное вместе, — над головой. Фонарь, как обычно, он прикрепил по-шахтерски, на голове, но на этот раз не на каске, а прямо на лбу, резиновой лентой. А свой пояс и пистолет он тоже привязал к свертку с одеждой. Я в первый раз видел, что Антон берет с собой пистолет. До сих пор он всегда говорил, что это случится только в конце войны.

Не мы одни тащили над головой свертки с одеждой. Все люди, которых вел Антон, держали такие свертки. Ведь им предстояло вернуться в город, и они должны были выглядеть так, чтобы не вызывать подозрений. Свертков не было только у сопровождавших нас двух парней и девушки. Она все время шла рядом с нами и рисовала карту. И когда мы проходили тяжелый участок, она держала блокнот с рисунком и карандаш над головой и еще несколько карандашей во рту. Этим троим не нужна была чистая одежда в дорогу, потому что они собирались вернуться тем же путем обратно в гетто.

Дорога действительно была тяжелой, но и люди затрудняли движение. Одна женщина вдруг потеряла сознание и могла бы утонуть, если бы кто-то вовремя не подхватил ее сзади. У большинства людей были свечи и спички, но свечи то и дело гасли — то ли из-за того, что мы шли, то ли из-за паров, поднимавшихся над канализационной жижей. Кроме того, когда мы проходили затопленный участок, свечи тоже нужно было держать над головой, вдобавок к свертку с одеждой, и это было тяжело. Поэтому некоторые на этом участке просто побросали свои свечи, а сверток перекладывали из одной руки в другую. Но ни жалоб, ни проклятий я не слышал. Здесь речь шла о жизни или смерти.

И в конце концов мы все-таки пришли вовремя. Когда мы с Антоном поднялись на узкое возвышение у начала лестницы, по его часам оставалось больше десяти минут до назначенного срока. Антон попросил передать по всей цепи на ухо друг другу, чтобы второй сопровождающий с пистолетом перешел вперед, а потом велел мне раздеться и сменить одежду. Я хотел, чтобы он погасил на это время фонарь, и он рассердился. Но все-таки отвернул голову, чтобы фонарь не светил прямо на меня.

— Нашел время для глупостей, — проворчал он.

— А что будет, если грузовик не придет? — спросил я.

— Будет что будет, — отрезал он, — но ты все равно выйдешь первым.

У меня в свертке оказалось всего четыре одежки. Но это было даже логично, если учесть, что нам следовало экономить время. А переодеваться в этой темноте и тесноте, когда нужно соразмерять каждое движение, потому что тебя отовсюду окружает грязь, было очень трудно. И вдобавок еще нужно было спешить, спешить. В свертке оказались плащ, штаны, ботинки и кепка. И еще шарф, чтобы повязать на шею, но он был в кармане плаща, и не подскажи мне Антон, я бы его не увидел. Антон все время торопил меня, потому что сам он держал девочку и переодеваться не мог. Когда я наконец закончил, он передал девочку мне и развернул свой сверток. Там были те же четыре предмета, только вместо ботинок он взял себе сапоги. Снятую одежду мы просто пустили с потоком по канализации. И когда они поплыли, удаляясь в темноту, я вспомнил пана Круля.

Но Антон прихватил для себя еще кое-что. Из одного сапога он вынул баночку клея и большие усы и приклеил эти усы себе под нос. Приклеил — и сразу перестал быть тем человеком, которого я знал.

Все это время он нервно поглядывал на часы. Я понимал его беспокойство. Были бы мы с ним одни, мы могли бы выйти, и с нами, возможно, ничего плохого бы не случилось, но если грузовик не придет, нам придется просто выпустить всех этих людей на улицу, и тогда добрая половина из них тут же попадет в руки полицейских или вымогателей. Да и остальные вряд ли доберутся до своих укрытий, разве только найдут укромное место, где смогут развернуть свой сверток и переодеться в чистое. Потому что то место, где переодевались мы с Антоном, было так мало, что только мы вдвоем и могли там стоять. Я уже начал раздумывать, не предложить ли Антону вывести их на задний двор трактира. Но тут же отбросил эту идею. Вокруг трактира всегда было много людей. Слишком много.

