АННОТАЦИЯ

ПОСЛЕДНИЙ ШАНС

Автор: Сара Грандер Руиз

Переводчик: Siberian_forest

Редакторы: Siberian_forest, Marina_lovat,

Gosha_77

Переложение для группы https://vk.com/booksource.translations

При копировании просим Вас указывать ссылку на наш сайт! Пожалуйста, уважайте чужой труд

Глава 1

АННОТАЦИЯ

Рэйн Харт привыкла к трудностям жизни с СДВГ. Вот почему она покидает Бостон и отправляется путешествовать по Европе в качестве музыканта. Ни начальника. Ни расписания. Некого разочаровывать, кроме самой себя. Однако после случайной ошибки в Ирландии она теряет возможность выступать, и ей ничего не остается, как отказаться от кочевой жизни.

Унаследовав от отца паб, Джек Данн решил сделать его по-настоящему своим. Но это оказывается непростой задачей из-за трудностей, связанных с ведением семейного бизнеса, и навязчивых мыслей, вызванных его ОКР.

За стаканом пива с Джеком Рэйн случайно оскорбляет его паб. Но вместо того, чтобы обидеться, Джек, впечатленный её видением того, каким могло бы стать это место, предлагает ей работу.

А когда у Рэйн и Джека появляются чувства друг к другу, которые не вписываются в их образ жизни, становится ясно, что паб - не единственное, что требует изменений. По мере приближения конца их делового сотрудничества Рэйн и Джеку придется найти способ преодолеть ограничения, которые они сами на себя наложили, или расстаться с любовью всей их жизни.

Глава 2

Глава 1

Рэйн

Когда я вхожу в паб, первое, что замечаю, это музыка. Она энергичная, с многослойным вокалом и громкими басами, что заставляет меня начать подпевать, хотя я и не знаю слов. "Ирландец" оказался не очень заполненным, что не характерно для ирландских пабов в пятницу вечером, но может быть здесь это нормально. Единственное, что мне известно про Коб, так это то, что именно его порт оказался последним, куда заходил "Титаник" перед тем, как затонуть. А ещё, по словам женщины, которую я встретила в Дублине, и которая зарабатывала себе на жизнь танцами с обручем, местный терминал для круизных судов — отличное место для заработка.

Я прохожу через всё помещение и сажусь за барную стойку, после чего, заказываю стакан "Гинесса" у вежливого, но угрюмого на вид бармена. Достав из кармана пальто телефон, я открываю приложение для поиска песен. Когда экран телефона не загорается, я инстинктивно тянусь за огромным рюкзаком, с которым не расстаюсь, но затем вспоминаю, что при мне его больше нет. Как и моей гитары. И дорожного футляра, в котором я переносила своё оборудование. Которого у меня тоже больше нет. Ни уличного комбика¹. Ни стойки для микрофона. Ни зарядки для телефона.

Обычно я достаточно спокойно переживаю кризисы, вероятно, потому что они частенько со мной случаются. Но сейчас, после безуспешных поисков своих украденных вещей посреди январской стужи, моё лицо так сильно онемело от холода. Я чувствую, что ещё немного и сорвусь, как слишком сильно натянутая гитарная струна.

Проблема: я застряла в городе, о котором ничего не знаю, а из вещей у меня — лишь содержимое моих карманов. Бальзам для губ. Билет на поезд из Дублина в Коб. Полиэтиленовый пакет на застёжке с наличными из моего футляра для гитары. Ножной тамбурин. Старые салфетки с текстами песен. Старые чеки с текстами песен. Кусочек жвачки, завёрнутый в помятый чек (точнее множество чеков). И, слава тебе Господи, паспорт и телефон.

А решение? Мне ещё предстоит его найти.

Когда песня заканчивается, я мирюсь с тем фактом, что никогда не узнаю её названия. А также с тем, что после года, проведённого за границей, мне, скорее всего, придётся вернуться в Бостон раньше, чем я планировала.

Бармен наполняет мой стакан наполовину, но затем отставляет его в сторону и исчезает на кухне. Пока я жду его, я осматриваю помещение паба. Он чистенький и светлый, но почти не украшен. Если не считать двух флагов Ирландии, мелового меню и пары чёрно-белых фотографий кораблей и каких-то зданий, можно сказать, что он вообще никак не украшен. Тут и посетителей-то почти нет. Мне стоило найти более оживлённое место, чтобы отвлечься, но теперь, когда я уже села, мне уже совсем не хочется вставать.

Бармен возвращается через несколько минут и ставит передо мной стакан с пивом.

— Пожалуйста, дорогая, — говорит он.

Я благодарю его, но он только фыркает и снова исчезает на кухне.

Пока я пью пиво, я не перестаю стучать пальцем по своему мёртвому телефону. Я не хочу звонить родителям, но мне придётся это сделать. Я больше не могу это откладывать. Я пытаюсь сосредоточиться на музыке, которая доносится сверху, но негативные мысли не перестают крутиться в голове. Я думаю о том, как же это будет унизительно — позвонить родителям и попросить их о помощи. А потом вернуться домой и поселиться у них до тех пор, пока я снова не встану на ноги. А ещё выслушивать от них унизительное: "Мы же говорили".

Допив пиво, я начинаю мотивировать себя на то, чтобы найти какой-нибудь магазин, где продают мобильные телефоны, как вдруг меня привлекает неожиданное шевеление справа от меня. Я поворачиваюсь и обнаруживаю на барном стуле рядом с собой самого огромного чёрного кота, которого я когда-либо видела.

— Ого, приветик, — говорю я.

Кот лениво машет хвостом и смотрит на меня своими огромными зелёными глазами.

Может быть, на меня так подействовало пиво, но мне кажется, что я уже влюблена в этого кота. Помахав перед ним рукой, я говорю:

— Какой ты пушистик! Но ты немного опоздал. Сегодня со мной уже случилось всё самое плохое, что только могло случиться. По крайней мере, я на это надеюсь.

Кот смотрит на меня, а затем издаёт мурлыкающий звук, который напоминает щебетание птицы.

— Готова поспорить, тебе всё время не везёт, ага? Хотя нет. Ты, наверное, очень счастливый кот.

Кот снова начинает мурлыкать. Он трётся мордой о мою руку, поэтому я решаю его почесать.

— К слову об удаче, у тебя случайно нет зарядки для телефона, пушистик? Или ты девочка?

Я чуть не падаю со стула, когда мне отвечает чей-то голос:

— У него нет зарядки, но она обычно есть за барной стойкой.

Я поднимаю глаза и вижу, как на стул по другую сторону от кота опускается мужчина. Он снимает с головы шапку, засовывает её в карман пальто и проводит рукой по тёмным волосам. Когда он поворачивается ко мне лицом, я решаю, что была права. Этот кот — везунчик. С такими ясно-голубыми глазами и непринуждённым выражением лица этот мужчина выглядит... очень сексуально.

Он ставит локоть на барную стойку, приняв чересчур небрежную, но при этом уверенную позу, точно он владелец этого заведения. Он само воплощение секса, и я уверена, что он об этом знает. Я смотрю на локон, который прикрывает его глаза, на чёрное полупальто, чёрные джинсы и чёрные кожаные ботинки, и решаю, что мне безумно нравится этот образ плохого парня.

— Мне нравятся твои...

Вообще всё.

— Ботинки, — говорю я, и мне тут же хочется ударить себя по лицу.

Неужели я не могла придумать чего-то получше, чем "Мне нравятся твои ботинки"? Похоже, я так и не научилась общаться с тех пор, как уехала из дома.

— Спасибо, — говорит мужчина.

Он одаривает меня удивлённой улыбкой, и я вскоре понимаю, что кот отодвинулся от меня, и я уже пару секунд почёсываю воздух. Я хватаю бокал и делаю глоток, но там осталось лишь несколько капель жидкости. Чего бы я ни пыталась добиться (пусть даже это что-то совсем маленькое, крошечное, почти нереальное), всё пошло прахом.

Мужчина убирает волосы с глаз и смотрит на мои потрёпанные походные ботинки с выцветшими красными шнурками.

— Твои ботинки мне тоже нравятся, — говорит он.

Не могу понять, он это серьёзно или нет. Этим ботинкам порядком досталось. На самом деле мне уже нужны новые, хотя дома мне, вероятно, не понадобятся походные ботинки. Благодаря своим связям родители найдут мне офисную работу в какой-нибудь клинике, и вместо походных ботинок мне придётся купить что-то более солидное, хотя я не понимаю, почему туфли на каблуках и лодочки на низком каблуке считаются более солидными, чем обувь с нескользящей подошвой и супинатором.

Мужчина кивает на кота.

— Он мальчик, но ты можешь называть его так, как пожелаешь. Ему всё равно. Ты согласен, Принцесса Уродина?

Я шевелю пальцами в своих невероятно солидных, хотя и потрепанных, ботинках.

— Вот это имечко.

Он игриво мне улыбается.

— Вообще-то его зовут Себастьян, но "пушистик" тоже сойдёт.

Я много раз фантазировала о том, как я встречаю симпатичного местного парня, и у нас начинается головокружительный роман, но ни в одной из этих фантазий симпатичный парень не заставал меня за разговором с котом.

— Ты же не будешь отрицать, что он пушистый, — говорю я. — Это научный факт.

— Да-да. У нас тут великолепный представитель вида Котикус пушистикус, который является самым свирепым и, осмелюсь предположить, самым пушистым из рода кошачьих.

Когда Себастьян начинает мурлыкать, он чешет кота между ушами, после чего поднимает на меня глаза.

— Так что насчёт зарядки для телефона. Ты хотела её одолжить?

Точно. Я стучу пальцем по экрану своего мёртвого телефона и вздыхаю.

— Я не хочу никого напрягать.

— Я знаком с владельцем, — говорит мужчина. — Он не будет против.

И прежде чем я успеваю сказать ему, чтобы он не беспокоился, мужчина перекидывает руку через барную стойку и начинает сосредоточенно искать на ощупь зарядку.

— Я серьёзно, не стоит беспокоиться. Я просто...

— Вот, — говорит он и с победоносным выражением лица опускается на стул, держа в руке зарядку для телефона.

Я перевожу взгляд с него на зарядку. Я не привыкла одалживать чужие вещи без спросу. Чёрт, я их в принципе не трогаю, даже если они мне мешают (Этот трудный урок я усвоила, когда на меня наорали в хостеле). Но бармена нигде не видно, а мне, и правда, нужна зарядка. Я уже пропустила последний поезд в Корк, где находится ближайший хостел, и не представляю, как я доберусь до него без телефона.

— Ты точно уверен, что владелец не будет против?

— Точно.

Когда мужчина протягивает мне зарядку, кот захватывает её лапой.

— Перестань, Себыч.

Кот мяукает и оставляет зарядку в покое, а мужчина отдаёт её мне.

— Под барной стойкой есть розетка, — говорит он.

— Спасибо.

Я втыкаю зарядку в розетку, и когда значок аккумулятора загорается на моём телефоне, я испытываю облегчение и одновременно ужас. Я больше не могу откладывать звонок родителям. Может быть, кот может каким-то волшебным образом наколдовать мои пропавшие вещи, если я очень его попрошу?

Я начинаю искать хостелы, которым требуются работники, а мужчина снимает с себя пальто и вешает его на крючок рядом с барной стойкой. Он закатывает рукава своей чёрной рубашки, и моё внимание привлекают цветные татуировки, которые покрывают его предплечья. Я заключаю, что всё его тело, должно быть, покрыто татуировками, потому, что замечаю рукоять кинжала, которая выглядывает из-под воротника его рубашки.

Положив телефон на барную стойку, я поворачиваюсь к нему.

— Они все что-то значат?

Мужчина смотрит на меня так, словно не понимает, о чём я говорю.

— Твои татуировки, — объясняю я.

— О, — он вытягивает перед собой руки, словно никогда не видел их раньше. — Значат.

Он кладёт руку на барную стойку.

— Вот эта означает, — говорит он, указывая на изображение рыжего кота, окружённого цветами, — что я люблю кошек.

Я осматриваю его руку. На ней так много татуировок, что я даже не знаю, с какой начать. Трёхглавый дракон. Стакан с пивом. Химическая формула какого-то вещества, название которого я не могу вспомнить в данный момент, потому что мой мозг, по всей видимости, перестал функционировать.

— Даже не знаю, шутишь ты или нет.

Он чешет Себастьяна за ухом.

— Я никогда не шучу по поводу своих тату, — говорит он. — Я действительно люблю кошек.

Мне хочется расспросить его поподробнее насчёт кошек и узнать, изображает ли эта татуировка какого-то конкретного кота, но прежде чем я успеваю это сделать, Себастьян зевает и спрыгивает со стула. Он пересекает помещение бара, затем оборачивается, смотрит на нас своими зелёными глазами, после чего исчезает в другом помещении.

— Кажется, я ему наскучила, — говорю я.

— Не-е, — отвечает мужчина. — В тебе должно быть что-то интересное. Себастьян сидит далеко не с каждым.

А затем он смотрит на меня так, что в моём мозгу происходит короткое замыкание.

— Ты флиртуешь со мной?

Когда мужчина начинает смеяться, мне тоже хочется рассмеяться.

— Нет, но я могу, если хочешь.

Я уверена, что это шутка, но после всего того, что сегодня произошло, я чувствую себя скорее разбитой, чем сексуальной. К тому же татуированные красавцы-ирландцы не каждый день флиртуют со мной, даже в шутку. Так что, кто я такая, чтобы отказывать Вселенной, когда она посылает мне что-то хорошее?

— А знаешь что? Я бы не отказалась. У меня сегодня был плохой день.

Я поудобнее устраиваюсь на стуле и засовываю одну ногу себе под попу.

— Если, конечно, ты говорил серьёзно.

Улыбка приподнимает его губы, и он осматривает меня.

— Я серьёзно, — говорит он.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ну, давай посмотрим, на что ты способен.

Когда он пересаживается на стул, стоящий рядом со мной, моё сердце начинает стучать точно метроном, которому задали слишком быстрый темп.

— Дай мне, пожалуйста, свою руку, — говорит он.

— Зачем?

Я опускаю глаза на его протянутую руку и замечаю, что даже внутренняя сторона его плеча заполнена цветом. Его тату выглядят так, словно они не должны сочетаться, но почему-то сочетаются — две конфеты в форме сердца, ножницы, привидения из "Пак-Мана"².

— Я не могу тебе сказать. Это часть флирта.

Половина моего мозга говорит, что это плохая идея. Но другой его половине всё равно. Когда он улыбается, я решаю послушать вторую половину и говорю первой заткнуться.

Я помещаю свою руку в его ладонь, и от этого прикосновения моя кожа покрывается мурашками. Я знаю, что это часть игры во флирт, но когда путешествуешь по миру в одиночку, нечасто удаётся касаться людей. За исключением парижского метро, но это совершенно другая история. Если моя кожа что-то и пытается сказать в такие моменты, то это слова из песни "Don’t Stand So Close to Me"³.

Мужчина переворачивает мою руку так, что теперь она лежит ладонью вверх в его руке.

— Посмотрим...

Он слегка проводит указательным пальцем по центру моей ладони.

— Интересно. Здесь сказано, что ты очень красивая.

Это довольно банальный "подкат", но я всё равно улыбаюсь.

— Как это мило со стороны моей ладони.

Мужчина поднимает на меня глаза.

— Между прочим, я тоже думаю, что ты очень красивая.

— Я рада, что у вас с неё полное взаимопонимание, — говорю я как бы между прочим, хотя на самом деле, я уже начала таять, как тот энергетический батончик, оказавшийся на дне моего рюкзака.

Он смеется, а затем снова смотрит на мою руку.

— Скоро тебя ожидает приключение, которое изменит твою жизнь. Звучит весело.

— Или жутко.

Он качает головой.

— Тут совершенно точно сказано, что это будет веселое приключение.

Он подставляет мою ладонь под свет барной лампы, висящей над нами.

— У тебя творческая душа. Как у художника.

Он щурится и смотрит на меня.

— Ты музыкант?

Если ранее я думала, что моё сердце билось слишком часто, то это было ничто по сравнению с тем, как оно бьётся сейчас.

— Откуда ты знаешь?

— Это написано на твоей руке.

Я смотрю на свою ладонь.

— Не знаю, пытался ли ты добиться именно такого эффекта, но сейчас мне немного не по себе.

— Не волнуйся.

Он нежно проводит по кончикам моих пальцев.

— Я делал татуировки многим музыкантам. Тебя выдали мозоли. И из твоего кармана торчит тамбурин. Он звенит каждый раз, когда ты двигаешься.

Я смотрю на свой карман, где, конечно же, лежит мой тамбурин, который прекрасно видно.

— Ты татуировщик?

— Типа того.

И прежде, чем я успеваю спросить, что это значит, он говорит:

— Мне продолжать? Или тебе всё ещё не по себе?

— Больше нет, — говорю я, хотя мне по-прежнему очень не по себе... из-за того, каким сильным и каким внезапным оказывается моё влечение к этому мужчине.

— Хорошо.

Он снова опускает глаза на мою ладонь.

— А вот это мне нравится. Тут сказано, что ты встретишь незнакомца. Очаровательного незнакомца с голубыми глазами. И я бы сказал, ярким характером.

Выражение его лица становится игривым, когда он поднимает на меня глаза.

— Хотя это можно по-разному трактовать.

Я оглядываю его татуировки.

— Как скажешь.

— Этот таинственный незнакомец должен быть где-то под метр восемьдесят, и он очень хорошо умеет флиртовать. А ещё он любит бублики. Но только не с изюмом. Ему больше нравятся с маком. И он невероятно привлекательный. Твоя ладонь говорит, что это самый красивый парень во всей Ирландии, хотя это, конечно, преувеличение, поэтому сойдёмся на том, что он самый красивый парень в Корке.

— Звучит классно. Надеюсь, он скоро здесь появится.

Мужчина обиженно смотрит на меня, а затем снова опускает взгляд на мою ладонь.

— О, а в самом ближайшем будущем твой ланч съест чайка.

Я издаю смешок.

— Это ты так решил отомстить?

Он выпрямляется на стуле, но продолжает держать мою руку.

— А причём тут месть? Я говорю, что вижу. Так что не надо стрелять в посланника, принёсшего дурную весть.

Между нами воцаряется тишина, и мы просто смотрим друг на друга, а затем он выпускает мою руку и отстраняется от меня.

— Ну как? — спрашивает он.

— Идеально, — говорю я. — Я обязательно оставлю о тебе великолепный отзыв на "Трипэдвайзере". Десять из десяти.

— Я ценю твою похвалу, но максимальная оценка на "Трипэдвайзере" — пять звёзд.

— Значит, десять из пяти.

Отлично, теперь я несу чушь. Я беру с барной стойки салфетку и начинаю разглаживать пальцами её края. Мне нужно чем-то занять руки, потому что... меня переполняют эмоции. Точнее одна эмоция — что-то сродни воодушевлению или восторгу. Каких-нибудь пару минут назад я чувствовала изнеможение. А теперь моё тело буквально вибрирует от переполнившей его энергии. Если бы это было социально приемлемо, я бы намотала пару кругов по этому помещению.

— Спасибо, что развеселил... Боже, я даже не знаю твоего имени.

— Джек, — говорит он.

— Спасибо тебе, Джек. Я должна тебе бублик. С маком. Не с изюмом.

— Мне казалось, что это я должен флиртовать.

Он начинает играть с подстаканником и раскручивает его один, два, три, четыре раза.

— Как тебя зовут?

— Рэйн.

— Это сокращённое от?..

— Лоррэйн, но Рэйн звучит круче.

— Лоррэйн довольно милое имя.

— Мне больше нравится Рэйн.

Он широко улыбается мне.

— Как хочешь, Лоррэйн.

— Да, я так хочу.

— Ну, тогда — приятно познакомиться, Рэйн.

Он останавливает подстаканник и затем смотрит на меня.

— Не возражаешь, если я продолжу флиртовать с тобой и угощу тебя чем-нибудь?

У меня был невероятно дерьмовый день, но хотя бы события начали развиваться в более позитивном ключе.

— С такой работой как у меня ни в коем случае нельзя отказываться от бесплатной выпивки, — говорю я. — Да и вообще от чего бы то ни было бесплатного. Конечно, кроме наркотиков. Мне на удивление часто предлагают бесплатные наркотики.

Джек приподнимает брови.

— Не в том смысле, что я покупаю наркотики. Нет. Я хотела сказать, что я не принимаю наркотики, ни платные, ни бесплатные.

Я замолкаю и делаю быстрый вдох.

— То есть я хочу сказать, что, да, ты можешь угостить меня, хотя ты уже, наверное, не хочешь.

Он на мгновение задерживается на мне взглядом, а затем отвечает:

— Я всё ещё хочу тебя угостить.

— Ох, это хорошая новость.

Он ставит локоть на барную стойку и подпирает щёку рукой. На костяшках его пальцев вытатуировано слово "LAST". Я бросаю взгляд на его левую руку, которая всё ещё теребит подстаканник. На ней красуется надпись "CALL". "LAST CALL" — последний шанс или последний заказ, который объявляет бармен перед закрытием бара. Похоже, ирландцы действительно очень любят свои пабы.

— Так где ты конкретно работаешь? — спрашивает он. — Играешь в группе?

— О, нет, я играю одна. Бродячий музыкант.

Я никогда не знала, как объяснить, кем я работаю. Большинство людей — включая моих родителей — вообще не считают это работой.

— Звучит очень необычно, но, по сути, я просто уличный музыкант.

— Готов поспорить, у тебя накопилось множество интересных историй, — говорит он.

— О, их слишком много, но я не уверена, что они стоят того.

— Если они хотя бы наполовину такие же интересные, как ты, уверен, они того стоят.

Не знаю, откуда взялся этот парень, но я рада, что он здесь оказался. Я уже собираюсь сказать ему об этом, но с кухни возвращается бармен и встаёт напротив нас с хмурым выражением лица.

— Что ты здесь делаешь, Джеки? — спрашивает он. — В пятницу вечером? Я же сказал тебе пойти и повеселиться где-нибудь.

Джек улыбается ему.

— Я веселюсь, Олли Волли. Покупаю этой девушке выпить.

Бармен смотрит на меня.

— Просто Олли, — говорит он. — Я имел в виду... пойти и повеселиться в другом месте, — добавляет он. — С людьми своего возраста.

Джек поворачивается ко мне.

— Надеюсь, ты не против, если я спрошу, Рэйн. А сколько тебе лет?

— Я не против.

Я никогда не понимала, почему некоторые люди могут быть против.

— Мне двадцать восемь.

— Ты это слышал, Олли Волли? Рэйн всего лишь на год старше меня.

Олли игнорирует его ответ.

— Если ты разрешаешь этому идиоту купить себе выпить, советую заказать самый дорогой напиток.

Какими бы ни были отношения между Олли и Джеком, за ними очень забавно наблюдать.

— Может быть, в другой раз. Думаю, я выпью ещё стакан "Гинесса", если можно.

Олли фыркает. Он забирает с барной стойки пустой стакан и берёт чистый.

— А ты не собираешься спросить у меня, чего бы хотелось мне? — говорит Джек.

Олли отставляет стакан в сторону.

— Собираюсь, — говорит он и уходит.

Я провела в Ирландии всего неделю, но мне хватило этого времени, чтобы понять: если ирландец говорит "собираюсь", он совершенно точно не собирается.

— Веришь или нет, но он любит меня как брата, — говорит Джек.

— Это заметно. Именно так вела себя моя сестра в последний раз, когда я с ней разговаривала.

Клара и я абсолютно разные, как по внешности, так и по характеру. Её каштановые волосы всегда аккуратно уложены, а я уже много лет как оставила затею усмирить свои рыжие кудряшки. Из макияжа на моём лице лишь бальзам для губ, тогда как Клара не выходит из дома, не нанеся консилер, которым она замазывает свои веснушки. Это одна из немногих черт, которая делает нас похожими. Несмотря на то, что Клара на два года меня младше, она всегда ведёт себя как старшая сестра. Она всегда подписывает и рассылает благодарственные письма, а когда наша бабушка шлёт нам деньги на Рождество, она откладывает их, а не наполняет корзину онлайн магазина виниловыми наклейками. Клара получает так много приглашений — на вечеринки, посиделки, свадьбы — что ей приходится сверяться со своим ежедневником, чтобы убедиться, что она не занята, прежде чем ответить на приглашение (что она тоже обычно делает).

Она не всегда была такой идеальной. Когда мы были детьми, мы всё время попадали в переделки. Но потом мы повзрослели, и наши отношения изменились. Каким-то образом Клара выросла, а я нет. Она уже полгода как обучается на первом курсе медицинской школы, и у неё отлично получается, судя по словам родителей, которые тоже врачи. А вот меня отчислили из медицинской школы, и я стала уличным музыкантом. Так что в семье доктора Харта, я самая странная. Полнейшая неудачница.

— Ты сказала, что у тебя был плохой день, — говорит Джек. — Могу я спросить, почему?

Я оглядываю его оценивающим взглядом. Похоже, ему действительно это интересно. Так почему бы мне не рассказать ему? Я никогда не была скрытной и не хранила никаких секретов от людей. Я не понимаю, почему люди так много скрывают о себе. К тому же, проведя весь прошлый год в разъездах, я привыкла выворачивать душу перед незнакомцами.

"Ты не можешь считать каждого встречного своим другом", — предупреждает меня мой внутренний голос.

Но я ничего не могу с собой поделать. Если мне кто-то нравится, мне неважно, знакома ли я с ним пять минут или пять лет. Я считаю такого человека другом, пока он не докажет обратное.

И вот этот Джек... он мне нравится.

Глава 3

Глава 2

Когда Джек разворачивается ко мне, я чувствую, как наши колени соприкасаются.

— Это довольно забавная история, — говорю я.

По правде говоря, я не считаю её забавной. И я также не хочу об этом говорить, но эта история крутилась у меня в голове на протяжении последних пары часов, поэтому если я расскажу её кому-то, я могу обратить всё в шутку. Я могу посмеяться над собой, и Джек тоже посмеётся, а потом мы с ним вместе сделаем акцент на том, насколько это смешная история и на том, что я могла бы сделать, но не сделала.

— Вчера я стритовала на Графтон Стрит в Дублине и встретила одну девушку по имени Криста, — начинаю я. — Она выступает с обручами, и это лучшее выступление, что я когда-либо видела. У неё есть такие светящиеся обручи, и когда она крутит девять или десять обручей одновременно это... просто невероятно.

То, как загоралось лицо Кристы, когда она рассказывала мне о своей любви к обручам, напоминает мне о том, как я чувствую себя, когда беру в руки свою гитару. Пока я её слушала, мне стало интересно, выгляжу ли я такой же счастливой, когда говорю о музыке. И если это так, то почему члены моей семьи не понимают, что я просто не могу заниматься ничем другим?

— Ты можешь себе это представить? — говорю я Джеку. — Она так сильно любит свои обручи, что сделала это делом своей жизни. Некоторые считают это глупым или детским занятием, а она превратила это в работу. А ведь благодаря ей она может путешествовать по миру. И людям это нравится! У неё много последователей и...

Я вдруг понимаю, что отклонилась от темы.

— Извини. Суть вот в чём. Она сказала мне, что терминал для круизных судов в Кобе — отличное место для заработка. Поэтому я приехала сюда из Дублина сегодня утром и нашла для себя точку...

— Точку?

— Ну, место, где я работаю... то есть выступаю.

— Ясно. Продолжай.

Джек внимательно смотрит на меня. И он даже не поднимает глаза, когда Олли заканчивает наполнять мой стакан пивом и ставит его передо мной.

— Я ждала круизный лайнер всё утро, но ни один не пришёл, — говорю я.

— Потому что сейчас январь, круизы начинаются только в апреле.

— О, тогда это многое объясняет.

Мои щёки краснеют от смущения, и я опускаю глаза на своё пиво в надежде скрыть лицо под волосами. Мне должно быть всё равно. Любой мог допустить такую оплошность. Хотя я уверена, что многие начали бы с более тщательного исследования, а не ограничились бы просмотром парочки досок объявлений прежде, чем отправиться в новое место.

Если бы я более подробно изучила вопрос, а не купила бы спонтанно билет до Коба, я, вероятно, отправилась бы в другой город и не попала бы в этот переплёт. Но в этом-то и заключается прелесть моего кочевого существования. Я могу делать, что захочу, и свидетелями моих заключений станут лишь люди, которых я встречаю в дороге и которых больше никогда не увижу. А ещё я двадцать восемь лет прожила с СДВГ⁴, поэтому настолько привыкла совершать эти маленькие ошибки и невольно расстраивать ими своих близких, что даже самые крошечные оплошности кажутся гигантскими, потому что напоминают мне о том, что я никогда не оправдываю чужих ожиданий.

— Так что произошло потом? — спрашивает Джек.

Верно. Я отпиваю пиво, а затем снова беру салфетку.

— Я решила свернуться где-то в час и попробовать поискать место получше, поближе к парку. У меня был походный чехол, в котором я носила всё своё оборудование — уличный комбик, стойку для микрофона и так далее. А все остальные вещи, кроме гитары, я ношу в огромном рюкзаке, который беру с собой везде. Он весит не менее сорока фунтов.

Джек качает головой.

— Ох уж эти американцы со своими единицами измерения.

— Смысл в том, что он очень тяжёлый.

— Я понял.

— Я очень торопилась добраться до парка пораньше, чтобы захватить обеденное время, и собрала почти все вещи, как вдруг кто-то сказал мне, что я кое-что обронила. Я повернулась и, конечно же, увидела парня, который держал один из моих кабелей. Я была уверена, что уже сложила его, но не стала задумываться. Я поблагодарила его и протянула руку за кабелем, но вместо того, чтобы отдать его мне, он схватил меня за руку и повалил на землю, после чего убежал со всеми моими вещами.

— Это произошло здесь? В Кобе?

Я киваю, а затем кладу салфетку на барную стойку и делаю ещё один глоток пива. Мне нужно взять себя в руки, так как если я продолжу говорить прямо сейчас, я могу расплакаться, а я ненавижу плакать на глазах у других людей, хотя это происходит постоянно. В последний год я несколько раз попадала в нехорошие ситуации, но такого со мной ещё не случалось. Буквально пару мгновений назад я протягивала руку незнакомцу, и вот я уже лежу на земле. Но как бы я ни злилась на парня, который украл мои вещи, на себя я сержусь гораздо сильнее. Я совершила подряд несколько ошибок. Мне стоило лучше изучить ситуацию перед тем, как приезжать в Коб. Я знаю, что мне нельзя поворачиваться спиной к своим вещам даже на секунду. Я не должна была ставить себя в такое положение, в котором я оказывалась одинокой и беззащитной. Это было глупо и безрассудно, и мне ещё повезло, что тому парню были нужны только мои вещи.

— Придя в себя, я побежала за ним следом, — говорю я. — Но он успел убежать довольно далеко, а к моей ноге был всё ещё привязан тамбурин.

Я кладу тамбурин на ботинок и начинаю трясти ногой, чтобы создать комический эффект.

— Не очень-то помогает разогнаться. В общем, я потеряла его из виду, и теперь, — говорю я, ещё раз тряхнув ногой, — это практически всё, что у меня осталось.

Я жду, когда Джек рассмеётся, но он этого не делает. Он хмурит брови и говорит:

— И что здесь смешного?

— Ты когда-нибудь видел, как кто-нибудь бегает вот с этим? — я снова трясу ногой. — Я нет, но думаю, что это выглядит абсолютно нелепо.

Я засовываю тамбурин обратно в карман и морщусь, когда мой локоть пронзает боль.

Джек смотрит на меня.

— Ты что-то себе повредила?

— Всего пара синяков. Локоть, копчик и эго.

— Ты разговаривала с полицейскими? — он смотрит на мой локоть. — Ходила к врачу? Может быть, тебе стоит осмотреть локоть? Что если он сломан?

— О, он не так сильно болит. И да, я уже подала заявление в полицию, но... Не знаю... они не показались мне оптимистично настроенными. Последние три часа я ходила по району, пытаясь найти хоть какие-то следы своих вещей, но безуспешно.

Джек ритмично стучит пальцами по барной стойке.

— Ты уверена, что с твоей рукой всё в порядке? Если перелом небольшой, ты можешь его даже не почувствовать. Рука не опухла?

Я задираю рукав своего худи и несколько раз распрямляю руку.

— Видишь? Всё в порядке.

Джек выглядит так, словно хочет сказать что-то ещё, но только кивает и снова начинает выстукивать пальцами всё тот же ритм.

— И что ты собираешься теперь делать? — спрашивает он.

Я беру в руки салфетку и провожу пальцами по каждой из её сторон.

— Наверное, поеду в Корк, а оттуда полечу домой. Я не могу себе позволить остаться здесь в надежде на то, что мои вещи объявятся. Я не планировала возвращаться домой... вообще, но не думаю, что у меня есть хоть какой-то выбор. Уверена, что родители разрешат мне пожить с ними, и мне, на самом деле, очень повезло, что у меня есть этот вариант, но...

Я качаю головой, глядя на салфетку, которую, не переставая, кручу у себя в руках.

— Ты не хочешь жить со своими родителями? — спрашивает Джек.

— Просто они меня не понимают. Они всегда надеялись на то, что мы с сестрой станем врачами, как они. В общем-то, моя сестра как раз этим занимается. Она учится в медицинской школе. Поэтому когда я уехала из дома и стала уличным музыкантом...

Я издаю смешок, а Джек улыбается.

— Ага, им это не очень понравилось. Они сказали мне, что я совершаю ошибку, теряю несколько лет учебы, выбрасываю на помойку свой потенциал. Сказали, что я пожалею. Может быть, это ошибка. Но я не жалею. Если я поеду к ним, они будут пытаться нарушить все мои планы и впихнуть меня в свои. Я переживаю, что если позволю им помочь мне, я сдамся. А я просто не готова отказаться от музыки и путешествий. По крайней мере, не сейчас.

Джек задумчиво кивает.

— Мне это понятно. Не могу сказать, что мои родители были в восторге, когда я начал учиться на тату-мастера. Мама, в итоге, смирилась с этим, а вот папа... так и не смог.

— Ты поэтому "типа татуировщик"? — спрашиваю я.— Кстати, я до сих пор не понимаю, что это значит.

Он смеётся, а потом переводит взгляд на подстаканник, который не перестаёт раскручивать.

— Ты расстроишься, если я отвечу на твой вопрос очередным "типа"?

— Да.

Я пытаюсь напустить на себя серьёзный вид, но когда он одаривает меня улыбкой и говорит:— Я типа татуировщик, но не совсем, — я не могу не улыбнуться ему в ответ.

Джек вздыхает. По его лицу пробегает лёгкая грусть, но как только его глаза встречаются с моими, она пропадает.

— Какую музыку ты играешь?

Его вопрос заставляет меня улыбнуться ещё шире. Я ни о чём так не люблю разговаривать, как о музыке.

— О, любую. Известные хиты приносят больше всего денег. Иногда я чередую их с классикой. Людям очень нравятся разные "каверы". В декабре, конечно же, лучше всего заходят праздничные композиции. Но я даже не могу передать тебе, как рада, что всё это закончилось. Не пойми меня неправильно, я, как и все, люблю праздники, но все эти рождественские песни уже несколько недель, не переставая, крутятся у меня в голове.

Джек смеётся.

— Значит, народу нравятся известные хиты, "каверы" на классику и рождественские песни?

— В целом, да.

— А что тебе нравится играть больше всего?

Я наклоняюсь поближе, словно собираюсь рассказать ему секрет.

— Мне очень нравится диско.

Джек тоже наклоняется вперед.

— Диско?

Я киваю.

— Диско. Фанк. Что-то с элементами грува. Музыка, под которую хочется двигаться. Мне нравится, когда во время моей игры люди, которые проходят мимо, подстраиваются под мой ритм. Или когда зрители начинают танцевать и качать головой, даже не осознавая этого. Дай мне хорошую басовую партию, и я в раю.

— А ты играешь музыку собственного сочинения?

— Иногда.

— А почему такое лицо?

— Какое лицо?

— Ты как будто... прищурилась.

Я несколько раз хмурю брови.

— Так лучше?

— Тебе не нравится твоя музыка?

— Дело не в этом, — говорю я. — Просто... она не для всех.

Джек щурится и смотрит на меня.

— Разве она отличается от других типов музыки?

Я смотрю на него и моргаю. Вообще-то, я никогда раньше об этом не думала.

— Наверное, не отличается.

Он улыбается.

— Так расскажи мне о своей музыке, Рэйн, любительница диско.

— Ну, как я уже сказала, мне очень нравятся крутые басовые партии, поэтому я всегда начинаю с них...

— Ты и на басу играешь?

— Ну, типа того. То есть, я умею на нём играть, но я не могу таскать с собой столько инструментов, поэтому я обычно использую MIDI-контроллер.

Увидев выражение лица Джека, я добавляю:

— Это что-то типа клавиатуры, которая подсоединяется к компьютеру и с помощью которой можно воссоздавать электронное звучание инструментов. Тот контроллер, что у меня... был... классно звучал во время живого выступления.

Не знаю, понятно ли я объясняю и отвечаю ли всё ещё на тот вопрос, который он задал, но мои губы продолжают двигаться:

— Но я не играю свою музыку во время выступлений, только "каверы".

На его лице появляется тень улыбки.

— Потому что она не для всех?

На мгновение я не знаю, что сказать. Мысль о том, чтобы играть свою музыку, воодушевляет и пугает. Я несколько раз пыталась это делать, но прерывала песню на середине и плавно переходила на другую песню с теми же аккордами. На более известную песню. Которая, как я знала, будет знакома и понравится людям. Я не из робких людей, но когда дело касается моей музыки... ну, я боюсь того, что может произойти. Моя музыка выставляет моё сердце на показ. Что если я покажу всем своё сердце, а его отвергнут?

Это нелепо. Конечно же, мою музыку отвергнут. Даже лучшие артисты переживали неудачи. В общем, в любом случае, я просто не могу это преодолеть. Что если из-за отказа я перестану любить музыку? Что если я не смогу справиться с этой неудачей? Мне в жизни и так уже порядком не везло. Единственное, в чём я уверена, это музыка. И если я потеряю свою любовь к ней, то что у меня останется? Именно поэтому я ещё ни разу не записала ни одну песню до конца. У меня есть некоторые наработки. Здесь припев. Там идея. Может быть, пару куплетов. Но не длиннее минуты. Я никогда не заканчиваю песни, и не думаю о том, что делать с этими отрывками.

— У меня просто нет ни одного законченного произведения, которое можно представить публике, — говорю я.

Выражение лица Джека становится скептическим, поэтому я начинаю говорить, пока он не принялся снова спрашивать меня о моей музыке.

— Иногда мне нравятся простые выступления. Без ножного тамбурина. Без MIDI-контроллера. Только я, моя гитара и лупер⁵. Я начинаю с партии баса, как я уже сказала, а потом понемногу добавляю рифы... Ты удивишься, узнав, что можно сделать с одной лишь гитарой и лупером.

Моя гитара. До меня вдруг доходит, как много я сегодня потеряла. И хотя я чувствую, что эмоции начинают захлёстывать меня, и знаю, что мне стоит заткнуться, я не могу. Мои мысли вылетают изо рта сразу же, как только возникают в голове.

— Это была гитара моего деда. Великолепный электро-акустический "Гибсон" из шестидесятых с выгоревшим на солнце покрытием. Такую гитару нельзя заменить. Когда я была ребенком, я прилепила на заднюю часть наклейку с ирландским флагом и думала, что дед точно меня убьёт, но он только посмеялся и поблагодарил меня за то, что я её усовершенствовала... правда, он попросил меня больше не пытаться усовершенствовать его вещи без спросу. Знаешь, а ведь он вырос здесь. Не прямо здесь. Он из Дублина. И мне даже удалось получить ирландское гражданство благодаря ему. Мы с сестрой часто говорили о том, чтобы приехать сюда вместе, но она так занята в своей медицинской школе...

Я закрываю ладонью рот, и глаза Джека округляются.

— Прости. Прости. Я слишком много болтаю.

Джек пожимает плечами.

— Я задал тебе вопрос. Ты ответила. Вероятно, именно таким и должен быть ответ на него.

— Это зависит от того, с кем я разговариваю.

— А, может быть, это зависит от тебя и от того, насколько сильно ты хочешь чем-то поделиться. Может быть, только тебе одной известно: слишком это или нет.

— Может.

Я отвожу взгляд и смотрю перед собой на кусочки салфетки на барной стойке. Похоже, что во время своего монолога я перестала теребить её и начала её рвать. Надеюсь, Джек не заметил. Я не знаю, куда деть кусочки салфетки, поэтому смахиваю их себе в руку и засовываю в карман-кенгуру своего худи.

То, что сказал Джек, слегка меня взволновало. Не в плохом смысле. Просто я не этого ожидала. Обычно, когда я извиняюсь за свою болтливость, люди смеются и говорят, что всё в порядке. Никто никогда не говорил мне, что возможно я не слишком много болтаю.

— Могу я чем-то помочь? — спрашивает Джек.

Когда он наклоняется ко мне, его колено снова врезается в моё. Он смотрит на меня так, словно действительно хочет помочь, а не просто пытается быть вежливым. Мне хочется пододвинуть свой стул поближе и рассказать ему о том, что есть несколько способов, которыми он может помочь мне отвлечься. Но на сегодня с меня уже достаточно плохих решений, поэтому решение переспать с незнакомцем, которого я встретила в баре, не станет очередной моей ошибкой.

— Ты очень добрый, но вряд ли, ты можешь помочь. Ты и так уже помог мне, когда нашёл для меня эту зарядку для телефона и купил пиво.

— Был рад помочь, — говорит он. — И если уж на то пошло, то мне очень жаль, что ты потеряла все свои вещи, в особенности гитару. Если ты дашь мне номер своего телефона, я попробую её поискать и дам тебе знать, если что-то узнаю.

А вот это уже точно флирт, ведь так? Я ещё раз задумываюсь о том, действительно ли это будет таким уж плохим решением — переспать с незнакомцем, которого я встретила в баре. Мне ведь нужно где-то провести эту ночь? Ведь поздняя поездка в Корк может оказаться гораздо более опасной. Мало ли, кого я могу встретить в дороге. Или в хостеле, если там вообще найдётся свободный номер.

Если моему мировому турне суждено завершиться так рано, я вполне могу завершить его сексом.

— Было бы здорово, — говорю я, стараясь скрыть свой энтузиазм, когда он достаёт свой телефон.

— Рэйн Харт. Рэйн — через "э", а Харт — с "т" на конце.

— Рэйн Харт, — говорит он и мельком смотрит на меня, продолжая вбивать моё имя. — Тебе на роду написано стать музыкантом с таким именем. Я уже слышу, как его произносят на радио. И на вершине чарта у нас сегодня Рэйн Харт с её великолепным синглом "Чувак из Коба".

Я фыркаю.

— "Чувак из Коба"? Ужасное название.

— Может быть, но сама песня — просто огонь. Некоторые называют её гимном поколения.

Когда я издаю смешок, он широко улыбается.

— А теперь номер, Рэйн Харт.

Я диктую ему свой номер, после чего он снова убирает телефон в карман.

— Если я услышу о каком-нибудь "Гибсоне" с наклейками в виде ирландского флага, я дам тебе знать.

Я наклоняюсь к нему.

— Даже если не услышишь, тебе всё равно стоит держать меня в курсе, чтобы я не переживала. Неопределённость может меня убить.

— Нет ничего хуже неопределённости, — говорит он. — Поэтому я буду регулярно тебе писать.

— Чем чаще, тем лучше.

Голос разума советует мне поумерить пыл, но я говорю голосу разума, чтобы он отвалил.

На какое-то мгновение воцаряется тишина, словно ни один из нас не знает, что делать дальше. У нас есть множество различных вариантов. Я думаю, что могу спросить его напрямую "Не желает ли он пригласить меня к себе сегодня вечером?" Или я могу зайти издалека. "У тебя на сегодня есть какие-нибудь планы? Я не против присоединиться". Я делаю глоток из стакана и решаю отказаться от обоих вариантов.

— Ну, хватит обо мне, — говорю я. — Расскажи мне что-нибудь о себе.

Джек издаёт смешок.

— Я скучный.

Мне очень трудно в это поверить. Иногда мне бывает сложно уделять всё свое внимание одному человеку. Дело не в людях. Просто мой мозг работает как дерьмовый компьютер. Браузер в нём навсегда завис на вкладке с музыкой. А на экране неизменно красуется сообщение об ошибке: "Эта веб-страница использует слишком большое количество памяти". Что бы я ни делала, мысли о музыке постоянно возникают в моей голове, точно всплывающие рекламные объявления. И они доставляют мне много проблем. Мне бывает довольно тяжело покинуть свои мысли, и в отличие от настоящего компьютера, я не могу перезагрузить свой мозг или заменить в нём неисправную фронтальную кору, или сделать ей апгрейд.

Большую часть времени я чувствую себя так, точно во мне стоит операционная система, отличная от всех остальных. Но иногда, как сейчас, я встречаю кого-то, кому удаётся заглушить музыкальную вкладку. Кого-то, с кем я настолько легко могу настроиться на одну волну, что мне хочется закончить наш разговор и перейти к более интересным вещам. Надежды, страхи, всё то, что делает людей тем, кем они являются... Иногда этого может быть слишком много. Я это знаю. Меня бывает слишком много. Но я надеюсь, что когда я совпадаю с кем-то таким образом, они тоже это чувствуют. И они тоже могут быть чуть больше самими собой.

— И почему ты считаешь себя скучным? — спрашиваю я.

Джек вздыхает.

— О, здесь много причин. Например, я никогда не бывал за пределами Ирландии.

Я уже собираюсь спросить его о том, почему он никогда не покидал Ирландию, и куда бы он хотел поехать, но он меняет тему раньше, чем я успеваю это сделать.

— К слову о путешествиях. Раз уж ты так много путешествовала, я предполагаю, что ты видела множество пабов.

— Я играла в различных пабах, танцевала в различных пабах, пила пиво в различных пабах, начиная с Бостона... и заканчивая... этим пабом.

— И мне кажется, что ты из тех женщин, которые говорят то, что думают.

— Большую часть времени.

Хочется мне этого или нет.

Джек глубокомысленно оглядывает меня.

— И что ты думаешь об этом месте?

— Что ты имеешь в виду?

— Как бы ты сравнила этот паб с теми пабами, в которых бывала?

Тон его голоса лёгкий, почти дразнящий, но в нём также слышится что-то ещё... серьёзность.

— Ты, правда, хочешь знать?

— Я, правда, хочу знать.

Я осматриваю паб. Он не очень большой, но здесь довольно много сидячих мест. Несколько деревянных столов блестят в свете лампочек без плафонов, которые висят у нас над головами. Мне плохо видно два небольших смежных помещения, но в одном из них есть несколько отгороженных зон, а в другом — как минимум, один длинный стол для больших компаний. Алкоголь на полках, расположенных за барной стойкой, аккуратно и лаконично расставлен. Музыка хороша. Но в паб не ходят для того, чтобы послушать музыку, если только она не исполняется вживую. Сюда приходят за разговором. И хотя мне очень нравится разговаривать с Джеком, я сомневаюсь, что это связано с атмосферой этого паба, которая кажется немного стерильной. Если уж на то пошло, наш разговор продолжает быть оживлённым не благодаря, а вопреки.

— Здесь... мило, — говорю я и перевожу взгляд на Джека, чтобы оценить его реакцию.

— А поподробнее.

Я точно знаю, что когда кто-то спрашивает твоего мнения, он обычно хочет, чтобы ты сказала то, что он хочет услышать.

Я пожимаю плечами.

— Ты, кажется, часто здесь бываешь. Должно быть, это хорошее место, раз ты продолжаешь сюда возвращаться, ведь так?

— Конечно, но...

Джек вздыхает и наклоняется ближе.

— Если ты боишься меня обидеть, то не надо. Я не такой уж частый посетитель.

— Значит, ты владелец конкурирующего паба? Или санинспектор? Ты не выглядишь как санинспектор.

Я замолкаю, неожиданно осознав, что он может подумать, что я назвала его "неопрятным".

— И, между прочим, это хорошо. Ты выглядишь гораздо круче, чем санинспектор.

А что если он и правда санинспектор, и теперь я оскорбила его профессию?

— Не то, чтобы с профессией санинспектора было что-то не так.

Джек переводит взгляд на меню, которое лежит рядом с нами. Он берёт его и суёт мне в руки.

— Если ты скажешь мне, что ты на самом деле думаешь, я угощу тебя обедом. Всё что захочешь. Тебе обязательно надо попробовать трюфельные чипсы. Они по-настоящему хороши.

Я пробегаюсь глазами по меню.

— Звучит классно. И в моих обстоятельствах я не могу отказаться от бесплатного обеда...

— То есть ты согласна?

Я решаю, что нет ничего плохого в том, чтобы дать человеку то, чего он хочет, а тем более, если, в итоге, я получу бесплатную еду.

— Ну, хорошо.

Я закрываю меню и снова осматриваю паб.

— Пиво хорошее. Бармен выглядит... сурово, но в хорошем смысле. Кот милый, — говорю я, заметив Себастьяна, пересекающего помещение. — Место красивое...

— Но...

— Но немного... безжизненное.

— Безжизненное, — повторяет он.

— Такое ощущение, что чего-то не хватает.

Его пронзительный взгляд опускается на меня.

— Если бы ты была управляющей, что бы ты поменяла?

Я начинаю смеяться.

— Я не смогла бы управлять пабом. Я своей жизнью-то с трудом управляю, как видно из всего того, что со мной сегодня произошло.

— Давай представим, гипотетически, что ты консультируешь владельца этого паба. Что бы ты порекомендовала?

— Ну...

Я разворачиваюсь так, чтобы облокотиться спиной о барную стойку и максимально внимательно рассмотреть паб. Здесь чисто и уютно, но несколько безлико.

— Хороший паб это не столько про дизайн, сколько про ощущение. Поэтому первое, что я бы попыталась выяснить, это — какую атмосферу хочет воссоздать владелец, и начала бы именно с этого.

— Что ты имеешь в виду?

— В своих любимых пабах я чувствую себя... дома вдали от дома, даже если я никогда не бывала в этом месте раньше.

Я замолкаю, пытаясь найти правильные слова, чтобы объяснить ему то, что я имею в виду.

— Это похоже на то чувство, когда ты встречаешь старого друга после долгих лет разлуки, и тебе почему-то кажется, что вы вообще не расставались. Всё так знакомо, но при этом волнующе.

Джек внимательно смотрит на меня, и я неожиданно начинаю сомневаться в своих словах.

— Я понятно объясняю?

— Ты понятно объясняешь.

Он удерживает мой взгляд, а затем снова осматривает паб.

— Представим, что именно такого эффекта хочет достичь владелец. Как ты этого добьешься?

— Ну, сейчас вечер пятницы, и почти никого нет. Паб определяют его постоянные посетители, которые могут привести новых гостей и заставить их рассказывать об этом месте. Я не вижу, чтобы здесь были запланированы какие-то мероприятия. И если их нет, то нужно их запланировать. Не обязательно что-то из ряда вон. Может быть викторину. Победители получают бесплатную выпивку или что-то типа того. Всем такое нравится.

— Викторины, ага.

— Может быть, стоит приглашать каких-то музыкантов раз в неделю. Любые жанры — народная, современная музыка.

— Неплохо.

— И я предложила бы обновить фотографии на стенах. Вообще всё это место следовало бы слегка переделать.

— А что не так с фотографиями?

— Всё так, но... я не знаю. Они как будто из учебника. Было бы здорово повесить работы местных художников, забавные фотографии владельцев или завсегдатаев, когда их станет больше. Даже кота, — говорю я и, улыбаясь, смотрю на Себастьяна, который плюхается на пол рядом с Джеком.

— В уютных пабах есть некоторый хаос. Не беспорядок, а хаос. Я говорю о стенах, которые завешаны фотографиями, записками, картинами. Люди должны находить что-то новое и интересное, куда бы они ни посмотрели. А здесь нечего разглядывать. И вещи здесь неинтересные.

Он оглядывает паб, словно пытается всё это представить.

— Хорошо. Ладно, я понял.

— Ах, да! — я чуть ли не подпрыгиваю на стуле, когда мне в голову приходит одна идея. — В том помещении с длинными столами можно играть в настольные игры. Я видела бары, где устраивают соревнования по гигантской "Дженге" и всё в таком духе. Это очень забавно.

Я снова осматриваю паб.

— Здесь много потенциала, — говорю я искренне.

Может быть, всё дело в собеседнике и пиве, но у меня хорошее чувство по поводу этого места.

— Сейчас в этом пабе нет жизни, но он может превратиться в отличное место. Сюда только нужно привлечь людей, чтобы они почувствовали себя воодушевленно, но при этом как дома.

— Воодушевленно, но при этом как дома, — повторяет он.

— Этот поганец всё ещё тебя достаёт? — раздаётся чей-то голос.

Я поворачиваюсь и обнаруживаю Олли, который всё ещё сердито смотрит на Джека из-за барной стойки.

— О, да, — говорю я.

— Это правда, — говорит Джек. — Я попросил Рэйн поделиться со мной экспертным мнением о твоём пабе, о том самом пабе, который на протяжении многих поколений принадлежал твоей семье, то есть о наследии Даннов, и я с сожалением сообщаю тебе, что он, по её словам...

— Чудесный! — говорю я, чуть не подавившись своим пивом.

— Ранее ты говорила совсем другое.

Выражение его лица делается серьёзным, но глаза ехидно сверкают.

Я перевожу взгляд с Джека на Олли, но не могу придумать, что сказать. Я делаю очередной глоток пива, но перебарщиваю, и, в итоге, оно начинает течь по моему подбородку.

Олли странно на меня смотрит, и я почти уверена, что сейчас умру от стыда, но прежде чем я успеваю это сделать, Джек поднимается со стула, чем порядком меня пугает, и перекидывает ноги через барную стойку.

— Слезь, на хрен, с барной стойки, Джек! — говорит Олли, но не делает ничего, чтобы помешать ему перепрыгнуть на другую сторону.

Я смотрю на Джека.

— Что ты делаешь?

— Пошёл за твоими трюфельными чипсами, конечно.

Он улыбается и входит на кухню прежде, чем я успеваю понять, что происходит.

Олли вздыхает. Он качает головой и протирает барную стойку в том месте, где сидел Джек.

— Разве ты не должен что-то с этим сделать? — спрашиваю я.

Олли приподнимает бровь.

— С чем?

Я указываю на покачивающиеся двери, за которыми исчез Джек.

— Он только что вошёл в твою кухню так, словно он владелец этого помещения!

Олли пожимает плечами.

— Он владелец.

— Он... что?

— Он владелец этого места.

— Но ты... Джек сказал, что это ты владелец.

— Мы оба. Этот умник мой младший брат.

— О.

Я смотрю на то, как створки кухонной двери перестают покачиваться.

— О! — снова говорю я, вспомнив обо всех тех далёко не приятных вещах об этом пабе, которые я сказала.

А ведь я даже не завсегдатай. И как я не подумала о том, что могла на самом деле консультировать владельца этого бара? Но Джек так молод. На год младше меня. Разве он может отвечать за что-то настолько большое, тогда как я даже не способна вести бизнес, состоящий из одной меня и гитары.

Олли перекидывает полотенце через плечо.

— Ты в порядке?

Я качаю головой.

— Не знаю, Олли Волли.

Он бросает на меня очередной странный взгляд, а я делаю самый большой глоток пива, который только может поместиться у меня во рту, в надежде, что такое со мной больше не повторится.

Глава 4

Глава 3

Джек

— Ты часто бываешь таким говнюком? — спрашивает Рэйн, когда я ставлю перед ней тарелку с трюфельными чипсами.

Она — та самая. Последние пять минут в моей голове крутится лишь одна эта мысль. Она — та самая. Она — та самая. И я точно это знаю, так как потратил почти целый день, выслушивая скучных людей, которые совершенно мне не подходили.

Из неё получится идеальный организатор увеселительных мероприятий.

Я беру чипсину с её тарелки.

— Знаешь, ты не первая, кто задаёт мне этот вопрос.

"Она — та самая", — снова думаю я, но затем мысленно себя одёргиваю. Если я хочу, чтобы она согласилась работать в этом пабе, мне нельзя отвлекаться. Если я хочу убедить её дать мне шанс, мне нужна ясная голова.

Проще сказать, чем сделать.

Рэйн одаривает меня испепеляющим взглядом, но я вижу изумление в её глазах. Эта девушка очень весёлая. И она также... красивая. Я не лгал, когда сказал её об этом. Светло-зелёные глаза. Волнистые рыжие волосы. А этот ротик... Я никогда не могу предсказать, что она скажет дальше, и мне это нравится. Мне это очень нравится.

Олли шлёпает меня по плечу полотенцем.

— Хватит уже вести себя как чёртов засранец, Джеки. Если ты продолжишь доставать наших посетителей, нам повезёт, если они вообще у нас останутся.

Прежде, чем я успеваю ответить, кто-то зовёт Олли и просит у него ещё стакан пива, и мой брат уходит, качая головой. Он злится на меня, но я переживу. В половине случаев я действительно его злю. Да я сам себя злю в половине случаев. Сказать по правде, мне кажется, ему нравится на что-то злиться, и я рад ему в этом помочь. Но это не значит, что я хочу разозлить милую рыжеволосую девушку, сидящую напротив меня.

Только вот разозлил ли я её? Она закусила нижнюю губу, так что она, вероятно, расстроена, хотя... чёрт, я не должен смотреть на её губы. Я поднимаю глаза.

— Ты злишься?

Лучше сразу спросить.

Рэйн отводит глаза. Её волосы высвобождаются из-за уха и закрывают лицо.

— Я бы никогда не сказала подобное об этом пабе, если бы знала, что ты владелец. Я никогда никого не оскорбляю. По крайней мере, специально.

— Ты не оскорбила меня.

Она заводит волосы за ухо и скептически смотрит на меня.

— Я не сказал тебе о том, что владелец, потому что хотел получить честный ответ. Не думаю, что что-то из сказанного тобой обо мне или об этом пабе могло меня оскорбить, если ты говорила искренне.

Она хмыкает, после чего оглядывает меня и говорит.

— Как я понимаю, ты сейчас говоришь искренне.

— Я очень редко говорю то, чего не имею в виду.

Но зато очень часто думаю.

— Ну, тогда спасибо за честность.

Она улыбается и берёт с тарелки трюфельную чипсину. А когда закидывает её в рот, из неё вырывается стон, и мне приходится очень постараться, чтобы никак не отреагировать на этот звук. К счастью, я стою за барной стойкой. И к счастью её стон сменяет странное покашливание, которое кажется мне наигранным. Но затем я начинаю сомневаться в этом, потому что кашель усиливается, и в уголках её глаз появляются слёзы.

Рэйн, должно быть, чувствует моё беспокойство, потому что приподнимает руку и выдавливает из себя:

— Я в порядке.

— Уверена? Мне никогда не приходилось делать искусственное дыхание рот-в-рот, но я проходил курсы первой помощи совсем недавно.

Она издаёт смешок, который звучит слегка хрипловато после всего этого кашля, а затем берёт ещё одну трюфельную чипсину и начинает покачиваться в такт музыке, разглядывая её. Она не прекращала двигаться с тех пор, как зашла сюда. Иногда это едва заметное движение, вроде покачивания. А иногда нет, как тогда, когда она уничтожала ту бедную салфетку. И от этих движений тамбурин в её кармане постоянно звенит. Словно её повсюду сопровождает персональный саундрек.

Она тычет в меня чипсиной и говорит.

— Ты опять со мной флиртуешь?

Разве? Чёрт, я и сам не знаю. Я на самом деле недавно проходил курсы первой помощи. Я бы потерял сон, если бы этого не сделал. Но если бы мне пришлось делать кому-то искусственное дыхание рот-в-рот в этом пабе прямо сейчас, я бы предпочёл сделать его ей.

Как только эта мысль приходит мне в голову, я ужасаюсь. Я бы не хотел, чтобы она подавилась, ради того, чтобы у меня был предлог её поцеловать, ведь так? Но она могла подавиться. Теперь я это ясно вижу. Она подавилась чипсиной, а я напрочь забыл, как делать искусственное дыхание. Я просто стоял и ничего не делал. Она могла упасть со стула и умереть, и это была бы моя вина. Конец.

Это маловероятный сценарий, но возможный. Я так ярко себе всё это представляю, что никак не могу избавиться от этого образа, поэтому скрещиваю руки на барной стойке, чтобы не видеть его, и прижимаю кончики пальцев к деревянной поверхности, повторяя про себя: хватит, хватит, хватит. Я произношу каждое слово с одинаковой громкостью. И с одинаковой периодичностью.

Последнее "хватит" я произношу слишком громко. Или слишком быстро. Я не знаю. Но я точно знаю, что со мной что-то не так. Рэйн тянется за очередной чипсиной, и прежде, чем я успеваю напомнить себе, что мысли это всего лишь мысли, и что я не могу позволить чему-то случиться, всего лишь подумав об этом, я вскрикиваю:

— Подожди!

Рэйн замирает, а её рука зависает в воздухе.

— У тебя тут муха, — говорю я, хотя сейчас январь, и чертовски холодно, и я не видел мух уже несколько месяцев.

Я машу рукой, чтобы спугнуть несуществующую муху, а затем забираю у неё тарелку.

— Я слышал, что они срут каждый раз, когда садятся куда-нибудь.

Несколько чипсин падают с тарелки, и я их тоже забираю, а затем бросаюсь к мусорному ведру и выкидываю в неё чипсы, хорошо встряхнув тарелку. Я осматриваю пол, чтобы убедиться, что избавился от них всех, после чего ставлю пустую тарелку рядом с кассовым аппаратом.

Я стараюсь не смотреть на Рэйн, но когда поворачиваюсь, беру первое попавшееся меню, пролистываю страницу с трюфельными чипсами, а затем протягиваю ей.

— Тарелку чипсов нельзя считать обедом, — говорю я. — А как же белок? Овощи? Чипсы это нездоровая еда.

Если Рэйн и посчитала странным то, что произошло в последние тридцать секунд, она этого не показывает. Она опускает глаза на меню, а затем снова смотрит на меня.

— Я не могу...

— Мы договорились на обед, — я пододвигаю меню поближе к ней. — Ты делишься своим мнением по поводу паба — я покупаю тебе обед.

Рэйн прищуривается, словно собирается хорошенько отхлестать меня языком.

Отхлестать языком — интересное выражение. О, нет. Хватит уже, Джек.

— Ладно, — говорит она.

Напевая себе под нос, она просматривает меню. И когда снова поднимает на меня глаза, я притворяюсь, что не пялился на неё последние две минуты.

— Я буду рагу, если можно, — говорит она и захлопывает меню. — Но знай, когда кто-то предлагает мне что-то бесплатно, я отказываюсь лишь один раз. Из вежливости. Так что не предлагай мне того, чего не хочешь мне предложить.

— Это не бесплатно. Ты его заработала.

Я ставлю локти на барную стойку и наклоняюсь вперёд так, что оказываюсь с ней на одном уровне. У неё поистине красивые глаза. Сосредоточься, Джек! Я пытаюсь отвести взгляд, но он автоматически опускается на её губы. Может, лучше нос? Это более безопасно. Но затем я замечаю на её переносице веснушки, напоминающие созвездие, и хотя я раньше никогда не задумывался о веснушках, я вдруг понимаю, что они мне очень нравятся. Лоб? Да. Здесь нет ничего, что может возбуждать. Ничего, кроме её рыжих бровей, которые заставляют меня подумать о её волосах, которые выглядят очень мягкими. Интересно, каково это — запустить в них пальцы... твою ж мать. Я решаю, что смотреть ей в глаза — это не так уж плохо.

— К слову о работе, — говорю я. — Ты бы не хотела здесь поработать?

Рэйн смотрит на меня некоторое время, а потом говорит:

— Здесь? В пабе?

— Ну, я не очень представляю, как ты сможешь работать здесь из другого места.

— И что я должна буду делать?

— Модернизировать паб, конечно! Делать всё то, о чём ты мне рассказала. Настольные игры, викторины и прочее. И избавиться от этих долбаных картин.

Последнее будет сделать проблематично, но лучше про это не упоминать.

Рэйн хмурит лоб, глядя на меня, и я вдруг понимаю, что мне чертовски нравится, когда хмурят лоб.

— Я не понимаю, — говорит она, глядя на меня так, словно пытается понять — шутка это или нет.

Я почти всегда шучу по поводу чего бы то ни было. Но не сейчас.

— Нам нужен организатор развлекательных мероприятий, — говорю я. — Кто-то, кто мог бы вдохнуть немного жизни в это место. И я хочу, чтобы им стала ты. Что тут непонятного?

Рэйн начинает смеяться.

— Э-э... много чего.

— Например?

— Как насчёт того, что у меня нулевой опыт в организации развлекательных мероприятий. А есть ли вообще такая должность? Видишь? Я даже не в курсе.

Я вздыхаю. Она слишком всё усложняет.

— Забудь ненадолго об этих формальностях. Ты могла бы получать удовольствие от такой работы?

— Ну, да. Это гораздо лучше, чем все те должности, что светят мне дома, но я не думаю, что достаточно квалифицирована для такой работы. Я всего лишь уличный музыкант. Я вообще не разбираюсь в бизнесе.

— Тебе это и не нужно. Я занимаюсь бизнесом. Ты занимаешься развлечениями.

Она начинает смеяться, и это вселяет в меня надежду, что у меня всё получится, поэтому я продолжаю:

— Ты ведь бывала во множестве пабов.

— Да, но...

— Значит, у тебя богатый опыт. Ты знаешь, как там всё устроено. И ты музыкант, который где только не играл, поэтому знаешь, как развлекать людей.

— Наверное, но я не знаю, как организовать викторину в пабе.

— Погугли.

Она издаёт смешок.

— У тебя довольно непродуманные методы найма.

Наклонившись к ней, я понижаю голос, чтобы больше никто не мог меня слышать.

— Послушай, я весь день собеседовал людей на эту должность. Конечно, они предлагали мне какие-то идеи, но ни один не предложил мне какую-нибудь концепцию. Ни один, кроме тебя. Ты так хорошо всё обрисовала. И мне это понравилось. Ты рассказала мне о том ощущении, которое должно создавать это место. Моя семья в течение многих поколений владела этим пабом, и знаешь, что я чувствую, когда прихожу сюда?

Она качает головой.

— Ничего. Точнее лёгкое пренебрежение, если говорить по-честному. Но я никогда не задумывался о том, что бы я хотел здесь чувствовать. Или что бы я хотел, чтобы почувствовали другие люди.

Я похлопываю рукой по барной стойке.

— Старый друг... я хочу, чтобы это место ощущалось именно так. И мне понравилось то, что ты сказала про викторины, настольные игры и так далее. Поэтому, конечно, всё это слегка неожиданно, но это не значит, что моё решение необдуманно.

Сначала Рэйн ничего не говорит. Она сдвигается на стуле, высвобождает ногу, которую она подоткнула под себя, после чего притягивает её к груди и кладёт подбородок на колено. Она снова начинает раскачиваться взад-вперёд, глядя на пивной стакан. Тамбурин в её кармане тихонько позвякивает, и я на мгновение забываю, о чём мы говорили.

— Это всего лишь идеи, — говорит она, наконец. — Ты можешь забрать их себе за бесплатно. Тебе не нужна моя помощь. Я сейчас в полном раздрае. Во всех смыслах.

Раздрай во всех смыслах. Кто-то, вероятно, заставил её относиться к себе таким образом, и кто бы это ни был, я его ненавижу.

— Тогда ты идеально подходишь для этой работы. Мне нужен кто-то, кто не боится небольшого раздрая.

Или большого.

— Это очень... щедро с твоей стороны, и звучит чудесно, но...

Она снова поднимает на меня глаза.

— Ты меня даже не знаешь.

— Рэйн, ты кажешься человеком, которого достаточно легко узнать.

Ведь в этом всё дело? Она совсем не кажется мне чужой. Она вся как будто на виду. И если тебе хочется что-то о ней узнать, нужно всего лишь спросить.

Или, может, я уже совсем помешался. И я ведь не в первый раз задаюсь этим вопросом. Может быть, я позволил милому личику и флирту затмить себе разум? Но ведь я флиртовал со многими милыми девушками и до сегодняшнего дня не предлагал никому из них работу. Это чисто деловое предложение.

Наверное.

Я отстраняюсь от неё.

— Ладно, давай так. Предположим, чисто гипотетически, что ты совсем не подходишь для этой работы.

— Это... не предположение.

— Ты сказала, что эта работа кажется тебе классной. Ты сказала это искренне?

— Да, но опять же, я не...

Я приподнимаю бровь, и она издаёт раздражённый вздох.

— Ладно. Продолжай.

— Давай посмотрим на факты: ты не хочешь возвращаться домой. Чтобы этого избежать, тебе нужен доход. Но для того, чтобы получать доход, тебе нужно вернуть свои инструменты. Это может произойти только в том случае, если они найдутся или ты их заменишь. Но у тебя нет времени ждать, когда они объявятся, и ты пока не зарабатываешь деньги, а, значит, не можешь их заменить. Я предлагаю тебе решение, благодаря которому все эти варианты будут открыты для тебя. Ты поработаешь в пабе, поможешь нам воплотить в жизнь некоторые из твоих идей, и, если тебе повезёт, и твои инструменты объявятся, ты покинешь нас, заработав дополнительные деньги. Но если твои инструменты не объявятся, ты сможешь поменять их на деньги, которые заработаешь здесь. Это не займёт много времени. Ты поможешь нам всё организовать, пока не встанешь на ноги.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я продолжаю раньше, чем она что-нибудь скажет.

— Двенадцать недель, — говорю я. — Дай мне всего лишь двенадцать недель. Начиная с сегодняшнего дня и до апреля. Этого времени должно хватить, чтобы заменить твою гитару, комбик и всё остальное, ведь так?

— Вероятно. Но... не подумай, что я не хотела бы получить эту работу, но должен быть кто-то, кто лучше меня подходит на эту должность.

Господи, эта девушка точно музыкант. Она похожа на заевшую пластинку.

— Если ты не хочешь эту работу, потому что тебе это неинтересно, то ладно. Но если тебя сдерживают только сомнения в собственных силах, тогда соглашайся. Все остальные проблемы мы решим вместе.

Она натягивает рукава своего худи поверх ладоней.

— Предположим, мне хотелось бы получить эту работу. Но я не очень себе представляю, как я могу согласиться на неё. Мне негде остановиться в Кобе не то что до апреля, а даже на ночь.

Формальность. К счастью, я знаю практически всех в Кобе.

— Дай мне время до завтрашнего утра, и я найду для тебя место на несколько ближайших месяцев.

Я пока не представляю, как я это организую, но я уже начал перебирать в голове различные варианты.

— А что касается сегодня, то я знаю отличное место.

Глава 5

Глава 4

Рэйн

Я слегка разочаровываюсь, когда узнаю, что остановлюсь сегодня не у Джека, а у Олли.

— Ты похожа на фломастер, — говорит Джек жене Олли, когда та присоединяется к нам в пабе через час после его звонка.

Она, не задумываясь, отвечает:

— Кому-то же надо быть ярким пятном в этой семье.

Я оглядываю её. Если Олли показался мне суровым, то с ней мало что может сравниться. Эта крошечная женщина кажется устрашающей. Всё в ней говорит о её напористости — начиная с её взгляда, и заканчивая одеждой — водолазка, юбка до колена, колготки, серёжки в виде единорогов. И всё это сочетается по цвету с ярко-розовыми туфлями на каблуках. Она могла бы выглядеть как светящаяся палочка, если бы не её тёмные волосы, собранные в высокий гладкий хвост, в который я никогда не смогла бы собрать свои пушистые рыжие кудри.

Она снимает пальто (тоже розовое) и вешает его вместе с гигантской сумочкой под барной стойкой, после чего садится на стул рядом с Джеком.

— Тебе повезло, что у меня есть няня. А теперь расскажи мне, кто эта подруга, которой нужен ночлег? То, что ты завёл себе новую подружку, просто неслыханно.

Она смотрит на меня пристально, но не враждебно.

Я неуверенно машу ей рукой.

— Рэйн Харт.

— Нина Лежен-Данн.

Её взгляд задерживается на мне, и я понимаю, что раскачиваюсь взад-вперёд на своём стуле. Я заставляю себя остановиться и вместо раскачивания начинаю шевелить в ботинках пальцами ног. Но затем она, наконец, отводит взгляд и говорит Джеку:

— Напомни, как давно вы дружите?

— Сложно сказать, где-то около полутора часов.

Он поворачивается ко мне.

— Верно?

— Плюс-минус пара минут.

— Около полутора часов, — говорит Нина и снова смотрит меня. — Ты американка.

— Я из Бостона.

— Южная Флорида, — говорит она.

— Повезло, все самые классные пляжи находятся у вас.

— А ещё у нас самые необычные преступники.

Я не знаю, что на это сказать, но Нина как будто ожидает от меня какого-то ответа. Она начинает искать что-то в сумочке, после чего достает оттуда крошечное зеркальце и помаду. Когда она наносит помаду, меня даже не удивляет, что она ярко-розовая. Вернув сумку на крючок под барной стойкой, она снова оглядывает меня и говорит:

— Ты симпатичная.

То, как она это говорит, заставляет меня задуматься над тем: комплимент это, утверждение или вопрос.

— Спасибо. Ты тоже... симпатичная.

— У тебя есть вторая половинка?

Её вопрос застаёт меня врасплох.

— Нет...

— Хм-м.

Она вглядывается в моё лицо, как будто ищет там что-то, но я не понимаю, что.

— Ты пьяна? Ты не выглядишь пьяной.

Я выпила всего два стакана пива и я даже близко не пьяна.

— Я... Нет?

Я перевожу взгляд на Джека, который теперь сгорает от стыда.

Олли вздыхает за барной стойкой и ставит перед Ниной бокал с «Маргаритой».

— Если Джек продолжит доставать наших гостей, а ты будешь обвинять их в том, что они пьяны, нам очень повезёт, если мы не разоримся.

— И тебе тоже привет, мистер Душка, — говорит она.

Нина и Олли обмениваются такими взглядами, что я начинаю чувствовать себя лишней. Не думаю, что кто-либо когда-либо смотрел на меня так, точно я его самый любимый человек на свете. Я вообще не уверена, что кто-то считает меня своим самым любимым человеком — дочерью, другом, певицей, студенткой. Наверное, я самая любимая сестра Сары, и то — по умолчанию.

— Прости Нине её поведение, — говорит Джек. — Она может быть слишком... прямолинейной.

Я бросаю взгляд на Нину, которая машинально помешивает свою «Маргариту», слушая Олли.

— Это ещё мягко сказано.

— Значит, грубоватой.

— Уже лучше.

— Она не имела в виду ничего такого. Она просто...

— Напористая.

— Ага, напористая. Они оба такие.

Посетитель жестом подзывает Олли, а Нина снова поворачивается к Джеку.

— Не думай, что я забыла, о чём мы разговаривали.

— О чём мы разговаривали? — переспрашивает он.

— О том, почему твоя симпатичная новая подружка будет ночевать у меня, а не у тебя.

Он прищуривает глаза.

— Потому что в моей квартире всего одна спальня.

Нина понижает голос, но не до такой степени, чтобы я не могла расслышать её слова.

— Но твоя кровать довольно большая.

— Нина.

Джек бросает на меня взгляд, но я решаю сосредоточиться на своём пиве и притворяюсь, что не расслышала их.

Наверное, это ошибка. Я бы предпочла не спать всю ночь, чем быть не прошеным гостем.

— Я уверена, что смогу остановиться в другом месте.

— Ой, я более чем рада выделить для тебя свою гостевую комнату, — говорит Нина.

— Эм... здорово. Спасибо.

— Я люблю принимать гостей. Я просто несколько озадачена.

Наверное, я тоже.

— Рэйн будет нашим организатором увеселительных мероприятий, — говорит Джек.

— А-а.

Нина снова смотрит на меня.

— Это правда?

— Я раздумываю над этим предложением, — говорю я.

— Ну, это многое объясняет. Джек никогда не смешивает работу и удовольствие. Он удивительно правильный для человека, который постоянно попадает в передряги. И между вами явно что-то происходит, так что такое решение должно быть обусловлено принципами морали, а не его желанием.

Джек давится пивом.

— Нин, — говорит Олли, который возвращается под конец этого неловкого разговора.

Нина одаривает его раздражённым взглядом.

— Что? Я всего лишь пытаюсь докопаться до сути. Он попросил приютить у нас дома симпатичную женщину, которую мы не знаем, тогда как сам явно не против позвать её к себе. И мне захотелось узнать, почему. Не вижу в этом проблему.

Я стараюсь не рассмеяться, но у меня изо рта вырываются хихиканья. Эти люди, все они, включая Джека, настолько нелепые и... да, меня это немного смущает, но это также весело. Хотя Джеку, похоже, совсем не весело. Он выглядит так, словно ему хочется иметь сейчас машину времени, с помощью которой он мог бы помешать себе из прошлого позвонить Нине.

— Нин, — говорит Олли.

Она вздыхает.

— Ну, ладно, — она поворачивается ко мне. — Забудь, что я что-то сказала.

— Не знаю, как я смогу это сделать, но попытаюсь.

Нина улыбается, и мне кажется, что я прошла какой-то негласный тест.

— Джек сказал, что у тебя был непростой день.

Она подпирает рукой подбородок и наклоняется ближе.

— Расскажи мне всё.

К тому моменту, когда паб закрывается, я решаю, что мне нравится Нина, несмотря на невероятно неловкое знакомство. У этой женщины миллион историй. Она была профессиональной гимнасткой, пока её карьера не оборвалась из-за травмы. Именно тогда она начала работать официанткой на дорогой яхте и встретила Олли. Они переехали в Ирландию, когда Олли и Джек унаследовали паб, и с тех пор она управляет собственной фирмой, организующей вечеринки.

— Готова выдвигаться? — говорит Нина, когда уходит последний посетитель.— Няня, наверное, уже сходит с ума от скуки. Девочки легли спать несколько часов назад.

— Я вас провожу, — говорит Джек.

— Ну да, конечно, мне ведь не надо помогать с закрытием, — говорит Олли.

Джек улыбается ему.

— Я бы помог, но это не очень весело. А ты сказал мне пойти повеселиться, Олли Волли.

Олли выругивается себе под нос, а я пытаюсь не рассмеяться, надевая пальто. Я инстинктивно тянусь за гитарой и походным чехлом, но вспоминаю о том, в какую передрягу попала. Джек, должно быть, замечает, как изменилось моё лицо, потому что говорит:

— Нина позаботится о тебе. Я знаю, что это не то же самое, что иметь свои собственные вещи. Но, может быть, они всё же найдутся через пару дней. Ещё одна причина подольше задержаться в Кобе.

— Ага, ты, наверное, прав.

Я направляюсь в сторону двери и чуть не спотыкаюсь о Себастьяна, который пробегает у меня между ног.

— Что такое с этим котом?

— Может быть, он думает, что если будет ходить за тобой следом, то ты влюбишься в него, — говорит Джек.

Я приподнимаю бровь.

— Ты всё ещё флиртуешь со мной?

— Может быть.

Он замолкает, но его глаза кажутся серьёзными, когда он встречается со мной взглядом.

— Ты не против?

Мне кажется, что если я скажу «против», то он никогда больше не будет флиртовать со мной. И меня это... угнетает.

— Я не против, — говорю я и начинаю застёгивать пуговицы на пальто, чтобы он не заметил, что я пытаюсь подавить улыбку.

— Хорошо. Потому что это невероятно весело.

— Ты флиртуешь со всеми девушками, которые сюда заходят? Или только с теми, у кого был плохой день?

— Только если они симпатичные, и с ними интересно разговаривать, — говорит он.

— Как часто ты предлагаешь работу симпатичным девушкам, у которых был плохой день и с которыми интересно разговаривать?

Он останавливается раньше, чем мы успеваем дойти до двери, и тревога, отразившаяся на его лице, удивляет меня.

— Никогда? Точнее один раз. Тебе. И моё предложение... это не было частью флирта. И дело не в том, что ты привлекательная. Но это отчасти связано с тем, что с тобой интересно разговаривать. Но я не поэтому предложил тебе работу. Я, правда, думаю, что ты идеально подходишь. Тебе даже не обязательно работать на меня. Твоим боссом может быть Олли. Воспринимай меня как коллегу. Нет... подожди. Это всё равно... — он запрокидывает голову и смотрит на потолок. — Чёрт, теперь это кажется ещё более странным, чем есть на самом деле.

Я подавляю смешок.

— Не думаю, что это странно. Я же сказала, что ты можешь со мной флиртовать.

— Да, но я предложил пофлиртовать с тобой, а затем предложил тебе работу. Именно так поступил бы какой-нибудь извращенец.

— Но ты ведь не предложил мне свою большую кровать.

Он качает головой.

— Если ты согласишься на эту работу, я больше не буду с тобой флиртовать.

— Это ужасный способ убедить меня здесь работать.

Он вздыхает.

— Я бы хотел продолжить флиртовать с тобой. И я бы очень хотел, чтобы ты здесь работала. Но я не думаю, что могу получить и то, и другое. А если ты откажешься от должности, ты уедешь, поэтому у меня вообще не будет возможности пофлиртовать с тобой. И ещё мне нужно, чтобы ты обновила этот чёртов паб. Поэтому, начиная с того момента, как мы выйдем наружу, я буду самым приличным будущим коллегой, который у тебя когда-либо был.

Я издаю стон.

— Это скучно.

— Ты только послушай себя. Я и так пытаюсь вести себя как добропорядочный гражданин, так что не надо всё усложнять.

— Ну, ладно, — говорю я и выхожу за дверь, когда он открывает её для меня.

— Наконец-то, — говорит Нина, когда мы оказываемся снаружи. — Я думала, вы там потерялись.

Мы устремляемся вниз по улице, и я чувствую себя странно, так как в моих руках пусто, а спина не чувствует веса моего рюкзака, когда мы начинаем подниматься в гору.

Джек кивает на серое здание, когда мы проходим улицу, ведущую в бухту.

— Тут есть библиотека. Из неё открывается прекрасный вид на воду.

Он поворачивается ко мне.

— Ты любишь читать?

— Иногда. Чаще всего это аудиокниги. Хотя это, наверное, не считается.

— Почему не считается?

— Ну, это ведь гораздо проще.

— И поэтому это не считается? Представим, что ты приходишь в клуб любителей книг, участники которого прочитали книгу, а ты послушала аудиокнигу. Ты точно так же сможешь обсудить её с ними, верно? Если ты не скажешь, что послушала её, никто и не узнает. Всем всё равно, проще это или нет. Сложно — не значит лучше.

— Где-то я это уже слышала.

Как только я понимаю, что произнесла это вслух, я начинаю подумывать о том, чтобы забежать в какой-нибудь переулок и исчезнуть в ночи навсегда. Я эмоционально выжата и слегка пьяна, поэтому та капля самоконтроля, которая во мне иногда присутствует, сбежала с места преступления.

— О, Боже, — говорю я.

Но смех Джека обрывает мою фразу.

— И я туда же, да?

Я облегченно вздыхаю и начинаю тянуть за пальцы своих перчаток, продолжая идти.

— А что насчёт тебя? — спрашиваю я. — Ты любишь читать?

Нина издаёт смешок.

— А делает ли он что-то ещё помимо чтения? Вот в чём главный вопрос.

— Какие книги?

— Разные. Включая аудиокниги, — он одаривает меня широкой улыбкой. — Я слушаю их, когда закрываю паб.

— На прошлой неделе он чуть не убил Оливера, когда они закрывались вместе, — говорит Нина.

— Ничто так не травмирует моего старшего брата, как телефон, подсоединённый к колонкам, и любовная сцена, которая начинает проигрываться на полной громкости у него над головой.

Я начинаю смеяться, потому что, несмотря на то, что я знаю Джека и Олли всего несколько часов, я очень хорошо представляю эту сцену.

— Ты сделал это специально, так?

Он вздыхает.

— Неужели я так легко считываюсь?

— Нелегко, — говорит Нина. — Просто ты предсказуемый.

— Я не предсказуемый, — говорит он.

— По правде говоря, мне бы очень хотелось, чтобы он был более предсказуемым, — говорю я.

— Ты так думаешь, потому что не очень хорошо его знаешь, — говорит Нина. — Это правда, — добавляет она, когда Джек бросает на неё суровый взгляд. — Если ты не в пабе и не у нас, значит, ты заперся у себя дома вместе с котом и читаешь. Тебе нужно хоть немного пожить, Джек.

— По-моему у него довольно неплохая жизнь, — говорю я, и Джек одаривает меня благодарной улыбкой.

— По крайней мере, ты мог бы снова начать делать татуировки, — Нина замедляет шаг, чтобы поравняться со мной и Джеком. — Он всегда отвечает мне, что подумает, но никогда этого не делает.

— Почему?

— Всё поменялось, — говорит Джек. — И мне не нужно "немного пожить". Работа. Семья. Коты. Книги. Что мне ещё нужно?

— Мечты. Приключения. Любовь, — говорит Нина.

— Не всем из нас удаётся влюбиться на крутой яхте в двадцать с небольшим, — говорит он, и в его тоне звучит нечто похожее на предупреждение.

Нина некоторое время молчит.

— Ты прав.

Мы продолжаем идти по дороге, и между нами повисает неловкая тишина. Я не очень понимаю, в чём тут дело, и не собираюсь спрашивать. Но я ненавижу тишину, поэтому, когда мы минуем несколько невысоких домиков, стоящих вплотную друг к другу, я говорю:

— Никогда не видела так много цветастых домов. Это как если бы мы гуляли по магазину со сладостями.

— Их называют "колода карт", — говорит Джек. — И именно эта достопримечательность Коба чаще всего попадает в Инстаграм. Секрет хорошей фотографии заключается в том, чтобы обойти этот квартал и парк, — говорит он, указывая на небольшую зелёную зону на противоположной стороне улицы. — Подними телефон над стеной и сможешь получить отличный снимок домов и собора.

— Почему они так называются? — спрашиваю я.

— Если первый дом упадет, то же самое произойдёт и со всеми остальными. Как в колоде карт, — говорит он.

— Даже не знаю, шутишь ты или нет.

— Это шутка, но я не шучу. Они, правда, так называются. Разве ты не слышала? Люди поговаривают, что жители графства Корк⁶ самые умные во всей Ирландии.

— Под людьми, — говорит Нина, — он подразумевает жителей графства Корк.

Когда мы подходим к небольшому, но очаровательному дому с террасой пару минут спустя, Нина отпирает дверь, и я захожу за ней внутрь. Весь прошлый год я спала преимущественно в хостелах или поездах. Я давно уже не была в гостях. У входа на небольшой лавочке рядами составлена обувь. Милые семейные фотографии с изображениями Нины, Олли и двух их дочерей (чьи имена уже вылетели у меня из головы, но я помню, что оба начинаются на "дж") украшают стены. В гостиной лежит перевернутая корзина с игрушками. Гигантские кубики рассыпаны по ковру.

Когда я вижу такие дома — не идеальные, но явно полные любви — у меня болезненно сжимает грудь. Я хотела бы жить в таком месте. Которое принадлежало бы мне, и где бы я могла быть самой собой вместе с людьми, которые меня понимают и любят меня именно такой. С людьми, которые не хотят, чтобы я была кем-то другим.

— Будь как дома, — говорит Нина, когда няня уходит. — Я пойду, проверю девочек.

Нина исчезает наверху, оставив меня с Джеком наедине в гостиной. Я стараюсь разглядеть как можно больше деталей обстановки. Декор кажется эклектичным, замысловатым и одновременно уютным. Два светло-серых дивана выглядят более удобными, чем все те кровати, на которых я спала в последний год. На обеих разложены диванные подушки, которых кажется слишком много, и мне хочется рассмеяться, когда я замечаю ещё несколько подушек, валяющихся на полу вместе с плотным вязаным одеялом в цветах радуги. На кофейном столике лежат тяжёлые книги о моде и кулинарии вместе с книгами для малышей вроде "Очень голодной гусеницы" и "Спокойной ночи, луна".

Я беру фотографию в рамке со столика у стены и чувствую, что Джек наблюдает за мной. На фото изображены Олли и Джек перед "Ирландцем". Название паба выполнено в форме светящихся золотых букв, которые выделяются на фоне зелёного фасада здания. Джек и Олли положили руки друг другу на плечи и оба широко улыбаются, щурясь на солнце. Если бы я не увидела это фото, я бы никогда не подумала, что Олли физически способен так улыбаться.