Антон сказал, что теперь девочку понесу я, и показал мне, как держать сверток с младенцем, когда я буду притворяться одним из любопытствующих прохожих. Нужно было держать сверток отверстием вниз — в таком положении никто не разглядит, что в нем, а у девочки останется доступ к воздуху.

Потом Антон стал прятать свой пистолет, и в эту минуту мы услышали, как наверху подъезжает и останавливается грузовик.

Все вздохнули с облегчением, и кто-то спросил:

— Это всё?

Антон ничего не ответил. Только перекрестился. Я тоже. И тогда он поднял крышку люка.

Все произошло молниеносно. Прошла, наверно, целая минута, пока кто-то заметил, что происходит, и несколько человек подошли поближе. И я уже стоял среди них. Я думаю, что все они только что вышли из трактира пана Корека и направлялись домой. К счастью, я не увидел среди них пана Щупака. Вряд ли они видели, как я выхожу из люка, хотя кто-нибудь, возможно, и приметил Антона, который вылезал следом за мной. Позже выяснилось, что один из этих людей действительно его видел, но не опознал и подумал, что какой-то усатый поляк пришел откуда-то с улицы открыть евреям люк. Антону помогло и сумеречное время, и укрывшие небо облака. Меня-то они узнали сразу.

Двое еврейских парней стояли около люка с пистолетами в руках и смотрели вокруг. Девушка осталась внутри. И тут вдруг раздался крик:

— Это евреи! Евреи!

Но я не думаю, что именно этот крик привлек двух немецких мотоциклистов, которые вдруг развернулись в нашу сторону. Скорее всего, это было просто невезение. Но парни тут же открыли стрельбу. Тем временем последние люди, вышедшие из канализации, бежали к грузовику, который уже тронулся с места. Люди из кузова протягивали им руки, помогая забраться наверх. А любопытствующие при первых же выстрелах разбежались во все стороны.

Я со своим свертком побежал в сторону трактира. Антон бежал за мной. И вдруг я почувствовал, что его нет. Я обернулся и увидел, что он бежит обратно. Я тут же нырнул за кусты и попытался понять, что происходит.

Один из еврейских бойцов лежал на дороге. Не знаю, лег он сам, для удобства стрельбы, или подхватил немецкую пулю. Антон с пистолетом спрятался за столбом объявлений. Оба немца были ранены. Один, может быть, даже убит, потому что лежал неподвижно и молча. А вот другой все кричал и ругался по-немецки, пока его мотоцикл продолжал тарахтеть рядом с ним. Потом второй еврейский парень выстрелил в него, и он замолчал. Тогда этот парень вместе с Антоном подбежали к нашему сопровождающему, который лежал на земле, наклонились над ним и перевернули. Антон потом сказал мне, что пуля попала ему в голову. Второй парень схватил пистолет своего мертвого товарища и скрылся в люке. Антон закрыл за ним крышку и побежал в мою сторону. И только тогда я увидел, что он сильно хромает. Когда он добежал, я хотел было поддержать его, но он сказал, что дойдет сам. Мы не сговариваясь знали, что должны идти на задний двор трактира.

Пан Корек, похоже, увидел нас из окна: он вышел через заднюю дверь и, когда мы подошли, был уже во дворе. Антон велел мне отдать девочку пану Кореку и объяснил, куда ее отнести, прежде чем она проснется, иначе могут возникнуть проблемы. И добавил, что сам он этого сделать не сможет, потому что его ранили в ногу. Пан Корек принял девочку из моих рук. Он так смешно держал ее, как будто никогда не держал на руках младенца.

Потом он спросил:

— У нее есть имя или какие-нибудь бумаги?

— Что-то там было прикреплено булавкой, — сказал Антон, — но наверно упало по дороге. Скажи настоятельнице, что я сам принесу деньги.

На самом деле эти бумаги были в моем кармане. Для пущей надежности я решил передать их маме. Мне хотелось, чтобы после войны евреи смогли ее найти. И вдруг я подумал: «Как же они узнают, кому принадлежат эти бумаги? Нужно назвать какое-нибудь имя».

И торопливо сказал пану Кореку:

— Ее зовут Юлия-Тереза.

Он улыбнулся и сказал:

— Хорошо, пан крёстный, я так и скажу в монастыре матери-настоятельнице.

Я был горд своей находчивостью.

Потом я помог Антону забраться в прицеп нашего трехколесного велосипеда, и тогда он попросил меня сбегать в трактир и принести ему одеяло и немного водки. Я побежал через склад и кухню и принес ему все.

Антон укрылся одеялом, пощупал свою ногу и вздохнул. Потом выпил немного из бутылки, которую я принес, а немного плеснул на себя.

— Что ты делаешь? — удивился пан Корек.

— Положись на меня, — ответил Антон и содрал с себя усы. — Они наверняка поставят заслоны еще до того, как мы вернемся домой.

И я повез его, как возил всегда по воскресеньям. Правда, это не было воскресенье, и надежда могла быть только на знакомых польских полицейских. Теперь я понял, почему Антон плеснул на себя водку.

И он был прав. Какой-то стукач наверняка уже сообщил в полицию, потому что всю дорогу до дома мы слышали вдали сирену скорой помощи, а вскоре наткнулись и на четырех полицейских, которые перекрыли улицу.

Я не колеблясь повез Антона им навстречу. И молился про себя. Они было скомандовали нам остановиться, но потом один из них воскликнул:

— Так ведь это Мариан!

А другой, стоявший подальше, засмеялся:

— Вонь аж сюда доходит. Что это случилось, сын мой, что твой отец стал напиваться и во вторник?

— Здравствуйте, пан полицейский, — сказал я. — И правда, новая беда. Но я надеюсь, это у него в порядке исключения. Один разок. Хотя дома он все равно свое получит…

Они расхохотались и дали нам проехать.

Услышав мой свист, каким я обычно свистел по воскресным вечерам, мама поначалу растерялась и не знала, что делать. Потом я услышал, как она торопливо бежит по ступенькам. Но эту поспешность соседи могли объяснить себе тем, что ее — как и их, наверно, — удивил необычный для Антонова пьянства день. Я шепнул ей притвориться, что все в порядке, и она немедленно вошла в роль. Так что мы вряд ли вызвали у соседей подозрение. Они, как обычно, из уважения к маме сделали вид, будто не слышат и не видят, как ее сын выгружает из коляски ее пьяного мужа. Я даже шепнул Антону, чтобы он на всякий случай запел какую-нибудь пьяную песню. Но он не захотел.

Когда дверь за нами закрылась, мама, рыдая, обняла меня и начала мне выговаривать, как я мог так ужасно с ней поступить. Но Антон почему-то не вставал, как будто и на самом деле был пьян. Мама подбежала к нему, увидела пистолет и стала с большим беспокойством ощупывать мужа.

— Это ничего. Только нога, — сказал он. — Главное, мальчик уже здесь.

Она хотела его обнять, но он застонал от сильной боли, и мы увидели, что обе штанины у него на ногах пропитаны кровью.

Только на следующий день, после того как я рассказал маме, что в действительности всего лишь хотел отвести пана Юзека в гетто и вернуться домой, она перестала меня укорять. Потом я пошел к бабушке попросить, чтобы она позвала к Антону врача из польского подполья. Мне пришлось и бабушке рассказать все по порядку. С самого начала. Бабушка очень жалела пана Юзека и сказала, что пойдет в костел зажечь свечу ему в поминовение, хотя он и был евреем.

После того как врач удалил у Антона две пули и еще осколок асфальта из другой ноги, отчим сразу почувствовал себя лучше и через несколько дней был уже готов в дорогу. Потому что тем временем мы решили, что на дни Пасхи покинем город. И даже после праздника, может быть, останемся еще на немного в деревне у его сестры. И не только потому, что мы боялись доносчиков, которые, возможно, распознали нас, когда мы выходили из канализации. Мама сказала, что не может больше выносить вид горящего гетто и слышать разговоры в городе.

Я все-таки пошел к стенам гетто — посмотреть снаружи, что там происходит. Нет ничего страшнее, чем видеть горящих людей, которые выпрыгивают из окон, но я должен был пойти посмотреть. Может быть, потому, что какая-то часть меня осталась там внутри, с евреями. А может быть, еще и затем, чтобы посмотреть, что могло быть со мной.

Дома горели. Люди были в ловушке. Тех, кто пытался спастись, расстреливали немцы и их помощники. А были люди, которые просто бросались вниз, чтобы быстрее избавиться от страданий. С того места, где стояли мы все — поляки, пожарные и немцы, — я видел, как взрослый человек вышел на балкон с двумя детьми. Все вокруг него было охвачено пламенем. Он завязал детям глаза платками, сбросил их вниз одного за другим — балкон был на пятом этаже, — а потом прыгнул вслед за ними.