— Это был один из лучших дней в моей жизни, — говорит Джек.

Это первое, что он сказал с тех пор, как Нина ушла наверх.

— Почему?

Он со вздохом прислоняется к стене.

— Мне было двадцать два, когда умер папа, и мы унаследовали паб. Я не видел Олли в течение пятнадцати лет и сначала управлял пабом сам. Это было... невыносимо. Я никогда не думал, что Олли вернётся домой, но затем он вдруг вернулся. Это был первый день, когда мы управляли пабом вместе.

Пятнадцать лет? Мне хочется задать ему столько вопросов, но я не знаю, с чего начать.

— Соболезную насчёт твоего папы.

— Не надо.

Мне хочется сказать что-то ещё, как вдруг Нина появляется наверху лестницы.

— Кровать заправлена. Я оставила тебе пару пижам и туалетные принадлежности, которые тебе могут понадобиться. В комоде есть одежда, если ты вдруг захочешь переодеться с утра. Ничего такого. Футболки и джинсы. Не пойми меня неправильно, но ты не кажешься мне девушкой, которая любит вещи «от-кутюр».

— Я же говорил, что у неё всё схвачено, — говорит Джек и отстраняется от стены.— Ну, мне пора. Было приятно с тобой познакомиться, Рэйн. Подумай о моём предложении, хорошо? Надеюсь, ты согласишься, но я пойму, если ты не сможешь. Зайди в паб завтра утром и дай мне знать. Я в любом случае буду рад тебя видеть. Только сообщи мне заранее перед тем, как зайти.

— Хорошо. Я в любом случае зайду.

Когда наши взгляды встречаются, мне кажется, что я хочу сказать ему что-то ещё, но не знаю, что. Он откашливается и отводит глаза, а затем, натягивает ботинки и машет на прощание нам с Ниной. Как только он доходит до двери, я кричу ему:

— Подожди! Ты так и не дал мне номер своего телефона.

Джек останавливается, достаёт телефон и набирает мне сообщение.

— Теперь дал, — говорит он, после чего одаривает меня своей последней улыбкой и закрывает за собой дверь.

Секунду спустя, мой телефон издаёт звук.

НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР:

Это Джек .

Я добавляю его номер в свои контакты, и когда чувствую на себе взгляд Нины, понимаю, что улыбаюсь сама себе. Поэтому я засовываю телефон в карман, ничего ему не ответив.

— Ты когда-нибудь слышала о "Пьяном Джоуи"? — спрашивает она.

— О чём?

Она машет рукой.

— Это коктейль. Я тебе сделаю. Вид у тебя такой, словно хочешь ещё выпить.

Когда я отправляюсь наверх пару часов спустя, я уже не просто "немного пьяна". Мы наполовину допиваем наши вторые бокалы, когда Олли возвращается домой, и потом я слушаю истории о том, как они работали на яхтах. Именно это было мне нужно, чтобы отвлечься. И всё же на протяжении всего вечера мои мысли постоянно возвращаются к Джеку.

Переодевшись в пижаму, которую одолжила мне Нина, я плюхаюсь на кровать и снова перечитываю его сообщение, улыбаясь сама себе, а затем пишу ответ.

РЭЙН:

Не думала, что мой будущий коллега, который ведёт себя исключительно профессионально, использует смайлы.

Я удивляюсь, когда он сразу же мне отвечает.

ДЖЕК:

Значит, теперь я твой будущий коллега?

Я не знаю, что будет дальше, но не чувствую, что готова покинуть Коб. Я хочу найти свои вещи, если смогу. И мне нравятся Нина, Олли и Джек. А ещё я могла бы сделать перерыв от хостелов и поездок в новые города. Небольшой перерыв. Как и сказал Джек, это ненадолго, и если уж мне суждено застрять где-то на пару месяцев, я предпочту застрять здесь, а не дома.

Я набираю ответ Джеку, и удаляю его, а затем снова набираю и отправляю прежде, чем успею передумать.

РЭЙН:

Если найду, где остановиться, то да.

Я смотрю на телефон, полная возбуждения и слегка волнуюсь о том, что я могла совершить ещё одну из своих ошибок, действуя так импульсивно. Я смотрю на надпись "Джек печатает..." наверху нашего чата.

ДЖЕК:

Я нашёл идеальное место. За аренду платить не надо, но самое прекрасное, что это недалеко от работы.

РЭЙН:

Боюсь даже спрашивать.

ДЖЕК:

Не бойся. Тебе понравится. Покажу завтра.

Через мгновение он отправляет мне фото Себастьяна, который крепко спит у него на коленях. Помимо спящего кота мне удаётся разглядеть что-то цветное на икрах Джека. Ещё татуировки. Я приближаю фото, но не могу их разглядеть. Интересно, сколько у него всего татуировок, и где ещё они могут находиться?

Интересно, что было в тех напитках? Потому что раньше меня не привлекали размытые икры мужчин.

ДЖЕК:

Видишь, какое облегчение испытал Себастьян после того, как ты согласилась стать моей коллегой и профессионалом в своём деле.

Я начинаю смеяться, затем корчу глупую рожицу и делаю селфи. И если даже этот ракурс подчёркивает моё декольте, то я это не специально.

РЭЙН:

Это ты пообещал вести себя профессионально. Я ничего не обещала. Ты только посмотри на меня, какой из меня профессионал?

Мне хватает трёх секунд, чтобы пожалеть о том, что я отправила ему это фото, и я начинаю паниковать.

"И чем ты только думаешь, отправляя подобные фото, по сути, своему боссу?" — говорит голос моего разума.

Я удаляю сообщение, но Джек уже успел его прочитать. Я смотрю на надпись наверху, которая меняется с "Джек печатает..." на "Онлайн" в течение бесконечно долгого времени. Я уже почти готова извиниться перед ним, как вдруг появляется его ответ.

ДЖЕК:

Можно подумать, я не наблюдал за тобой весь вечер.

И прежде, чем я успеваю придумать, что ответить, появляется ещё одно сообщение.

ДЖЕК:

Мог бы сказать я, если бы не был профессионалом.

Я закатываю глаза.

ДЖЕК:

Но поскольку я самый что ни на есть профессионал из всех профессионалов, что тебе встречались, я просто пожелаю тебе спокойной ночи.

Спокойной ночи, Рэйн.

Я прижимаю телефон к груди и не могу перестать улыбаться. Голос разума предупреждает меня о том, что разумные люди так не поступают. Они не соглашаются на случайную работу, для которой не имеют достаточной квалификации, и не флиртуют со своими боссами, с которыми они знакомы всего-то четыре часа. Но я никогда не была разумной. Так зачем же начинать?

Глава 6

Глава 5

Джек

Проводив Нину и Рэйн до дома, я отправляюсь в паб. Как только я вхожу внутрь, я чувствую на себе взгляд Олли. Я быстро проскакиваю за барную стойку и притворяюсь, что не замечаю, как он идёт за мной на кухню. Проходя сквозь кухню по пути в наш офис, я смотрю в пол и стараюсь не дышать, чтобы не остановиться и не начать проверять, находятся ли ножи на своих местах. И только оказавшись за письменным столом, я поднимаю глаза на Олли, который стоит в дверях. И, конечно же, он нахмурен. Он почти всегда хмурится, и я люблю шутить на тему того, что это его выражение лица кажется более постоянным, чем мои татуировки.

Я киваю на дверь.

— Не хочешь закрыть? Мне надо подготовить кое-какие бумаги.

— Не хочешь рассказать мне, какого чёрта ты делаешь?

Боже, похоже, он рассердился из-за этого сильнее, чем я ожидал. Я открываю шкаф с документами и начинаю перебирать папки, пока не нахожу бумаги, которые Рэйн должна будет заполнить завтра, если... нет... когда она согласится работать у нас.

Продемонстрировав ему бланки, я говорю:

— Как я уже сказал, мне надо поработать с бумагами.

Я стараюсь выглядеть серьёзным в надежде убедительно отыграть роль здравомыслящего бизнесмена. Но это не помогает. У меня ужасно получается. Нина говорит, что у меня расслабленное выражение лица, как у чертёнка, потому что я всегда выгляжу так, словно замыслил какую-то шалость.

Ну, что я могу сказать? Жизнь становится лучше, если не воспринимать её всерьёз.

Несмотря на то, что мы братья, мы с Олли очень разные. Возможно, из-за того, что мы долгое время не виделись, а может быть всё дело в десятилетней разнице в возрасте, но я убеждён, что мы с ним — полные противоположности друг другу. Олли суровый. Он почти ко всему относится серьёзно. А я смотрю на жизнь как на игру. Может быть, потому что всё кажется мне игрой. В плохие дни это похоже на игру с бессмысленными правилами. Правилами, которые, как я знаю, не приведут ни к каким результатам, но которым мне всё равно нужно следовать. И это утомляет.

Поэтому в хорошие дни я стараюсь повеселиться по полной.

Олли скрещивает руки на груди.

— Хватит вести себя как придурок, Джеки. Ты знаешь, о чём я говорю.

Я отодвигаю офисный стул и закидываю ноги на стол.

— И, ради всего святого, опусти ноги на пол. Это же наш общий стол.

Я снова сажусь прямо и вздыхаю.

— Что ты сегодня такой нервный, Олли Волли?

Он изумлённо смотрит на меня.

— Потому что мой умник-братец нанимает случайных людей с улицы, и даже, мать его, не спрашивает моего мнения.

— Я не нанял её с улицы. Я нанял её в пабе.

Олли проводит руками по лицу.

— Ладно, веселье закончилось. Скажи мне, чем ты думал, когда предлагал этой девушке работу?

— Мне нечего сказать. Она идеально подходит для этой работы. Поэтому я предложил ей эту работу.

Он пристально смотрит на меня, а затем закрывает глаза, словно молит Бога даровать ему терпение. Думаю, он мысленно проговаривает слова "Молитвы о Безмятежности"⁷. Мама всегда бормотала её, когда мы были детьми. Готов поспорить, что слова молитвы так быстро возникают у него в голове, что он их даже не осознаёт. Я бы никогда не мог так молиться. Я обращаю внимание на каждое слово, так как должен произносить их правильно. А иначе молитва может не засчитаться, или ещё хуже — произойдёт что-то плохое. Даже сейчас я чувствую, как ускоряется мой пульс. Я очень стараюсь не думать о первой строчке молитвы, потому что если я начну о ней думать, мне придётся произнести её всю, и я буду вынужден произносить её правильно, тогда как у меня есть дела поважнее.

Олли испускает медленный вздох и снова открывает глаза.

— И почему эта девушка идеально подходит для работы? Она уличный музыкант. Она даже не местная. Она ничего не знает ни о нас, ни о пабе.

— Ну-ну. Не стоит говорить так о своей будущей подчинённой.

— Моей подчиненной? Нет, Джеки. Это ты её нанял. Она твоя подчинённая. А резюме у неё есть? Ты хотя бы навёл о ней справки? Попросил у неё рекомендательные письма?

— Это входит в список моих дел.

Я беру со стола ручку и стикер и записываю для себя напоминание о том, что мне нужно навести о ней справки. А затем, немного подумав, добавляю: "Редкий Гибсон, наклейка с флагом Ирландии на обороте".

— Можешь не утруждаться и не добавлять ничего в свой список дел. Она не будет здесь работать. Найми кого-то другого.

Я швыряю ручку на стол.

— Олли. Ты присутствовал сегодня на собеседованиях. Они прошли ужасно.

— Я бы не стал торопиться с выводами.

— Они были скучными.

— И что? Я не понимаю, зачем нам вообще кто-то нужен. Зачем менять паб? Бизнес идёт... нормально.

Он говорит последнее слово так, словно точно знает: это полное дерьмо. И ведь так оно и есть. Я начинаю медленно вращаться на офисном стуле, а затем останавливаюсь, когда снова оказываюсь к нему лицом.

— Ты уже знаешь, что это не та жизнь, которую я для себя хотел, но у меня нет другой. Меня убивает находиться здесь каждый день, и то, что я живу прямо над этим местом, которое всё ещё ощущается как его. Прошло уже пять лет, но хотя мы убрали большую часть его вещей, это...

Как бы объяснить? Наш отец мёртв, но иногда я этого не чувствую. Я не могу сказать, что ненавижу свою жизнь в Кобе, хотя я её и не выбирал. И всё же... Я всё ещё чувствую себя так, словно живу ту жизнь, которую хотел для меня отец. Управляю этим пабом, чего он также хотел от меня. Живу в этой квартире, которую выбрал он. Но всё, чего я хочу, это чувствовать себя спокойно и в кои-то веки управлять своей жизнью. Моей жизнью.

Но невозможно чувствовать умиротворение, когда тебя всё ещё преследует призрак человека, который однажды вывихнул тебе запястье за то, что ты забыл поставить молоко на ночь в холодильник.

Но если кто-то и способен меня понять, то это Олли.

— Я хочу, чтобы это был наш паб. Я хочу его изменить, но... я не знаю, что ещё можно сделать. И тебе, мой дорогой брат, каким бы чудесным и, осмелюсь сказать, весёлым ты ни был, и без того хватает забот. И наш багаж слишком тяжёлый, чтобы мы могли сделать всё это самостоятельно. Нам нужен взгляд со стороны. Нам нужен кто-то, кто не связан ни с ним, ни с этим местом, ни с тобой, ни со мной. Сейчас самое идеальное время. И маме будет легче, если мы сделаем это, пока она на отдыхе с Эдом. И Рэйн идеально подходит для этой работы, даже если на бумаге это не так.

Олли вздыхает, и я понимаю, что он начал уставать.

— Ты уверен, что у вас с этой девушкой ничего нет?

— Ну, конечно, между нами что-то пробежало, но это не то, что ты думаешь.

Он скептически смотрит на меня.

Я снова делаю медленный оборот на стуле.

— Ладно, может быть, то. Совсем немного.

Я хватаюсь за стол, чтобы остановиться, и подпираю подбородок рукой.

— Она... симпатичная. И ещё смешная.

Я не свожу глаз с расписания на стене, но, когда говорю о Рэйн, снова вспоминаю о её губах. Я бросаю взгляд на Олли, который самодовольно смотрит на меня.

— Взгляни на меня, я великолепен. Конечно же, между нами должна была пролететь искра, но я не поэтому предложил ей работу.

— А почему?

— У меня хорошее предчувствие.

— Если ты хочешь меня убедить, то этого недостаточно.

Я отвожу взгляд, чтобы собраться с мыслями, и моё внимание привлекает угол стола. Жаклин вчера упала, когда они с Джози бегали здесь. Что если она ударилась головой об угол стола? Ведь у неё такие густые волосы; мы могли не заметить шишку у неё на голове. А что если у неё случилось кровоизлияние в мозг? Я не видел, как она упала. И она не сказала ничего насчёт головы, только про коленки. Но что если...

— Джеки.

Я поднимаю глаза на Олли.

— Как там крошка Джэкки? У этого ребёнка столько энергии. Она не стала дольше спать?

— О чём ты таком, чёрт побери, говоришь?

— О Жаклин. О маленькой светловолосой девочке с взъерошенными волосами, приблизительно такого роста, — говорю я, показывая рукой её рост. — На удивление симпатичная девочка, учитывая, что она унаследовала от тебя половину генов.

— Я знаю, как выглядит моя дочь, Джек.

— Какое облегчение!

Я начинаю постукивать пальцами по столу.

— У этого ребёнка внушительный словарный запас для двухлетки. Ты обратил внимание? Некоторых малышей ты едва ли можешь понять. Было бы странно, если бы её речь неожиданно сделалась невнятной, ведь так? Она не ведёт себя странно?

— Единственный, кто ведёт себя странно, это ты.

— И это не новость, — говорю я, почувствовав лёгкое облегчение, что Олли ничего не заметил, но только лёгкое.

Он легко мог что-нибудь упустить. Он сейчас даже не дома. Хотя Нина дома. Я достаю из кармана телефон и подумываю о том, чтобы ей написать. Я только расскажу ей, что Жаклин ударилась головой, хотя не уверен, что это так, и тогда Нина убедится, что с ней всё в порядке. Я знаю, что мне не следует этого делать. Мартина, психотерапевт, которого я посещал, сказала бы мне, что таким образом я вовлекаю других в свои навязчивые идеи.

Это довольно пессимистичный взгляд на ситуацию, Мартина. Другой мог бы назвать это грамотным делегированием.

«Таким образом, ты только провоцируешь ещё более нехорошие мысли».

Пошла ты, Мартина. И твой здоровый мозг, в котором возникают только нормальные мысли.

А затем я начинаю повторять про себя: "хватит, хватит, хватит, хватит", и прижимаю кончики пальцев к столу, потому что мне вообще-то нравится Мартина, она хороший психотерапевт, и мне следовало позвонить ей несколько недель назад, когда я снова начал бороться с этими навязчивыми мыслями.

Но всё не так плохо. Раньше было гораздо хуже. Я совсем немного отклонился от процесса своего выздоровления, и смогу это исправить. К тому же, мысль о том, что мне придётся позвонить Мартине и рассказать ей о том, что я запорол все те результаты, которых мне удалось достичь, и что я боюсь вернуться в то состояние, в котором пребывал три года назад... это слишком.

Я засовываю телефон обратно в карман, ничего не написав Нине. Вот видишь, Мартина? Я в порядке. И я чувствую, как ты закатываешь свои воображаемые глаза.

— Ты, действительно, думаешь, что эта девушка сможет сделать то, что ты от неё требуешь? — спрашивает Олли.

— Ну и что с того, что Рэйн никогда не занималась подобными проектами! У неё есть видение. Она бывала во многих пабах. Она... креативная. И знаешь, такое качество как креативность можно применить в разных областях.

— И где она будет жить? У неё нет денег. Я знаю, ты считаешь, что хорошо разбираешься в людях, но я бы не рекомендовал вкладываться в неё, пока мы не поймём, с чем имеем дело.

Опять он заговорил про то, что мы должны понять, с чем имеем дело. Это меня оживляет. Он начал раздумывать об этом.

— О, я обо всём позаботился.

Я нашёл решение, пока шёл сюда от них с Ниной.

— Она может остановиться в квартире.

— Какой квартире?

— На втором этаже, конечно же.

Олли смотрит на меня так, словно я записался на лазерное удаление татуировок.

— Джек... ты живёшь в этой квартире. Вся эта ситуация и так под вопросом. Ты не можешь ещё и поселить у себя эту девушку.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

— Я знаю, что похож на психа, но я не безумец. Она может пожить в квартире, пока будет здесь работать. А я поживу у вас с Ниной.

— Не надо говорить за меня. Я никогда не называл тебя психом. Ни разу.

Мы с ним постоянно обзываем друг друга, но он прав. Он никогда меня так не называл.

— Я только хочу сказать, что часто делаю такие вещи, которые кажутся тебе бессмысленными. Чёрт, они даже мне кажутся бессмысленными. Но это не тот случай.

— А с чего ты решил, что я хочу, чтобы ты переехал ко мне?

Я широко ему улыбаюсь.

— А почему ты не хочешь, чтобы я переехал к тебе?

— Не думаю, что у меня хватит времени перечислять все причины.

— Ну, перестань. Мы наверстаем упущенное нами время. Будет весело. Я помогу тебе с Джози и Жаклин. Нина будет в восторге. Она всегда говорит, что в сутках не хватает часов. Я буду как няня, которая живёт с вами. Воспринимай меня как вашу Мэри Поппинс.

Он прищуривает глаза.

— Мэри Поппинс всегда меня чертовски раздражала. Она постоянно пела. И закармливала детей сахаром.

— Подумай о детях. Они любят своего дядю Джека.

Олли сжимает переносицу.

— Ты понимаешь, что ты из кожи вон лезешь, чтобы это сработало? Пожалуйста, скажи мне, что ты понимаешь бессмысленность всего этого.

— Допустим, я с тобой соглашусь. Тогда ты поддашься? Хотя бы попытайся.

Он смотрит на меня так, словно опять произносит молитву о терпении.

"К черту спокойствие", — думаю я. "Господь, дай мне силы по-настоящему изменить здесь всё".

— Только никакого долбаного кота, — говорит он, наконец. — Мне хватает того, что он приходит в паб. Ты же знаешь, что у меня аллергия.

Я вскакиваю со стула и хлопаю Олли по плечу.

— Только не слишком привыкай к мысли о том, что она здесь работает. Я собираюсь оценить ситуацию через месяц, и если ничего не получится...

— Договорились, — отвечаю я и предлагаю ему пожать руки, что он неохотно делает.

— Я не уверен, что это только бизнес, — говорит он, когда я снова сажусь за стол.

— Только бизнес.

— Как скажешь.

Когда Олли разворачивается, чтобы выйти, я говорю:

— И есть ещё... кое-что.

Он устало смотрит на меня.

Я пытаюсь говорить непринуждённым тоном, словно это самая обычная просьба.

— Если тебя не затруднит, не могли бы мы держать острые предметы... в другом месте...

Увидев его выражение лица, я добавляю:

— Временно!

Сначала Олли ничего не говорит.

— Ты просишь меня, шеф-повара, убрать из дома все острые предметы, чтобы ты мог переехать ко мне без всякой на то причины?

При мысли о его ножах, моё сердце начинает биться чаще.

— Только самые острые.

— Джеки...

— Как насчёт того, чтобы держать острые предметы в доме, но спрятать их. Не говори мне, где они. Если я не буду знать, где они, я не буду о них переживать.

Или всё утро проверять и перепроверять, находятся ли они на своих местах.

Олли молча смотрит на меня. Я ненавижу, когда я в таком состоянии. Когда-то, не так давно, я мог пройти через кухню в офис, не задерживая дыхания и не останавливаясь, чтобы проверить ножи. Я даже мог держать нож в руках. Я мог сидеть за столом со своими племянницами и резать ножницами. Те мысли никуда не делись, но они просто возникали у меня в голове и не превращались в навязчивые.

— Пожалуйста.

Олли вздыхает.

— Ладно.

Он качает головой.

— Даже не знаю, как тебе удалось уговорить меня на это дерьмо.

— Это потому что ты меня любишь.

— Мне от этого не легче.

Когда он уходит, я начинаю просматривать счета, сидя за столом. Я слишком возбуждён, чтобы лечь спать, но и слишком утомлён, чтобы нормально поработать, поэтому я начинаю рисовать картинки на стикерах. Себастьян сидит на стуле. Но меня так и тянет к этой улыбчивой девушке с кудрявыми волосами и в походных ботинках. Ох... чёрт, мне надо перестать думать о ней. Я бросаю листочки в мусорное ведро, после чего проверяю, на своём ли месте ножи и только потом запираю паб и плетусь наверх, где устраиваюсь на диване с книгой, а Себастьян сворачивается у меня на коленях.

Во втором часу ночи мой телефон издаёт сигнал. Я смотрю на экран, и когда вижу имя Рэйн, сон как рукой снимает.

РЭЙН:

Не думала, что мой будущий коллега, который ведёт себя исключительно профессионально, будет использовать смайлы.

Я кладу книгу на пол и снова перечитываю сообщение. Миллион самых разных ответов возникает у меня в голове.

"Коллега, который ведёт себя исключительно профессионально, коллега, который ведет себя исключительно профессионально".

Может быть, если я повторю это достаточное количество раз, Олли не окажется в итоге прав.

Глава 7

Глава 6

На следующий день я веду Рэйн наверх, чтобы показать ей квартиру. Как только мы входим внутрь, Себастьян спрыгивает с окна, которое выходит на улицу, и начинает тереться о её ноги. Интересно, не подменил ли кто-нибудь моего кота, ведь обычно он сразу же бросается под кровать, если слышит, что у меня гости. Это кот, который любит только одного человека — меня — и терпит ещё двух — моих племянниц, Джози и Жаклин.

Рэйн что-то бормочет себе под нос и достаёт игрушку в форме батона из пакета, который держит в руках.

— Нина отвела меня утром в магазин, и я решила купить ему это, — говорит она. — Я искала бублик, но у них были только батоны и булочки с корицей, поэтому я выбрала то, что больше всего похоже на бублик.

— Разве батон больше похож на бублик? — спрашиваю я. — Булочки с корицей по форме больше напоминают бублик.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.

Я шучу, но мне интересна её реакция.

— Дело во вкусе, и бублик гораздо больше похож по вкусу на батон, чем булочка с корицей.

Она срывает ценник и кладёт игрушку перед Себастьяном.

— Ну, ладно, ты победила, — говорю я.

Себастьян начинает тереться об игрушечный батон.

— Ты только посмотри, — говорит она. — Похоже, Себастьян, как и ты, любит углеводы.

— Я начинаю переживать, что он полюбит тебя больше меня.

— Это всё моё природное обаяние.

Она широко улыбается, а затем неуклюже стягивает ботинки, не расшнуровывая их, и небрежно бросает их у двери. Она не ждёт, что я проведу для неё экскурсию, и заплывает в гостиную так, словно бывала здесь тысячу раз.

Должен согласиться. Эта девушка — само очарование.

Я иду в гостиную следом и чуть не врезаюсь в неё, когда она останавливается у дивана и разворачивается ко мне.

— Погоди-ка, — говорит она, и я делаю шаг назад.

Она смотрит на Себастьяна на полу, а затем обводит глазами комнату.

— Я не могу здесь остановиться.

Я осматриваю квартиру. Она уютная, особенно сегодняшним утром. Естественный свет проникает через два огромных окна, рисуя на деревянном полу солнечные квадраты. И декор не такой уж плохой. Во всяком случае, я так думаю. Я постарался привнести сюда столько цветов, сколько смог. Первый предмет мебели, который я купил, это диван канареечного цвета. Мама чуть не убила меня, когда я попытался самостоятельно поднять его наверх. Но я был настолько обескуражен тем, что вернулся домой, а еще тем, что мне придётся управлять пабом и жить здесь, что не знал, кого и как попросить о помощи. В итоге мама позвонила Эду, одному из постоянных посетителей, и он помог мне его поднять. Я был благодарен ему за помощь, но ещё больше за то, что он не пытался со мной заговорить. Он много помогал мне в первые несколько месяцев, пока я управлял пабом без Олли. Но затем ему пришлось отойти от дел, и ещё он начал встречаться с мамой. Он мне нравится, но я не хочу, чтобы он мне нравился, и я делаю так, чтобы он это знал. Знаю, это по-детски.

И то, как я всё поменял в квартире, ничего не меняет, потому что мне из принципа не нравится это место. Если бы оно мне нравилось, я бы никогда не съехал отсюда ради того, чтобы какая-то девушка пожила здесь несколько месяцев.

— Почему ты не можешь здесь остановиться?

— Ты живёшь здесь, — говорит Рэйн. — Когда ты сказал, что я могу пожить в квартире над пабом, я не думала, что ты имел в виду свою квартиру. Это ведь твоя квартира?

— Я не буду здесь жить, пока здесь будешь жить ты, если ты об этом переживаешь.

— Но где ты будешь жить?

— Я поживу с Олли и Ниной. Я и так планировал проводить больше времени со своими племянницами.

Рэйн начинает жевать губу и снова осматривает гостиную.

— Ты не можешь позволить мне жить здесь бесплатно, а я не могу себе позволить снимать такое классное место.

— Мы с Олли не платим за это помещение, — говорю я. — Нам нет нужды устанавливать плату за съём.

Некоторое время она напевает себе что-то под нос.

— Ты должен позволить мне заплатить хотя бы какую-то сумму.

— Если тебе обязательно надо платить, можешь подкинуть немного денег на коммунальные услуги.

— Коммунальные услуги...

Она качает головой.

— Не знаю... это как-то слишком.

— Воспринимай это как льготу для сотрудников.

Она начинает смеяться.

— Чёрт побери, это лучшая работа, что у меня когда-либо была. Я всё жду какого-нибудь подвоха.

А-а, я как раз подыскивал удобный момент, чтобы сообщить ей об этом.

— Нет никакого подвоха, но есть... кот.

Она смотрит на Себастьяна.

— Ну, да.

— Я хочу сказать, что у Олли аллергия на кошек. Так что Принцессе Уродине придётся остаться с тобой. Обычно он слоняется по пабу, когда я там нахожусь, и я буду рад сам менять лоток и кормить его, но я хочу сказать, что он будет находиться здесь. Надеюсь, это тебе не помешает.

Рэйн смотрит на меня так, словно я сказал что-то обидное.

— Ты хочешь сказать, что за аренду этой квартиры не надо платить, и она сдаётся вместе с симпатичным соседом? Да это мечта! И я сама могу ухаживать за котом. Так я буду чувствовать себя чуточку лучше, ведь ты пожертвовал мне свою квартиру.

Рэйн опускает взгляд на Себастьяна, который оставил батон и опять трётся о её ноги. Вот подлиза. Она берёт его на руки, и мне хочется рассмеяться, потому что он такой большой, что закрывает почти весь её торс.

— Боже, он весит не менее двух тысяч фунтов, — говорит Рэйн. — Прости, целую тонну.

Она разворачивается и, напевая себе под нос, обходит комнату. Она останавливается перед картинами на стене, которая отделяет гостиную от кухни.

— Это ты нарисовал?

Я подхожу и встаю с ней рядом.

— Да.

Большинство из них нарисованы чернилами и сделаны в те годы, когда я делал татуировки. Некоторые из них впоследствии были набиты; но на некоторые я так и не успел сделать тату, потому что перестал этим заниматься.

Рэйн рассматривает сюрреалистичное изображение мужчины с блендером вместо головы. Блендер заполнен различными фруктами и каким-то мусором. У него недоуменное выражение лица, и один глаз в виде черники расположен ниже другого. Рэйн наклоняется ближе.

— У него что... брови сделаны из сигаретных бычков?

— Эм... да.

Я знаю, что это странно. Не все мои работы висят здесь. У меня есть множество работ в стиле традиционализма и реализма, но сюрреализм нравится мне больше всего. Он всегда вызывает эмоциональный отклик, какая бы ни была работа, плохая или хорошая. Я как-то сказал Мартине, что поскольку мне плохо удаётся управлять своими мыслями, создание чего-то настолько абсурдного — сродни катарсису для меня.

Рэйн отстраняется от картины и кивает.

— Я тебя понимаю, парень-блендер. У меня голова тоже наполовину забита мусором.

И только когда она это говорит, я понимаю, что ждал её реакции, и мои плечи слегка расслабляются.

Она проходится взглядом по стене, а затем переводит его на меня.

— Ты сам придумал эскизы для своих татуировок?

— Для некоторых из них. Но не для этих, — говорю я, кивая на свои руки.

— А где ещё у тебя есть татуировки?

— О... и тут, и там. Проще сказать, где их у меня нет.

— Интересно...

У неё такой взгляд, что я тут же начинаю представлять ситуации, в которых она смогла бы увидеть их все.

"Коллега, который ведет себя исключительно профессионально".

Я задаю первый вопрос, который приходит мне в голову. Лишь бы стереть из своей головы все эти сценарии, а не то ей станет понятно, о чём я думаю.

— А у тебя есть?

— Татуировки?

Я киваю.

— Пока нет. Но я бы хотела набить себе одну.

Она поворачивается и направляется в сторону спальни.

Я следую за ней.

— И что бы ты хотела набить?

— Хм-м... не знаю.

Она останавливается перед дверью в мою спальню.

— Ты не против?

Я качаю головой. Она опускает Себастьяна на пол, а затем открывает дверь и засовывает голову внутрь. Секунду спустя она поворачивается ко мне с едва сдерживаемой улыбкой.

— Нина была права, твоя кровать просто огромна.

Я закатываю глаза.

Она снова закрывает дверь.

— О, я знаю! Может быть, ты мог бы сделать мне мою первую татуировку перед моим отъездом?

— Я больше не делаю татуировки, — говорю я.

— Может, ты передумаешь?

— Вряд ли.

Она подходит к трём книжным шкафам, которые составлены в ряд у стены напротив дивана.

— Боже, ты, и правда, читаешь всё подряд.

Она приседает перед первым шкафом и проводит пальцем по корешкам книг, но замедляется, когда доходит до книг про обсессивно-компульсивное расстройство. Вероятно, мне следовало их спрятать. Одну или две книги про ОКР ещё можно было бы объяснить, но семь? Я прибирался сегодня утром, но не ожидал такого тщательного осмотра с её стороны.

Я не скрываю своего состояния, но мне всегда трудно об этом говорить. Обычно я откладываю этот разговор, потому что он неизбежно всё меняет. Не сразу, но это только потому, что большинство людей не знают, что такое ОКР на самом деле. Они предполагают, что я одержим страхом микробов, или мне нужно все время расставлять офисные принадлежности в нужном порядке, но это не так. И когда люди узнают о моих навязчивых мыслях, они начинают смотреть на меня иначе.

Джек просто клоун. Джек смешной. Он каждую неделю переживает о том, что может кого-то убить. Джек не на сто процентов уверен, что никого не убил, и будет спрашивать тебя об этом по миллиону раз. Это похоже на забавную игру, пока моё ОКР не заявляет о себе. И тогда люди решают, что это слишком. Когда моя бывшая решила расстаться со мной, во время её речи мне всё время хотелось сказать:

— Если ты думаешь, что это для тебя слишком, представь, каково мне!

Но я этого не сказал. В этом не было смысла.

Но, может быть, мне стоит рассказать об этом Рэйн прямо сейчас? Она пробудет здесь всего двенадцать недель, и, учитывая то, как развиваются события, она всё равно узнает. А самое главное, она нравится мне больше, чем следовало. И если я не ошибаюсь, я ей тоже нравлюсь. Может быть, если бы она появилась год назад, всё было бы иначе, но она появилась сейчас, когда я не в лучшей форме, и я не хочу никого в это втягивать, пусть и временно. Да, мы сошлись на том, что её боссом будет Олли, но это всего лишь формальность. Я владелец паба; она работает в пабе. Будет лучше провести между нами эту черту, на всякий случай.

Но Рэйн ничего не говорит о книгах, и когда она встаёт, я теряю самообладание. Мне хочется ещё немного побыть Джеком перед тем, как я превращусь в "Джека с ОКР".

Далее я решаю показать ей ванную.

— Ого, — говорит Рэйн, зайдя внутрь. — Вот это ванна.

Я потратил много времени на замену вещей, когда вернулся домой. Это помогало мне отвлечься, и каждое изменение делало этот дом чуть более моим, а не его, а особенно, когда я производил такие изменения, которые, как я знал, очень бы ему не понравились.

Например, ванна. Папа сказал бы, что она съедает пространство, и что она слишком девчачья. Я пользуюсь ей как можно чаще. Вообще-то, это отличное место для чтения.

Когда Рэйн перегибается через край ванны, я стараюсь не смотреть на её попу. Она поворачивает голову, и я поднимаю на неё глаза в надежде, что она не заметит, с каким треском я провалился в попытке не смотреть на её попу.

— Теперь я знаю, где буду проводить все свои вечера, — говорит она, широко улыбаясь. — Я сто лет не принимала хорошую ванну.

"Не думай об этом. Не думай об этом. Не думай об этом. Не думай об этом". Я не знаю, делает ли она это специально или нет, но проблема моего мозга заключается в том, что когда я пытаюсь о чём-то не думать, тем больше бумерангов прилетает мне в голову, особенно если это то, о чём я не должен или не хочу думать. И данный случай попадает в первую категорию.

Я отворачиваюсь от неё и распрямляю тюбик с пастой, стоящий рядом с раковиной, а сам незаметно прижимаю кончики пальцев к столешнице и пытаюсь отделаться от мыслей, которые я ещё даже не успел подумать, потому что я не уверен в том, что стараясь не думать о них, я не начинаю невольно о них думать. И хотя я не верю в ад, я неожиданно начинаю бояться того, что совершаю что-то неправильное, и что если он существует, то я, в итоге, попаду туда.

— В конце коридора есть стиральная машина, — говорю я, отчаянно пытаясь сменить тему. — У меня нет сушильной машины, но есть складная сушилка.

— Отлично, — говорит она. — Мне она понадобится, учитывая, что у меня всего пять комплектов одежды, два из которых принадлежат Нине.

Она разворачивается (слава Богу), присаживается на край ванны и тянет за ткань своей футболки. На ней написано "Я теряю терпение #momlife".

— Ты бы поверил, если бы я сказала, что эта была самая нормальная?

— Поверил бы.

Она скрещивает ноги. И когда я гляжу на её разные носки, и на то, как она покачивает ногой вверх-вниз, мне хочется схватить карандаш, лист бумаги и запечатлеть её так, как не смог бы сделать ни один фотограф.

Я отворачиваюсь к раковине.

— Я знаю, что ты сегодня утром уже была в магазине, но если что, у меня тут есть прокладки, тампоны и всё такое, — говорю я и подталкиваю шкафчик под раковиной большим пальцем ноги. — Ещё есть резинки для волос и, как мне кажется, пара дезодорантов.

— Прокладки и тампоны?

Я открываю шкафчик.

— Мы закупаем всё это для туалетов в пабе, так что у нас их тонны, поэтому я принёс сюда немного, на случай, если они тебе нужны.

Рэйн начинает смеяться.

— Ну, спасибо. Их мне точно хватит до апреля.

Она поднимается на ноги и вздыхает.

— Мужчина, который задумывается о потребностях женщины во время месячных. Это чертовски сексуально.

И как только эти слова вылетают у неё изо рта, она застывает на месте.

— Ты этого не слышал.

Я совершенно точно это слышал и добавляю её слова в список вещей, касающихся Рэйн Харт, о которых я буду думать до конца этого дня.

— Ты не знаешь, о чём говоришь...

— Ну, эм...

— Идём?

— В следующую комнату? — она встаёт. — Да, пожалуйста. Думаю, я увидела достаточно в ванной.

Она протискивается мимо меня, словно пытается поскорее покинуть ванную. Я слежу за ней взглядом и, чёрт, я опять пялюсь на её попу. В коридоре я обгоняю её и веду на кухню, где мы обнаруживаем Себастьяна, который валяется на полу со своим огромным батоном. Заметив Рэйн, он берёт батон в зубы, пересекает кухню и роняет его ей в ноги.

Рэйн смотрит на него.

— Ой! Давай уберём эту верёвочку, дружок. Так ты можешь задохнуться.

Она поднимает игрушку, и я замечаю верёвочку от ценника, которая всё ещё болтается на нём.

— Извини, — говорит она, посмотрев на меня, и начинает наматывать верёвочку на палец. — Мне следовало быть более внимательной.

Она тянет за верёвочку, но не может её оторвать.

— Можно мне одолжить твои ножницы?

Слово "ножницы" моментально выбивает меня из колеи.

— У меня тут нет ножниц, — говорю я. — Но они есть в пабе.

— О.

Рэйн хмурится, глядя на веревочку и... чёрт, я опять смотрю на её губы.

Она, наверное, думает, что я задница, потому что не предложил сбегать вниз и принести ей ножницы. Я бы это сделал. Я бы очень хотел принести их сюда, но сама мысль о том, чтобы взять ножницы и принести их в квартиру, сама мысль о том, что я буду стоять рядом с ней вместе с ними, и мне придётся передать их ей в руки...

Прежде чем я успею потерять самообладание, я быстро говорю:

— У меня бывают тревожные мысли насчёт ножниц.

Рэйн перестаёт дергать за верёвочку и поднимает на меня глаза.

— Поэтому я их здесь не храню, — объясняю я. — Они заставляют меня... нервничать.

Это ещё мягко сказано. Ножницы заставляют меня впадать в панику. Ножницы рождают самые жестокие образы в моей голове. Ножницы заставляют меня сомневаться в самом себе.

При этих мыслях мне отчаянно хочется коснуться чего-нибудь пальцами, но я не хочу показаться слишком нервным. К счастью, столешница оказывается сразу у меня за спиной. Я пытаюсь казаться спокойным, когда прислоняюсь к ней, прижимаюсь кончиками пальцев к её краю и мысленно повторяю: "хватит, хватит, хватит".

Рэйн опускает глаза на игрушку и снова дёргает за верёвочку.

— Это из-за твоего ОКР?

Мне требуется мгновение, чтобы понять её вопрос, но Рэйн, должно быть, приняла моё удивление за раздражение, потому что смотрит на меня округлившимися глазами и говорит:

— Извини! Это был супербестактный вопрос. Я не хотела...

— Всё в порядке.

— Я не должна была делать никаких предположений. Я не собиралась ставить тебе диагноз...

— Но ты права.

Она встречается со мной взглядом, и выражение её лица становится неуверенным.

— И всё же... это не моё дело. Было грубо с моей стороны вот так вот спрашивать.

— Ты... много знаешь про ОКР? — спрашиваю я.

— Наверное, больше, чем многие. Я знаю, в это сложно поверить, но я два с половиной года проучилась в медицинской школе, после чего отчислилась, чтобы заниматься музыкой. В параллельной вселенной другая Рэйн прокачивается сейчас в ординатуре.

В это трудно поверить. Не потому, что я считаю её неспособной, но потому что не могу представить её в халате и шапочке, под которой спрятаны её рыжие волосы.

— Прокачивается?

Она начинает смеяться, увидев моё выражение лица.

— Не в смысле "качается". В смысле — прокачивает знания. В ординатуре врачи постоянно гоняют нас по разным темам.

— И много вам рассказывают про ОКР в медицинской школе? — спрашиваю я.

— Каждый из нас имел с ним дело. Этого было недостаточно, но всё же. Я хотела пойти в неотложную психиатрию, поэтому знаю об этом больше, чем многие.

Она снова тянет за верёвочку, и когда та не рвётся, поднимает на меня глаза.

— Мне жаль, что у тебя появляются все эти дерьмовые мысли. Это тяжело.

— Да.

Я смотрю на неё, не зная, что сказать. Я никогда не встречал человека, который не был бы врачом или психотерапевтом, но при этом без объяснения понимал, что такое ОКР. Чёрт, мне даже приходилось объяснять это некоторым врачам.

— А что насчёт ножей? — спрашивает Рэйн.

— А ещё бритв, канцелярских ножей и даже вязальных спиц? — говорю я.

Она смотрит на меня так, словно не понимает, о чём я таком говорю, но затем начинает смеяться и снова натягивает верёвочку на игрушечном батоне.

— Я имею в виду... для таких вот вещей!

— А-а... вот.

Я достаю из кармана ключи, а Рэйн бросает мне батон. Я разрываю верёвочку ключом и возвращаю ей игрушку.

— Вот так, — говорит она и снова кладёт игрушку перед Себастьяном. — Значит, у тебя бывают плохие мысли об острых предметах. Что-нибудь ещё, что ты хотел бы рассказать мне о своём ОКР?

Выстукивая нервный ритм на столешнице, я наблюдаю за тем, как она подходит к холодильнику и начинает разглядывать фотографии и открытки от друзей, которые я там повесил.

— Это может временами усложнять работу, — говорю я. — Есть несколько триггеров, которые связаны с пабом. Я и сам пытался внести кое-какие изменения, но навязчивые мысли... это было слишком. Олли и Нина пытались помочь, но они всегда разрешали мне возвращать вещи на свои места. Я знаю, это, наверное, не то, на что ты изначально подписалась, поэтому если ты передумала, я пойму.

Рэйн снимает одну из рождественских открыток с холодильника и переворачивает её. Она из тату-салона в Дублине, где я когда-то работал. Первые пару лет после смерти папы и моего возвращения домой мне удавалось ездить в Дублин несколько раз в месяц и принимать клиентов, но затем моё ОКР стало сильно мне в этом мешать. Я не работал в салоне уже три года, но Шона, мой наставник, присылает мне каждый год открытки, и каждый год она пишет одну и ту же цитату Пабло Пикассо на обратной стороне: "Здравый смысл — заклятый враг творчества". Прочитав её, Рэйн улыбается.

— Давай подытожим, — говорит она. — Некоторые изменения в пабе могут спровоцировать обострение твоего ОКР, и иногда это не очень весело.

— Верно.

— И тебе нужен кто-то, кто не сдастся, если твоё ОКР начнёт всё портить.

— Именно.

Рэйн пристально вглядывается в моё лицо, а затем кивает.

— Это я могу.

— Правда?

Она возвращает открытку на холодильник.

— Именно в этой части своей работы я точно уверена.

— А что с квартирой?

Она прислоняется к столешнице и вздыхает.

— Я же говорила, что отказываюсь от бесплатных вещей лишь один раз, поэтому я не могу не согласиться пожить в таком месте.

Она опускает глаза на Себастьяна.

— Да еще и с таким соседом как ты, пушистик.

Когда она поднимает на меня взгляд, первое, что я думаю, это: "Мне конец", потому что именно в этот момент я понимаю, что эта девушка меня уничтожит.

Глава 8

Глава 7

Рэйн

Когда Джек уходит, оставив меня ночевать в его квартире в первый раз, я запираю дверь и пытаюсь не думать о тех многочисленных негативных сценариях, по которым всё может пойти.

Вчера я бродила по Кобу, отчаянно пытаясь найти свои украденные вещи, с полной уверенностью в том, что скоро я буду покупать билет на самолет до Бостона. Вчера Джек Данн был мне чужим человеком. А теперь я живу в его квартире. И собираюсь провести в Кобе двенадцать недель. Я уже слышу голос мамы у себя в голове: "Ты совсем не думаешь, Рэйн".

Вероятно, это именно так и выглядит, когда я теряю ключи по пять раз за неделю или опаздываю на автобус, потому что потеряла счёт времени, играя на гитаре, или забываю зарядить телефон. (Или импульсивно соглашаюсь на должность, для которой я не имею должной квалификации, и переезжаю в квартиру странного мужчины, который живёт с гигантским котом). Но моя проблема не в том, что я не думаю. Просто у меня в мозгу есть только два режима: я либо думаю обо всём сразу и не могу ни к чему прийти, либо думаю о чём-то одном, как одержимая, забывая о том, что действительно требует моего внимания.

В общем, я всегда думаю. Только не о тех вещах.

Услышав мяуканье Себастьяна, я опускаю взгляд и вижу, что он смотрит на меня своими огромными зелёными глазами.

— Я не говорю по-кошачьи, — сообщаю ему я, а затем плюхаюсь на диван.

Себастьян не отвечает. Он берёт в зубы батон и уносит его на свою лежанку в углу гостиной.

— Что будем сегодня смотреть, сосед? — спрашиваю я его. — Может быть, нам стоит притвориться интеллектуалами и посмотреть документальный фильм?

Себастьян начинает вылизывать себя, как будто хочет сказать:

"Кого ты обманываешь?"

Я вздыхаю.

— Ты прав. Значит, реалити-шоу. Что там сейчас популярно?

Я засовываю руку в карман своего худи, чтобы достать телефон, но его там нет. Ранее я сложила его в пакет вместе с наличкой и паспортом, которые, как я думала, тоже лежат у меня в кармане, но их там нет.

Я точно знаю, что положила их в надёжное место. Я помню, что выбирала место так, чтобы потом могла их найти. Учитывая мой предыдущий опыт, это настолько надёжное место, что даже я не смогу его найти. Потому что я никогда не помню про эти особые, хорошо запоминающиеся места. Я лихорадочно ношусь по квартире в течение нескольких минут, а потом расстроено опускаюсь на диван и замечаю свои ботинки у двери. Ну, конечно. Я быстро подхожу к ботинкам — и точно — пакет лежит в моём левом ботинке.

Показав пакет Себастьяну, я говорю:

— Вижу, что ты меня осуждаешь, и мне это не нравится.

Как только я достаю телефон из пакета, он начинает вибрировать и на экране появляется входящий видео звонок от моей сестры. Сейчас я не в настроении слушать о её успехах в медицинской школе, но она пыталась дозвониться до меня всю неделю, поэтому я падаю на жёлтый диван Джека и отвечаю на звонок.

— Ты, что, бегала? — спрашивает Клара, как только её лицо появляется на экране. — Ты как-то неровно дышишь.

— Не глупи, — говорю я, продолжая тяжело дышать из-за того, что я слишком резко приземлилась на диван. — Ты же знаешь, что я никогда не подвергну себя кардио-тренировкам по своей воле.

Я улыбаюсь, глядя на знакомые черты своей сестры. Её тёмные волосы собраны в пучок. На голове — гигантские солнечные очки, которые я купила ей на Рождество. Точная копия очков Одри Хепберн из фильма "Завтрак у Тиффани, которую Клара просто обожает. А за год до этого я купила ей шёлковый шарфик, такой же, как в "Римских каникулах", её любимом фильме с Хепберн.

Клара грызет морковку и пристально смотрит на меня своим оценивающим взглядом врача. Я переворачиваюсь на живот и подсовываю под себя голубую диванную подушку. Квартира Джека по-настоящему... чудесная. Очень светлая. Яркая. Наполненная интересными вещами. У него явно хороший вкус. Но почему это никак не проявилось в пабе?

— Как дела, док? — говорю я.

Губы Клары изгибаются в улыбке, которую я люблю в ней больше всего. Это не красивая улыбка, но она настоящая.

— Обеденный перерыв, — говорит она. — Ты где?

— В Ирландии.

Я ещё не рассказала ни ей, ни родителям о том, что произошло в последние сорок восемь часов. И благодаря Джеку мне не придётся этого делать.

— Ну, это и так понятно по твоим соцсетям, — говорит Клара. — Я только по ним и узнаю, что происходит в твоей жизни.

— Прости.

Мы мало разговаривали с ней с тех пор, как она поступила в медицинскую школу, а я отчислилась оттуда, и это, как и всё остальное, полностью моя вина. Не то, чтобы мы с ней плохо ладили. Просто временами с ней сложно разговаривать. Она больше похожа на наших родителей, чем я. Она целеустремленная и прилежная. Она точно знает, чего хочет и как это получить. А я обычно даже не знаю, где окажусь на следующей неделе.

Короче говоря: путешественница здесь я, но именно Клара по-настоящему ездит по разным местам.

— Но где ты конкретно? Это не похоже на хостел.

— Это моя новая квартира, — говорю я и обвожу камерой помещение, чтобы показать ей книжные шкафы, огромные окна и картины на стене.

— Твоя новая квартира?

Клара выглядит так, словно ждёт, когда я скажу: "Шутка!"

— Я решила отдохнуть от путешествий, — говорю я и снова переключаюсь на фронтальную камеру.

Клара молчит. А когда наступает тишина, мне обязательно нужно её заполнить. Всему виной моя дефектная фронтальная кора.

— Я нахожусь в городе Кобе, — говорю я. — Именно его порт был последним портом, куда заходил "Титаник", — добавляю я, хотя это пока что единственный факт, который я знаю об этом городе.

Клара хмурится.

— Зачем тебе квартира в Кобе?

— Я нашла здесь работу в пабе.

Клара начинает жевать очередную морковку, и только прожевав и проглотив её, она продолжает, потому что, в отличие от меня, у моей сестры хорошие манеры.

— Я думала, ты занимаешься музыкой, — говорит она.

— Работа в пабе временная. А ты где? — спрашиваю я, хотя знаю, что она сидит на одной из лавочек в Гарвардской медицинской школе, потому что я тоже когда-то там обедала.

Клара не покупается на мою попытку сменить тему.

— Почему ты решила отдохнуть от путешествий в Кобе? Приезжай домой. Так тебе не придётся тратиться на съём квартиры, к тому же ты пропустила День благодарения, Рождество и Новый год, — говорит она, загибая пальцы.

Один, два, три штрафных очка Рэйн.

— Я не трачусь на съём. Бесплатное жильё. От работы.

— Бесплатное жилье для бармена?

— Я не бармен. Я организатор увеселительных мероприятий. И я здесь всего на двенадцать недель. А затем я снова отправлюсь в путь. Зачем отдыхать от путешествий в Бостоне, если я могу делать это в Ирландии.

Клара как будто собирается что-то сказать, но вместо этого засовывает в рот морковку.

— Хочешь познакомиться с моим соседом? — говорю я и, не дожидаясь ответа Клары, навожу камеру на Себастьяна, который дремлет на своей лежанке.

— Он милый, — говорит она, хотя я не думаю, что ей есть до этого дело.

А зря, ведь этот кот просто очаровательный.

— Его зовут Себастьян, но...

— Ты вообще собираешься возвращаться домой? — перебивает меня Клара.

— Дом там, где есть автоматическое подключение к wi-fi, — говорю я. — Так что дом может быть в самых разных местах.

— Включая Бостон.

— Вообще-то, я не думаю, что мой телефон сможет автоматически подключиться к wi-fi где бы то ни было США. Я купила себе новый после того, как уронила старый с Тауэрского моста, и он исчез в Темзе. Мир его праху.

Клара закатывает глаза, но не отвечает. Я снова переключаюсь на фронтальную камеру.

— Но ты могла бы меня навесить. Сейчас самое подходящее время, так как я решила пока остановиться и пожить хоть раз в красивом месте. Ты могла бы взять отпуск. Я всё ещё буду здесь во время твоих весенних каникул. Они ведь в конце марта, верно?

— Верно.

Я вглядываюсь в лицо Клары и понимаю, что она не такая собранная, как обычно. У неё тёмные круги под глазами, а пушистые прядки выбиваются из её по обыкновению аккуратного пучка. Я замечаю подозрительное пятно на её пальто, что было бы в порядке вещей для такого человека как я, но Клара однажды попросила крошечный утюг и гладильную доску на Рождество, чтобы взять их с собой в колледж, и была по-настоящему рада обнаружить карандаш-пятновыводитель в своём рождественском чулке.

— Ты дерьмово выглядишь.

Клара закатывает глаза.

— Спасибо, Лоррэйн.

— Я имею в виду, что ты выглядишь так, как будто дерьмово себя чувствуешь.

Она вздыхает.

— Это не лучше.

— Ты можешь быть красивой, но при этом выглядеть и чувствовать себя дерьмово. Это факт. Можешь поискать его в интернете.

Клара качает головой, на мгновение отводит взгляд, и я начинаю по-настоящему переживать. Если я не ошибаюсь, в её глазах блестят слёзы. Но прежде, чем я успеваю вглядеться, она опускает солнечные очки на лицо, закрываясь от меня.

Я сажусь на диване.

— Ты в порядке? Что-то случилось?

Клара снова смотрит в камеру, но из-за этих очков я не могу понять, о чём она думает.

— Я в порядке, но мне пора идти. Нельзя опаздывать на "Введение в профессию".

Она широко мне улыбается, и её улыбка на сто процентов фальшивая.

— Но разве этот предмет ещё не...

Клара пропадает с экрана раньше, чем я успеваю сказать "закончился".

Я тупо смотрю на телефон.

— Это странно, — говорю я Себастьяну.

Он начинает лизать лапу, как будто хочет сказать:

"Что бы ты понимала".

— Поверь мне, это странно.

Себастьян продолжает вылизывать себя. Если бы Клара хотела мне что-то сказать, она бы это сделала. Наверное, это всё стресс, связанный с учёбой, но я не хочу всё так оставлять. Я открываю наш с ней чат на телефоне и набираю сообщение.

РЭЙН:

Я серьёзно, приезжай в Коб. Я свожу тебя в музей "Титаника" и угощу пивом.

Кстати, у тебя нет каких-нибудь рецептов, которые я точно не смогу запороть?

Я жду её ответа, но она не отвечает. Я бросаю телефон на диван и смотрю в потолок. Почему-то после разговора с Кларой меня больше не интересует реалити-шоу. И я не знаю, как мне скоротать время без гитары. Может быть, поразмышлять о чём-то? Буду смотреть в потолок и медитировать. Я не могу продержаться даже минуту, так как мне становится безумно скучно.

Я сажусь и смотрю на книжные шкафы Джека у противоположной стены. Я никогда не видела так много книг сразу в таком небольшом помещении. Я выбираю наугад книгу с верхней полки.

— Видишь? Я тоже могу быть интеллектуалом, — говорю я Себастьяну, разглядывая крошечную книгу у себя в руках. "Шок новизны: история современного искусства".

Я показываю её Себастьяну.

— Хорошая книга?

Себастьян игнорирует меня и продолжает вылизывать себя.

Я открываю книгу на случайной странице и пробегаю глазами один параграф. Там говорится об искусстве и о том, как оно использует эмоции, соединяя нас с миром. Когда Себастьян издаёт мяуканье, я поднимаю глаза. Я даже не могу понять, сколько времени я уже читаю, стоя у книжного шкафа.

Я засовываю книгу под мышку. У Джека великолепная ванна, а я целую вечность не принимала хорошую ванну. Зайдя в ванную, я кладку телефон и книгу на раковину. Как вдруг моё внимание привлекает что-то жёлтое. Я смотрю в зеркало и обнаруживаю на нём стикер.

У Джека аккуратный и разборчивый почерк. Мой же почерк практически не читаемый, даже для меня.

"Проверни вентиль хотя бы наполовину, чтобы включить горячую воду, но не дальше, иначе ты себя обожжёшь..."

Под надписью нарисован вентиль смесителя. Джек пометил штриховкой безопасную зону. Слева от безопасной зоны он написал "Криотерапия", а справа — "Ад на земле". Я начинаю смеяться, а затем снимаю стикер и приклеиваю его в книгу.

Повернув вентиль так, как указано в инструкции, я беру телефон.

РЭЙН:

Спасибо за инструкции для смесителя. Я пока не готова покинуть мир смертных, но слышала, что криотерапия замедляет старение.

Я сижу на краю ванны, ожидая, пока она наполнится, и продолжаю читать книгу. Через несколько минут мой телефон издает сигнал. Пришло сообщение от Джека.

ДЖЕК:

Отлично. И мне на самом деле 67, а не 27.

Пожевывая нижнюю губу, я начинаю набирать ему ответ о том, что мне всегда нравились мужчины постарше, но мне хватает ума не отправлять его. Когда ванна наполняется, я выхожу в гостиную и делаю фото Себастьяна, который спит на своей лежанке.

РЭЙН:

Ты не сказал мне, что он настолько "любит" тусовки.

ДЖЕК:

Похоже, ты его вымотала.

РЭЙН:

Не-е, кажется, я ему настолько наскучила, что он уснул. Я такая посредственная.

ДЖЕК:

Сомнительно.

Неожиданно я замечаю какой-то звук в квартире, и вспоминаю, что оставила воду включённой. Я захожу в ванную и выключаю воду как раз вовремя, не дав ей начать переливаться через край. Я немного спускаю воду, и моё сердце лихорадочно бьётся из-за едва не совершенной оплошности. Я здесь не более часа, но уже чуть не устроила катастрофу.

Убедившись, что кризис миновал, я раздеваюсь и погружаюсь в воду. Положив телефон на край ванны, я беру в руки книгу. Записка от Джека выглядывает из неё.

"Шок новизны", — думаю я, запрокинув голову на край ванны. Это могло быть хорошее название для песни. Как жаль, что у меня нет гитары.

К слову о новизне, если я собираюсь пробыть в этом новом месте какое-то время, это отличная возможность стать новой Рэйн. Новая Рэйн каждый вечер читает книги, а не сидит часами в телефоне. Новая Рэйн занимается утром йогой и ест сбалансированный завтрак вместо того, чтобы выбегать из дома, наскоро поев наполовину размороженные вафли. Новая Рэйн всегда кладёт свои ключи и телефон в одно и то же место. Новой Рэйн не нужно так часто извиняться.

Мне необходима перезагрузка. Нужно начать всё с нуля. И за это время, проведённое здесь, я смогу испытать демо-версию новой и улучшенной Рэйн. Всё, что мне нужно, это план. Я составлю его прямо сейчас и начну завтра.

Когда я беру в руки телефон, я обнаруживаю на нём сообщение от сестры. Я надеюсь, что она ответит что-нибудь насчёт своего визита сюда, но это всего лишь ссылка на рецепт жареного цыпленка с овощами. Отлично. Я отправляю ей палец вверх. Новая Рэйн пойдёт в продуктовый магазин и приготовит этот рецепт до того, как овощи сгниют у неё в холодильнике, потому что новая Рэйн не только готовит, но и готовит еду с овощами. Новая Рэйн ест столько порций овощей в день, сколько нужно. (Правда, новой Рэйн ещё надо уточнить в Интернете их точное количество).

Я открываю приложение "Заметки".

"Утренний распорядок дня новой Рэйн", — набираю я.

Завтра я буду лучшей версией себя. Той, что не теряет важные документы в своей обуви, и не оставляет включённой воду в ванной, и не разговаривает с котами, когда рядом находятся другие люди.

Я покажу Джеку, что он не ошибся, поверив в меня. Я и себе покажу.

Глава 9

Глава 8

Новая Рэйн

Новой Рэйн удаётся продержаться целых два дня. А затем, несмотря на то, что Рэйн живёт прямо над пабом, она умудряется опоздать на работу на пятнадцать минут. Хотите верьте, хотите — нет, но для того, чтобы стать новым человеком — недостаточно составить план утренних дел. Его ещё надо соблюдать. И не один раз, а каждый день. И сначала всё было не так уж плохо.

Но сегодня, когда я стала искать десятиминутные видео по йоге, я каким-то образом начала смотреть ролики с котиками вместе с Себастьяном и наткнулась на видео, в котором рассказывалось о том, как сделать домик для кота из футболки. Мне показалось, что это легко и что это более полезное времяпрепровождение, чем йога. Но, конечно же, это оказалось нелегко, и к тому моменту, как я осознала, что потрачу на это всё утро перед работой, было уже поздно. Я уже погрязла в этой деятельности. Я, не переставая, смотрела на телефон, убеждая себя, что домик для кота можно доделать потом. Мне надо было сходить в душ. Мне надо было записать в телефон все свои идеи по обновлению паба перед встречей с Джеком. Но я не могла сдвинуться с места. Я продолжала мысленно просчитывать, сколько времени у меня всё это займёт. Мне ведь не потребуется целых пять минут на душ, если я собираюсь просто ополоснуться, верно? (Неверно). А для того, чтобы надеть рубашку, кардиган и джинсы мне нужно не больше шестидесяти секунд, верно? (Неверно).

— Прости, что опоздала, — говорю я, забегая в офис. — Я делала домик для Себастьяна из футболки и не рассчитала время.

Когда я, наконец, смотрю на Джека, моё сердце подпрыгивает в груди. Он сидит за столом с чашкой кофе в руках. Сегодня он одет в серую рубашку "Хенли", рукава которой закатаны, поэтому татуировки на его предплечьях хорошо видны. На нём также надеты чёрные джинсы и идеально белые кроссовки. Он выглядит как очень собранный человек, тогда как я выгляжу как человек, который собрался менее чем за пять минут.

Думаю, мне надо найти кардиолога.

Он откидывается на стуле.

— Ты закончила?

— Делать домик для кота?

Джек кивает.

— Да.

Он слегка поворачивается на стуле из стороны в сторону.

— Ему понравилось?

— Домик?

Джек кивает.

Что за нелепый разговор? Я не планировала начинать работу с нелепого разговора. Я пытаюсь стать новой Рэйн, а новая Рэйн не ведёт себя нелепо. Но Себастьяну действительно понравился домик, и у меня есть его милейшее фото, на котором он сидит внутри домика. Я решаю немного побыть нелепой.

— Ему очень понравилось.

Я сокращаю расстояние между нами и показываю Джеку фото.

— Он тут как король.

— Как по мне, это достаточно уважительная причина для опоздания.

Когда Джек поднимает на меня глаза, наши лица оказываются так близко, что я неожиданно начинаю переживать, что у меня плохо пахнет изо рта. Слава Богу, зубы я сегодня точно почистила.

Но я не помню, наносила ли я дезодорант. Поэтому я выпрямляюсь и делаю шаг назад.

Джек берёт со стола кружку и оглядывает меня, после чего делает глоток, и уголок его губ приподнимается.

— Готова приступить к работе?

— Да.

— Уверена?

— Думаю, да. Но выражение твоего лица заставляет меня начать в себе сомневаться.

Джек прищуривается и смотрит на мои ноги.

— У тебя авокадо на носке?

И как только он это произносит, я понимаю, почему он спрашивает.

— Я пришла без ботинок, да?

Джек только приподнимает одну бровь, а я опускаю взгляд и обнаруживаю, что на мне надет один носок с изображением авокадо, а другой — ярко розовый, с танцующими бананами и надписью "Выходные".

— В магазине был впечатляющий выбор носков с изображением различных продуктов с глазами, — говорю я.

— Мне, в общем-то, нравятся авокадо.

— Тогда тебе понравится моё нижнее белье. По крайней мере, оно сочетается с носками.

Джек давится кофе, а я вдруг понимаю, что только что описала своё нижнее бельё коллеге, который ведёт себя исключительно профессионально.

— О, боже, пойду, надену ботинки, — говорю я, направляясь к двери. — Если не вернусь через пять минут, считай, что я умерла от стыда.

Я выбегаю из офиса так быстро, насколько это возможно. Мне понравилось быть новой Рэйн, хоть и не долго. Но я не должна удивляться тому, что её хватило на такое короткое время. Я не в первый раз пыталась ею быть. Это всегда хорошо начинается, но я неизбежно теряю пыл, как только это перестаёт быть в новинку. Даже новая Рэйн устаёт от моего дерьма. Я чувствую, как она забирает с собой всю мотивацию и исчезает.

"Пока-пока, не хотела бы я быть тобой".

Когда я возвращаюсь в офис Джека пару минут спустя, мои разные носки надёжно спрятаны внутри ботинок.

— Это происходит чаще, чем мне хотелось бы, — говорю я.

Джек берёт со стола ручку и начинает крутить её между пальцами.

— О чём конкретно ты сейчас говоришь?

Я недоуменно смотрю на него.

— О ботинках, конечно.

Я опускаюсь на стул напротив него и вздыхаю.

— Хотя я также часто делюсь чем-то личным, когда меня об этом не просят.

Когда наши взгляды встречаются Джек больше не в силах оставаться серьёзным и роняет ручку.

— Я не хочу над тобой смеяться, — говорит он, но последнее слово выходит сдавленным, так как смех, который он пытается сдержать, прорывается наружу. — Но, Рэйн, сейчас январь. Разве у тебя не замёрзли ноги?

— Я спешила! И я прошу прощения за опоздание. И за то, что я потом ещё больше опоздала, так как забыла ботинки. И я не планировала рассказывать тебе про своё нижнее бельё. Это больше не повторится. То есть, я не могу этого обещать. Это может произойти. И, скорее всего, произойдёт. Но я постараюсь так больше не делать. Мне просто бывает сложно со всем этим справиться, так как у меня...

Джек приподнимает бровь, ожидая продолжения.

— У меня СДВГ, — говорю я. — Когда я говорила тебе, что в полном раздрае... я имела в виду именно это.

Как только эти слова слетают с моего языка, я начинаю нервничать. Когда я рассказываю людям о своём СДВГ, я никогда не знаю, какую реакцию получу. Некоторые из них отмахиваются, словно в этом нет ничего такого, хотя для меня это очень серьёзно, так как влияет на всю мою жизнь. А есть такие, которые даже не верят в то, что СДВГ существует. Ну, и классика: разве не у всех у нас СДВГ в той или иной степени? (Нет, не у всех).

Он перестаёт крутить ручку и выпрямляется на стуле.

— Могу я быть честен с тобой?

Когда я говорю "да", мой ответ звучит скорее как вопрос, а не как утверждение.

Джек улыбается.

— Я тут подумал...

— Видишь? Я в полном раздрае.

Джек молчит какое-то время, но затем снова начинает крутить ручку в руке и говорит:

— Aithníonn ciaróg, ciaróg eile.

Я знаю, что не всегда бываю внимательна, но я абсолютно уверена в том, что он сказал это не на английском.

— Я не поняла твоё последнее предложение, — говорю я.

— Aithníonn ciaróg, ciaróg eile, — говорит он. — Это ирландская поговорка. Если перевести буквально, то это значит: "Жук жука видит издалека".

Я ничего не говорю. Джек смеётся и кладёт ручку на стол.

— Я просто пытаюсь сказать, что уже подозревал это, так как у меня тоже СДВГ.

— Правда?

Он кивает.

— ОКР превалирует, но всё же. Рыбак рыбака видит издалека. Похожие люди притягиваются.

— И правда, ты ведь тогда перепрыгнул через барную стойку и предложил мне работу, хотя знал меня всего полчаса, — говорю я.

— Я бы сказал, что это было отличное решение.

Я начинаю смеяться.

— Я ещё и недели здесь не проработала, а уже опоздала на работу и забыла дома ботинки. Раз уж на то пошло, я начинаю сомневаться в твоём здравомыслии.

Джек пожимает плечами.

— Я давно так не веселился на работе.

— Не уверена, что наша цель — повеселиться.

Джек снова берёт ручку и начинает крутить её в руке, после чего суёт себе за ухо.

— Итак, ты опоздала на пару минут и забыла надеть ботинки. Но это такая работа, на которую не обязательно приходить в определённое время. Ты живёшь наверху и можешь в любой момент вернуться за ботинками. Так что ничего плохого не случилось. Ты работаешь так, как тебе удобно, и если этот график тебе не подходит, мы можем придумать что-то получше. И нам, вероятно, стоит подыскать для тебя удобное рабочее место, раз уж зашла тема.

— Рабочее место?

— Если я могу что-то сделать для того, чтобы у тебя всё получилось, я хочу это сделать.

Я качаю головой.

— Мне не нужно особое обращение. Я обещаю, что исправлюсь.

Джек снова берет ручку и глубокомысленно смотрит на неё.

— Если тебе не нужно рабочее место, то ладно. Но я не считаю это особым обращением. Если бы я не был владельцем этого паба, я бы попросил для себя рабочее место.

— Правда?

Он начинает смеяться.

— О, да. Ты тут не единственная, кто постоянно опаздывает. И делать домик для кота гораздо веселее, чем застрять дома, щёлкая выключателем. Простите, мистер Такой-то, я опоздал, потому что мне пришлось щёлкать выключателем туда-сюда до тех пор, пока мне не начало казаться, что у меня в голове остались только хорошие мысли, и что мой кот не устроит поджог в квартире, пока меня нет.

Я стараюсь не засмеяться, но у меня вырывается смешок, и я округляю глаза.

— Я не над тобой смеюсь, — говорю я.

Джек пожимает плечами.

— Я знаю, что ты смеешься не надо мной. Я пошутил. ОКР это не смешно, но я не против иногда посмеяться над тем дерьмом, что заставляет меня делать мой мозг.

— Учту.

— Я хочу сказать, что это не такая уж тяжёлая ноша.

Он наклоняется вперёд.

— А что тебе помогало на других твоих работах?

Весь мой рабочий опыт неожиданно улетучивается из головы.

— Я... не знаю. Я никогда об этом не думала. Мне диагностировали СДВГ всего три года назад, когда я целыми днями проводила в школе, так что для меня это немного в новинку.

— Три года назад?

— Я знаю, в это сложно поверить...

— Я не это имею в виду, — говорит Джек. — Просто...

Он начинает смеяться.

— Я тоже узнал о своём ОКР лишь три года назад.

— Серьёзно?

Он крутится туда-сюда на стуле, и сейчас мне становится очевидно, в чём мы с ним похожи. Мне надо было догадаться сразу же, как я почувствовала с ним связь.

— Я всегда знал, что мои переживания не совсем нормальные, — говорит он. — Но я никогда не думал, что это ОКР, потому что не помешан на чистоте.

Он указывает на свой стол, на котором разбросаны бумаги и стикеры.

— Я не зациклен на микробах, и я знал про ОКР лишь то, что оно связано с частым мытьём рук. Я никогда не видел и не слышал, чтобы кто-то говорил о... — он замолкает, но затем откашливается и продолжает: — Я никогда не встречал кого-нибудь с ОКР, кто был бы похож на меня. Но, в итоге, я встретил друга, который может сложить два и два.

— Я рада, что у тебя есть такие хорошие друзья, — говорю я.

— И я.

Повисает тишина.

— Насчёт рабочего места... Я ценю твоё предложение, но не думаю, что оно мне нужно. Я давно не жила по графику. Вообще-то я очень хорошо училась в школе, пока не поступила в медицинскую школу. Потом я обленилась, стала оставлять всё на последний момент и недостаточно усердно занималась. Но я умею собираться. Мне только надо привыкнуть.

Джек смотрит на меня так, словно хочет сказать что-то ещё, но затем он вздыхает и начинает стучать пальцами по столу.

— Ну, если передумаешь, дай знать. У этого предложения нет срока давности.

Он снова засовывает ручку за ухо.

— Почему бы нам не перейти к более весёлым темам? Что скажешь?

— Да, пожалуй. Я не выдержу ещё одного серьёзного разговора.

— Как и я, — говорит он.

— Жук жука видит издалека, — говорю я.

— Теперь ты понимаешь?

Он смотрит на стол и щёлкает пальцем по стикеру.

— Так чем ты планируешь заняться в первую очередь? Сделаешь ещё парочку домиков для кота? Может быть, нам стоит провести ребрендинг и превратиться в одно из тех котокафе?

— Ты собираешься превратить это место в паб с кисками? — спрашиваю я, но увидев выражение лица Джека, добавляю. — Я не это имела в виду.

— Думаю, у нас появится множество посетителей, если мы начнём его так называть, — говорит он. — Но это, вероятно, не то направление, которое нам следует выбрать.

— Угу, наверное, не стоит обманывать клиентов.

Я бросаю взгляд на угол одного из многочисленных стикеров, который случайно прилип к краю стола. На нём нарисована девушка, а над ней — какие-то буквы и цифры.

Я беру стикер и показываю его Джеку.

— Это мило, — говорю я.

На его лице появляется странное выражение.

— О, это так... просто. Пароль кое от чего.

— К слову о паролях, — говорю я. — Мне нужны логины и пароли для страниц паба в социальных сетях.

Джек не смотрит на меня, когда забирает у меня стикер и прячет в ящик стола.

— У нас их нет, — говорит он.

— У вас нет...

— Аккаунтов в социальных сетях.

Я тупо смотрю на него.

— А как вы рекламируете своё место для потенциальных клиентов?

Он морщится.

— Никак?

— Тогда, — говорю я. — Я точно знаю, над чем буду сейчас работать.

Я достаю из кармана телефон и качаю головой.

— Нет аккаунтов в социальных сетях... Тебе повезло, что ты меня нашёл. К слову о везении, логин "IrishCobh" свободен. Как тебе?

* * *

Когда мы заканчиваем обсуждать мои идеи для паба, меня переполняет энтузиазм. Обычно я не знаю, за что хвататься, после накидывания сырых идей. У меня очень хорошо получается их придумывать. Но чтобы воплотить их в жизнь? Достаточно сказать, что на моём ноутбуке, как минимум, пятьдесят незаконченных песен, каждой из которых я активно занималась в течение пары дней, после чего сдавалась и переходила к другой оригинальной идее.

К счастью для меня, во время нашего разговора Джек делает записи, и когда я пожимаю плечами на его вопрос о том, что бы я хотела запостить в первую очередь, он предлагает одну из моих идей с серией видео, рассказывающих о пабе.

Но как только я покидаю офис Джека и сажусь у барной стойки, ощущение того, что я не знаю, за что хвататься, снова накрывает меня. Сейчас обед, и бар практически мёртвый. Единственные посетители — это три седых старикана, которые сидят всегда в одном и том же углу изо дня в день. Один из стариканов — Дэйв, или Дрю (я не знаю, кто из них — кто) — кричит что-то насчёт конного забега, обращаясь к Ифе, барменше.

Я нахожусь здесь всего несколько дней, но мне уже нравятся мои коллеги. Помимо Джека и Олли, есть ещё двое. Ифа — болтливая женщина средних лет, которая начала работать барменом, чтобы поднять трех своих сыновей-подростков после смерти мужа, и Рошин, тихая молодая шеф-повар с чёрными волосами до подбородка и почти таким же большим количеством татуировок, как у Джека.

— А вот и наша Рэйн, — говорит Ифа, когда замечает меня, подняв глаза от газеты, раскрытой перед ней. — Не желаешь выпить, дорогая?

— Я... сейчас на работе.

Ифа подмигивает мне.

— Я никому не скажу, если ты тоже не скажешь.

Я не знаю, шутит она или нет, и решаю, что мне лучше не знать.

— Вообще-то я надеялась, что ты мне кое с чем поможешь. Я работаю над серией видео "Знакомство с "Ирландцем"" для соцсетей. Не против, если я возьму у тебя короткое интервью?

Ифа прижимает руку к сердцу.

— Я ждала своего звездного часа пятьдесят пять лет!

— Отлично, — говорю я и достаю телефон. — Готова?

Когда она кивает, я включаю запись и говорю:

— Это Ифа, один из барменов "Ирландца". Ифа расскажи нам немного о себе.

— Меня зовут Ифа, — начинает она. — Вам, вероятно, рассказывали, что владельцы этого паба — Данны, и это правда, но по-настоящему здесь всем заправляю я. Верно, Рошин?

— Не знаю, о чём ты говоришь, — отвечает Рошин, которая вышла из кухни, чтобы подать еду стариканам.

— Всё ты знаешь, Ро.

Рошин пытается обойти Ифу, чтобы снова исчезнуть на кухне, но Ифа обхватывает её рукой за плечи и поворачивает к камере.

— А это Рошин, самый талантливый шеф-повар в Кобе, на мой взгляд.

Рошин краснеет.

— О, даже не знаю...

— Не скромничай, Ро, — говорит Ифа. — И если ты это смотришь, Олли Данн, я имела в виду именно то, что сказала.

— Это неправда. Он научил меня всему, что я знаю.

Ифа толкает Рошин в бок.

— Не напрягайся ты так, я просто дурачусь. Хотя ещё немного, и ты его превзойдёшь.

Рошин пытается, что-то сказать, но, в итоге, бормочет:

— Ой, я сдаюсь.

— Снято! — говорю я, остановив запись. — Спасибо вам обеим. Это идеально.

Ифа улыбается. Рошин настроена скептически. Конечно, мне придётся немного отредактировать видео, но это именно то, что я хотела передать — дух товарищества. Показать, что мы семья, а не чистое и эстетически идеальное место. Показать что-то настоящее.

Ифа снова переводит внимание на газету, лежащую перед ней. Она ведёт пальцем по списку участников конного забега, а затем смотрит на меня.

— Тебе нравятся скачки?

— Я ничего о них не знаю, — отвечаю я.

— Я тоже. Но она всё равно прожужжала мне о них все уши, — бормочет Рошин.

Ифа пытается шлепнуть Рошин газетой, но Рошин уворачивается.

— Правильно! — кричит ей Ифа. — Хватит болтаться без дела, а не то я расскажу Джеку, что ты филонишь.

Рошин только смеётся в ответ и исчезает в кухне.

— Она знает, что ему плевать, — говорит Ифа. — Джеки такой же балагур, как и мы все.

Вздохнув, она снова раскладывает газету на барной стойке.

— Ну, так что, Монетка или Тайфун? Шансы 7 к 2 и 5 к 1 соответственно. Что думаешь?

Я так мало знаю о скачках, что эти цифры абсолютно ни о чём мне не говорят.

— Тайфун кажется мне более быстрым, но я бы поставила на Монетку.

— Почему? — спрашивает Ифа.

Я пожимаю плечами.

— Нравится имя.

— Значит, Монетка.

Она закрывает газету.

— У тебя здесь всё получится. Ты слушаешь интуицию. Именно с этим у Джеки проблемы. Я говорила ему, но он только качает головой.

— Думаю, ему чаще следует прислушиваться к голосу разума. Тогда он, наверное, нанял бы кого-то более квалифицированного.

— Ой, перестань, — говорит она. — Хватит переживать. Джеки с большим трудом принимает решения, но насчёт тебя он был уверен. Я давно не видела его настолько заинтересованным в этом пабе.

Я чувствую, как моё лицо вспыхивает.

— Даже не знаю, с чего это вдруг.

— Позволь мне кое-что рассказать тебе об этом парне, — говорит Ифа. — Они с Олли потратили несколько недель, чтобы найти кого-то на эту должность, но Джек всё никак не мог выбрать. Видела бы ты Олли. Я думала, что он начнёт рвать на себе свои прекрасные волосы, если Джек не выберет кого-нибудь в ближайшее время. Я всегда говорю ему, чтобы он следил за языком, но он только качает головой и говорит мне, что я не его мамочка. "И, слава Богу", — всегда отвечаю ему я. Мне хватает своих трёх парней. Мне не нужен ещё один, а особенно с таким ртом.

Она вздыхает, после чего складывает газету и прячет её под барную стойку.

— В общем, Джеки тщательно выбирает тех, кого нанимает. Он вырос в этом пабе. Этот паб стал всей его жизнью после смерти отца, и он не доверил бы его кому попало. Если он думает, что ты справишься с этой работой, то, наверное, так и есть.

— Я не знаю...

Я думаю о говорливом и открытом парне, которого встретила в баре, и не знаю, как соединить эту новую информацию с образом Джека Данна в голове. Я думала, что он такой же, как я. Верит всем подряд и готов подружиться с каждым. Я столько всего не знаю о нём.

Ифа наблюдает за мной, и у меня появляется странное чувство, что она может многое узнать о человеке, всего лишь посмотрев на него. Я не знаю, как мне выйти из этого разговора, но неожиданно замечаю Себастьяна, который пересекает помещение паба.

— Думаю, мне нужно сделать классное видео и с ним тоже.

— Как скажешь, дорогая.

Я следую за Себастьяном в смежное помещение с длинным столом.

— Готов к своим тридцати секундам славы?

У меня уходит совсем немного времени на то, чтобы снять превосходное видео, после чего Себастьян плюхается на пол рядом с камином.

— Хорошая идея, — говорю я и сажусь рядом с ним.

Я стягиваю ботинки, чтобы погреть ноги, но при виде своего носка с авокадо вспоминаю инцидент, который произошёл ранее с Джеком, и начинаю смеяться.

— Ты просто не думаешь, Рэйн, — бормочу я себе под нос.

Себастьян мяукает и тычется мордой мне в руку, поэтому я начинаю гладить его одной рукой, а другой — редактирую видео.

— Ты звезда, пушистик. Хочешь посмотреть? — говорю я и поворачиваю к нему экран телефона.

— Я хочу посмотреть.

Я вздрагиваю, услышав голос Джека, и, обернувшись, вижу, как он садится на пол рядом со мной.

— Оно, вероятно, не настолько классное, — говорю я ему и передаю телефон.

— Это видео с котиком, Рэйн. Оно по определению классное.

Я наблюдаю за тем, как он смотрит видео, и нервничаю больше, чем следовало, потому что он прав. Это видео с котиком, но я очень-очень хочу, чтобы ему понравилось.

— Явный победитель, — говорит он, когда видео заканчивается.

И прежде, чем я успеваю спросить его о том, что он на самом деле думает, он приподнимает мой телефон и говорит:

— Твоя очередь.

— В смысле? — говорю я.

— Сниматься.

— Я не думаю...

— Ой, перестань. Разве люди не должны знать, кто стоит за всеми этими видео с котиками?

— Мне ведь теперь не отвертеться?

Джек широко улыбается.

— Хорошо-хорошо, — я смотрю на него, затем натягиваю ботинки и встаю на ноги. — Где ты хочешь меня снять?

— Прямо здесь — идеально, — он встаёт, отступает на пару шагов, после чего поднимает телефон и говорит: — Мотор!

Я смущено таращусь на него некоторое время, не зная, что делать. Джек смотрит на меня из-за телефона.

— Я не знаю, что говорить.

— Это Рэйн Харт, — говорит Джек. — Путешествующий музыкант, любитель диско и наш бесстрашный организатор мероприятий.

Во время его речи я принимаю позу фотомодели.

— Она приехала к нам из США. Может быть, если нам повезет, она сыграет нам что-то из своего репертуара перед отъездом. Что скажешь, Рэйн?

— Скажу, что у меня пока нет инструментов, — говорю я.

— У тебя есть тамбурин.

Я закатываю глаза.

— Ну, точно, приходите к нам в "Ирландец" по вторникам на концерты с тамбурином! — говорю я и встречаюсь взглядом с Джеком, у которого такое выражение лица, словно он думает о том же, о чём и я.

— Вообще-то, это может быть весело, — говорю я, в то время как Джек произносит: — Неплохая идея.

— Не в смысле, что я буду стоять и играть для всех на тамбурине, — говорю я. — Но что если нам устраивать здесь джемы⁸ раз в неделю.

— Думаю, нам стоит это сделать.

— Правда?

Мысль о том, чтобы снова играть музыку, даже если мне просто придётся подыгрывать другим музыкантам на тамбурине, так сильно меня воодушевляет, что я начинаю пританцовывать.

Джек улыбается.

— Хуже точно не будет. Можем сначала попробовать и посмотрим, как всё пройдёт.

— О, это будет весело. Пойду, возьму тамбурин.

Я разворачиваюсь на каблуках, но Джек, смеясь, окликает меня.

— Рэйн Харт, твой телефон!

Я поворачиваюсь обратно к нему.

— Я просто хотела, чтобы ты его немного подержал.

Я протягиваю руку за телефоном, но Джек не отдаёт мне его.

— У тебя осталось всего три процента зарядки. Как это возможно? Полдень ещё даже не наступил. Ты заряжала свой телефон ночью?

Я прищуриваю глаза.

— Некоторые из нас могут не чувствовать острой потребности следовать строгим правилам зарядки телефонов. Я спонтанная. Я весёлая. Я живу на грани.

— Не знал, что ты настолько опасная. Я немного напуган.

Я снова прищуриваюсь, но когда он широко мне улыбается, мои губы тоже растягиваются в улыбке.

— Ой, кто бы говорил, Джек Данн.

Я тянусь за телефоном и чуть не врезаюсь ему в грудь, когда он отводит руку подальше.

— Что это ещё значит? — говорит он.

"Ты стоишь слишком близко", — предупреждает меня голос разума. "Хотя бы задумайся", — хочет сказать он. Но я не очень-то его слушаю.

— Ты выглядишь так, словно сошёл с одной из фотографий из подборки "Эстетика плохих парней" на Pinterest, но в реальности ты такой же пушистик, как вон тот кот, — говорю я и киваю на Себастьяна.

— Из всего этого я услышал, — говорит Джек, — что у тебя есть подборка фотографий на Pinterest с хэштегом "Эстетика плохих парней".

— Не правда!

И когда Джек приподнимет бровь, я добавляю:

— Не совсем.

Джек широко улыбается.

— Что значит, не совсем?

— У меня нет подборки фотографий на Pinterest, которая называется "Эстетика плохих парней".

— А как она называется?

— Вайб: угрюмо-хмурые-парни, — бормочу я.

— Как, ещё раз, ты её назвала?

Я не отвечаю. Вместо этого я вырываю свой телефон из его руки.

— Ты меня услышал. А теперь, прошу меня извинить, но мне нужно снять видео с тамбурином.

Глава 10

Глава 9

Джек

Неделю спустя после того, как Рэйн начала работать в пабе, я сижу за столом с ноутбуком и пачкой стикеров, притворяясь, что записываю наши расходы, но на самом деле наблюдаю за тем, как Рэйн порхает вокруг с телефоном в руках, снимая паб для социальных сетей. Я должен сидеть в офисе. Я никогда не занимаюсь бумажной работой здесь. Но как только она спустилась вниз вместе с Себастьяном, я сел в углу, чтобы убедиться в том, что её никто не обижает.

Но, как оказалось, это не требовалось. Большинство из тех людей, кто находится сейчас здесь, я знал всю свою жизнь, при этом Рэйн каким-то образом удаётся вытягивать из них такие истории, которые я никогда не слышал. Когда она спрашивает их о том, может ли она их сфотографировать, они охотно соглашаются. И к тому моменту, когда они уходят из паба, создаётся ощущение, что она знакома с ними всю жизнь.

Поэтому у меня нет никакой причины сидеть здесь кроме того, что мне нравится на неё смотреть. И для меня это достаточно хорошая причина, даже несмотря на то, что проверка наших расходов заняла у меня в два раза больше времени, чем обычно.

Незадолго до обеда Рэйн заглядывает мне через плечо, а затем садится на стул напротив.

— Не знала, что в пабе столько бумажной работы, — говорит она. — Единственные бумаги, о которых я обычно переживаю, это разрешительные документы и визы.

Я кладу ручку на стол, радуясь тому, что у меня есть повод с ней поговорить.

— Думаю, бумажная работа это самое неприятное. Когда я делал татуировки, я имел дело только с бланками информированного согласия.

— Надеюсь, у тебя остались образцы этих бланков. Я готова сделать себе татуировку, как только ты будешь тоже готов.

— Я с радостью отведу тебя в тату-салон, если ты действительно так этого хочешь.

— Меня интересуют только оригинальные татуировки от Джека Данна.