Еще когда я был там внутри, в гетто, мне прокралась в душу еретическая мысль — что Бога нет. Я помню, как испугался себя самого, потому что мне следовало сохранять хорошие отношения с Богом, чтобы Он помог мне выбраться домой. Но сама мысль казалась мне простой и логичной: Бога нет. Его просто нет. И мы, люди, а в сущности и все животные, — одни в этом мире, и все, что мы делаем, мы делаем наедине с самими собой.

Но когда я думаю обо всем этом сейчас, я знаю, что это неверно. Потому что никакая логика не может объяснить тех чувств, которые мною овладевают. И не только когда я молюсь. Но и тогда, когда я просто вспоминаю об этом и пытаюсь заглянуть себе в душу. Потому что я действительно нахожу там что-то, что идет не от меня. Я не хочу сказать, что нахожу там Бога. Нет. Но я как будто бы чувствую — через себя — какое-то огромное Нечто.

После того как я вернулся домой и мама плакала у меня на шее, словно я вернулся из какого-то другого мира (по сути, так оно и было), она все допрашивала и допрашивала меня, что я видел и что там происходит. А потом все-таки решилась пойти посмотреть сама. Немцы разрешали полякам стоять вдоль стен гетто и смотреть внутрь, и они разрешали польским детям стоять возле пушек и пулеметов, когда те стреляли по гетто. Мама все-таки пошла, посмотрела и вернулась больная. Не только от того, что увидела там, но и от того, что услышала от наших людей на улицах. Потому что даже те, кто жалел еврейских детей, иногда добавляли: «А все-таки хорошо, что мы от них избавились». А на площади Красиньских поставили карусели в преддверии Пасхи, и люди развлекались там под громкую музыку, совсем рядом со стеной гетто. А над ними клубился дым пожаров, бушевавших внутри этих стен.

Верно, поначалу среди поляков еще царило возбуждение, вызванное неожиданностью еврейского восстания, и даже такие люди, как наш привратник, восторгались действиями евреев. Но все это длилось и длилось, и остатки повстанцев все сражались в развалинах, и постепенно наши граждане начали злиться и жаловаться. Им мешал дым и перебои в движении трамваев. К восстанию они уже привыкли, их уже не волновало то, что происходит в гетто, а вот выстрелы и взрывы мешали им спокойно спать по ночам.

Мама сказала, что она больше не может жить так, будто ничего не происходит, в то время как «там» заживо горят люди. У Антона были свои причины, и он раздобыл себе, мне и маме фальшивые медицинские справки — что-то вроде воспаления легких у них и ветрянки у меня, для школы. И мы уехали.

Однажды утром, когда мы были уже в деревне, Антон подозвал меня к своей кровати и попросил присесть на минутку.

— У меня есть к тебе вопрос.

— Ладно, я слушаю, — сказал я, готовясь к худшему, — слишком уж долго у нас в семье было подозрительно тихо.

— Ты знаешь, что я хочу тебя спросить?

— Не знаю.

Я действительно не знал.

— Ты согласен, чтобы я усыновил тебя?

Я на минутку сделал вид, что думаю, и согласился. И я не думаю, что согласился просто из-за отсутствия выбора.

— Ты сможешь называть меня Антоном и после усыновления, — сказал он. — А сейчас пойди, принеси мне стакан воды.

Я пошел. Я все равно не собирался называть его папой. Но мне кажется, это был первый раз в моей жизни, когда я видел трезвого Антона таким взволнованным.

Без названия

Выходные данные

Ури Орлев

ЧЕЛОВЕК С ТОЙ СТОРОНЫ

Повесть

Редактор В. Генкин

Корректоры О. Канунникова, Э. Шахтенко

Художник Н. Салиенко

Верстка Е. Чернышева

Подписано в печать 21.12.20

Формат 70 х 100 ¹/₁₆

Усл.−печ. л. 16.9

Тираж 1000

Заказ Е-112

Отпечатано в типографии филиала АО «ТАТМЕДИА» ПИК «Идел-Пресс».

420066, Россия, г. Казань, ул. Декабристов, 2. E-mail: idelpress@mail.ru