Всю последнюю неделю мы постоянно шутим о том, что я сделаю Рэйн её первую татуировку. По крайней мере, я думаю, что это шутка. Я бы не хотел, чтобы она ожидала того, чему никогда не суждено случиться.

— Что там с фотографиями? — спрашиваю я. — Есть что-нибудь достойное?

Рэйн мне не отвечает. Вместо этого она засовывает руку в карман и достаёт оттуда помятый чек, который она разглаживает на столе, после чего смотрит на мою ручку.

— Могу я её одолжить?

Она хватает её прежде, чем я успеваю ответить, и начинает что-то писать на чеке. Её волосы рассыпаются вокруг лица, из-за чего мне не видно, что она там пишет.

— Рэйн?

Она продолжает писать, что-то напевая себе под нос. Когда я снова произношу её имя, она просит меня помолчать, но не перестаёт писать. Что бы это ни было.

Я не понимаю, что она делает, но решаю, что лучше помолчать и подождать. Она прерывается каждые пару секунд, затем начинает что-то напевать, после чего снова прижимает ручку к бумаге. Спустя минуту или две она выпрямляется и убирает волосы с лица. Прищурившись, она пробегает глазами по чеку. Её лоб хмурится, но лишь на мгновение. Она записывает что-то, после чего снова начинает просматривать чек. Её лицо разглаживается, когда она переворачивает исписанный листок.

— Фотографии получаются классные, — говорит она, словно последние две минуты ничего не происходило. — Фотографию, которую я запостила сегодня, набрала больше десяти лайков. Это немного, но это только начало. И надо отдать должное Себастьяну. Он невероятный.

Я не знаю, что сейчас отразилось на моём лице, но должно быть это недоумение, потому что Рэйн замолкает.

— Мы ведь об этом говорим? — она приподнимает брови. — Я... затыкала тебя?

— Совсем немного.

Она прижимает руку ко лбу.

— О, Боже. Прости. Я могу быть задницей, когда меня прерывают... Прости, прости.

— Что ты делала?

Она притягивает колено к груди, обхватывает его руками и, начав слегка раскачиваться из стороны в сторону, говорит:

— У меня появилась идея для припева, и обычно я стараюсь их запомнить, чтобы записать позже, но я никогда этого не делаю. Обычно со мной всегда есть блокнот для записи идей песен, но он был в моём рюкзаке, когда его украли.

Её взгляд опускается на стол.

— Там были все мои идеи.

На прошлой неделе я потратил на поиск вещей Рэйн больше времени, чем следовало. Я не должен так переживать из-за девушки, которую едва знаю, но почему-то переживаю. Может быть, потому что я в некотором смысле понимаю её чувства? Я изо всех сил пытался не думать о татуировках последние три года, но когда Рэйн упоминает о своей пропавшей гитаре и о том, как она скучает по музыке, я не могу не думать о них. О том, как я любил их набивать. И о том, как я скучаю по этому. И хотя у меня остались мои тату-машинки, у меня есть ощущение, будто у меня украли всё это. Я сам это у себя украл. Хотя Мартина постоянно говорила мне о том, что моё ОКР и я сам — не одно и то же.

Когда Рэйн берёт со стола чек и засовывает к себе в карман, оттуда выскальзывает ещё один чек и падает на пол. Она издаёт стон и исчезает под столом, чтобы подобрать его. Затем она снова выпрямляется, глядя на чек.

— О! Ты посмотри. Я потеряла не все свои идеи для песен.

Она широко улыбается и машет чеком, а затем снова на него смотрит и хмурится.

— М-м... не уверена, что это хорошая идея.

Те вещи, что эта женщина носит у себя в карманах, не перестают меня удивлять. Чеки с текстами песен, пакеты на застёжке, которые она использует как кошелек. И, конечно, тамбурин. А однажды она достала из кармана носок, и оттуда вывалилось лакомство для кота.

"А я-то думала, куда я его положила", — сказала она тогда.

Я не стал спрашивать её, что она имела в виду: носок или лакомство. Ни один из её ответов не удивил бы меня. В тот единственный раз, когда я был у себя в квартире после того, как туда заехала Рэйн, и помогал ей разобраться со стиральной машиной, я находил носки в самых разных местах. Между диваном и подушками. Под кухонным столом. На подоконнике.

Меня не напрягает беспорядок. И когда Рэйн находится в квартире, мне больше не кажется, что она принадлежит папе. Он ненавидел беспорядок больше всего. Могу себе представить, что бы он сказал, если бы обнаружил носок рядом с холодильником. Он, наверное, сейчас в гробу переворачивается.

Ну и пусть. Кто знает, может быть, когда Рэйн уедет, я и сам начну оставлять носки где попало.

И вообще, кто я такой, чтобы судить о том, что люди держат в карманах? В моих карманах бывали гораздо более странные вещи. Однажды в рамках экспозиционной терапии⁹, с помощью которой лечили моё ОКР, мне приходилось всё время носить при себе нож. Отправляюсь в Корк на машине? Нож лежит на пассажирском сидении. Решил вздремнуть? Нож лежит на прикроватном столике. Пошёл в магазин? Нож — в кармане. По сравнению с этим, носок и лакомство для кота — это ещё нормально.

Когда Рэйн снова засовывает чек в карман, я поднимаюсь на ноги.

— Куда ты?

— Оставайся здесь, — говорю я. — Сейчас вернусь.

Она озадаченно смотрит на меня, а я направляюсь в свой офис, где начинаю открывать ящики, пока не нахожу маленький пакетик на застёжке. Я переворачиваю его, и на стол выпадают несколько скрепок.

Вернувшись к Рэйн, я передаю ей пакетик.

Она берёт его, но смотрит на меня так, словно не знает, что с ним делать.

— Для чеков, — говорю я. — У тебя в карманах всегда полно вещей, и я переживаю, что ты можешь их случайно потерять.

— О!

Она опускает взгляд на пакетик у себя в руках и начинает открывать и закрывать застёжку.

Когда она снова поднимает на меня глаза, она улыбается.

— Со мной это постоянно случается. Я всегда напоминаю себе, что мне надо хранить все свои идеи для песен в одном месте, поэтому я завела себе тот блокнот, о котором я тебе рассказывала. Но мне не нравится, когда они записаны как попало, а идеи приходят ко мне так неожиданно, что у меня не получается записывать их аккуратно, особенно, когда мне приходится прописывать партию гитары. Поэтому свои самые первые наброски я пишу на чеках и салфетках, а затем заставляю себя переписать их в блокнот, но иногда я теряю их раньше, чем успеваю это сделать. Это по-настоящему больно. Так что спасибо.

Она расстёгивает пакетик, кладёт его перед собой на стол, после чего засовывает руки в карманы своего кардигана и достаёт оттуда пачку чеков.

— Хочешь, заключим пари? — говорит она.

— Смотря что за пари.

— Сколько процентов из этого — мусор, а сколько — по настоящему важные вещи? Тот, кто проиграет, съедает бублик с изюмом.

Я прищуриваюсь.

— А тебе тоже не нравятся бублики с изюмом?

Она пожимает плечами, улыбка приподнимает её губы, и, даже не успев хорошо всё обдумать, я соглашаюсь на это нелепое пари.

— Ты слишком в меня веришь, — говорит она, когда я предполагаю, что только двадцать процентов чеков это мусор.

Пару минут спустя она убирает половину чеков в пакетик, а мне предстоит свидание с бубликом.

Рэйн покидает паб и возвращается час спустя с коричневым бумажным пакетом из кофейни на нашей улице и кучей жестяных декоративных табличек, которые ей удалось раздобыть... я даже не знаю где. Эта женщина заводит друзей быстрее, чем тату-машинка протыкает кожу. Она начинает говорить со скоростью мили в минуту. Что-то о девушке, которую она встретила вчера в булочной и о коробке в железном контейнере.

— Неужели моё наказание должно случиться так скоро? — спрашиваю я, когда она бросает пакет на стол.

Она улыбается и открывает пакет. Я ожидаю увидеть там бублик с изюмом, но вместо этого обнаруживаю бублик с маком.

Я гляжу на неё, приподняв брови. Она пожимает плечами, а затем рассыпает на столе таблички.

— Я не смогла. А это для паба, — говорит она. — Тебе нравится?

На каждой из табличек изображены марки ирландского пива — "Бимиш", "Мёрфис", "Гинесс". Я касаюсь каждого из углов таблички, которая лежит ближе всего ко мне.

— Они классные, — говорю я, хотя нехорошие мысли уже проникли мне в голову.

Они говорят мне, что если я изменю паб, то случится что-то плохое.

— Когда ты планировала начать менять интерьер?

— О, я не знаю. Когда всё соберу.

Я притворяюсь, что рассматриваю таблички, но на самом деле пытаюсь не начать пересчитывать углы фотографий, которые висят сейчас на стенах. Мне не нужно их считать. Я и так уже знаю, что их шестьдесят четыре. Четыре угла у каждой из шестнадцати картин. Там висят десять больших картин, и шесть — поменьше. И только две рамки совпадают по цвету. Десять фотографий изображают корабли, четыре — здания и две — пейзажи.

Это всего лишь стены. Это всего лишь фотографии. Тебе не нужно их считать. Ничего плохого не случится, если мы кое-что здесь поменяем.

Ты уверен?

Уверен.

Что если ты ошибаешься?

Не ошибаюсь.

Но хотя я и знаю, что мне не нужно их считать, я чувствую, что должен это сделать. Я уверен, что прав, но это не имеет значения, потому что крошечная часть меня переживает, что я могу ошибаться. Я знаю, что мне придётся посидеть и подождать, когда эта нервозность пройдёт, но это не имеет значения, потому что я хочу чувствовать себя лучше прямо сейчас. Я не хочу сорваться из-за каких-то фотографий на глазах у Рэйн, сидящей напротив меня.

Я не хочу их считать. Мне не нужно их считать.

Но я всё равно их считаю.

Глава 11

Глава 10

Пока Рэйн не начала здесь работать, я точно знал, чего ожидать, когда входил в паб. Но всю последнюю неделю января я ловлю себя на том, что каждый раз останавливаюсь у двери, чтобы убедиться в том, что у меня в голове остались лишь хорошие мысли, и только потом захожу внутрь. Потому что я никогда не знаю, что там обнаружу и, по какой-то причине, мой мозг решил, что если я войду внутрь только с хорошими мыслями, то, что бы я ни обнаружил внутри — всё будет в порядке.

Это не имеет смысла. Я это знаю. Но я всё равно говорю себе, что это импульсивное желание связано с моей основательностью во всём, и о нём не стоит переживать.

В этот раз я обнаруживаю Дэйва — одного из стариканов — сидящим у барной стойки с акустической гитарой в руках. Я знал его с детства, но не знал, что в свои двадцать лет он был музыкантом, который даже ездил в туры. До тех пор, пока он не пришёл в паб на наш первый "Музыкальный вторник" со своей гитарой и не рассказал некоторые из своих самых диких историй, которые я никогда раньше не слышал.

Сегодня Рэйн сидит рядом с Дэйвом у барной стойки. Они повернуты лицом друг к другу. Себастьян сидит на коленях у Рэйн, и она машинально гладит его, наблюдая за тем, как играет Дэйв.

Я на мгновение останавливаюсь на другом конце барной стойки и наблюдаю за тем, как Рэйн слушает его. Когда песня заканчивается, Рэйн наклоняется ближе к нему и говорит:

— Не могли бы вы показать мне второй аккорд бриджа¹⁰?

— Наша Рэйн собирается стать мировой звездой, — говорю я, хлопая Дэйва по плечу, после чего опускаюсь на пустой барный стул рядом с ним.

Рэйн разражается смехом.

— Боюсь, чтобы стать мировой звездой, одного тамбурина мне будет мало.

Я одариваю её улыбкой.

— Ну, не знаю. Ты как минимум второй лучший музыкант, играющий на ножном тамбурине, из всех тех, что я слышал. Думаю, если ты ещё немного попрактикуешься, ты можешь, в итоге, стать первой.

— А кто на первом месте?

— Его разделили Джози и крошка Джэкки, — говорю я, вспомнив о том, как Нина привела вчера девочек на обед в паб.

И каким-то образом Рэйн очутилась под столом с Джози и Жаклин. Я сидел за ближайшим столом с Ниной и Олли и наблюдал за тем, как Рэйн и девочки сидели, скрестив ноги, и передавали друг другу тамбурин, играя в какую-то игру, правила которой я не очень понял. Обе мои племянницы сели как можно ближе к Рэйн с восторженными лицами, ожидая своей очереди потрясти тамбурин. Я наблюдал за ними в течение пары минут, стараясь не рассмеяться, глядя на то, какими серьёзными выглядели девочки, когда в их руках оказывался тамбурин — лица красные, лобики нахмурены. Рэйн, казалось, воспринимала правила игры так же серьёзно, как и они, но затем я заметил тень улыбки на её губах. После того, как Джози закончила своё энергичное выступление, Рэйн заметила, что я наблюдаю за ней и потеряла самообладание. Я не мог сдержать смех, видя, как ей пришлось прикрыть рот руками, чтобы девочки не заметили её улыбку.

— Тут я не могу с тобой поспорить, — говорит Рэйн. — Эти девочки прирождённые таланты, — она опускает взгляд на гитару Дэйва и вздыхает: — Я так скучаю по музыке.

— А теперь ты, девочка, — говорит Дэйв и протягивает ей гитару. — Сыграй нам что-нибудь.

Когда Рэйн берет у Дэйва гитару и кладет её к себе на колени, её руки сразу же приходят в движение и начинают наигрывать какую-то мелодию, словно музыка это её вторая натура. Она садится чуточку прямее. Её плечи кажутся более расслабленными, чем пару мгновений назад. Она не превратилась в другого человека, но, мне кажется, что сейчас она больше похожа на саму себя. Не то, чтобы я хорошо её знал, учитывая, что я знаком с ней меньше месяца.

Когда Рэйн пытается вернуть Дэйву гитару, он отказывается её взять.

— Если хочешь, можешь её одолжить.

— Я не могу... — говорит она, хотя замечаю, что она ещё крепче схватилась за инструмент.

— Пока ты здесь. Это, конечно, не крутой "Гибсон", но на время сойдёт. У меня есть ещё одна дома.

И прежде, чем Рэйн успевает ответить, я толкаю её в плечо.

— Ты отказываешься от бесплатных вещей лишь один раз, забыла?

Рэйн смотрит на меня, затем на Дэйва, а затем на гитару в своих руках. Мне кажется, что я замечаю слёзы у неё на глазах, но она начинает часто моргать прежде, чем я успеваю в этом убедиться.

— Спасибо, — говорит она. — Правда. Вы не представляете, что это для меня значит.

— О-о, представляю, дорогая, — говорит Дэйв. — У тебя такое лицо...

— Какое лицо?

— Лицо музыканта.

Рэйн ничего не говорит, но её пальцы всё ещё двигаются, играя тихую мелодию, которую я не узнаю. Когда она снова смотрит на меня и на Дэйва, на её лице появляется нежная улыбка.

— Какие-нибудь пожелания?

— Что-нибудь из своего, — говорит Дэйв.

— У меня нет ничего своего, — говорит она.

И когда её щеки окрашивает румянец, она отводит взгляд и опускает глаза на струны, которые вибрируют под её пальцами.

Дэйв смеется.

— Ты совсем не умеешь врать, дорогая.

Рэйн вздыхает. Её пальцы замирают, и я начинаю скучать по её музыке, стоит ей прекратиться. Рэйн скрещивает руки над гитарой и кажется теперь меньше, чем пару секунд назад. Я хочу ткнуть её пальцем в бок, так как знаю, что она особенно боится щекотки в этом месте. Я хочу не дать ей уйти в себя.

— У меня нет ничего достойного, — говорит она.

Дэйв делает большой глоток из стакана.

— Тебе придётся разобраться с этой проблемой, дорогая. В творчестве нет места для подобных сомнений. Тебе придётся поверить в то, что ты делаешь, чтобы и все остальные поверили.

Рэйн открывает рот, чтобы что-то сказать, но из него не вылетает ни слова. Дэйв вскидывает брови, и затем Рэйн и Дэйв просто смотрят друг другу в глаза, но через пару мгновений она говорит:

— Как насчёт Найла Хорана? Ирландский певец. Ирландская песня.

— Ох, ну ладно, — говорит Дэйв. — Но не думай, что я купился на твою уловку. Готовься к тому, что с этого момента и до самого твоего отъезда я буду просить тебя исполнить что-нибудь из своего репертуара каждый раз, когда буду приходить сюда. В конце концов, я тебя уболтаю.

Может быть, мне стоит сказать Дэйву, чтобы он не давил на неё? Как вдруг Рэйн выпрямляется и начинает бить по струнам. Этот ритм очень отличается от той тихой мелодии, которую она играла до этого. Она словно погрузилась в песню, которую сейчас играет. Закрывает глаза, решив отгородиться от всего, и неуверенность на её лице, исчезает.

Я вспоминаю о том вечере, когда мы познакомились, и как Рэйн сказала мне, что любит, когда люди двигаются под её музыку. Я смотрю на Дэйва и вижу, как его голова и всё тело начинают покачиваться. А когда она начинает петь, мне хочется оглядеться и узнать, кто ещё сейчас слушает, и что они об этом думают, но Рэйн завораживает меня. Музыка вылетает из-под её пальцев. Вылетает из её рта. Она словно освещает её, и Рэйн заполняет всё помещение этим мягким светом, похожим на пламя свечи.

Наблюдая за ней, я вспоминаю, как делал татуировки ещё до того, как ОКР уничтожило для меня эту деятельность. Перед тем, как всё стало совсем плохо, я знал множество способов погрузиться в это состояние сознания, когда время перестаёт существовать. Это могло быть рисование флеш-сетов¹¹. Или работа над индивидуальным дизайном. Но больше всего мне нравилось делать татуировки клиентам, которые были способны сидеть спокойно. Тогда я начинал работу и через пару минут оказывался в том состоянии сознания, когда не существовало ничего, кроме кожи, чернил и тату-машинки у меня в руках. Я всегда замечал, если клиент тоже пребывал в похожем состоянии. Эндорфины переполняют тебя, разговор приглушается жужжанием машинки, и всё же... в такие моменты я чувствую гораздо более тесную связь с человеком, чем когда бы то ни было.

Когда я смотрю на то, как она играет, я понимаю, что очень редко чувствую себя подобным образом.

Песня заканчивается. Из разных концов паба раздаются аплодисменты, но Рэйн не сразу открывает глаза. Я понимаю, что она возвращается в реальный мир только тогда, когда мечтательное выражение на её лице сменяется напряжённостью. Она открывает глаза и улыбается, словно пытается сохранить это ощущение.

— Браво, дорогая. Браво, — говорит Дэйв.

Рэйн встречается со мной взглядом, и её лоб хмурится.

— Что смешного?

Я не понимаю, о чём она говорит.

— Ничего, — отвечаю я.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Какое?

Дэйв начинает смеяться.

— Ты улыбаешься как дурачок, Джеки.

— Это одна из моих любимых песен, — говорю я.

И почему-то это похоже на правду, хотя я никогда в жизни её не слышал.

Рэйн скептически смотрит на меня.

— Не знала, что ты такой фанат Найла Хорана.

Я пожимаю плечами.

— Ты много чего обо мне не знаешь, Рэйн Харт.

Она качает головой, а я притворяюсь, что не замечаю удивлённого взгляда, который бросает на меня Дэйв.

И начинаю думать, что вести себя "исключительно профессионально" будет еще сложнее, чем я ожидал.

* * *

После того, как Дэйв уходит, Рэйн просит у меня разрешения поработать в моём офисе, и после этого я не вижу и не слышу её в течение нескольких часов. Я готовлю напитки, провожу инвентаризацию и трачу полчаса на просмотр сайтов перепродажи вещей в поисках гитары Рэйн, но ничего не нахожу. Когда наступает пять часов, а она так и не появляется, я иду на кухню и, проверив, что все ножи находятся на своих местах, кладу на тарелку немного бездрожжевого хлеба и куриный шницель, приготовленный Рошин.

Приблизившись к офису, я слышу музыку. Дверь слегка приоткрыта, поэтому я останавливаюсь на мгновение, решая немного послушать. Когда я, наконец, захожу внутрь, я обнаруживаю, что она сидит на моём стуле спиной ко мне. Она тихонько напевает какую-то песню и подыгрывает себе на гитаре Дэйва. На полу лежит гигантская пробковая доска, часть которой заполнена полароидными снимками, вырезками из газет и открытками. Хаотичные стопки листочков и фотографий покрывают большую часть пола. Я уверен, что у Рэйн есть какой-то способ организации, но я не понимаю, как она это делает.

— Ты ела? — спрашиваю я.

Рэйн меня не замечает. Я осторожно обхожу стопки бумажек на полу и оказываюсь прямо у неё за спиной.

— Рэйн.

Ноль реакции. Тогда я кладу свободную руку ей на плечо и наклоняюсь ближе.

— Ты застряла у себя в голове, ciaróg.

Рэйн поднимает глаза от гитары. Она поворачивает голову и слегка её наклоняет.

— Ты только что назвал меня "жучком"?

Да, и мне не следовало этого делать. Я не должен давать ей забавные прозвища. А тем более касаться её. Я убираю руку с её плеча.

— Ты сегодня вообще ела? Уже шестой час.

— Уже?

Она отрешённо осматривает офис и морщится, когда замечает стопки листков на полу.

— Прости, что устроила беспорядок у тебя в офисе.

Она опускает взгляд на гитару, затем снова смотрит на меня и её щёки розовеют.

— Я потеряла счёт времени. Прости.

Она вскакивает со стула и осторожно убирает гитару в чехол.

— Как давно ты здесь стоишь? — спрашивает она, когда снова плюхается на стул и, избегая моего взгляда, начинает что-то искать на компьютере.

— Достаточно долго. И мне понравилось то, что я услышал, — говорю я. — Что за песню ты играла?

Рэйн пожимает плечами и её лицо, освещённое мягким светом компьютера, краснеет ещё больше.

— Это была одна из твоих песен?

Рэйн не отвечает, хотя я уверен, что она меня услышала. Взглянув на меня, она переводит взгляд на тарелку в моих руках.

— Пахнет восхитительно.

— Одно из последних блюд Рошин, — говорю я и ставлю тарелку рядом с ней.

— Для меня?

Я киваю, и Рэйн пододвигает к себе тарелку.

— Мы не так давно знакомы, Джек Данн, но я должна сказать, что ты как-то очень быстро стал моим самым любимым человеком.

— Ты, должно быть, знакома только с ужасными людьми.

— Ой, перестань.

Она откусывает кусочек бездрожжевого хлеба.

— Не скромничай.

Когда я сажусь напротив неё, она берёт тарелку и встаёт со стула.

— Чёрт, я заняла твоё место.

— Не вставай.

— Я не против переместиться в другое место.

Я кладу ноги на стол, откидываюсь на стуле и завожу руки за голову.

— Но я уже успел удобно расположиться вот здесь.

Рэйн медленно садится обратно на стул.

— Тогда хотя бы не заставляй меня есть в одиночку.

Она пододвигает ко мне тарелку, поэтому я выпрямляюсь и беру немного хлеба. Она одаривает меня улыбкой, а затем переводит взгляд обратно на экран компьютера.

— Над чем ты работаешь?

— О, всего понемногу. Когда мне надоедает смотреть на доску, я пару минут играю на гитаре, а затем работаю над рекламными листовками для викторины.

— Что тебе ещё осталось сделать? — спрашиваю я.

— Я почти закончила. И к слову о листовках, думаю, тебе понравится раздавать их вместе со мной.

Она игриво хлопает ресницами, глядя на меня.

— Я подумаю над этим, — говорю я, хотя уже знаю, что соглашусь.

— В общем, когда я закончу с листовками, я собираюсь заняться вот этим, — говорит она, кивая на хаотичные стопки листков на полу. — Я сделала фотографии всех, кто здесь работает, кроме тебя.

Она тычет в меня хлебом.

— Только не думай, что ты сможешь отвертеться.

— Даже не мечтаю. Я самая главная достопримечательность этого места.

Она смеется.

— Какое у тебя огромное эго. А я уже начала было переживать, что с тобой что-то не так. В общем, если я смогу сосредоточиться, то справлюсь за полчаса или около того.

Я смотрю на беспорядок на полу.

— Как ты это поняла?

— Думаю, у меня уйдёт десять минут на то, чтобы доделать дизайн листовки и напечатать её, десять минут на то, чтобы разобраться с этими бумажками, и я очень быстро смогу сделать твою фотографию, если только ты не будешь сопротивляться. Плюс пару минут на то, чтобы прикрепить всё к доске.

— А ты посчитала время, которое уйдёт на распределение картинок на доске?

— О, — говорит она. — Не посчитала.

— Может быть, пора остановиться? Ты уже проработала восемь часов. Ты должна была закончить работу двадцать минут назад.

— Я делала перерывы, чтобы поиграть на гитаре, — говорит она смущённо.

— И это твоё право.

Рэйн пожимает плечами. Откусив кусочек хлеба, она оглядывает доску.

— Может быть, мне стоит закрепить все те картинки, которые я уже распределила, и закончить уже завтра? Это не должно занять много времени. Что думаешь? Я могу напечатать листовки утром.

— Звучит, как очень хороший план.

Она глядит на меня.

— Спасибо. За еду и за дружеский пинок. Если бы не ты, я, вероятно, так и осталась бы здесь до закрытия паба.

Я пододвигаю к ней тарелку.

— Обожаю донимать и жучить людей, ciaróg.

— Если ты сейчас меня жучишь, то это ты... ciaróg, — говорит она, но произносит слово "ciaróg" как "кёриг".

— Почти, но не совсем. Это слово произносится как "ки-рог", а не "кёриг".

— Может быть, я не хотела называть тебя жуком. Может быть, я назвала тебя кофемашиной марки "Кёриг", которая, кстати, весьма посредственная.

— Как скажешь, ciaróg, — говорю я, вздыхая, и встаю на ноги. — Я вернусь через пятнадцать минут, и если ты здесь не закончишь, то с этого момента будешь получать кофе только из "Кёрига".

Она издает стон.

— Ладно! Ладно. Закончу через пятнадцать минут.

Я смотрю на неё своим самым строгим взглядом, но она лишь смеётся.

Пятнадцать минут спустя, я возвращаюсь в офис и обнаруживаю, что все фотографии закреплены на доске, а Рэйн, прищурившись, смотрит в компьютер.

Я откашливаюсь, и она поднимает на меня виноватый взгляд.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Ничего.

Я скептически смотрю на неё.

— Я просто хотела немного отредактировать листовку. Это займёт максимум пять минут!

Я качаю головой и обхожу стол. Рэйн взвизгивает, когда я отворачиваю офисный стул от компьютера и поворачиваю его лицом к себе.

— Ты меня вышвыриваешь? — говорит она.

— Да. Ты уже должна была закончить.

— Но я почти закончила!

— Закончишь завтра.

Рэйн улыбается.

— Где-то я это уже слышала.

— Вот теперь ты действительно попала. На сегодня никакой больше работы.

Рэйн стонет и закрывает лицо руками.

— Ты самый ужасный босс.

— Я не твой босс, я твой...

— Коллега, который ведёт себя исключительно профессионально. Ага, я знаю.

Она опускает руки и, прищурившись, смотрит на меня.

— Если ты всего лишь мой коллега, почему ты мне приказываешь?

— Я не приказываю.

— Тогда что всё это значит?

— Я...

Я обвожу офис взглядом в поисках вдохновения и замечаю ботинки Рэйн в углу. Когда я снова смотрю на неё, то замечаю её носки, по обыкновению разные. На одном носке написано "понедельник", а на другом "вторник".

Сегодня четверг.

— Надевай ботинки. Проведём прогулочное совещание.

— Прогулочное совещание? — говорит Рэйн.

Я знаю, что заинтересовал её, потому что она сохраняет документ и закрывает невероятное количество вкладок на экране.

— Никогда о таком не слышала? — говорю я.

Она качает головой.

— Идея проста. Мы проводим совещание и одновременно гуляем. Я слышал, что они очень популярны в "Кремниевой долине".

— Ну, раз уж они популярны в "Кремниевой долине", тогда нам стоит его провести.

Мне приходится сделать шаг назад, когда Рэйн встаёт на ноги. Не помню, чтобы мой офис казался таким маленьким.

Рэйн обходит меня с улыбкой на лице. Она садится на пол рядом со своими ботинками, натягивает первый ботинок и начинает завязывать шнурки, но останавливается.

— Подожди. А о чём мы будем совещаться? Я думала, что мой рабочий день давно закончился.

— Он снова начался, — говорю я. — Наше совещание будет посвящено листовкам, раз уж ты настаиваешь на том, чтобы работать сверхурочно.

Она скептически смотрит на меня.

— Мне почему-то кажется, что это такая уловка, чтобы вытащить меня с работы, и как только мы выйдем наружу, ты скажешь всего одно слово насчёт листовок, после чего сменишь тему на что-то не связанное с работой.

Я подталкиваю её ботинок большим пальцем ноги.

— Именно так всё и будет.

* * *

— Угадай, что я сегодня сделала? — говорит Рэйн, когда мы выходим из паба и направляемся в сторону порта.

— Поиграла на гитаре, почти доделала дизайн листовок с рекламой викторины и составила половину чудесного коллажа, — говорю я.

Она закатывает глаза.

— Хорошо, что ты сегодня сделала? — говорю я.

— Помнишь тех музыкантов, которых мы встретили на улице Оливера Планкетта, когда ездили в Корк на прошлой неделе?

Уж я-то помню. Рэйн нашла себе друзей через несколько минут после нашего прибытия в Корк. Она заметно оживилась, когда услышала музыку, зашагала чуточку быстрее и стала как будто подпрыгивать. Я заметил, как её мысли начали уноситься куда-то вдаль по мере нашего приближения к улице Оливера Планкетта. Она стала не сразу отвечать на мои вопросы и к тому моменту, как мы выяснили, откуда доносится музыка, она оказалась настолько ей поглощена, что вообще перестала мне отвечать.

Музыкантами оказались две женщины. Одна была с гитарой, а другая с ноутбуком и небольшой клавиатурой. У обеих были микрофоны, а в ногах — множество педалей. Рэйн остановилась перед ними, как вкопанная. Я заметил, что всё её внимание полностью обращено на их музыку.

Она, должно быть, почувствовала, что я смотрю на неё, потому что развернулась и сказала:

— Ты не против, если мы дослушаем песню?

Я покачал головой и тоже повернулся к музыкантам, но на самом деле всё моё внимание было обращено на Рэйн, которая качала головой в такт музыке и улыбалась. Люди шли мимо нас, словно не замечая музыки, а Рэйн, казалось, была полностью ей поглощена, и я не мог оторвать глаз от того, как она наблюдала за музыкантами. Она переводила взгляд с одной женщины на другую, словно изучала их технику игры.

И как только они закончили песню, Рэйн выудила несколько монет из пакетика на застёжке, где она хранила все свои деньги, и бросила их в чехол от гитары. Через пару мгновений она уже разговаривала с музыкантами и к тому моменту, как она с ними попрощалась, они успели обменяться контактами в социальных сетях и пообещали друг другу сходить куда-нибудь выпить в следующий раз, когда Рэйн будет в Корке.

— Так что насчёт тех музыкантов? — спрашиваю я.

— Я переписывалась с Тарой... с той, что играет на гитаре... и угадай, какой паб они добавили в своё расписание на следующий месяц?

Мой взгляд останавливается на ближайшем пабе.

— "Келлис"? — говорю я, кивая на паб.

Рэйн толкает меня локтем в бок.

— Какой ещё "Келлис"! Конечно же "Ирландец"!

Я смотрю на неё.

— Правда?

— Если ты не против.

Я останавливаюсь посреди тротуара.

— Конечно же, я не против. Но как ты убедила их приехать сюда?

Рэйн начинает кружиться передо мной.

— С помощью своей харизмы и грации, — говорит она и делает небольшой поворот.

Как только слово "грация" вылетает у неё изо рта, она запинается о тротуар и покачивается. Я бросаюсь вперёд, хватаю её за руку и успеваю удержать её, не дав ей упасть.

— С помощью чего ты их убедила?

Она широко мне улыбается.

— Ладно, никакой грации. Только харизма.

— Я тебе верю, — говорю я и неохотно отпускаю её рукав.

— Не дразни меня.

— Я не дразню! Я серьёзно. Думаю, ты очень обаятельная.

Рэйн улыбается, опустив глаза на свои ботинки. Мне нравится то, с какой лёгкостью я заставляю её улыбаться. Я хочу делать это снова и снова, но мне нужно быть осторожным. Я не должен забывать, что у нас исключительно рабочие отношения.

— Я просто спросила, не желают ли они иногда выступать у нас за бесплатное пиво.

— Что может сравниться с бартерными сделками? — говорю я.

Она качает головой и смеётся.

— Они сказали, что смогу приезжать два раза в месяц, по крайней мере, пока. В будущем они, возможно, станут приезжать чаще.

— Уточни даты и дай мне знать, что тебе от меня нужно. Подумать только, а ведь ты говорила, что не знаешь, что делать на этой работе.

— Ну, не стоит меня переоценивать. Я всё ещё могу облажаться.

Тон её голоса лёгкий, но я думаю, что она говорит на полном серьёзе.

— Мне сложно представить, как ты можешь здесь облажаться.

— Ты будешь удивлён, узнав о том количестве способов, которыми я могу этого достигнуть.

И прежде, чем я успеваю ответить, она смотрит на порт Корка и вздыхает.

— Не могу поверить, что я всё ещё здесь.

— Если представить, что твои вещи не украли. Где бы ты сейчас была?

— О, я не знаю. Я стараюсь не планировать сильно заранее. Я собиралась провести в Кобе один вечер, затем я планировала переночевать в Корке, поиграть на улице Оливера Планкетта пару дней и поехать в другое место, — она замолкает. — Может быть, в Голуэй.

Она перестаёт идти и опирается на заграждение. Я встаю рядом с ней и слежу за её взглядом, который следует по водной глади в сторону мельниц, которые вращаются вдалеке. Они похожи на мои мысли, от которых я не могу избавиться. Они проникают мне в голову и не перестают крутиться там.

— Если бы ты мог поехать куда угодно, куда бы ты поехал? — спрашивает Рэйн.

Я смотрю на неё.

— Ты ведь из Бостона, верно?

— Ага.

Я широко ей улыбаюсь.

— Я бы поехал в Бостон.

— Перестань. Куда бы ты на самом деле поехал?

— В Бостон, — повторяю я. — Я должен увидеть родной город своего любимого музыканта.

Она толкает меня плечом.

— Как я могу быть твоим любимым музыкантом? Ты слышал лишь одну песню в моём исполнении.

— Это была очень хорошая песня.

Она закатывает глаза.

— Перестань.

— Я серьезно! И это не единственная песня, которую я слышал.

Когда я вижу выражение её лица, мне хочется рассмеяться.

— Ты, правда, думала, что я не пытался найти о тебе информацию?

— Неужели пытался?

— Конечно. Ты улыбаешься, когда поёшь. Даже грустные песни.

— Ты... смотрел мои видео?

Вместо ответа, я напеваю пару строчек из одного из её каверов. Когда я смотрел её видео в первый раз, мне понадобилась минута, чтобы узнать песню, потому что её интерпретация была... совсем другой. Оригинальная песня была ужасно грустной, а версия Рэйн получилась жизнерадостной, весёлой и под неё хотелось двигаться. А текст песни зазвучал совсем иначе, хотя она не изменила ни единого слова. Я мог бы спеть её всю, но удивление на её лице заставляет меня так сильно рассмеяться, что я больше не в силах продолжать.

Рэйн смотрит на меня, раскрыв рот, затем на короткий миг отворачивается, а потом снова смотрит на меня. Я тычу пальцем ей в лоб.

— Ты там в порядке, ciaróg?

Она только моргает.

— Я серьёзно, что ты там себе думаешь?

Ветер подхватывает её волосы, и они закрывают её лицо. Мне приходится засунуть руки в карманы пальто, чтобы не завести волосы ей за уши.

— Я же сказал, что ты мой самый любимый музыкант.

— Это нормально, если тебе не понравилось. Я знаю, что это не для всех. Всё дело во вкусе. Например, мне может нравиться хаус¹², но я не получаю от него настоящего удовольствия.

Я приподнимаю брови.

— Я же говорил, что редко говорю то, чего не думаю. У тебя, действительно, хорошо получается, Рэйн. И я говорю это не потому, что...

Чёрт. Она смотрит на меня, ожидая, что я закончу предложение.

— Потому что я твой коллега, который ведёт себя исключительно профессионально.

— Ты самый нелепый человек, которого я когда-либо встречала.

— И я очень серьёзно отношусь к своей роли.

Рэйн игриво толкает меня.

— Ладно, можешь не говорить мне, куда бы ты поехал.

— Могу я кое-что у тебя спросить? — говорю я в надежде сменить тему.

— Конечно.

— Ты бы хотела когда-нибудь играть свою музыку?

Какое-то мгновение она смотрит на свои руки, растягивая пальцы перчаток. Её волосы падают ей на лицо, и я снова чувствую сильное желание откинуть их назад.

Когда она поднимает голову и смотрит на воду, я вдруг понимаю, что перестал дышать.

— Хотела бы, — говорит она. — Если бы у меня было достаточно смелости, я бы где-нибудь остановилась и написала альбом. Я бы по-настоящему занялась им. Но...

Она замолкает, а затем поворачивается ко мне.

— Не знаю. Я не готова. Мне жаль, но это так.

И прежде, чем я успеваю найти слова для ответа, она улыбается мне и говорит:

— Хочешь заключить пари?

— Не уверен. В последний раз мне не очень-то повезло.

— Побежали наперегонки до статуи Анни Мур. Если выиграешь, я буду покупать тебе бублик каждый день всю следующую неделю. А если выиграю я, то ты расскажешь мне, куда бы ты поехал, но твоим ответом не может быть "Бостон".

— И ты думаешь, что это я самый нелепый человек, которого ты когда-либо встречала. Посмотри в зеркало, ciaróg.

— Жук жука видит издалека, — говорит она.

— Не надо обращать пословицы моего народа против меня.

Она выжидательно улыбается.

— Ох, ну ладно, — говорю я.

Её лицо начинает сиять, и мысли о том, какая она красивая, настолько поглощают меня, что я вздрагиваю, когда она кричит "Марш!" и начинает бежать.

Как только мой мозг приходит в себя, я срываюсь за ней следом.

— Это нечестно!

Отголоски её смеха доносятся до меня. Она на удивление быстро бегает для человека, который говорит, что никогда не подвергнет себя кардио-тренировкам по собственной воле. Скорее всего, всё дело в постоянных разъездах с гигантским рюкзаком. Она даже ни разу не оглядывается, пока бежит, и её рыжие волосы развеваются у неё за спиной.

Рэйн бегает быстро, но я быстрее. Ей остается совсем немного до финиша, когда я устремляюсь вперёд, хватаю её за талию, отрываю от земли и разворачиваю подальше от статуи. Она начинает дико смеяться, так как я не даю ей дотянуться до статуи, которую касаюсь ботинком.

— Ну вот, — говорю я, запыхавшись, и ставлю её на ноги. — Я победил.

— Это нечестно! — кричит Рэйн с наигранным негодованием в голосе.

— Э, нет, — говорю я. — Даже не начинай. Ты первая смухлевала.

Грудь Рэйн поднимается и опускается, пока она пытается отдышаться. Её щеки покраснели, и она выглядит такой живой.

В последнее время я чувствую себя словно на автопилоте. Навязчивые мысли появляются всё чаще и занимают столько моего времени и внимания, что я чувствую себя так, словно наблюдаю за собственной жизнью со стороны. И вот этот момент с Рэйн предоставил мне небольшую передышку, которую я не хочу пропустить. У меня осталось с ней так мало времени. Никто, даже Рэйн, не защитят меня от моих мыслей. Но сегодня, находясь с ней рядом, я чувствую себя так, точно сижу на солнце в прохладный день. И моя зима кажется мне сейчас терпимой, почти приятной.

Она облокачивается на табличку за статуей и издаёт стон.

— Не думаю, что смогу сделать хоть шаг. Тебе придётся отнести меня в паб.

Она смотрит на меня так, словно это вызов. Она проверяет границы моего профессионализма, а я слишком слаб, чтобы держать оборону. Я мысленно отодвигаю границы на дюйм.

— Ох, ну ладно, — говорю я и поворачиваюсь к ней спиной.

— Ты серьёзно?

— Давай, — говорю я, — пока я не передумал.

Она запрыгивает мне на спину и крепко обхватывает руками шею. Я начинаю идти в сторону паба, и когда приподнимаю Рэйн повыше, её смех согревает мои щёки, а я ещё крепче сжимаю её. Это самый близкий контакт, который между нами случался. Мы никогда раньше не касались друг друга таким образом.

Я стараюсь не думать об этом.

— Не знаю, как ты меня на это уболтала, — говорю я. — Не могу сказать, что это очень профессионально.

— Я же говорила, что ни разу не профессионал.

Она кладёт подбородок мне на плечо, и её волосы прижимаются к моей щеке. Запах её шампуня, цветочный и лёгкий, окутывает меня.

Я, должно быть, мазохист. Нет никакого объяснения тому, почему я мучаю себя таким образом. Зачем я подпустил её так близко? Зачем я позволил себе утонуть в ней, когда знаю, что не сделаю... ничего не смогу с этим сделать.

Рэйн молчит, пока мы переходим улицу. Вечер в центре города тоже выдался тихим, но несколько человек, которые проходят мимо, бросают на нас странные взгляды. Мне всё равно. Меня так долго донимали все эти нелепые мысли, что я разучился испытывать стыд.

Мы проходим мимо местной турфирмы, и я вспоминаю о вопросе, который задала мне Рэйн. Куда бы я поехал, если бы мог отправиться куда угодно? Я не люблю думать о таких вещах. Я бы хотел увидеть новые места. Устроить себе приключения. Получить новый опыт. Повстречать самых разных людей. Но путешествие предполагает неопределённость. Незнакомые места и ситуации, новые триггеры, никакой рутины, на которую можно положиться. Мне проще притвориться, что я не люблю путешествовать, чем признать, что это еще одна вещь, которую ОКР отняло у меня.

— Токио, — говорю я.

— Хм-м?

— Вот куда бы я поехал.

Я слышу улыбку в её голосе.

— Почему Токио?

Я поворачиваю направо, выбрав наиболее короткий путь до паба, чтобы мне не пришлось нести её всё время в гору.

— Там есть классные тату-мастера, с которыми я бы хотел поработать. Перед тем, как покинуть Дублин, я хотел получить приглашение в какой-нибудь тату-салон. Не в Токио. Я думал о чем-то поближе к дому, может быть Лондон. И я надеялся, что однажды смогу этого добиться.

— Бродячий музыкант и бродячий татуировщик заходят в бар, — говорит Рэйн.

Я жду продолжения шутки.

— Это всё, что я успела придумать. Звучит как классное начало для анекдота.

— Настоящий анекдот — это если я когда-нибудь стану бродячим татуировщиком.

— Почему?

— Потому что я не путешествую, и больше не делаю татуировки.

— Готова поспорить, я могла бы найти для тебя пару клиентов, если бы ты захотел.

— Я перестал этим заниматься не потому, что переехал сюда. В течение некоторого времени я периодически ездил в Дублин и выполнял заказы.

— Что произошло? Ох, можешь не отвечать. Прости.

— Я не против тебе рассказать.

Мне отчасти хочется ей рассказать, но я так же нервничаю. Что если она начнёт меня жалеть? Или хуже, что если она подумает, что я сумасшедший?

Не подумает. По крайней мере, я так не думаю.

— Всему виной моё ОКР, — говорю я. — У меня начали возникать новые навязчивые мысли. Что если я недостаточно простерилизую своё оборудование и кто-нибудь заработает сепсис? Ты не поверишь, как тщательно я осматривал перчатки. Я был постоянно на взводе, потому что был убеждён в том, что если у меня в голове будут плохие мысли, пока я делаю кому-нибудь татуировку, татуировка станет несчастливой. Если у меня появлялась плохая мысль во время создания эскиза, я мог просто его выбросить и начать сначала, но с татуировкой так не получится.

Я не рассказываю ей о других мыслях. Которые больше всего меня беспокоили. Что если вместо татуировки, изображающей собаку клиента, я набью член или фразу "Трахни свою мать" или ещё чего похуже? Я знал, что никогда этого не сделаю, но... что если я ошибался? Что если однажды я сорвусь и сделаю это? Не просто же так эти мысли появляются у меня в голове? У меня появилась непреодолимая потребность признаваться клиентам в этих ужасных мыслях. Я пытался обратить всё в шутку, но это было неловко.

— Я стал опаздывать на приёмы, а затем вообще начал их пропускать. И вот в один прекрасный день я просто... перестал этим заниматься. Отменил все свои записи. Удалил аккаунты в соцсетях. Перенаправил своих клиентов к другим мастерам. Мой наставник, Шона — мать Рошин — начала подозревать, что у меня ОКР и предложила мне обратиться к психотерапевту. Девушка, с которой я тогда встречался, пыталась поддерживать меня и на какое-то время осталась со мной, но для неё это было слишком. Не могу сказать, что я её виню. Тогда я был в очень плохом состоянии.

— Терапия помогла?

— Она изменила мою жизнь.

— Но ты всё равно не хочешь вернуться к татуировкам?

— Это перебор, учитывая, сколько у меня дел в пабе.

На самом деле, причина не в этом, но Рэйн решает не уточнять. И я не хочу говорить ей правду — что я боюсь. Я боюсь, что даже терапия не поможет мне вернуться в то состояние, когда я снова начну получать удовольствие от процесса набивания татуировки. Мне кажется, будет проще, если я даже не буду пытаться.

Рэйн ещё крепче обхватывает меня за плечи.

— Ты скучаешь по этому?

— Да.

Так странно разговаривать с ней о том времени. Кажется, это было так давно, но всё-таки недавно, чтобы спокойно об этом забыть.

— Ну, — говорит Рэйн. — Если ты вдруг передумаешь насчёт путешествий, пообещай мне, что не поедешь в Токио без меня.

Я начинаю смеяться. Мне будет легко дать ей такое обещание, потому что я не представляю, чтобы это могло произойти. По крайней мере, не в ближайшее время.

— Конечно. Но если ты поедешь в Токио без меня, пообещай, что будешь присылать мне фотографии.

— Лучше. Я сниму миллион видео. Сделаю татуировку, чтобы ты смог пережить всё это со мной.

— Даже не знаю, дразнишь ты меня сейчас или нет, — говорю я.

— Я тебя не дразню. Я, правда, обещаю. Но прежде, чем я покину Коб, тебе придётся назвать мне имена каких-нибудь тату-мастеров из Токио.

"Прежде, чем я покину Коб". Каких-то несколько недель назад я даже не знал о существовании Рэйн Харт, а теперь не проходит и пары минут, и я снова думаю о ней.

— Если ты отправишься туда сразу же, как уедешь отсюда, ты успеешь застать цветение сакуры, — говорю я. — Всегда мечтал это увидеть.

Какое-то время она что-то напевает себе под нос.

— Может быть, в следующем году. На случай если ты передумаешь.

Я так ярко представляю себе эту картину. Рэйн в Токио. Её лицо обращено к деревьям. Цветы сакуры в её волосах.

Мне больно думать об этом. Потому что, когда я пытаюсь представить себя там, я не могу.

Глава 12

Глава 11

ФЕВРАЛЬ

Рэйн

Не успеваю я оглянуться, как половина моего срока в "Ирландце" подходит к концу.

Паб не сильно поменялся за эти несколько недель, но мне удалось привнести некоторые изменения. "Музыкальные вторники" и викторины собирают всё больше и больше участников каждую неделю, но самое моё любимое и заметное изменение — это доска с фотографиями. Я вешаю туда фотографии, которые снимаю на "Полароид" Нины. Фотографии Олли, который выглядит угрюмым, даже когда улыбается мне из-за барной стойки. Фотографии Нины и девочек. Ифы и Рошин. Стариканов и наших постоянных посетителей, новых и старых.

Но больше всего мне нравится фотография Джека. Я застала его на крыльце позади паба вместе с Себастьяном. Джек подпёр рукой подбородок и развернулся к Себастьяну, который тоже повернул к нему голову в тот самый момент, когда я сделала фотографию. На ней они выглядят так, словно погружены в глубокомысленный разговор. И каждый раз, когда я прохожу мимо доски, мои глаза сразу же находят это фото, которое неизменно заставляет меня улыбаться.

Сегодня у меня выходной. Джек тоже не работает, но мы не проводим время вместе, как это обычно бывает, когда наши расписания совпадают. У него появились какие-то загадочные дела. Я была немного расстроена тем, что он не пригласил меня. Это не первый раз, когда я пыталась напроситься вместе с ним по делам. Но так как он меня не пригласил, я провела большую часть дня, играя на гитаре Дэйва или бездумно зависая в телефоне, притворяясь, что всех этих куч грязной одежды, разбросанной по квартире, не существует.

Минуты медленно тянутся, но день быстро пролетает, и вот я уже сижу на полу квартиры и набираю Джеку сообщения с бесполезной информацией о Себастьяне, как я делаю это каждый вечер.

РЭЙН:

20:05 Кот разлегся на диване.

20:08 Раздраженно посмотрел на меня, когда я чихнула, но не пошевелился.

20:15 Заметила у него во рту неопознанный объект, но он проглотил его, как только я попыталась посмотреть, что это.

Срочные новости — я почти уверена, что неопознанный объект, который съел Себастьян, это ворсинка.

Я бросаю телефон на диван и закрываю глаза. Минуту спустя мой телефон издаёт сигнал. Пришло сообщение от Джека.

ДЖЕК:

У меня для тебя сюрприз. Бросай кота и спускайся вниз. Хотя лучше возьми его с собой.

Я спрыгиваю с дивана и натягиваю ботинки раньше, чем успеваю набрать ответ.

— А вот и наша Рэйн, — говорит Ифа, когда я вхожу в паб и приближаюсь к барной стойке.

— А вот и наша Ифа, — отвечаю я и оглядываю помещение.

Сегодня народу больше, чем обычно, но я его нигде не вижу.

— Ищешь Джека?

Я пытаюсь не обращать внимания на понимающую улыбку, которой она меня одаривает.

— Может быть.

Она кивает на помещение с камином и наливает мне пива.

— Он вон там.

Как только напиток оказывается у меня в руке, я отворачиваюсь от Ифы и стараюсь не выглядеть слишком воодушевленной, когда пересекаю помещение паба.

Когда я в первый раз приехала в Коб, в том помещении не было ничего кроме камина и нескольких столов. Я всё ждала, когда же смогу переделать его в игровую комнату, но большая часть моей энергии была направлена на регулярные мероприятия. Когда я захожу в помещение, я не замечаю Джека. Вместо этого мой взгляд устремляется на столы. В помещении разложена, по меньшей мере, дюжина настольных игр. Шахматы и шашки, "Скрэббл" и "Монополия". Здесь есть почти все игры, которые мне известны.

Наконец, я замечаю Джека, который стоит у камина. Он нахмурился и смотрит на что-то перед собой. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это, но когда это происходит, я не могу сдержать радостный возглас.

Этот звук пугает его, но как только Джек замечает меня, выражение его лица расслабляется, и он улыбается. Я мчусь к нему, едва не обливая себя пивом. Добежав до него, я ставлю стакан на ближайший стол, так как не могу устоять на месте при виде гигантской "Дженги".

— Игровая комната! Так вот чем ты сегодня занимался.

Джек широко улыбается.

— Тебе нравится?

— Нравится ли мне?

Я оглядываю помещение, после чего подхожу к гигантской "Дженге", чтобы рассмотреть её со всех сторон.

— Мне очень нравится! Ох, будет так весело. Может быть, даже Олли присоединится.

Джек смеётся.

— Не стоит слишком надеяться.

Я присматриваюсь к блокам гигантской "Дженги". На каждом из них красуется название паба.

— Где, чёрт возьми, ты все это достал?

Джек потирает шею.

— Я её заказал.

— Ты...

Я даже не могу закончить предложение. Я настолько воодушевлена, что чуть ли не прыгаю на месте.

— Мы должны сыграть прямо сейчас. Ох! Мы можем превратить это в игру!

Джек смеется.

— Не знаю, как тебе об этом сообщить, но это и есть игра.

— Я имею в виду, что мы выведем её на новый уровень.

— Это "Дженга". Она и так предполагает строительство новых уровней.

Я шлёпаю его по плечу.

— Ой, перестань.

Джек прислоняется к стене рядом с камином и скрещивает руки на груди.

— Ну и что за новый уровень?

— За каждый успешно убранный блок, ты можешь задать другому человеку вопрос.

Джек сжимает губы, словно обдумывает моё предложение.

— А что если я не захочу отвечать на вопрос?

— Эм...

Я осматриваю комнату в поисках ответа, и мой взгляд приземляется на пиво.

— Тогда ты должен выпить. Конечно же, это алкогольная игра.

— А-а.

— Ну и как? Что думаешь?

Джек вздыхает.

— Думаю, что я скоро узнаю все твои секреты, Рэйн Харт.

Мы заманиваем в нашу игру двух постоянных посетителей, которые находятся в помещении. Рошин заходит внутрь почти сразу после того, как мы начинаем играть, и принимается протирать столы. Она находится недалеко от нас, и я почти уверена в том, что никогда не видела, чтобы кто-то так медленно протирал столы. Или протирал каждый стол по два раза. Джек приветствует Рошин, когда она проходит мимо, внимательно нас разглядывая.

— Тебе не нужно протирать столы, Ро. Твоя обязанность — следить за кухней, — говорит он.

— Я не против, — говорит она.

Джек хмурит лоб и внимательно её оглядывает.

— Разве у тебя сегодня не выходной?

Рошин пожимает плечами.

— У нас есть ещё место, если ты хочешь поиграть, Рошин, — говорю я и хлопаю по полу рядом с собой. — Бери пиво и иди сюда.

В итоге оказывается, что алкогольная "Дженга" это ужасная алкогольная игра, а особенно когда большинство участников похожи на открытые книги. Я отвечаю на каждый вопрос, который мне задают: на гитаре меня научил играть дед. Я уехала из Бостона, потому что ненавидела медицинскую школу и не хотела видеть родителей разочарованными. У меня нет любимого цветка, потому что они нравятся мне все.

Джек отказывается отвечать только на один вопрос о его самом большом страхе (заданный вашей покорной слугой), и спустя несколько раундов я знаю об этих людях больше, чем о своей сестре.

Когда объявляют последний напиток и все уходят домой, Джек и я заново отстраиваем башню, после чего садимся друг напротив друга за длинным столом в центре помещения, чтобы выпить ещё по стаканчику.

— Ну что, Лоррэйн Сьюзан Харт, — говорит Джек, который явно очень доволен собой, когда называет меня моим полным именем, — с нетерпением ждёшь завтрашнего выступления группы?

Я постукиваю пальцами по краю стакана.

— Нет, Джек Стивен Данн, я бы не сказала.

Джек смотрит на меня таким взглядом, который, как я уже поняла, означает: "Продолжай".

Я не свожу глаз со своего пива.

— Я нервничаю.

— Музыкальный феномен и бесстрашный путешественник, Рэйн Харт, нервничает из-за выступления каких-то музыкантов в нашем маленьком пабе?

— Ха, — я делаю глоток пива, после чего со вздохом ставлю его обратно на стол. — Просто... а что если никто не придёт?

— Я приду, — говорит Джек.

— Ты владелец паба, Джек.

— Но технически у меня завтра выходной. Так что я мог бы заняться другими делами.

Я не могу не рассмеяться из-за того, насколько это абсурдно. Не думаю, что с тех пор, как мы познакомились с Джеком, был такой день, когда я не видела его, независимо от того, работает он или нет.

— Я начинаю подозревать, что у тебя больше нет никаких дел.

Он проводит рукой по своему стакану и брызгает в меня конденсатом.

— Слушай, ты! У меня полно разных дел.

— Например?

— Например...

Он поворачивается и смотрит на огонь. Отблески пламени, которые падают на его лицо, делают его ещё более ярким.

— Ладно, у меня нет никаких дел.

— Думаю, ты так часто бываешь в пабе, потому что хочешь меня видеть.

Джек приподнимает брови, но ничего не отвечает, а только вращает подстаканник перед собой.

— Завтра всё будет классно.

Он сморит на меня так, словно по-настоящему в это верит. Как будто всё, что бы я ни делала, выходит классным. И я решаю, что я уже, как минимум, на четверть влюблена в него, если не наполовину.

После закрытия паба, когда Джек уходит, я брожу по первому этажу, раскручивая подстаканник в руках и думая о Джеке, а ещё о том, что он не ответил мне, когда я сказала, что он так часто бывает здесь для того, чтобы побыть со мной.

Я опускаю глаза на Себастьяна, который был моей молчаливой тенью последние десять минут.

— Как думаешь, не пора ли нам украсить это место?

Себастьян, конечно, не отвечает. Он трётся о мои ноги, после чего запрыгивает на ближайший стул и зевает.

Я собирала вещи для паба несколько недель, но не повесила ни одну из них, кроме пробковой доски. Я мысленно прохожусь по всем тем вещам, которые собрала — рисунки Джека, старые фотографии знаменитостей, футболки спортсменов в рамках, атрибутика различных ирландских брэндов. Мне ведь должно хватить всего этого? Когда я закрываю глаза, я представляю "Ирландец", но не так, как он обычно выглядит — пустой и тёмный. Я представляю тот образ "Ирландца", который сложился у меня в голове в тот вечер, когда я познакомилась с Джеком. И согласно этому образу, все столы там заняты. Всюду слышится смех и разговоры. Музыка наполняет помещение. Некоторые посетители окружили музыкантов и качаются в такт музыке или подпевают. Другие же тихонько прохаживаются по периметру помещения, осматривая детали интерьера. Куда бы ты ни посмотрел, что-то каждый раз привлекает твоё внимание, что-то стоящее.

Завтра вечером у меня будет музыка. Не знаю, придут ли люди. Это от меня не зависит.

Я снова вспоминаю о том, как Джек удивил меня "Дженгой", которую он купил для паба, и я тоже хочу его удивить. Я хочу, чтобы он пришёл сюда завтра и поразился, наконец, увидев это место таким, каким его вижу я.

Зарядившись энергией, я откладываю подстаканник и направляюсь в кладовку, где я храню элементы декора, которые мы собрали в ящики. Я переношу ящики в основное помещение. Некоторые из них такие тяжёлые, что мне приходится тащить их через всю кухню и задвинуть за барную стойку. Как только все ящики оказываются передо мной, я подсоединяю телефон к колонкам. Уже за полночь, но музыка и моё воодушевление заряжают меня такой энергией, что я совсем не чувствую усталости.

Я сдвигаю столы, расчищая пространство по центру помещения, где я могу разложить всё то, что мне удалось собрать, так как хочу увидеть цельную картину. Я снимаю ужасные фотографии, которые висят на стене, и перебираю новые картины, складывая их стопками перед стеной в том месте, где я планирую их повесить. Затем я вдруг понимаю, что забыла молоток, гвозди и лестницу. У меня уходит полчаса на то, чтобы найти молоток и гвозди. Но я не знаю, где лестница, поэтому решаю использовать стул, который я могу поставить на стол в тех местах, где не смогу дотянуться до стены.

Я не успеваю украсить и половины второй стены, как вдруг понимаю, что я серьёзно облажалась. Я вставляла работы Джека в рамки от старых фотографий по мере продвижения по стене. Первая стена выглядит так же чудесно, как я и рассчитывала. Но я лишь на глаз прикинула размеры рамок. Я была уверена, что у меня хватит рамок нужных размеров для картин Джека, но как выяснилось, их всего лишь пять.

— Это... не хорошо, — говорю я, осматривая весь тот хаос, который я устроила. — И не надо так на меня смотреть, — добавляю я, обращаясь к Себастьяну, который смотрит на меня с самодовольным видом.

— Всё в порядке. Я что-нибудь придумаю, — говорю я, но паника только нарастает.

Сейчас три часа утра, а вся эта работа заняла у меня больше времени, чем я ожидала. Я вдруг понимаю, что не смогу закончить то, что начала. Я перебираю в голове различные варианты. Наверное, я могла бы отказаться от картин и развесить всё остальное. Но тогда мне придётся решить, что поместить в рамки. Я могла бы оставить всё как есть, но паб выглядит нелепо, когда в нём украшено только полторы стены.

Энергия, которую я чувствовала, когда всё это начала, улетучивается, и я вдруг понимаю, что вымоталась. Я так устала, что чувствую, как схожу с ума. Я готова разрыдаться и не знаю, способна ли вообще сдвинуться с места, не говоря уже о том, чтобы потратить ещё несколько часов на то, чтобы разобраться со всем этим хаосом.

Я больше не могу этим заниматься. Мне надо поспать. Всего час или два, а затем я снова смогу спуститься сюда и решить, что делать до того, как придёт Олли и откроет паб.

— Всё будет в порядке, — говорю я Себастьяну, который выглядит так, будто ему всё равно.

Он зевает, и я тоже начинаю зевать. Я решаю, что это знак. Значит, сон это хорошая идея.

— Пойдем, лентяй.

Себастьян следует за мной на второй этаж. Я ставлю будильник на пять утра и падаю на диван, будучи не в силах дойти до кровати из-за усталости.

Меня будит солнечный свет. Он струится сквозь окна, почти ослепляя меня. Какое-то время я не могу понять, где нахожусь. Но как только понимаю, что лежу на диване, я вспоминаю, почему я здесь, и резко сажусь. Я начинаю искать телефон, который, конечно же, умер. Часы на кухонной плите сообщают мне о том, что сейчас девять утра.

Паника парализует меня на мгновение, но затем я прихожу в движение. На мне всё ещё надета вчерашняя одежда, но мне плевать. Я останавливаюсь только затем, чтобы схватить ключи, а затем несусь вниз и пугаю Олли, который как раз собирается отпереть паб.

— Чёрт подери, Рэйн, у меня чуть не случился сердечный приступ, — говорит он и поворачивает ключ в замке, а затем приподнимает бровь и говорит: — Что на тебя нашло? Ты выглядишь так, словно только что вернулась из ада.

— К слову об этом.

Он качает головой.

— О чём?

— О том, что я вернулась из ада. Там сейчас... нечто подобное.

Я киваю на дверь.

— Что ты имеешь в виду?

— Там полный беспорядок.

Олли прищуривается.

— Какого рода беспорядок?

Он смотрит на дверь так, словно способен видеть сквозь стены.

— Просто имей в виду, что всё под контролем. И паб ведь не сразу открывается, верно? Да и не так уж много людей приходят сюда сразу же после открытия, так что у меня есть время, чтобы всё прибрать.

— Что прибрать, Рэйн?

— Беспорядок.

— Что... Ладно, просто забудь, чёрт побери.

Он качает головой, и я готовлюсь к худшему, когда он открывает дверь.

Я захожу следом за Олли и напрягаюсь, когда он начинает оглядывать паб.

— Рэйн, — говорит он, даже не удосужившись повернуться и посмотреть на меня. — Что, чёрт возьми, здесь произошло?

— Всё под контролем! — говорю я, хотя не уверена, что это так. — Я хотела всех удивить, украсив паб перед сегодняшним концертом.

Когда Олли, наконец, поворачивается ко мне лицом, он выглядит так, словно его сейчас хватит удар.

— Ты думала, что сможешь просто взять и переделать весь паб за одну ночь?

У меня вырывается нервный смешок.

— Ну, когда ты так говоришь, это звучит нелепо.

Олли выругивается себе под нос.

— Даже не знаю, кто из вас прикончит меня первым, ты или Джек.

— Прости, я просто... переоценила свои силы.

— Да уж, — бормочет Олли.

— Мне очень-очень жаль, — говорю я. — Я не хотела добавлять сегодня ещё больше стресса. Стресса сегодня и так хватает, ведь группа будет играть у нас сегодня впервые. Поверь мне, я знаю. Тебе и без того хватает забот со всей этой готовкой, а тут ещё я кормлю вас завтраками. Прости за каламбур. Я не пытаюсь обратить всё это в шутку...

— Рэйн, — говорит Олли таким строгим голосом, что я захлопываю рот.

Я уверена, что меня сейчас уволят. Я потеряю работу, и после всего этого мне в любом случае придётся вернуться в Бостон, потому что я так и не нашла замену гитаре.

Какое-то время он смотрит на меня, а затем вздыхает.

— Дай мне сделать пару звонков. Посмотрим, сможет ли кто-нибудь прийти сюда и помочь.

— Ох.

Я не в силах сказать что-то ещё, потому что не понимаю, что чувствую. Стыд. Облегчение. Я чувствую себя полнейшим дерьмом. Я опускаю глаза в пол и почти начинаю плакать, как вдруг понимаю, что опять пришла на работу без обуви. Ты просто не думаешь, Рэйн.

— Извини, — выдавливаю я, наконец. — Я не хотела ещё больше всё усложнять.

— Знаю, что не хотела, — говорит он. Вздохнув, он достает свой телефон. — Почему бы тебе не начать прибирать этот долбаный беспорядок, а я пока позову подмогу.

— Хорошо.

Моё эмоциональное состояние меняется с "Вот дерьмо, как же неловко" на "Это моя самая худшая идея, и теперь все будут втайне меня ненавидеть".

Первой приходит Нина. Как только она заходит в дверь, она поворачивается ко мне и говорит:

— Готова признать, ты очень амбициозна.

Затем появляется Рошин, а сразу за ней — Ифа вместе с одним из сыновей. Олли исчезает на кухне, а все остальные начинают носиться по пабу, следуя указаниям Нины. Нина включает свой плейлист, который она назвала "Прибирайся, сучка!", и, несмотря на мой большой косяк, всем как будто даже весело, включая сына Ифы, который не похож на человека, который просыпается раньше полудня по своей воле.

За пятнадцать минут до нашего предполагаемого открытия, Олли выходит из кухни и обводит помещение взглядом. Он подходит к тому месту, где я вот уже пять минут пытаюсь повесить самую большую картину Джека. Мне казалось, что три минуты назад она висела прямо, но Нина убедила меня в том, что это не так. В итоге, когда я решаю, что больше не могу её держать, Нина кричит:

— Вот так! Не двигайся!

И я делаю шаг назад, чтобы случайно её не сдвинуть.

Олли приобнимает Нину рукой за плечи.

— Хорошая работа, котёночек. Сколько вам ещё нужно времени?

Нина осматривает паб и морщится. Рошин украсила большую часть своей половины паба. Ифа и её сын на другом конце помещения вешают гирлянду над входом в игровую комнату, которую мы вообще не трогали и которая сейчас заполнена книгами, потому что нет ничего лучше игровой комнаты, которая также является библиотекой. А в особенности, когда владелец паба такой рьяный библиофил.

— Ещё час или два, — говорит она. — Как минимум.

Олли вздыхает.

— Ладно, тогда нам нужно отложить открытие.

Нина пожимает плечами.

— Хотя бы до того момента, пока мы не закончим с основным залом. Мы можем поработать со смежными помещениями после того, как запустим посетителей.

Олли поворачивается ко мне.

— Почему бы тебе не сделать пост и не сообщить всем, что мы сегодня откроемся позже? — говорит он.

Мне требуется всё моё самообладание, чтобы не разрыдаться от расстройства на глазах у Нины и Олли. Я киваю и сажусь за ближайший стол, радуясь тому, что теперь у меня есть предлог опустить голову.

Я смотрю на телефон, но слёзы застилают мне глаза, поэтому я даже не могу выполнить это простое задание, которое поручил мне Олли. Мне уже всё равно. Я тут же вспоминаю обо всех тех проблемах, которые вызвал мой СДВГ. Потеря клиентов. Долги по счетам. Запасные зарядки для телефонов. Потраченное время на поиск вещей. Ощущение того, что я маленький ребёнок. Что все остальные по-настоящему взрослые, а я только притворяюсь. Расстройство из-за того, что я не в силах выполнять простые, повседневные действия, доступные большинству людей. Такие как стирка или звонки по телефону, или способность вовремя достать еду из морозилки на обед. Это и пропущенные сроки, и как следствие — упущенные возможности. И разорванные отношения. Ведь люди думают, что я ленивая и эгоистичная. Что мне всё побоку. Да я и сама считаю себя ленивой и эгоистичной, хотя я знаю, что мне не всё равно.

Я слышу, как кто-то садится напротив меня.

— Что случилось? — спрашивает Нина.

— Ничего, — говорю я, отказываясь взглянуть на неё.

— Определённо что-то случилось, — говорит Нина. — Ты выглядишь так, словно тебя затравил твой собственный телефон или что-то типа того.

Я вытираю слёзы рукавом худи, после чего поднимаю глаза на Нину.

— Ох, дорогая, — говорит она, увидев моё лицо. — Тебя, и правда, кто-то затравил в Интернете?

Я издаю невольный смешок. Мне не нравится, что я так сильно люблю это место. Так сильно люблю этих нелепых людей. И я ненавижу то, что мои ошибки повлияли на их бизнес и испортили всем день.

— Нет, я...

Я смотрю в потолок и начинаю моргать, чтобы отогнать слёзы. Когда я, наконец, снова обретаю способность говорить, я произношу полушепотом:

— Мне очень-очень жаль. Я не думала... Я хотела помочь.

Я вздыхаю и смотрю на свои руки.

— Я говорила Джеку, что я в полном раздрае. Он меня не послушал.

— Ага, ты в полном раздрае, — говорит Нина.

Её слова удивляют меня, поэтому я поднимаю на неё глаза, и её по обыкновению суровое выражение лица смягчается, а на лице появляется улыбка.

— Так же, как я. И Олливер, если уж на то пошло. Клянусь, этот мужчина никогда не может поставить свою обувь аккуратно. Я хочу сказать, что все пребывают в некотором хаосе. Просто в твоём случае хаос проявляется в буквальном смысле. Но, поверь мне, это даже лучше.

Я начинаю теребить телефон.

— Не знаю.

— Ну, а я знаю. По части создания хаоса в головах — я королева. Знаю, ты удивлена.

Неожиданно на стол запрыгивает Себастьян, и пугает нас обеих. Он смотрит на Нину, затем на меня, после чего перемещается со стола ко мне на колени. Я начинаю почёсывать его между ушами.

Нина глядит на Себастьяна.

— Видишь? Даже кот это знает. И если уж на то пошло, я думаю, что Джеку понравится новое оформление паба, когда он его увидит... но если не понравится... не принимай это на свой счёт, ладно? Дело не в тебе.

Я встречаюсь с ней глазами. На её лице отражается искреннее беспокойство. И там также проглядывает грусть, которую я никогда раньше не видела.

— А теперь, — говорит Нина и хлопает обеими руками по столешнице, чем заставляет нас с Себастьяном подпрыгнуть. — Вернёмся к работе. Нам ещё многое нужно убрать.

Нина уходит, бормоча что-то себе под нос про гирлянду. А я заканчиваю сочинять пост о более позднем открытии паба и думаю про Джека. Я всю ночь представляла, как он будет рад и удивлён, увидев преображение паба. Я даже не думала, что всё может быть иначе, хотя, конечно, это не исключено. Джек сам рассказывал мне о том, что ему плохо даются изменения в пабе.

Но он определённо будет удивлён.

Себастьян мурлычет у меня на коленях, словно пытается меня подбодрить, но это не помогает.

И у меня появляется тревожное чувство, что моя гениальная идея, может обернуться ещё большей катастрофой.

Глава 13

Глава 12

Джек

Когда я, наконец, приезжаю в "Ирландец", я решаю, что каким-то образом ошибся дверью. Паб почти невозможно узнать. Все чёрно-белые фотографии исчезли, а на их месте появились картины — большинство из них — мои, но не все. Фотографии. Вырезки из газет. Атрибутика с логотипами "Гинесса", "Мёрфис" и "Бимиш"¹³. А ещё десятки вещей, которые я пока не идентифицировал.

В течение нескольких недель Рэйн собирала вещи. Каждую субботу она ходила с Ниной по барахолкам. Даже посетители поучаствовали в этом. Они откапывали вещи в своих кладовых или скупали на распродажах. Зайдя внутрь, они сразу же начинали искать Рэйн. И с каждым днём посетителей становилось всё больше, причём многие из них приходили сюда из-за того, что периодически встречали её где-то или по её приглашению.

Так что у меня было полно времени, чтобы подготовиться ко всему этому. Но я не ожидал прийти сюда сегодня вечером и обнаружить совершенно другой паб. Она, наверное, не спала всю ночь, чтобы всё это провернуть. Либо ей помогли. Я не знаю ни единого человека в Кобе, который не согласился бы ей помочь.

Стены заполнены картинами, но всё, что я ощущаю, это отсутствие тех фотографий. Я осматриваю паб в поисках Рэйн, но не вижу её. В пабе полно народу. Здесь не было столько людей со времён папиных похорон.

Какая-то парочка сидит за ближайшим столом. И рядом с их полупустыми тарелками лежит нож.

А вдруг ты возьмёшь его и неожиданно пырнёшь кого-нибудь? Никто даже не успеет тебя остановить.

Я не хочу этого делать. Я этого не сделаю.

Мой пульс ускоряется. Я боролся с навязчивыми мыслями о том, что могу случайно кого-то поранить, в течение нескольких недель, но это впервые, когда у меня появилась мысль о том, что я могу навредить кому-то намеренно.

Я отворачиваюсь от стола, но всё, что я вижу перед глазами, это предметы, которыми я могу кого-нибудь поранить. Стакан с пивом. Бутылка. Стул. Я могу отнести салфетку к камину и поджечь паб. Если предположить, что существует тысяча различных способов убийства человека, то мой мозг, должно быть, знает их все.

Но из всех этих мыслей меня больше всего пугают жестокие способы убийства. Первая жестокая мысль, которая у меня появилась, была о том, что я могу задушить свою кошку. Мне было четырнадцать, и я только начал работать в пабе. Мы использовали квартиру на втором этаже, как склад, но мне нравилось ходить туда в перерывах и читать. Старая рыжая кошка Клио, которая жила в пабе, всё время ходила туда со мной. Однажды я поднял глаза от книги, которую читал, увидел Клио и подумал, что могу убить эту кошку голыми руками.

Я так испугался, что спустился вниз ещё до окончания своего перерыва. Клио как обычно ходила за мной по пабу, но мысли всё приходили и приходили. Я попытался прогнать кошку, но это не сработало. Я пробовал отвлечься, вытирая столы, и начал смотреть на те чёрно-белые фотографии на стене и считать углы. Один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре. И это сработало. Помогло мне забыть. К тому моменту, как я закончил их считать, Клио куда-то убежала. Магия.

После той навязчивой мысли в квартире, я больше не поднимался туда во время перерывов. Вместо этого я покидал паб и шёл гулять. Я почти не садился, потому что мне было проще отвлечься во время движения. Но мои мысли становились только хуже. Мне было четырнадцать, и я был напуган. Я думал, что сошёл с ума. Мой мозг захватила какая-то другая версия меня, версия, которая, как я боялся, и была настоящим Джеком Данном. И он хотел причинять вред другим. Как папа.

И вот эти жестокие мысли снова появились у меня в голове, говоря мне о том, что я не безопасен.

Ты уверен?

Я никогда никому не причинял вреда.

Ты уверен?

Я уверен.

Тогда почему ты думаешь о таких ужасных вещах?

Потому что у меня ОКР. Это всего лишь мысли. Они ненастоящие. Они ничего не значат.

А что если... значат? Что если на самом деле у меня нет никакого ОКР? Что если я психопат? Но настоящие психопаты не переживают о других людях, а у меня подобные переживания происходят на автомате, как дыхание. Настоящие психопаты не переживают о том, что они психопаты. Мне хочется исчезнуть и перечитать ту статью, что я сохранил в закладках на телефоне, в которой говорится об отличиях между психопатией и ОКР, хотя я и так её уже выучил и множество раз пришёл к выводу о том, что я не психопат.

"Классический случай обсессивно-компульсивного расстройства", — сказала Мартина, мой психиатр, когда диагностировала его у меня.

Конечно же, она смогла бы разглядеть во мне психопата, если бы я им был.

Но что если она что-то пропустила?

Не пропустила. Я давно уже её не видел, но она лечила меня несколько лет. Она бы не смогла пропустить нечто подобное.

Но ведь психопаты обворожительные и хорошие манипуляторы, разве нет? Что если ты намеренно говорил только правильные вещи, пытаясь убедить её в том, что у тебя ОКР?

Это не так. Я не психопат. У меня ОКР, и это всего лишь навязчивая мысль.

Но что если нет?

Что если что если что если что если?

Меня охватывает беспокойство. Я не могу здесь оставаться. Я опускаю голову и прохожу за барную стойку.

— Что-то ты долго, — говорит Олли.

Я даже не отвечаю ему. Здесь шумно, и я вымотан. Наверное, я мог бы остаться дома, но я пообещал Рэйн, что буду здесь. И если я не появлюсь, она захочет знать, почему, а я не хочу ей говорить.

В межсезонье нам в лучшем случае удавалось заполнить помещение на четверть. Сейчас же, по крайней мере, половина мест занята людьми. Я знаю большинство из них, но не всех. Группки людей сидят вокруг столов, склонив головы друг к другу, в ожидании музыки.

— Господи, — говорю я.

— Знаю, — говорит Олли. — Твоя девочка постаралась.

— Она не моя девочка, — бормочу я.

— Как скажешь, Джеки.

— Отвали.

Я прохожу на кухню и направляюсь прямо к себе в офис, не решаясь осмотреть кухню, так как могу увидеть какой-нибудь нож.

Закрывшись внутри офиса, я прижимаю пальцы к двери, каждый по четыре раза, с одинаковой силой, и пытаюсь стереть из памяти все эти "что если?", не переставая повторять про себя "хватит, хватит". Мне нужно было сказать Рэйн, что любое действие, связанное с этими фотографиями, далось бы мне в особенности тяжело. Тогда она могла бы меня предупредить, а я бы подготовил себя и придумал, как мне это пережить. Но я не хотел ей мешать. Я не хотел, чтобы она сомневалась насчёт тех изменений, которые запланировала.

Когда я в прошлый раз запаниковал из-за того, что мы собирались убрать эти фотографии, Олли повесил их на место и сказал, что оно того не стоит.

Я осматриваю помещение офиса, но не нахожу ни одной из тех фотографий. Мне надо их найти. Я хочу повесить их на место. Нет, это неправда. На самом деле я хочу избавиться от этих мыслей.

Но они не уходят. Точнее уходят, но не полностью. И ненадолго.

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть. Мне нужно взять себя в руки, потому что если Олли увидит меня в таком состоянии, он вернёт всё на место, и тогда ничего не изменится, а, значит, Рэйн зря проделала всю эту работу.

— Джек? Ты там?

Рэйн. Я бы предпочел, чтобы это был любой другой человек.

Я делаю ещё один глубокий вдох, после чего разворачиваюсь и открываю дверь.

— Тебе не понравилось, — говорит она.

Я барабаню пальцами по косяку. Рэйн уперла руки в бёдра, и у неё сейчас такое лицо, которое не должно мне нравиться, но оно определённо мне нравится.

— Ты когда-нибудь слышала о Сердитом Коте¹⁴? — спрашиваю я.

Она прищуривает глаза.

— Да. А что?

— Ты сейчас похожа на него. Это очень мило.

Она смотрит на меня в ответ, даже не улыбнувшись.

— Это твой паб. Если тебе не понравилось, я всё поменяю. Ты можешь сказать мне правду.

— Дело не в этом, — говорю я. Она приподнимает брови, и я добавляю: — Я... не знаю, что думать об этом.

Она всматривается в моё лицо. Она опять закусила нижнюю губу, и, ради всего святого, почему я опять смотрю на её губы?

— Ты выглядишь так, словно тебе нехорошо, — говорит она, наконец.

— Мне нехорошо, — говорю я.

Не знаю, говорим ли мы об одном и том же? Не знаю, понимает ли она, что всё дело в ОКР? Часть меня надеется, что понимает. А другая часть надеется, что она решила, что у меня болит голова или что-то такое. Что она подумает, если узнает, в чём состоят мои навязчивые мысли? Я говорил о них лишь вскользь. Что если они её напугают? И не подумает ли она, что я действительно способен совершить те вещи, что возникают у меня в голове?

Я отвожу взгляд, не зная, что сказать. Я чувствую себя взвинченным и в то же время подавленным, словно страх насел на мою грудь. И, конечно же, эти мысли. Они всё крутятся, и крутятся, и крутятся у меня в голове.

Через пару мгновений Рэйн говорит:

— Ты бы не хотел выйти отсюда и недолго посидеть со мной за столом? Мне бы не помешала помощь. Нужно придумать идеи для викторины на следующей неделе.

Нет. Думаю, что нет. Это последнее, чего бы мне сейчас хотелось. Но ведь я должен уметь преодолевать дискомфорт, и Рэйн должна это знать. И я благодарен ей за то, что она не делает из этого проблемы. Так гораздо проще.

— Хорошо, — говорю я. — Конечно.

— Отлично.

Когда она начинает идти, я следую за ней. Я стараюсь не смотреть в сторону ножей, пока мы идём по кухне в сторону барной стойки, где Рэйн берёт ручку и пачку стикеров из-за кассы. Мысли всё появляются у меня в голове, но я говорю себе, что это всего лишь мысли. Это неправда. Они ничего не значат.

Рэйн останавливается у небольшого столика, который как будто спрятан в углу основного зала. Я сажусь напротив, а она кладёт стикеры и ручку напротив меня.

— Зачем это? — спрашиваю я.

— Я хочу оригинальный рисунок Джека Данна. Я ведь подумываю сделать татуировку.

— О, серьёзно?

Я беру ручку, кручу её в руке, стараясь не обращать внимания на ОКР, когда оно предлагает мне различные способы поранить себя с её помощью.

— И как ты планируешь это сделать? Зайдёшь в тату-салон, дашь бедному татуировщику стикер и скажешь: "Я хочу вот это"?

— Нет, — говорит она. — Я собираюсь отдать стикер тебе и сказать: "Я хочу вот это".

— Не думаю, — говорю я, хотя уже начал рисовать жука.

Мы замолкаем. Я рисую на стикере, а Рэйн что-то набирает на телефоне, периодически спрашивая мое мнение о темах для викторины. Я поднимаю глаза каждые пару минут и заставляю себя посмотреть на стены и на людей, которые нас окружают. Когда навязчивые мысли приходят ко мне, я с ними не спорю.

"Да, вы правы. Я жестокий убийца", — говорю я им.

Я продолжаю рисовать, чтобы мои пальцы были чем-то заняты, а не стучали по столу. Каждый раз, когда мне хочется мысленно произнести "хватит", я задаю Рэйн какой-нибудь вопрос. Тревога не уменьшается, но где-то через полчаса я привыкаю к ней. Я решаю, что мне нравятся изменения, которые сделала Рэйн. Вообще-то, они мне очень нравятся. Стены заполнены вещами, но это не создаёт хаоса. Они яркие, интересные и совсем не безжизненные.

Когда я заканчиваю рисовать жука, я наклеиваю стикер на стол между нами. Она берёт его и начинает пристально рассматривать.

— Идеально.

Она наклеивает его на стол рядом со своим телефоном, и мы снова замолкаем. Я рисую Себастьяна с его игрушечным батоном на верхнем стикере, после чего перехожу к следующему стикеру и так далее. Когда я бросаю взгляд на Рэйн, я вижу, что она разглядывает жука, которого я для неё нарисовал. Я продолжаю рисовать, но краем глаза поглядываю на Рэйн, которая осматривает паб, а затем снова глядит на рисунок у себя в руках.

— Твои работы по-настоящему красивые, Джек. Они заставляют людей останавливаться и разглядывать их, — говорит она.

Я начинаю смеяться.

— А кто сказал, что они останавливаются, потому что картины красивые? Может быть, их шокирует то, насколько они ужасные?

— Ты ведь так не думаешь.

Она права. Я так не думаю. Мне нравятся мои работы. Иначе я бы не стал набивать их на людей на всю жизнь. Но мне проще притвориться, что мои работы отстойные, чем думать о том, как у меня это отняли.

— Красота субъективна, — говорю я.

— Да. Но это не значит, что её не существует.

— Почему ты не стала врачом? — говорю я. — Я давно хотел спросить, но мне не хочется, чтобы ты решила, что я принижаю твою работу. Путешествовать по миру и играть музыку это действительно классно. Но мне просто интересно...

— Зачем я вообще проучилась половину срока в медицинской школе, если собиралась отчислиться и стать уличным музыкантом?

— Я как раз не хотел, чтобы ты это подумала.

— Расслабься, Джек, — говорит она. — Я знаю, что ты не имел этого в виду.

— Хорошо. Потому что это правда.

Она вздыхает.

— Наверное, я предпочла создавать красоту, а не спасать жизни. Такая вот я эгоистка.

Она улыбается, но в её улыбке проглядывает грусть.

— Ты не такая, — говорю я.

Она начинает жевать нижнюю губу.

— Я... ну, мне, правда, нравилась неотложная психиатрия. Я люблю людей и науку, но я никогда не хотела стать врачом. Если коротко, то я поняла, что хоть я и люблю медицину, но музыку я люблю больше. Может быть, это глупо...

— Это не глупо. Мне это понятно. Я зарабатывал тем, что вводил чернила людям под кожу. А теперь я продаю алкоголь. Представь себе мир без искусства и музыки, — я поднимаю на неё глаза. — Представь Ирландию без алкоголя.

Она смеётся.

— Не ты ли только что рассказывала мне о том, как важна красота? Прислушайся к своим собственным словам, ciaróg.

Она вздыхает.

— Думаю, ты прав.

Я делаю последний штрих, закончив рисунок, над которым я работал.

— К слову о важных вещах. Хочешь увидеть кое-что невероятно бесполезное?

— Конечно.

Я приподнимаю пачку стикеров и начинаю быстро перелистывать их. Лицо Рэйн озаряется, когда изображение Себастьяна оживает. Он поднимает игрушечный батон и плюхается на пол.

— Бесполезно, глупо, но важно, — говорит она. — Это мой любимый вид красоты.

А затем приходят музыканты, и Олли подзывает Рэйн.

— Ты посидишь здесь ещё пару минут? — спрашивает она, когда встаёт из-за стола.

Я киваю.

— Отлично, — говорит она. — Я сейчас вернусь.

Я смотрю за тем, как она пересекает паб и приветствует музыкантов. Я не слышу, что она им говорит, но обе женщины начинают смеяться. Я осматриваюсь. Почти за каждым столом кто-то сидит. Паб выглядит именно так, каким я всегда хотел его видеть — местом, наполненным смехом и радостью.

Но я не могу этим насладиться, потому что навязчивые мысли не оставляют меня в покое, и я слишком устал с ними бороться. Мои пальцы не находят себе места, и я продолжаю занимать себя рисунками на стикерах, но даже это не способно заглушить шум моих мыслей.

Я чувствую, как что-то прижимается к моим ногам, и, опустив глаза, замечаю Себастьяна. Я кладу ручку на стол и приседаю на корточки, чтобы его погладить.

— Привет, Себыч.

Себастьян трётся мордой о мою руку. Мне нравится жить у Нины и Олли, но я скучаю по нему. Обычно он не отходит от меня ни на работе, ни дома.

— Как поживаешь, дружище? — спрашиваю я и начинаю чесать его между ушами.

Что мне больше всего нравится в Себастьяне — так это то, что он всегда знает, когда я расстроен. И он может утешить меня, не выказывая беспокойства, не пытаясь помочь и не осуждая меня. Он не спрашивает меня, что я такого сделал, чтобы вызвать это состояние, как мама или Олли. Он просто даёт мне понять, что понимает, с чем я имею дело. Он просто... находится рядом. И это именно то, чего я хочу. Очень сложно бороться с ОКР в одиночку. Но поскольку меня волнует, что чувствуют другие по поводу моего ОКР, мне приходится держать всё это в себе, даже когда мне по-настоящему хочется поговорить об этом с близкими.

— Эй, Кёриг! Привет, пушистик.

Я поднимаю глаза на Рэйн, которая стоит у стола. Она всматривается в моё лицо.

— Ты не против провести прогулочное совещание?

Я бросаю взгляд на противоположный конец паба, где настраиваются музыканты.

— Ты пропустишь начало концерта.

Она пожимает плечами.

— Послушаю в следующий раз. Я провела тут целый день, так что мне не помешает свежий воздух. Это ненадолго. Мы можем прогуляться вокруг квартала или что-то типа того.

— Ну, ладно.

Я в последний раз чешу Себастьяна, после чего засовываю ручку и стикеры в карман, радуясь тому, что у меня появился повод уйти отсюда.

— Идём.

Как только музыканты начинают играть, мы выходим на улицу.

— Ты уверена, что не хочешь остаться? — спрашиваю я.

— Уверена.

Мы с Рэйн начинаем идти вдоль квартала. Она заснула руки в карманы своего пальто, и, Слава Богу, потому что мы идём так близко друг к другу, что наши плечи постоянно стукаются друг о друга, и если бы её руки были свободны, я бы вероятно, не думая, взял бы их в свои.

Когда мы заворачиваем за угол, Рэйн останавливается посреди тротуара. Я замедляю шаг, останавливаюсь и следую за её взглядом, который устремлён на собор Святого Колмана. Он сияет, возвышаясь над городом — огромный столп света, который разрезает монотонное тёмное небо.

— Разве это не прекрасно? — говорит она.

Я смотрю на неё.

— Красиво.

И когда Рэйн поворачивается ко мне и поднимает на меня глаза, я точно знаю, что никогда не видел, чтобы кто-то выглядел настолько прекрасно в свете уличных фонарей. Какая нелепая мысль. Уж я-то знаю. Я эксперт по части нелепых мыслей.

Было бы так легко поцеловать её сейчас. И я думаю, что она ответила бы на мой поцелуй. Я позорно нарушил своё обещание не флиртовать с ней. Чем больше времени я с ней провожу, тем больше времени мне хочется с ней проводить.

Я хочу поцеловать её. Я, правда, мать его, очень этого хочу.

И я почти это делаю.

Но затем мне в голову приходят мысли.

Что если она выпила?

Я провёл с ней весь вечер, и за это время она ничего не пила.

Но она могла выпить раньше. Она могла сделать это, когда ходила поговорить с музыкантами.

Она не пьяна.

Что если ты поцелуешь её и потеряешь контроль? Что если она захочет, чтобы ты прекратил? Ты, правда, думаешь, что способен себя контролировать?

Да. Конечно. Я же не животное.

Ты уверен?

Уверен.

Если ты так уверен, почему тогда сомневаешься? Почему сейчас об этом думаешь?

— Джек? — говорит Рэйн.

— Хм-м.

Она вглядывается в моё лицо.

— Ты в порядке?

Я сглатываю.

— Всё супер.

— Ты уверен?

Я никогда ни в чём не уверен.

— Я уверен, — говорю я.

Выражение её лица говорит мне о том, что она мне не верит, но вместо того, чтобы давить на меня, чего я очень боюсь, она просто берёт меня за руку и начинает идти, увлекая меня за собой. Как только я её догоняю, она переплетает свои пальцы с моими и говорит:

— Я рассказывала тебе о том, как упала в фонтан на "Трафальгарской площади"?

— Что?

— О, Боже.

Она начинает смеяться, и я притягиваю её поближе к себе, чтобы она случайно не сошла с тротуара на дорогу.

— Мне было так стыдно, Джек. Это настолько унизительно.

Я продолжаю держать её руку в своей.

— Начни сначала.

Рэйн начинает рассказывать, и мы начинаем идти обратно в сторону паба. Мы как будто не замечаем, что держимся за руки. Всё в её истории кажется большим и громким. Её голос. То, как она размахивает свободной рукой. Она говорит так оживлённо, а история такая запутанная, что мне приходится сосредоточить на ней всё своё внимание, чтобы ничего не пропустить.

Она отпускает мою руку только тогда, когда мы доходим до паба. Она поворачивается ко мне и буквально подпрыгивает, заканчивая свою историю. После этого на мгновение наступает тишина. Кто-то открывает дверь, и музыка из паба доносится нас.

— Тебе не обязательно оставаться, — говорит она.

Я перевожу взгляд с неё на паб. Я ненавижу то, что хочу зайти вместе с ней в паб, но не могу. Я ненавижу то, что моя собственная голова не даёт мне получить всё то, чего я хочу.

— Я бы хотел ненадолго остаться, просто...

— Сегодня не самый лучший день для твоей головы.

Я начинаю смеяться.

— Не самый лучший день для моей головы. Мне это нравится. И... да, у меня сегодня именно такой день.

— Может быть, это и к лучшему. Если бы мы проводили слишком много времени вместе, я бы тебе наскучила.

— Я очень в этом сомневаюсь, ciaróg.

Мы желаем друг другу спокойной ночи, и после того, как Рэйн исчезает внутри паба, я остаюсь стоять на тротуаре. Мне хочется сказать: "Пошло оно всё!", — и войти внутрь. Я хочу сказать ей, что передумал. Насчёт сегодня. Насчёт того, что я всегда веду себя исключительно профессионально.

Дверь открывается, и какой-то человек выходит наружу. Музыка снова окутывает меня. Всё, чего я хочу, это находится сейчас внутри своего паба. Я замечаю чьи-то рыжие волосы и понимаю, что это она. Дверь начинает закрываться, скрывая её из виду. И перед тем, как она совсем успеет закрыться, я хватаюсь за неё, снова распахиваю и проскальзываю внутрь.

Я пробираюсь сквозь толпу, и навязчивые мысли снова появляются у меня в голове. Я не препятствую им и пытаюсь сделать то, что, как я знаю, сработает. Я справлюсь. Я делал это раньше. Когда я дохожу до Рэйн, я наклоняюсь к ней, чтобы она могла меня слышать:

— Отличная работа.

Она поворачивается ко мне, задев моё лицо своими волосами.

— Ты остался!

Она чуть ли не начинает танцевать на месте с той самой улыбкой на лице, о которой я буду думать сегодня весь вечер. Она встаёт на цыпочки и припадает губами к моему уху.

— С тобой всё будет в порядке?

Я не уверен, но хочу попытаться. Хотя тревога уже обострила все мои чувства.

— Думаю, да.

Она одаривает меня ласковой улыбкой, после чего снова поворачивается лицом к музыкантам и, подойдя ко мне поближе, переплетает свои пальцы с моими.

Я смотрю на неё, но она сосредоточена на музыке. Её рука, лежащая в моей руке, не прогоняет мои мысли и не заставляет меня почувствовать себя лучше. Но благодаря ей, мне есть, за что ухватиться в тот самый момент, когда я не знаю — утону ли я или выплыву. Она служит мне напоминанием о том, ради чего я терплю эти мучения.

Я не в порядке. Я был не в состоянии признаться в этом, даже самому себе.

Я не в порядке.

Но я сделаю так, чтобы мне стало лучше.

Глава 14

Глава 13

Рэйн

Джеку удаётся выдержать большую часть выступления группы, после чего он исчезает. Как только паб закрывается и все расходятся, я сажусь за барную стойку и смотрю в телефон, размышляя о том, стоит ли мне ему написать.

— Ведь стоит же? — говорю я пустой барной стойке, и, едва закончив предложение, набираю сообщение и отправляю ему.

РЭЙН:

Ты в порядке?

— Я в порядке.

При звуке голоса Джека, я почти роняю телефон. Подняв глаза, я обнаруживаю его в дверях кухни.

— Я думала, что ты пошёл домой, — говорю я.

— Не-е.

Он встаёт за барную стойку прямо напротив того места, где сижу я. Когда он ставит локти на столешницу, я опускаю глаза на его руки и вспоминаю о том, каково это было — держать его руку в своей. Он, должно быть, подумал о том же самом, потому что наклоняется ближе, а затем его рука проходится по моей и задерживается там.

— Ты, правда, в порядке? — спрашиваю я.

— Я, правда, в порядке, — говорит он. — Как прошла оставшаяся часть концерта? Судя по тому, что я слышал, пока прятался в офисе, это успех.

Я пытаюсь вспомнить всё, что он пропустил, но не думаю, что кто-то из нас двоих, по-настоящему сосредоточен на разговоре. По крайней мере, не я. Потому что, когда он незаметно переплетает свои пальцы с моими, единственное, о чём я могу думать, это о том, что я не хочу, чтобы он уходил.

— Знаешь, Себастьян скучает по тебе, — говорю я, когда Джек смотрит на дверь, хотя большую часть вечера Себастьян провёл рядом с Джеком, а сейчас свернулся на барном стуле рядом со мной.

Джек смотрит на кота.

— Разве?

Я не должна этого делать. Уже поздно.

— Тебе стоит навестить его в квартире. Если ты, конечно, хочешь, — говорю я.

Джек смотрит на дверь, затем на меня, а потом снова на Себастьяна.

— Он, наверное, задаётся вопросом, почему я больше туда не прихожу.

Не знаю, на самом ли деле он в это верит, но пусть будет так.

— О, определённо.

— Значит, у меня нет выбора, верно?

Мы берём наши пальто, и Себастьян следует за нами, когда мы выходим на улицу. Меня охватывает нервозность, когда Джек запирает паб, после чего я отпираю дверь рядом с пабом, которая ведёт в квартиру.

— Мне нравится твоя квартира, — говорит Джек, следуя за мной в квартиру. — Очень стильная.

— У предыдущего владельца был прекрасный вкус, — говорю я, одаривая его улыбкой и стягивая ботинки.

Я осматриваю квартиру и съёживаюсь. У меня тут полный бардак. Мой новый MIDI-контроллер и ноутбук стоят на кофейном столике. Рядом с диваном лежит пара носков. По какой-то причине моя расчёска и упаковка с резинками для волос оказались на одном из книжных шкафов. А мой ножной тамбурин и стакан, наполовину заполненный водой, находятся на столике рядом с диваном. Полностью оглядев квартиру, я вдруг понимаю, что наполовину пустые стаканы с водой находятся повсюду. Джек заходил сюда пару раз, и в квартире никогда не было идеально чисто, но всё было не настолько плохо. Боже, наверное, я совсем отчаялась. Иначе я бы ни за что не привела его сюда, когда квартира находится в таком состоянии.

— Прости за... всё это, — говорю я, обведя рукой комнату.

Заметив недоумение на лице Джека, я добавляю:

— За беспорядок.

Просто супер. Теперь я обратила его внимание на беспорядок.

Джек пожимает плечами.

— Выглядит так, словно здесь кто-то живёт, — говорит он.

Я беру стопку книг с дивана и возвращаю их на полки, после чего поднимаю Себастьяна, бросаю на него взгляд, который, как я надеюсь, должен сказать ему: "Подыграй мне", и отдаю его Джеку.

Джек берёт у меня кота и чешет его между ушами.

— Ну, Принцесса Уродина, — говорит он. — Ты хорошо заботишься о Рэйн?

— Я думала, что это я о нём забочусь.

Джек смотрит на меня, после чего снова переводит внимание на кота.

— Стоит ли нам её переубедить, или пусть продолжает так думать?

Я закатываю глаза, сажусь на диван и засовываю под себя ноги. Джек подходит ко мне, всё ещё держа Себастьяна на руках, и садится на противоположный конец дивана.

— Думаю, Рэйн соврала, когда сказала, что ты скучал по мне, Себыч, но это ничего.

— Он, правда, по тебе скучает! — говорю я. — Ты только посмотри на него! Он так рад, что ты пришёл домой.

Но Себастьян самый худший сообщник, который у меня когда-либо был, потому что он спрыгивает с колен Джека и сворачивается рядом со мной

Джек смотрит на меня, приподняв брови.

— Из тебя ужасный актёр, — говорю я Себастьяну.

Джек кладёт руку на спинку дивана.

— Тебе не обязательно выдумывать причины, чтобы провести со мной время. Достаточно просто попросить.

Я начинаю гладить Себастьяна.

— Ладно. Ты бы хотел провести со мной время, Джек Данн?

Он достаёт из кармана телефон.

— Дай уточню, есть ли у меня для тебя свободное время в расписании.

— Ой, заткнись.

Я хватаю диванную подушку и кидаю её в Джека, который ловит её. Себастьян приподнимает голову, чтобы посмотреть, что происходит, после чего закрывает глаза, словно мы самые неинтересные люди, которых он когда-либо встречал.

Джек крутит подушку у себя в руках и широко мне улыбается.

— Конечно, я проведу с тобой время. И что мы будем делать?

Я хватаю другую подушку и прижимаю её к груди.

— Чем бы тебе хотелось заняться?

Он хмыкает себе под нос, а затем говорит:

— Мы можем построить домик для кота из футболки.

Я фыркаю.

— Плавали, знаем. Я только испортила футболку.

— Можем поискать носки, которые ты потеряла.

— Невозможно. Они разбросаны по всей Европе.

Джек вздыхает.

— Это всё, что мне удалось придумать.

Боже, что мне такого сделать, чтобы ему намекнуть? Сказать напрямую? Не говори. Не говори. Тебе нельзя этого говорить.

— Мы могли бы просто начать целоваться на диване, — говорю я.

И как только эти слова вылетают у меня изо рта, моё сердцебиение ускоряется.

— Конечно же, в шутку. Если только тебе нравятся такие шутки.

Хватит болтать хватит болтать хватит болтать.

Джек перестаёт крутить подушку и смотрит на меня.

— Или мы можем... этого не делать, — говорю я.

Зачем я это сказала? Зачем? Я знала, что мне не следовало этого делать, но всё равно сказала. Вот спасибо тебе, фронтальная кора.

Себастьян встает на лапы и потягивается, после чего плюхается рядом с Джеком.

— Ты в курсе, что ты сейчас испытываешь границы моего самообладания, — говорит Джек.

Я ещё крепче прижимаю к себе подушку.

— Я или кот?

Джек смотрит на меня.

— Конечно, ты. Себастьян слишком ленив для этого. Самое ужасное, что он может сделать, это заставить меня потратиться на кошачьи игрушки.

Я вздыхаю.

— Мы можем уже перестать притворяться, что не нравимся друг другу?

— Я не притворяюсь, — говорит он.

— Значит, я действительно тебе не нравлюсь.

Он взъерошивает рукой волосы.

— Дело не в этом. Просто я пытался... игнорировать... что ты мне нравишься. И, похоже, у меня это дерьмово получается.

— Давай проясним, то есть я тебе нравлюсь?

Джек начинает смеяться.

— Очень. А я тебе... тоже интересен?

— Верно. Итак, мы определились, что нравимся друг другу.

Он кивает.

— Думаю, да.

— Отлично.

— Супер.

— Итак...

— Просто... Я знаю, мы договорились, что я не твой босс, но ведь, по сути, я им являюсь?

Ах да, как я могла забыть, что Джек мой коллега, который ведет себя исключительно профессионально.

— Ладно, ты владелец паба.

— Именно, поэтому...

Я приподнимаю руку.

— Но я всё же думаю, что ты можешь немного расслабиться.

Не похоже, чтобы я его убедила.

— Я не собираюсь строить у вас карьеру, — продолжаю я. — Никто больше не конкурирует со мной за это место. Все вокруг пытаются нас свести. Ифа, Нина, Рошин. Никто не будет против, если мы немного... повеселимся.

— Повеселимся, — говорит Джек.

Он отворачивается и гладит Себастьяна, но ничего не говорит. Тишина растягивается, но через какое-то мгновение я уже больше не могу её выносить.

— Джек.

Он поднимает голову и улыбается. Как бы мне хотелось считать его эмоции, но я не могу. Он выглядит растерянным, словно не знает, что он обо всём этом думает и чувствует.

— Я бы очень хотел повеселиться с тобой, Рэйн, — говорит он. — Что бы это ни подразумевало. Игру в войнушку с лазерными пистолетами. Фигурное катание.

Я закатываю глаза.

— Ты знаешь, какого рода веселье я имела в виду.

Джек откашливается.

— Просто проверял.

Он похлопывает Себастьяна и встаёт на ноги. Я задерживаю дыхание, когда он подходит ближе и садится на диван рядом со мной.

— Этого мне бы тоже хотелось. Определенно. Но...

Он легонько тянет за локон моих волос. Его рука находится так близко, что я чувствую её тепло на своей щеке. Я всматриваюсь в его лицо, но он не смотрит мне в глаза. Он уставился на мои волосы между своими пальцами. Он выглядит так, словно ему больно их трогать. Я не понимаю. Это касание. Этот взгляд. Почему он не может поддаться влечению, если мы оба этого хотим?

— Я рассказал тебе не всё про своё ОКР, — говорит он.

— Джек... Что бы это ни было, всё будет хорошо.

Он качает головой.

— Ты не знаешь, что я собираюсь сказать.

— Так скажи мне, и я тебе докажу.

— Я хочу, чтобы ты думала обо мне только хорошее.

Он поднимает на меня глаза.

— Пожалуйста, думай обо мне только хорошее.

Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь понять, что его так напугало. Когда дело касается ОКР, вариантов может быть масса. Всё что угодно может превратиться в навязчивую идею. Но иррациональные мысли это всего лишь мысли. Я это знаю. Но я также знаю, как сложно в это поверить, когда тебя одолевают эти мысли. Особенно, когда не все твои близкие относятся к этому с пониманием.

— Конечно, — говорю я.

Какое-то время Джек совсем не двигается, а затем он отпускает мои волосы. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит тихо, словно он не уверен в том, что хочет об этом рассказывать:

— Моё ОКР... Это не только мысли о том, что с людьми может случиться что-то плохое. Они занимают довольно большую часть, но также... У меня бывают мысли о том, что я причиняю вред людям. Я представляю, как делаю самые ужасные вещи. Страшные, жестокие вещи. Стоит мне увидеть нож, ножницы или войти в помещение, заполненное людьми, и моя самая первая мысль...

Он качает головой, словно не в силах закончить предложение.

— Я знаю, что не причиню никому вреда. Я бы никогда не сделал тебе больно... но... что если я ошибаюсь? Что если этот жестокий человек и есть я, а я только притворяюсь кем-то другим?

Он поднимает на меня умоляющий взгляд.

— Ты же не думаешь, что я способен причинить кому-нибудь вред?

Сказав это, он крепко зажмуривается.

— Нет, не отвечай. Я не должен задавать такие вопросы, чтобы убедить себя.

Ох, Джек. Я знала, что он переживает о том, что с людьми может случиться что-то плохое, но это... Я хочу сказать ему, что всё будет хорошо. Я хочу сказать ему, что нет, я не думаю, что он может причинить кому-то вред.

— Я не знала.

— Прости, что не сказал тебе раньше. Так плохо было не всегда. Я долгое время был в ремиссии, но...

Он отворачивается от меня и проводит рукой по лицу.

— Я никому об этом не рассказывал. Я не хотел признаваться в этом даже самому себе. Всё началось с малого, но... я думаю, что у меня случился небольшой... откат.

Небольшой откат. Это так похоже на Джека — преуменьшать свои собственные проблемы.

— Сейчас мне стало ещё сложнее справляться с этими мыслями, — говорит он. — И если я нахожусь с кем-то, даже если мы непринуждённо общаемся, они приходят. Мне следовало сказать тебе раньше, но я не хотел тебя напугать. Я не хотел, чтобы ты смотрела на меня и задавалась вопросом: думаю ли я о тех ужасных вещах. Ты мне так сильно понравилась, и всё произошло так быстро, а я был... напуган тем, что со мной происходило, и тем, что ты подумаешь. В общем, я хочу сказать, что я не могу обещать, что со мной будет очень весело. Так что это, наверное, плохая идея. Хотя ты и так уже, скорее всего, во мне не заинтересована.

Он издаёт смешок, но в нём нет ни намёка на юмор.

— Кому захочется быть с человеком, у которого возникают подобные мысли? Даже для несерьёзных отношений.

— Твои мысли... никого не касаются, — говорю я. — Ты никому не обязан про них рассказывать. Ты и твои мысли — не одно и то же. Если ты не хочешь быть с кем-то в данный момент, потому что тебе и так хватает проблем, это одно. Но если всё дело в том, что ты считаешь себя недостойным быть с кем-то... Джек, ты не обязан быть идеальным. Тебе не обязательно быть в ремиссии и всё контролировать. Ты заслуживаешь счастья. Не потом, а прямо сейчас. Ты заслуживаешь столько счастья, сколько сможешь получить. И если уж на то пошло, я думаю, что множество людей хотели бы быть с тобой именно сейчас, когда ты такой, какой есть. Включая меня.

Когда Джек встречается со мной взглядом, мне начинает казаться, будто мы играем партию в шахматы, только я не знаю, чей сейчас ход. Существует тысяча разных вариантов. Я могу наклониться и поцеловать его. Или притянуть его к себе и поцеловать. Или уронить его на диван и поцеловать. Я могу....

Раздаётся звонок в дверь, и Джек отводит взгляд.

— Ты кого-то ждёшь?

— Нет.

Я не представляю, кто может звонить в мою дверь, но кто бы это ни был, он меня уже раздражает.

— Может быть, они уйдут, если мы проигнорируем звонок?

Джек выглядит так, словно раздумывает о моём предложении, но затем звонок раздаётся снова.

— Уже поздно, — говорит он. — Надо хотя бы узнать, кто это. Оставайся здесь, хорошо?

Я иду за Джеком к двери, и смотрю за тем, как он спускается по ступенькам.

— Сейчас! — кричит он, когда снова раздаётся звонок.

Он тянется к двери, но выглянув в окно, поворачивается ко мне и говорит:

— Там какая-то женщина с чемоданом.

— Что?

Он пожимает плечами.

— Я её не знаю. Может быть, она ошиблась дверью?

Я почти спускаюсь с лестницы, когда Джек открывает дверь, но его тело заслоняет того, кто там стоит.

— Привет? — говорит он.

— И тебе привет, — отвечает женщина.

Услышав её голос, я сразу же понимаю, кто это. Выглянув из-за спины Джека, я начинаю думать, что вся эта ночь — просто сон. Потому что эти аккуратно уложенные каштановые волосы и этот шарф... они не отсюда.

— Что ты здесь делаешь? — говорю я.

— Приехала к тебе в гости, конечно! Надеюсь, я не помешала.

— Прости, — говорит Джек. — Но кто ты такая?

Она одаривает Джека таким взглядом, что мне хочется повесить на его запястье бирку со своим именем.

— Ты не хочешь представить меня своему другу, Рэйн?

— Это мой... — я вдруг осознаю, что даже не знаю, кем он мне приходится. — Джек.

Она смеется, а я надеюсь, что этот неловкий момент скоро закончится.

— Джек, познакомься с Кларой. Моей сестрой.

Глава 15

Глава 14

— Можно, я это возьму, — говорит Джек, и начинает тащить невероятно огромный чемодан Клары вверх по лестнице прежде, чем она успевает запротестовать.

Клара следит за ним взглядом и одаривает меня лукавой улыбкой.

— Это Джек? Джек, о котором ты мне рассказывала? Парень, в квартире которого ты живёшь, и по совместительству твой босс? Котовый папочка?

— Мм-хмм.

— Ого, я представила совсем не это, когда ты произнесла слова "котовый папочка". Не удивительно, что ты не захотела уезжать.

Я толкаю её локтем в бок.

— Хватит пялиться на моего босса!

Я хватаю её за руку и тащу за собой вверх по ступенькам.

Клара вздыхает.

— Если ты настаиваешь.

Когда мы доходим до самой верхней ступеньки, Клара бросается на меня и заключает в крепкие объятия.

— Я скучала по тебе, Рэйни, — говорит она так, словно вот-вот расплачется.

Клара никогда не плачет. Я уже много лет не видела её плачущей.

Я обнимаю её в ответ, но сжимаю не слишком сильно. Я боюсь её сломать, потому что сейчас она выглядит очень хрупкой.

— Я тоже по тебе скучала.

Я не понимаю, что происходит. Спонтанные визиты это так не похоже на Клару. Прогуливание занятий это так не похоже на Клару. Демонстрация слабости это так не похоже на Клару. По крайней мере, долгое время это было именно так. Я не понимаю, что это за человек, но кем бы она ни была, я за неё переживаю.

Я стою так, пока Клара не отстраняется. Она вытирает глаза тыльной частью ладоней, а я бросаю взгляд на Джека, который нерешительно смотрит на меня из дверного проёма.

— Идём.

Я обхватываю Клару рукой за плечи и завожу её в квартиру.

— Ты только приехала? — спрашиваю я. — Ты должно быть голодна или устала.

Она машет рукой.

— Всё вместе. Я всё вместе взятое.

Она смотрит на Джека.

— Спасибо за помощь, котовый папочка, — говорит она и плюхается на жёлтый диван.

Моя сестра никогда не плюхается на диван. Но, тем не менее, она это сделала, а теперь ещё легла на бок, свернувшись калачиком, и положила диванную подушку себе под голову. Я никогда не видела её такой расслабленной в присутствии незнакомцев.

Я уставилась на неё и не знаю, что делать. Я привыкла быть в полном раздрае. А Клара обычно ведёт со мной воспитательные беседы и учит меня мотивационным мантрам. Я не читала ни одной книги Брене Браун¹⁵, да и зачем? Ведь мне было достаточно провести с Кларой недельку, чтобы узнать о последних тенденциях в сфере психологической самопомощи.

Я не знаю, что сказать, потому что не в курсе, что случилось. А что-то определённо случилось, потому что Клара не должна быть здесь. Она должна быть на учёбе

Еда. Вот чем мне следует озаботиться в первую очередь.

— Сейчас вернусь.

Я жестом прошу Джека пройти со мной на кухню.

— Я не знаю, что происходит, — говорю я полушёпотом, лихорадочно открывая и закрывая шкафчики в надежде найти что-нибудь поесть.

Я как будто ни дня здесь не жила. Тарелки. Миски. Я даже открываю микроволновку и обнаруживаю миску с супом, который разогревала вчера, и о котором забыла. Я притворяюсь, что не заметила его и закрываю дверцу.

— Ты в порядке? — спрашивает Джек.

— Без понятия.

Я открываю холодильник и заглядываю внутрь, но забываю, что собиралась поискать там еду.

Джек проходит по кухне в сторону другого шкафчика и кидает мне банку чипсов "Принглз".

— Она точно сама не своя. Я пригласила её в гости, но она не говорила, что приедет. Она должна быть на учёбе. У неё каникулы только в конце марта.

— Я могу что-нибудь сделать?

Я качаю головой.

— Не думаю.

Джек кивает.

— Тогда я оставлю вас вдвоём. Не приходи завтра на работу, хорошо? Проведи с ней немного времени.

— Ты уверен?

Он кивает.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста, ciaróg.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Клара лежит всё на том же месте, а Себастьян свернулся рядом с ней. Мы с Джеком обмениваемся взглядами, приподняв брови, и я чувствую укол ревности, так как моя сестра, по всей видимости, нравится Себастьяну не меньше меня.

— Тогда я пошёл, — говорит Джек. — Было приятно с тобой познакомиться, Клара. Надеюсь, я тебя ещё увижу.

— Ты совершенно точно ещё увидишь меня.

Джек смеётся, и я чувствую, как меня снова охватывает ревность, а он тем временем уже направляется к двери.

Как только Джек уходит, в квартире наступает тишина. Клара не смотрит на меня и гладит Себастьяна, пока мы едим "Принглз".

— Клара, я рада тебя видеть, но... почему ты здесь?

— У меня творческий отпуск, — говорит она.

— Но... его не бывает у студентов-медиков.

Она вздыхает.

— Ладно. Я бросила школу.

— Ты...

Я смотрю на неё, но её слова не имеют смысла. Клара никогда не бросает начатое.

— Нет, не бросила.

Клара переворачивается на спину и смотрит в потолок. Она скрещивает ноги, и в этот момент моя сестра кажется мне одним сплошным противоречием. Она полна сарказма, но при этом есть что-то уязвимое в том, как она лежит на диване, смотря в потолок и положив ноги мне на колени.

— Я собираюсь отчислиться из медицинской школы. Мне только нужно об этом объявить.

— Мама и папа знают, что ты здесь?

Она начинает смеяться.

— Нет! Конечно, нет!

— Почему ты собираешься отчислиться?

Она пожимает плечами.

— Я не хочу быть врачом.

Она врёт. Клара не похожа на меня. Она пошла в медицинскую школу не потому, что этого хотели наши родители. Она всегда любила медицину. Клара любит кровь и кишки не меньше, чем фильмы с Одри Хепберн и чистящие средства. В то время как большинство начинающих хирургов хотят специализироваться в пластической хирургии или нейрохирургии, Клара всегда знала, что хочет попробовать всё и планировала стать хирургом общей практики.

Но если Клара не хочет мне рассказывать, я не собираюсь на неё давить. По крайней мере, не сегодня. Я оставляю этот разговор на потом с пометкой: "Разговор, который состоится, когда Клара привыкнет к смене часовых поясов".

— Ты надолго приехала? — спрашиваю я.

— Сколько ты планировала здесь пробыть?

Я почти отвечаю "До тех пор, пока не куплю новое оборудование", но затем вспоминаю, что не рассказала ей обо всём, что произошло.

— Плюс-минус четыре недели.

— Именно столько я здесь и пробуду, — говорит Клара.

— И что ты будешь делать потом?

— Куда ты потом поедешь?

— Я... не знаю. Я думала поехать в Голуэй, но это пока не точно.

— Значит, Голуэй. Куда бы ты ни поехала, я поеду с тобой.

Ладно... теперь я ещё более озадачена.

— И что ты будешь делать? Я недостаточно зарабатываю, чтобы прокормить нас обеих.

Клара щурится, глядя в потолок, словно она даже не задумывалась об этом. Ещё одно доказательство моей теории о том, что это не Клара, а самозванка. Планы Клары точны до неприличия. Она перепроверяет всё по миллиарду раз. И старается продумать каждую деталь.

— Я буду петь вместе с тобой, — говорит она.

Я разражаюсь смехом, а затем закрываю рот рукой, когда она сердито смотрит на меня.

— Прости, просто... Клара, ты ужасная певица.

Она вздыхает.

— Ах, да. Забыла.

Голос Клары невозможно забыть. В плохом смысле этого слова.

— Чем там занимается женщина по имени Криста, которую ты встретила в Дублине? Жонглирует?

— Крутит обручи.

Клара щёлкает пальцами.

— Точно. За то время, пока мы будем здесь, я научусь крутить обручи. Буду крутить их по восемь часов каждый день. И к тому моменту, когда нам пора будет уезжать, я буду делать это как профессионал. Как думаешь, я успею научиться к этому времени?

— Нет.

— Знаю! Я буду одной из тех живых статуй. Раскрашу себя в золотой цвет и просто буду стоять. Ты не можешь сказать мне, что я не справлюсь.

Могу, но не буду. Клара слишком активная, чтобы быть живой статуей. У неё всегда есть, над чем работать, или запланирована какая-нибудь встреча. Моя сестра — высокопроизводительная машина. Она даже отдыхает с пользой: делает коллажи, занимается йогой, вяжет крючком.

Но при этом... она сейчас здесь, ест "Принглз" прямо из банки на диване Джека.

— Мы можем назваться "Бродячие Харты", — говорит она. — Понимаешь, о чём я? Ты будешь играть музыку, а я буду стоять рядом в каком-нибудь интересном наряде. Людям нравятся дуэты. Тиа и Тамера. Мэри-Кейт и Эшли. Бейонсе и Соланж. Рэйн и Клара. Звучит классно, не так ли?

Разве? Я не очень в этом уверена. Всё, что мне сейчас понятно, так это то, что моя сестра переживает непростой период, а я даже не знаю, что происходит и что делать.

— Звучит чудесно, — говорю я в надежде на то, что она придёт в себя, когда проснётся завтра утром, и я узнаю, в чём дело.

Проходит совсем немного времени, и Клара засыпает на диване. Я осторожно бужу её, и она улыбается мне своей неидеальной улыбкой, которую я так люблю. Мы переодеваемся в пижамы и идём в кровать. Я поворачиваюсь к ней лицом, говорю её, что я её люблю, и несмотря ни на что, всё будет хорошо, но её глаза уже закрыты.

Я вздыхаю и отворачиваюсь. Мой телефон загорается на прикроватном столике. Я хватаю его и обнаруживаю сообщение от Джека.

ДЖЕК:

У вас там всё в порядке?

Я смотрю на спящую сестру. Она засунула руки под подушку, и её рот слегка приоткрыт. Прядь тёмных волос упала ей на лицо, и слегка колышется, когда она выдыхает.

РЭЙН:

Клара сказала, что отчислилась из медицинской школы и хочет стать живой статуей, поэтому... наверное, нет. Она сейчас спит. Надеюсь, вытянуть из неё больше информации утром.

ДЖЕК:

Могу я тебе позвонить?

Я бросаю взгляд на Клару, после чего тихонько выхожу их комнаты. Себастьян, который спал между нами, следует за мной на кухню, где сейчас горит только лампочка над плитой. Я набираю Джека, и он отвечает после первого же гудка.

— Я сам хотел тебе позвонить, — говорит он.

— А это имеет значение?

— Я никогда не звонил тебе, чтобы просто поговорить.

Просто поговорить. Неужели он действительно хотел просто со мной поговорить? Улыбаясь сама себе, я заканчиваю звонок и сижу на полу кухни, помахивая перед Себастьяном одной из его игрушек, ожидая звонка Джека.

Проходит тридцать секунд. Затем минута. И как только я уже собираюсь снова ему позвонить, мой телефон издаёт сигнал.

— Алло? — говорю я.

— Ты меня сбросила?

— Ты же сказал, что хотел сам мне позвонить. Я не хотела тебя обделять.

— Я не знал, что ты отключишься. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что я разговариваю сам с собой.

Уже почти час ночи. Я должна быть вымотана, так как прошлую ночь едва ли спала, но в последние несколько часов произошло столько всего, что мой мозг продолжает гудеть. Когда происходит что-то большое, волнительное или удивительное, мой мозг словно говорит: "Сон? Никогда об этом не слышал".

В детстве, когда я была слишком возбуждена и не могла уснуть, моя мама рассказывала мне истории. Они всегда начинались одинаково: в моей комнате появляется гигантский пузырь, который поглощает меня и потихоньку уносит в красивые места, расположенные в разных частях нашей планеты.

Голос Джека у меня в ухе напоминает именно об этих моментах. Я словно в пузыре, где ничто и никто не может меня побеспокоить. Я могу растянуться на полу кухни, и никто не подумает, что я странная, потому что лежу на полу, а не сижу на стуле. Сейчас так поздно, что мне можно не думать ни о чём, кроме того, о чём хочет поговорить со мной Джек.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, прижав телефон поближе к уху.

— И о чём ты разговаривал сам с собой?

— Это секрет.

— Какая нелепость.

— Aithníonn ciaróg, ciaróg eile.

Я отрываю телефон от уха и обнаруживаю стикер, который он мне нарисовал, и который я засунула в чехол телефона. Я разворачиваю его в тусклом свете.

— Когда ты будешь делать мне мою первую татуировку...

— Когда?

— Да, когда. Я хочу, чтобы помимо жуков ты ещё набил цветы.

— Это начинает превращаться в довольно сложную татуировку.

— Сложная — моё второе имя.

— Твоё второе имя — Сьюзан.

— В том-то и дело, что я хочу сложную татуировку.

Я прилепляю стикер к груди и поднимаю ногу. Штанина моей пижамы спускается вниз, оголив ужасно бледную кожу. Если уж мне суждено быть похожей на привидение, я могла бы хотя бы украсить свою кожу.

— На ноге.

— Нога это довольно большая конечность, Рэйн. Нельзя ли поточнее.

— Эм, я решу ближе к делу.

Джек вздыхает, но не говорит мне "Нет", или "Не думаю" или "Я больше не делаю татуировки". Я снова смотрю на рисунок жука, после чего прилепляю его обратно внутрь чехла телефона.

— Могу я у тебя кое-что спросить? — говорит Джек.

— Конечно.

— Если бы я тебя сегодня поцеловал, ты бы ответила на мой поцелуй?

Я смеюсь чуть более громко, чем следовало, и закрываю рот рукой.

— Ты это не серьёзно.

Джек ничего не говорит.

— Джек... Я прямым текстом попросила тебя поцеловать меня.

— Но это было до того, как я рассказал тебе... то, что я рассказал.

Я вспоминаю о том, как выглядел Джек перед тем, как пришла Клара, и мне хочется дотянуться до него через телефон и обнять. Ведь у нас не было возможности закончить наш разговор.

— Да, я бы ответила на твой поцелуй.

— Ты не чувствуешь себя так, словно я на тебя давлю? И тебя не смущает то, что я владелец паба?

— Если бы ты так на меня не давил, я бы уже сбежала. Поэтому хватит уже думать об этом и приди уже и поцелуй меня.

Это шутка, но Джек не смеется. Он так долго молчит, что я отрываю телефон от уха, чтобы убедиться, что он не отключился.

— Джек?

— Хорошо.

Я замираю с кошачьей игрушкой в руке.

— Хорошо...

— Я приду и поцелую тебя.

Я так быстро сажусь, что у меня перед глазами начинают плясать звездочки.

— Правда?

— Если ты не против.

— Да. Хорошо. Просто отлично!

Я смотрю на своё отражение в дверце духовки. Пижамные штаны. Пушистые носки из разных пар. Худи, который я нашла в шкафу Джека. Волосы собраны в небрежный хвост на макушке. Если Джек выйдет от Нины и Олли прямо сейчас, он будет здесь через пять минут. Так ему и надо, раз уж он решился поцеловать меня только в час ночи.

На другом конце телефона я слышу звон ключей Джека и тихий стук закрывающейся двери.

— Увидимся через пару минут?

— Эм... ага, — говорю я.

— Супер.

Когда Джек заканчивает разговор, я смотрю на телефон в течение нескольких мгновений. Джек идет сюда, чтобы поцеловать меня.

Я смотрю на Себастьяна.

— Пушистик, он идёт сюда, чтобы поцеловать меня.

Себастьян зевает.

Я поднимаюсь на ноги, бегу вниз по лестнице и начинаю смотреть в окно.

Джек появляется пару минут спустя, и я сомневаюсь, что когда-либо открывала дверь так быстро.

Как только я вижу его, я не могу перестать улыбаться. Он выглядит так, словно сам только что встал с кровати. Растрёпанные волосы. Серые пижамные штаны под чёрным пальто.

— Привет.

— Привет.

Я не знаю, что делать дальше. Я ведь должна что-то сделать? Как это работает? Я не продумала этот момент. Вообще-то, это было глупо.

— Это мой худи? — говорит он.

Я натягиваю рукава его худи на руки.

— Я нашла его у тебя в шкафу. Он пахнет тобой.

Джек смеется.

— И что это за запах?

— Запах свободного человека.

О, Боже, зачем мне вообще рот?

Джек прислоняется к стене.

— Что?

— Я хочу сказать, что свободные люди пахнут и выглядят именно так.

— И как бы ты описала внешний вид свободного человека?

— Я не знаю... он интересный.

Я не могу соображать, когда он пришёл сюда для того, чтобы поцеловать меня.

— Не думаю, что определение "интересный" значит что-то хорошее, когда дело касается запахов.

— Ладно! Ладно. У свободного человека такой вид, словно он может войти в магазин, намереваясь купить рубашку, но выносит оттуда кружку с котом, новую шторку для душа и раскраску для взрослых с изображениями Бритни Спирс.

— Какое... специфическое описание.

— Но это же хорошо? Ты вкусно пахнешь, и это делает мой мозг счастливым. Надеюсь, ты тоже счастлив, что заставил меня в этом признаться.

— В общем-то, это действительно делает меня счастливым.

— Знаешь, большинство людей не дают мне отклоняться от темы, — говорю я. — А ты фактически заставляешь меня углубляться во все эти мысли.

— Мне нравится смотреть, куда тебя может завести твой мозг. Это удивляет меня каждый раз. И мне нравится то, как ты смотришься в моём худи.

— Тогда... — говорю я, но не нахожу, что ещё сказать.

Я поднимаю глаза на Джека, но он больше не смотрит на меня тем дразнящим взглядом. Он подходит ближе, и когда его ботинки касаются моих носков, у меня в голове остаётся лишь белый шум.

Он тянет за прядь моих волос.

— Я не могу перестать о тебе думать.

— Это потому что я работаю в твоём пабе и живу в твоей квартире.

Он стоит так близко, что, когда смеётся, его дыхание согревает мне щёки.

— Не думаю, что причина в этом.

Когда Джек наклоняется, я тоже подаюсь вперед, но не под тем углом, и в результате мы стукаемся носами. Я взвизгиваю, а затем начинаю смеяться и тереть нос. Я смотрю на Джека, который тоже трёт нос и смеётся.

— Не так я себе это представлял, — говорит он.

— Я тоже.

— Если я снова попытаюсь тебя поцеловать, обещаешь, что не станешь на меня нападать?

— Я не нападала на тебя!

Он хватает мой подбородок.

— Не двигайся, — говорит он.

Я смотрю в его голубые глаза, и это уже совсем не смешно. Если он продолжит разговаривать со мной таким образом, я сделаю всё, что он захочет.

— Хорошо.

— Tá tú go hálainn, ciaróg.

— Что это значит?

— Это значит: Ты красивая, ciaróg.

— О, — говорю я, чувствуя, как краснею. — Ты знаешь много ирландских выражений?

— Только те, что выучил в школе. И ещё парочку фраз, которые помогают мне флиртовать с девушками.

— И как, работает?

— Иногда.

Он отпускает мой подбородок.

— Níl mé ag iarraidh go dtéann tú.

— А это?

Он улыбается.

— Не бери в голову.

Я уже хочу с ним поспорить, но затем он снова наклоняется и целует меня. Сначала он нежно касается моих губ, и отстраняется, но немного. Он всматривается в моё лицо, а я думаю "да, да". Я не в силах это произнести, но надеюсь, что он всё равно сможет меня услышать.

Следующий поцелуй совсем не нежный. Я изо всех сил стараюсь не двигаться, но не могу удержаться. Я притягиваю его к себе, и мы прижимаемся к стене. Его губы требовательные и берут от меня то, что я готова им дать. А когда его руки находят мои волосы, он хватает не одну прядку, а столько, сколько может удержать. Он прижимается ногой между моих ног, и "да, да, да" сменяется в моей голове на "ещё, ещё, ещё". Я запускаю руки ему в волосы, а затем начинаю расстёгивать пальто. Он тянет за худи, который на мне надет — его худи — но его оказывается довольно сложно снять в таком тесном помещении, так как это один из тех худи без молнии, поэтому я помогаю ему стянуть его, после чего бросаю на лестницу. Он снова прижимает меня к стене, не переставая целовать, а его руки проникают под мою рубашку. А затем тот звук, что он издаёт, когда касается меня, и то, как он касается меня, заставляют меня начать раздумывать о том, чтобы заняться с ним сексом прямо на лестнице.

Но в отличие от меня, у Джека, конечно, больше самоконтроля. Когда он отстраняется, у меня в голове не остаётся ничего, кроме приятного гула.

Он проводит рукой по волосам.

— Я думаю... может быть, нам стоит...

— Знаю, знаю, — говорю я, хотя и не хочу ничего знать.

Я хочу убедить его в том, что Клара всегда крепко спит, и что я могу вести себя так тихо, что он может закончить то, что мы начали. Но всё это неправда.

Я смотрю наверх на дверь квартиры.

— Я люблю свою сестру. Но в данный момент я её немного ненавижу.

Джек улыбается. Он заправляет мои волосы за уши, после чего наклоняется и еще раз меня целует. Это нежный поцелуй, и я чувствую, что снова оказалась в том пузыре и плыву по миру, где есть только хорошее.

— Спокойной ночи, ciaróg.

— Спокойной ночи, Кёриг.

Закрыв за ним дверь, я сажусь на нижнюю ступеньку, так как слишком потрясена, чтобы двигаться. Я не думала, что меня когда-нибудь будет тянуть к кому-то так сильно, как меня тянет к Джеку. И я не понимаю, как лёгкий флирт мог перерасти во всё это.

Я не знаю, что это значит, и к чему может привести, но я хочу это выяснить. Я не хочу, чтобы это заканчивалось, хотя точно знаю, что оно закончится.

Четыре недели никогда не казались мне таким коротким сроком.

Глава 16

Глава 15

Джек

Я тихонько прокрадываюсь в дом Нины и Олли. Я даже не останавливаюсь, чтобы снять пальто и ботинки, и сразу прохожу в свою комнату, где швыряю их в угол и падаю на кровать. Я снова и снова прокручивал у себя в голове тот поцелуй. То, как она ждала меня у двери. В моём худи. То, какими растрёпанными были её волосы, собранные на макушке. Какой сладкой она была. Какой мягкой.

Но перед тем как я почти проваливаюсь в сон, приходят мысли.

Ты сказал, что придёшь и поцелуешь её. Ты не просто её поцеловал.

Я сажусь и начинаю моргать в темноте. Но ей же понравилось? Я вспоминаю о том, как она помогла мне снять худи, как прильнула ко мне, когда мои руки скользнули ей под рубашку. Это ведь очевидно?

Может быть, она побоялась сказать "нет"?

Я уже даже представляю себе параллельный сценарий, хотя и уверен, что это неправда. Что если её дыхание участилось, потому что она была напугана, а не потому, что ей было хорошо? Что если я неправильно её считал? Очень многое свидетельствует об обратном, но всё же... мне достаточно всего лишь тени сомнения, чтобы ввергнуть себя в панику.

Я провожу руками по лицу, а потом начинаю тянуть за волосы, потому что мне хочется прижаться пальцами к чему-нибудь и заглушить мысль о том, что я зашёл слишком далеко. Почему я не могу быть уверен в чём-то хорошем? Почему я думаю только о плохом? Я ведь, и правда, пришёл туда только за тем, чтобы её поцеловать. Я не ожидал ничего другого. По правде говоря, я вообще не думал обо всём этом. Что если я что-то пропустил?

— Это навязчивая мысль, — говорю я в темноту.

Мой самый нелюбимый этап в экспозиционной терапии это сценарии. Вместо того чтобы бороться с навязчивыми мыслями, я должен с ними соглашаться. Я должен мысленно пробежаться по пугающему меня сценарию и проговорить его, не пытаясь отменить. Иногда мне приходится его записывать. Иногда я записываю его на диктофон и проигрываю по нескольку раз на дню. Мне нужно слышать, как я произношу те ужасные мысли, что возникают в моей голове. Я должен соглашаться с навязчивыми мыслями. Я должен произносить их вслух, но я так сильно этого боюсь. Ведь они могут воплотиться в жизнь. Это ужасно. Немыслимо. Я не могу это произнести. Я не буду этого делать.

Я хватаю телефон и начинаю крутить его в руках. Я мог бы просто написать Рэйн и проверить. Я ведь должен ей написать? Мне не обязательно спрашивать напрямую о том, чувствует ли она, что я ею воспользовался. Я мог бы аккуратно подвести её к этой теме. Прочувствовать её настрой.

Я смотрю на время. Уже почти два часа ночи. Мне не следует писать ей прямо сейчас. Она, наверное, спит, в отличие от меня. А если нет? Что если она не может уснуть, потому что расстроена?

Мой телефон вибрирует в руке. Имя Рэйн появляется на экране. Мои руки дрожат, когда я открываю сообщение, а самые худшие сценарии сражаются за место под солнцем в моей голове. Я читаю сообщение четыре раза и каждый раз убеждаю себя в том, что прочитал его неправильно. И когда смысл слов, наконец, доходит до меня, я чувствую что готов разрыдаться. Я не помню, когда плакал в последний раз.

РЭЙН:

Я рада, что ты пришёл.

Я должен чувствовать облегчение, но я его не чувствую. Я вымотан. Я, мать его, устал от того, что всё хорошее омрачается моими сомнениями. Я не уверен, что у меня вообще будет что-то хорошее, в чём я не буду сомневаться. Но ведь когда я был в ремиссии, я не давал своим сомнениям портить хорошие вещи.

Я могу заново научиться не портить хорошее.

Я выхожу из чата с Рэйн и набираю электронное письмо Мартине, пока не успел передумать. Нажав на "Отправить", я замечаю непрочитанное сообщение в папке "Входящие". Это ответ на один из постов, который я оставил на доске объявлений местных музыкантов. В теме письма говорится: "Re: Украденный "Гибсон" с наклейкой в виде ирландского флага на обратной стороне".

Я открываю письмо и быстро пробегаюсь по тексту. Мне приходится перечитать его дважды.

"Мне кажется, я нашёл гитару вашей подруги. Вот ссылка".

Я прохожу по ссылке, стараясь слишком не надеяться. Я оказываюсь на сайте, посвящённом продаже б/у инструментов. И хотя я никогда не видел гитару Рэйн в живую, я видел её на видео, поэтому я сразу её узнаю. Я не могу в это поверить. После стольких недель неустанных поисков, это не может быть так просто. Я начинаю просматривать фотографии и когда дохожу до фотографии задней части гитары, я вижу её... наклейку с изображением ирландского флага.

Я ещё раз просматриваю галерею, чтобы быть уверенным. Я вчитываюсь в каждое слово описания. Я просматриваю другие товары продавца, но он продаёт только гитары. Я не нахожу никаких признаков другого оборудования, так что вряд ли именно этот человек украл гитару. Я смотрю на запрашиваемую цену и начинаю смеяться. После чего снова перечитываю заголовок: Редкий "Гибсон". Продаётся.

Рэйн не шутила, когда сказала, что нельзя просто взять и заменить такую вещь.

Но всё, о чем я могу думать, это о том, как она будет счастлива снова увидеть свою гитару. Боже, это девушка будет стоить мне кучу денег.

Я хочу рассказать ей о том, что нашёл её. Но вдруг что-то пойдёт не так? Я не хочу её обнадёживать, чтобы потом не расстроить её ещё больше.

А ещё я хочу посмотреть на выражение её лица, когда она узнает, что ей не нужно покупать новую гитару.

Ей не нужно покупать новую гитару.

Воодушевление, которое я чувствовал мгновение назад, улетучивается. Гитара это самая последняя крупная вещь, которая необходима Рэйн. Я сказал ей, что ей не обязательно оставаться здесь на все двенадцать недель, если она вернёт себе своё оборудование, но она ответила, что учитывая стоимость гитары, которую она планирует купить, ей придётся проработать здесь все двенадцать недель, чтобы накопить на неё.

Но теперь ей не нужна новая гитара. Ей больше не нужно будет работать в пабе.

Как только Рэйн вернёт себе гитару, ей будет проще уехать отсюда. Всё это время я притворялся, что этого не произойдёт. Я не хочу, чтобы она уезжала... но в то же время, хочу, потому что когда я представляю будущее Рэйн, оно наполнено выступлениями, яркими огнями и посадочными талонами. Когда я представляю своё будущее, оно выглядит так же, как любой другой день за последние пять лет.

Мой телефон вибрирует. Ещё одно сообщение от Рэйн.

РЭЙН:

Новости о пушистике. 2:03 — сидит на моей голове, как на подушке, и его совсем не заботит то, как я должна теперь дышать.

Боже, мне кажется, что я люблю эту девушку. И затем меня накрывает паника.

Это самая ужасная вещь, что случалась со мной за весь день, и я даже не могу убедить себя в том, что это неправда. Ведь, как назло, та единственная вещь, в которой мне стоило бы сомневаться, не вызывает у меня никаких сомнений. А почему ещё её отъезд заставляет меня чувствовать себя таким несчастным?

Я не хочу, чтобы Рэйн уезжала, но я же не могу попросить её остаться? Конечно, мы нравимся друг другу. Но мы знакомы менее двух месяцев. С её стороны было бы глупо полностью поменять свою жизнь ради этого. Я бы не хотел, чтобы она это делала.

Но что если ей не придётся полностью менять свою жизнь ради того, чтобы остаться? Разве она не сказала мне, что если бы она была посмелее, она бы прекратила разъезды и остановилась где-нибудь на некоторое время, чтобы поработать над альбомом? Я не знаю, в чём заключается работа над альбомом, но почему бы ей не заняться этим здесь? Я мог бы её убедить. Она могла бы остаться в моей квартире подольше. Я бы предоставил ей столько времени и пространства, сколько ей требуется для того, чтобы сосредоточиться на музыке. Так, я выиграл бы ещё немного времени рядом с ней, но именно время мне сейчас и нужно. Время на то, чтобы разобраться во всех этих чувствах. Время на то, чтобы понять, чего я хочу. Понять, чего хочет она.

"Ты понимаешь, что ты из кожи вон лезешь, чтобы это сработало? Пожалуйста, скажи мне, что ты понимаешь бессмысленность всего этого".

Именно эти слова сказал мне Олли в тот вечер, когда мы познакомились с Рэйн, но ведь всё получилось отлично. Разве не может получиться и в этот раз?

Глава 17

Глава 16

Рэйн

Проснувшись, я обнаруживаю стикер, приклеенный к моему лбу, с сообщением от Клары.

"Проголодалась, пока ждала твоего пробуждения. Пошла вниз. Покормила кота. Целую".

Я хватаю телефон и обнаруживаю, что сейчас уже одиннадцатый час. Я вспоминаю, как Джек пришёл меня поцеловать, и не перестаю улыбаться. Я рада, что моей сестры здесь нет, потому что ей было бы достаточно одного взгляда на меня, чтобы понять, что что-то произошло. Я провожу руками по лицу, выползаю из кровати и прохожу в гостиную. Себастьяна нет ни на его лежанке, ни на диване, ни на подоконнике. Мне становится интересно, откуда Клара узнала, как за ним ухаживать. Но потом я замечаю стикеры с подсказками о том, что мне нужно помнить о Себастьяне, которые я расклеила по всей кухне.

Я умываю лицо, чищу зубы, а затем поспешно переодеваюсь и спускаюсь вниз. Смех Клары раздаётся сразу же, как только я открываю дверь в паб. Я замечаю её у барной стойки, а Себастьян сидит рядом с ней на стуле. Она поджала под себя ноги и болтает с Олли и Рошин так, словно провела здесь несколько месяцев.

Я отгоняю иррациональное чувство ревности. Я могу очень переживать, когда меня "отвергают", даже если это на самом деле не так. Последние несколько недель я воспринимала "Ирландец" своим, а этих людей считала своими. Хотя это и не так. Это всего лишь двенадцать недель моей жизни.

"Тот факт, что Клара идеально вписалась в это место, не означает, что ты сюда не вписываешься", — говорит голос разума.

Я мысленно закатываю глаза. Я ненавижу, когда голос разума звучит так... разумно.

— Глядите-ка, кто решил наконец-то проснуться, — говорит Клара, когда я сажусь с ней рядом.

Перед ней стоит тарелка с недоеденным французским тостом с ягодами, каким-то кремом и чем-то непонятным. Она пододвигает мне тарелку. Часть меня хочет сказать, что мне не нужны её объедки. Но другая часть меня голодна и ей все равно. Я прислушиваюсь к голодной части себя, потому что этот тост выглядит потрясающе.

— Это что-то новое? — спрашиваю я Олли и Рошин.

— Это невероятно, Рэйни, — говорит Клара. — Думаю, я буду есть это на завтрак до конца своей жизни.

Она поворачивается к Рошин и оглядывает её.

— Мне нравится твоя подводка. Никогда не умела рисовать такие стрелки.

Рошин отчаянно краснеет.

— О... спасибо. Могу тебя как-нибудь научить. Если захочешь.

Клара улыбается.

— Было бы здорово.

Олли хлопает Рошин по плечу.

— Не хотел бы тебя терять, Ро, но тебе пора прекратить страдать ерундой и пойти учиться. Фиг знает, зачем ты тратишь время в этом проклятом месте.

Рошин краснеет ещё сильнее.

— Фиг знает. Мне тут нравится.

Олли качает головой.

— Ну, если ты так хочешь остаться, тогда возвращайся в кухню и хватит тратить время впустую.

— Я не...

Рошин качает головой.

— Была рада с тобой познакомиться, — говорит она Кларе. — Надеюсь, ты здесь надолго.

— Если ты продолжишь для меня готовить, я вообще не уеду, — говорит Клара.

Рошин заводит прядь волос за ухо.

— Буду только рада. Включая подводку. В смысле, буду рада научить тебя подводить глаза, а не готовить... подводку.

— Ох, ради всего святого, — бормочет Олли.

Он уводит Рошин в сторону кухни, и как только они заходят в кухонные двери, я слышу, как Олли говорит:

— Я вроде бы учил тебя готовить, а не сплетничать с девчонками.

Когда Олли возвращается пару минут спустя, он бросает на Клару суровый взгляд.

— Если ты собираешься отвлекать моих сотрудников, я тебя вышвырну, так и знай.

— А кто сказал, что я их отвлекаю? Может быть, я решила стать музой Рошин. Я всегда хотела быть чьей-нибудь музой.

— К слову о музах... — я поворачиваюсь и замечаю Джека, который садится на стул со мной рядом.

— Теперь, когда я здесь, вдохновение должно забить ключом.

Я осматриваю его. Всё, что произошло вчера ночью — телефонный звонок, поцелуй, то, как он прижал меня к стене — вмиг пролетает у меня перед глазами.

Джек улыбается, но в его взгляде чувствуется неуверенность. Я не понимаю, что я должна делать? Должны ли мы сохранить в секрете то, что произошло вчера ночью? Нам, вероятно, стоит это обсудить, но когда?

— Единственное, на что ты меня вдохновляешь, так это на то, чтобы начать рвать на себе волосы, — говорит Олли Джеку.

Джек вешает своё пальто на крючок под барной стойкой.

— Ну-ну, не стоит обвинять меня в том, что ты начал лысеть, старший братик.

Олли проводит рукой по волосам.

— Я не... Ох, отвали, Джеки.

Клара подпирает щёку рукой.

— А сколько лет Рошин? Она забавная.

Олли смеется и снова уходит на кухню.

— Двадцать три, — говорит Джек.

Клара глядит на двери кухни, но говорит только:

— М-м.

Я не знаю, что это значит, и не хочу знать. Она вздыхает, а затем отклоняется назад и смотрит на Джека.

— Котовый папочка, ты собираешься с нами на выставку "Путь Титаника"?

Джек смеется.

— Я не знала, что мы собирались сегодня на "Путь Титаника", — говорю я.

— Ты обещала! Сегодня первый день моей новой жизни, и я хочу провести его на выставке "Путь Титаника".

Новой жизни? Мне пора выяснить, что случилось с Кларой. И мне почему-то кажется, что она по какой-то причине избегает оставаться одна.

— Ты хочешь провести первый день своей новой жизни в музее на выставке, посвящённой ужасной трагедии?

— М-м... да, — она поворачивается к Джеку. — Так что? Ты идёшь?

Он переводит взгляд с Клары на меня.

— Да, конечно. Если вы не против. Я в любом случае свободен до обеда.

— Мы не против, — говорит Клара.

Она обхватывает меня рукой за плечи и прижимает к себе.

— Будет очень весело!

***

Всю дорогу по пути к музею Клара болтает. Она выглядит почти так же, как та Клара, которую я знаю. В солнечных очках, как у Одри Хепберн, в шарфе, который я ей подарила. Её волосы чистые и аккуратно уложены. Но она кажется более бодрой и энергичной, чем обычно. Как будто Клара из средней школы, та самая Клара, которую я запомнила из детства, неожиданно воскресла.

Мы отводим Клару к "Колоде карт", после чего обходим парк, чтобы Клара смогла сделать идеальное фото домов и собора. Когда она поднимается на цыпочки и поднимает телефон над стеной, Джек слегка касается моих пальцев.

— Эй, ciaróg.

— Как ты вчера спал? — спрашиваю я.

Джек смеется.

— Я едва ли спал. Что-то не давало мне уснуть.

Он толкает меня плечом. И я снова замечаю неуверенность в его взгляде.

Я беру его за руку.

— Тебя не заботит то, что она может увидеть? — спрашивает он.

— Меня вообще не заботит, что кто-то может увидеть. А тебя?

— Нет.

— Отлично.

— Супер.

— Получилось!

Клара поворачивается к нам. Её взгляд моментально падает на наши руки, а лицо принимает выражение, которое я не понимаю. Она тут же отворачивается и начинает идти вперёд, прежде чем я успеваю его расшифровать.

Когда мы приходим в музей, Джек пытается заплатить за вход, но Клара достаёт телефон, чтобы кассир смогла отсканировать электронные билеты, которые она уже приобрела. Заблаговременная покупка билетов — это очень похоже на Клару. Кассир дает каждому из нас по открытке. На открытках изображены посадочные талоны, которые принадлежали кому-то из пассажиров, севших на "Титаник" в Кобе.

Клара смотрит на свой посадочный талон и широко улыбается.

— Пассажир первого класса. Это судьба.

— Твоя судьба — это стать пассажиром первого класса на тонущем корабле? — говорю я.

Она обмахивает себя посадочным талоном.

— Если я выживу, то да. А если нет, то нет.

Я изучаю свой посадочный талон.

— Я в третьем классе. Меня зовут Маргарет Райс, и я путешествую с... пятью сыновьями.

Я качаю головой.

— Надеюсь, это не моя судьба.

Я толкаю Джека локтем.

— А что насчёт тебя?

Джек поднимает глаза от своего посадочного талона.

— Первый класс. Вильям Эдвард Минэхэн.

Клара ахает, и этот звук пугает нас обоих. Она закрывает рукой рот.

— Ты мой муж, Джек! Прости, сестрёнка. Не хотела красть твоего мужчину.

Клара берёт Джека под руку.

— Верну его позже, — говорит она, и мы подходим к витрине с чемоданами, где остаемся дожидаться нашего гида.

Клара просто дразнит, но это всё равно меня нервирует. Конечно же, Кларе достался билет в первом классе, тогда как я застряла в третьем со своим выводком. И, конечно же, Джек её ненастоящий муж. Это всё ничего не значит, так как это не по-настоящему, но я неожиданно начинаю чувствовать себя так, словно я снова вернулась в старшие классы и колледж. Всё было в порядке, пока не появлялась Клара, и все не начинали говорить: "Рэйн, твоя сестра такая забавная!", "Рэйн, у Клары кто-нибудь есть?", "А Клара там будет?", "Рэйн, обязательно пригласи Клару!"

Я знаю, что в этом нет вины Клары. Я веду себя мелочно. Это настолько мелочно, что когда Клару приняли в ту же медицинскую школу, что и меня, это стало последней каплей. Именно это заставило меня понять, что мне на самом деле неинтересна медицина.

Рядом с нами ожидают ещё несколько посетителей. Когда приходит гид, наша небольшая группа проходит на выставку, которая оказывается гораздо интереснее, чем я ожидала. Мы осматриваем копии кают и столовых на борту "Титаника". Я настолько поглощена историями пассажиров корабля, которые рассказывает нам гид, что даже не раздражаюсь, когда слышу, как охает и ахает Клара, рассматривая каюты первого класса. Когда гид спрашивает нас о том, здесь ли семья Минэхэнов, Клара берёт Джека под руку и поднимает руку, а мы узнаем, что они единственные пассажиры первого класса сегодня. Похоже, только три пассажира первого класса сели на "Титаник" в этом городе. И моей сестре повезло стать одной из них.

Клару так радует эта информация, что если бы мы оказались на настоящем корабле, я бы спрыгнула с него прямо в воду. И без всякого айсберга.

Джек молчит, пока мы ходим по музею. И когда выходим наружу, чтобы посмотреть на пирс "Хартбрейк", откуда пассажиры садились на борт, я встречаюсь с ним взглядом и спрашиваю, в порядке ли он, но он говорит, что просто устал.

К тому моменту, как мы занимаем места в спасательной шлюпке в конце экскурсии, я очень проникаюсь судьбой Маргарет Райс и моих... её пятерых сыновей. В комнате становится темно и начинает проигрываться видео о той ночи, когда "Титаник" затонул. Начинают звучать рассказы выживших, и мы наблюдаем за тем, как тонет "Титаник", как если бы ехали на одной из лодок. Корабль медленно поднимается. На палубе играет музыка. Пассажиры в панике кричат. Обшивка корабля трещит. Мерцают огни. Это невероятно. Я знаю, что видео, которое я смотрю, это всего лишь симуляция, но те события на самом деле произошли. И они произошли с реальными людьми. Людьми, у которых были планы, надежды и мечты, как у меня. Когда один из очевидцев рассказывает о том, что видел в коридоре женщину и её пятерых детей, прижавшихся друг к другу, а я узнаю, что Маргарет Райс и пять её сыновей погибли, я начинаю дико рыдать прямо посреди этой ненастоящей спасательной шлюпки.

Гид откашливается, а я чувствую, что все взгляды обращены теперь на меня, в то время как видео продолжается. Мне так стыдно, что я встаю на ноги сразу же, как корабль раскалывается надвое, и выскакиваю за дверь, ведущую в соседнее помещение, прежде чем кто-то успеет меня остановить. Я оказываюсь в зале с различными экспонатами. К счастью, я здесь одна. И, к счастью, в помещении так много экспонатов, что я с лёгкостью могу потеряться из виду ожидая, пока Джек и Клара выйдут из того адского помещения, изображающего спасательную шлюпку.

Я ухожу в самый дальний конец зала, но не воспринимаю то, что вижу. Я всё ещё плачу, когда дохожу до последнего экспоната — огромной доски на стене, на которой перечислены имена пассажиров, севших на "Титаник" в Кобе с описаниями их судеб. Я стою там и смотрю на их имена, но это не помогает мне успокоиться, особенно теперь, когда я знаю про многих из них. Мне действительно надо успокоиться прежде, чем Джек и Клара найдут меня. Я разворачиваюсь в надежде найти менее депрессивный экспонат, и чуть не врезаюсь в Джека.

Прекрасно. Замечательно. Менее чем двенадцать часов назад мы целовались на лестнице, а теперь он стал свидетелем моего нервного срыва в ненастоящей спасательной шлюпке. Похоже, я решила отработать на нём все свои приёмы.

Я закрываю лицо руками.

— Мне так стыдно.

Джек обхватывает меня руками. Я утыкаюсь лицом в его плечо, сосредотачиваюсь на том, как он водит рукой по моей спине, и пытаюсь замедлить дыхание.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Только... это так просто забыть о том, что все они были реальными людьми и...

Я начинаю смеяться.

— Я слишком чувствительна, и иногда такое случается. Это так стыдно и...

У меня сводит горло, и я не в силах продолжать, иначе я могу снова расплакаться.

— В этом нет ничего такого, — говорит Джек. — Большинство людей не восприимчивы к трагедиям. Может быть, мир стал бы лучше, если бы они были более чувствительны.

— Не знаю, — говорю я. — Мне не нравится чувствовать себя так. И я не хочу, чтобы другие чувствовали себя так же.

— Что случилось? — говорит Клара.

Я не смотрю на неё, уткнувшись лицом в плечо Джека.

— Она просто немного переволновалась, — говорит он, когда я не отвечаю.

Я не знаю, перед кем я боюсь расклеиться больше, перед Джеком или Кларой. На самом деле, я не могу представить кого-то ещё, кроме этих двух людей, перед кем мне бы так сильно не хотелось разрыдаться во время симулятора в музее.

— О, Рэйни, — говорит Клара. — Она всегда была такой, — добавляет она, обращаясь к Джеку. — У неё большое сердце.

Её слова заставляют меня рассмеяться. "Большое сердце". Я бы совсем не так описала своё отношение к сестре сегодня утром.

Я издаю стон и поднимаю голову. Свет почти ослепляет меня, когда я убираю руки от лица.

— Я уже в порядке, — говорю я, стараясь не смотреть никому из них в глаза.

Джек отходит назад, а Клара обхватывает меня рукой за плечи, после чего мы покидаем зал и заходим в магазинчик с сувенирами. Я уверена, что Клара хотела бы остаться и купить себе пару вещей, но она не останавливается.

— Всё дело в том чёртовом видео, так? Если честно, я тоже была на грани слёз.

— Нет, не была.

Клара вздыхает.

— Маленькая ложь из солидарности с сестрой. Могла бы и не разоблачать меня. Но тебя, и правда, не за что здесь винить. Они давили на все рычаги, на какие только могли. Прямо как в...

— "Тарзане", — говорим мы с ней одновременно.

Клара смеется.

— В своё время Фил Коллинз¹⁶ сломал её, — объясняет она Джеку. — Совсем не пощадил.

— Я никогда его не прощу, даже несмотря на то, что он гений, — говорю я.

Как только мы выходим наружу, Клара и я смотрим друг на друга и начинаем во весь голос петь песню "You’ll Be in My Heart". Джек приподнимает брови, удивившись тому, как ужасно Клара поёт (и не без причины).

— Вы двое — просто нечто, — говорит он.

***

Тем же вечером мы с Кларой занимаем один из уединенных столиков в "Ирландце", чтобы поужинать и выпить. Себастьян лежит, свернувшись, рядом со мной. Он весь вечер ходил между мной и Джеком, который работает сегодня за барной стойкой.

Я так и не приблизилась к пониманию того, почему Клара здесь, но после сегодняшнего срыва с меня достаточно переживаний, поэтому я не рискую спрашивать её напрямую. Вместо этого я наблюдаю за Джеком, который наливает пиво компании ребят, только что пришедшей в паб. Сегодня в "Ирландце" больше людей, чем обычно. Я закрываю глаза и пытаюсь расслышать музыку, которая течёт над головами. Её едва слышно, но, как только я её узнаю, я широко раскрываю глаза.

— Что? — говорит Клара.

— Послушай!

— Что?

— Музыку!

— А что с ней!

— Это я! Один из моих каверов!

Мои глаза находят Джека, который занят напитками. Он подпевает песне, наливая стакан, и я вдруг замечаю, что тоже начала петь вслух.

Клара следит за моим взглядом.

— Ладно, я вела себя прилично, но теперь мне надо знать, что происходит между тобой и котовым папочкой.

Я закатываю глаза.

— Перестань его так называть.

— Ты первая его так назвала. Я не виновата в том, что это прозвище приклеилось к нему, — говорит Клара.

Она делает глоток своего напитка. Поставив его обратно на стол, она продолжает:

— Так что... у вас с ним серьёзно?

Я отрываю взгляд от Джека.

— Конечно, нет. Я не могу просто взять... и остаться в Кобе. Я люблю путешествовать. А у Джека здесь дела. Наши жизни не совпадают.

Клара помешивает соломинкой свой джин с тоником.

— М-м... но у тебя к нему серьёзные чувства?

— Я... не знаю.

Я сдвигаюсь на стуле и подтягиваю под себя обе ноги.

— Не думаю, что это имеет значение.

— Конечно, это имеет значение.

Я ничего не говорю.

— Ты из-за него не хотела возвращаться домой? — спрашивает Клара.

Я смотрю на неё.

— Я не пробыла здесь и пару месяцев. Я скоро опять отправлюсь в путь. С чего ты решила, что я не возвращалась из-за него?

Между нами повисает неловкая тишина, и Клара делает ещё один большой глоток своего напитка, а у меня появляется ощущение, что на самом деле Клара хочет обсудить вовсе не Джека.

— Зачем ты здесь, Клара? Что случилось?

Она ставит напиток на стол.

— Я тебе уже сказала. Я собираюсь бросить медшколу и стать живой статуей.

— Но почему ты собираешься бросить медшколу?

— Потому что я не хочу быть врачом.

— Это неправда. Ты всегда хотела быть врачом. Ты хотела быть врачом даже сильнее, чем мама и папа любят разговаривать о своей профессии. И это... о многом говорит.

Взгляд Клары становится пристальным, когда она встречается со мной глазами.

— Почему ты бросила медшколу, Рэйн?

Её вопрос застаёт меня врасплох. Я не понимаю, как это связано.

— Дело не во мне.

— Конечно в тебе! — говорит Клара. — Я приехала сюда, чтобы увидеться с тобой! Я думала, что мы будем вместе ходить в медшколу, а затем ты вдруг неожиданно отправляешься в своё волшебное путешествие! Я думала, что поеду с тобой в Ирландию, но ты поехала без меня.

А вот теперь я расстроена.

— Я устала тебя ждать! Я пыталась спланировать поездку на лето, когда ты закончила школу, но ты решила заниматься всё лето. Когда мы вместе ходили в колледж, я попыталась спланировать поездку на весенние каникулы, но ты всегда записывалась на дополнительные курсы на время весенних каникул. Я попыталась снова спланировать поездку на лето перед поступлением в медшколу, но ты была слишком занята в интернатуре. И не надо вести себя так, словно это моя вина.

Клара продолжает говорить, словно не услышала, что я сказала.

— Последний раз, когда я тебя видела, ты всё твердила о том, как ты ждёшь эту практику, а потом — бац! — ты отчисляешься и становишься уличным музыкантом.

Себастьян протяжно мяукает, и я начинаю почёсывать его между ушами, желая замедлить сердцебиение.

— Я знаю, что ты не воспринимаешь меня серьёзно, но...

— Это не так, Рэйн. Я просто этого не понимаю. Да и куда мне? Ты ничего мне не рассказываешь. Ты два года проучилась в медицинской школе. У тебя только начиналось самое интересное. Что-то должно было произойти.

— У меня случился нервный срыв, Клара!

В пабе наступает тишина. Клара моргает и смотрит на меня. Я чувствую, что краснею, но не решаюсь оглядеться по сторонам.

— Срыв? — говорит Клара. — Что значит, у тебя случился нервный срыв? Я думала, что ты просто... больше не хотела этим заниматься.

Я наклоняюсь к Кларе над столом и понижаю голос.

— Я всё время нервничала. Мне нужно было делать тысячу дел, и тысячи мыслей крутились у меня в голове. И да, я знаю, что всем нелегко в медшколе, но дело было не только в ней. Дело было во всём. Стирка, счета, ну и школа. Я пахала, пахала, пахала, до тех пор, пока не уперлась в стену. И потом я больше не могла этого делать. Я доставала учебники, но не могла заставить себя учиться. Я просыпалась на учебу, но не могла заставить себя одеться. А затем я узнала, что ты начинаешь учёбу осенью, и я была больше не в силах это делать. Мне надо было сбежать от своей жизни и найти новую.

— Была не в силах делать что?

— Разочаровывать!

Клара качает головой.

— Я не понимаю.

— Перестань, Клара. Как только ты появляешься, меня начинают сравнивать с тобой. А как я могу сравниться с той, кому суждено во всем преуспевать? Мисс Популярность? Мисс Лучшая Во Всём? И даже не спорь со мной, потому что ты действительно преуспевала во всех начинаниях. Поэтому нет, я не хочу снова жить у тебя в тени, особенно, когда я и так уже всё провалила. Вообще-то ты даже оказала мне услугу. Я бы всё равно бросила учебу, так что, когда тебя приняли, это только ускорило процесс.

— Ты уехала из-за меня?

Как только я вижу боль в её глазах, мне хочется забрать назад каждое своё слово.

— Нет, Клара. Я не это имела в виду. Прости, я просто...

— Всё, чего я хотела, это быть твоим другом, — голос Клары звучит так, словно вот-вот сорвётся. — Ты перестала быть моим другом, а я не знала, почему...

— Мы сёстры, это ведь лучше, чем друзья?

Она смотрит на меня.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Я не переставала быть твоим другом. Ты была всегда так занята. Ты так легко вписываешься в любые компании. Все тебя любят. И да, у меня были друзья, но даже им ты как будто нравилась больше, чем я. И я даже не хочу начинать про маму и папу...

Я поднимаю на неё глаза, но она отвернулась к стене.

— Тебе так легко всё даётся — школа, друзья. Ты всегда оправдываешь ожидания. И каждый раз, когда ты оказывалась рядом, я чувствовала себя так, словно я недостаточно хороша. Всё началось в старших классах, а затем то же самое произошло в колледже. Я просто хотела чего-то своего. Боже, это звучит так глупо, но я просто хотела хоть раз стать для кого-то любимым человеком.

Клара смеется. Слёзы катятся по её щекам, и когда она поворачивается ко мне, её лицо выглядит сердитым.

— Ты хотела быть для кого-то любимым человеком? Ты мой самый любимый человек.

Клара вскакивает с места и когда встаёт рядом с нашим столом, я начинаю чувствовать себя невозможно маленькой.

— Ты, правда, думала, что мне всё так легко даётся? Я записалась в летнюю школу, в больницу на практику и на дополнительные курсы, так как не хотела отставать. Если мама и папа постоянно нас сравнивали, то это не значит, что все остальные делали так же. Ты была единственным человеком, с кем мне не надо было притворяться, а затем ты просто взяла... и бросила меня. Ты была мне нужна. Ты нужна мне прямо сейчас. Но знаешь что? Я не хочу наступать тебе на пятки. Я не хочу ничего у тебя забирать.

Развернувшись, Клара направляется к двери. Я прогоняю Себастьяна и иду за ней следом.

— Куда ты идёшь?

— Заберу свой чемодан, найду золотую краску и стану живой статуей, сама!

Произнеся последнее слово, она открывает дверь и выходит наружу. Дверь закрывается за ней так, словно она закончила выступление и швырнула микрофон на пол.

Какое-то время я стою там, ошарашенная. Я чувствую, что все на меня смотрят. Вокруг так тихо, и я слышу только, как Джек спрашивает меня о том, что произошло, и звуки своей собственной глупой песни, которая играет у нас над головами.

***

Догнав Клару, я обнаруживаю её, сидящей у двери квартиры.

— Забыла, что у меня нет ключа, — говорит она.

Я ничего не говорю и достаю из кармана ключ. Клара поднимается на ноги и пробегает мимо меня, как только я открываю дверь. Я захожу за ней следом, пытаясь придумать, что сказать в то время, как она направляется к спальне. Пока я смотрю на дверь, она кидает в свой чемодан пару вещей, которые она успела достать.

Решительно застегнув чемодан, она выпрямляется, резко выдвинув ручку.

— Мы можем поговорить? Пожалуйста?

Клара отворачивается от меня.

— Ранее ты не очень-то хотела со мной разговаривать, так что я не знаю. Это ты мне скажи.

— Я хочу поговорить.

Я пересекаю комнату, и она не сопротивляется, когда я забираю у неё чемодан и ставлю его на пол. После этого я сажусь на край кровати и ставлю ноги на чемодан, чтобы не дать ей схватить его и сбежать.

— Давай поговорим, — говорю я и похлопываю рукой по кровати.

Клара смотрит на то место на кровати рядом со мной, но не садится. Вместо этого она прислоняется к стене напротив меня и смотрит на прядку волос, которая выбилась из её пучка.

— Ты первая.

— Прости, — говорю я.

— За что?

Клара начинает крутить прядку между пальцами. Если уж она не собирается на меня смотреть, может быть, нам будет проще вести этот разговор, если я тоже не буду на неё смотреть. Зрительный контакт может... отвлекать, особенно, когда я собираюсь сказать ей такие вещи, которые мне не очень-то хочется говорить. Я ложусь на кровать и смотрю в потолок.

— За то, что причинила тебе боль. За то, что отдалилась. Я не знала, что ты так себя чувствуешь. Я не думала, что тебе есть до этого дело.

— Конечно, мне есть до этого дело. И ты бы про это знала, если бы потрудилась по-настоящему со мной поговорить.

— Ты права.

Моё сердце ноет, как частенько бывает с моими пальцами, когда я слишком долго играю на гитаре. Наверное, на нём теперь тоже образовалась мозоль.

— Прости. Просто... мне и так уже было сложно из-за того, что у меня не получается соответствовать ожиданиям, когда меня постоянно сравнивают с тобой. И мне всегда казалось, что у тебя всё получается гораздо лучше. И я знаю, что ты в этом не виновата, но убеждать себя в том, что проблема в тебе, казалось не так болезненно, как посмотреть на себя со стороны.

Я пытаюсь отогнать слёзы, но тщетно.

— Если проблема в тебе, тогда мне не нужно задаваться вопросом: что я делаю не так. И почему я такая непутёвая. Почему я не могу разобраться со своей жизнью. Ты только посмотри на меня!

Я развожу руки в стороны на кровати.

— Мне двадцать восемь! Я не чувствую себя на двадцать восемь. Я решила стать бездомной по своей воле. У меня никогда не было нормальной работы. У меня никогда не было нормальных отношений. По крайней мере, хороших. И я просто... обманываю себя, думая, что я могу построить музыкальную карьеру. Я слишком боюсь исполнять музыку собственного сочинения. Я даже не могу придерживаться графика выхода постов! Не то, чтобы мне было, что выкладывать, после того, как мою гитару украли.

— Подожди... что?

Вот дерьмо. Я забыла, что не рассказала ей. Но какая теперь разница? Она здесь менее двадцати четырёх часов, а у меня уже было два нервных срыва на публике.

— На самом деле, я остановилась в Кобе из-за того, что мои вещи украли. Я познакомилась с Джеком. Он предложил мне работу. И это единственная причина, по которой я не вернулась домой.

— Рэйн, почему ты мне не сказала? Я бы тебе помогла. Я бы выслала тебе денег.

Я приподнимаюсь на локтях.

— Я не хотела, чтобы ты знала. Ты была так расстроена, когда я бросила медшколу. Я не хотела, чтобы кто-то знал, какая я неудачница.

Клара отпускает прядку волос и садится рядом со мной.

— Ты не неудачница, Рэйн.

Я начинаю смеяться.

— Серьёзно? Да перестань, Мисс Совершенство.

Она качает головой.

— Я не такая. Я...

Она замолкает, делает выдох и говорит:

— Я обманщица

— Что ты имеешь в виду?

— Я пропустила тест по анатомии, потому что заканчивала курсовую по гистологии. А затем завалила групповой проект по биохимии, потому что перепутала расписание и...

Она закрывает глаза.

— Ты сказала, что упёрлась в стену. Это я упёрлась в стену. Ты хотя бы продержалась два года. Поздравляю, ты лучше меня, потому что я не могу продержаться даже один. Я не создана для медицины.

Я смотрю на свою сестру.

— Но... мама и папа сказали, что у тебя отлично получается. Ты сказала, что всё классно! Что поменялось?

Клара теребит выбившуюся нитку на одеяле и не смотрит на меня.

— Я врала.

— Зачем?

— По той же причине, что и ты. Не хотела, чтобы кто-то знал, какая я неудачница.

— Если ты не хотела, чтобы я знала, зачем ты сюда приехала?

Клара вздыхает.

— Я хотела узнать, как у тебя это получается.

— Что получается?

— Как у тебя получается двигаться дальше? Как ты умудряешься забить на ожидания других людей... и делаешь то, что хочешь?

Я начинаю смеяться.

— Клара, я не забила на ожидания других людей. Я сбежала от них. И если бы мне действительно было всё равно, что думают обо мне другие люди, я бы исполняла свою собственную музыку.

Я жду, что Клара, что-то скажет, но она этого не делает.

— Ты, правда, хочешь бросить медшколу?

— Нет, — говорит она. — Я хочу быть врачом. Я всю жизнь хотела быть врачом, но это страшно. Что если, несмотря на все мои попытки, я постоянно буду проваливаться?

— Значит, даже если ты провалишься, ты будешь знать, что сделала всё возможное. Ты не будешь задаваться вопросом, что было бы, если бы ты была посмелее. Не бросай то, что любишь только потому, что это тяжело. Ты сможешь закончить медшколу. Я знаю, что сможешь. Не сдавайся так сразу.

Клара вытирает глаза и издает стон.

— Боже, ты только посмотри на нас. Джек был прав. Мы нечто.

Она вздыхает и смотрит на стену перед собой. Мне больно думать о том, что между нами выросла эта стена. Я сама воздвигла её из-за собственного страха. Если я что-то и знаю о Кларе, так это то, что больше всего на свете она хочет стать врачом. Я не могу представить её, занимающейся чем-то другим. Я не могу представить человека, который лучше всего подходит для этой работы.

Я толкаю её в плечо.

— Пожалуйста, возвращайся и попробуй снова. Это всего лишь кочка на дороге. Если кто-то и сможет с этим справиться, то только ты.

— Хорошо.

Она пристально смотрит на меня.

— Но только если ты сама не сдашься.

Я качаю головой.

— Клара... я бросила медшколу больше года назад, и мне почему-то кажется, что я не смогу наверстать упущенное.

— Я не про медшколу, я про музыку.

— Это другое.

— Нет, не другое, — говорит она. — Просто... попробуй исполнять своё.

— Я не знаю...

— Ты показала хороший пример своей младшей сестре, — говорит она и щиплет меня за руку.

— Ай! Ладно, хорошо! Обещаю, что попробую. Но я не могу пообещать, что стану успешной. Договорились?

— Договорились.

Клара замолкает на какое-то мгновение.

— Прости, что устроила сцену внизу. Я не думала...

— Всё в порядке.

— Это ведь не испортит твои отношения с котовым папочкой?

Я пожимаю плечами.

— Там нечего портить.

Она закатывает глаза.

— Перестань, Рэйн, не обманывай себя.

— Я не обманываю! Это просто интрижка. Дорожный роман.

Я улыбаюсь ей.

— Видишь, я теперь умудрённая жизнью.

— Как скажешь.

Клара похлопывает меня по ноге, а затем, вздохнув, садится.

— Не хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? Можем продолжить рыдать и посмотреть "Тарзана".

— Не уверена, что у меня ещё остались слёзы.

Клара бросает на меня скептический взгляд.

— Рэйн, у тебя всегда найдутся слёзы. И ведь это "Тарзан". Не обманывай себя.

Когда она встает на ноги и пересекает комнату, я кричу ей:

— Эй, Клара.

Она останавливается у двери в спальню.

— Да?

— Я рада, что ты приехала.

Клара улыбается мне неидеальной улыбкой, которую я всегда любила.

— И я.

Глава 18

Глава 17

Джек

Немного за полночь раздаётся звонок от Рэйн.

— Я же тебя не разбудила? — говорит она.

— Я читал.

Правда, потом задремал. Раскрытая книга всё ещё лежит у меня на груди. Я беру стикер, который использую как закладку. Я нашёл его, приклеенным к пальто пару дней назад, когда собирался уходить с работы домой. Я сразу же узнал почерк Рэйн. Она, должно быть, оставила его перед тем, как отправилась наверх.

"Думаю, тебе это понравится", — было написано на нём. Под сообщением она оставила название песни и исполнителя. Я слушал эту песню на повторе в течение двух дней. И с тех пор она не перестает играть у меня в голове.

Я вклеиваю стикер в книгу, чтобы заложить страницу, а саму книгу кладу на прикроватный столик.

— У вас там всё в порядке? — спрашиваю я, вспомнив о том, как они с Кларой покинули паб.

Я написал сообщение Рэйн сразу же после её ухода, но она не ответила. Через час или около того она спустилась, чтобы забрать Себастьяна, и когда я спросил, в порядке ли она, она лишь сказала, что позвонит позже. Я весь вечер проверял телефон, ожидая сообщения от неё. После закрытия паба я задержался какое-то время на случай, если она позвонит, но, в итоге, исчерпал все свои причины оставаться там.

— Мне жаль, что всё так вышло, — говорит она. — Я не хотела накалять ситуацию.

— Я владелец паба. Поверь мне, я видел вещи и похуже.

Рэйн смеется.

— Но всё в порядке? — спрашиваю я.

— Всё в порядке.

— Хорошо.

После короткой паузы она говорит:

— Ты сейчас занят?

Я гляжу на книгу на прикроватном столике.

— Очень.

— Слишком занят для того, чтобы провести прогулочное совещание?

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что она сказала, но как только это происходит, я вскакиваю с кровати и начинаю искать на полу чёрные штаны, которые я ранее туда бросил.

— Думаю, я могу слегка изменить своё расписание.

— Отлично. Скоро увидимся. Встречаемся внизу.

Когда несколько минут спустя я подхожу к двери, которая ведет наверх, Рэйн вылетает из неё и подбегает ко мне.

— И куда мы пойдём? — спрашиваю я.

— К воде?

Я киваю, и мы устремляемся вниз по улице.

— А Клара? — спрашиваю я.

— Почти уснула вместе с Принцессой Уродиной. Этот кот — предатель.

Она поворачивается ко мне, полная воодушевления.

— О! Хочешь послушать музыку?

— Конечно, — говорю я.

Она роется в кармане пальто, затем достаёт оттуда телефон и запутанные наушники.

— Прости, они проводные. У меня были классные беспроводные наушники, но... ты знаешь.

— Я не против.

Особенно если это означает, что она будет стоять ближе ко мне.

Она останавливается рядом со мной и бормочет что-то себе под нос, распутывая наушники. Как только она приводит их в порядок, она передаёт мне один наушник, а другой вставляет себе в ухо. Нахмурившись, она скроллит что-то на телефоне, а затем, наконец, выбирает плейлист. Начинает звучать спокойная электронная музыка. Не думаю, что поют на английском, потому что я не понимаю ни слова.

Она снова засовывает телефон в карман пальто.

— Ты это слышал?

— Нет.

Мы идём в тишине, слушая музыку, но я не могу на ней сосредоточиться. Всё, о чем я могу сейчас думать, это её гитара, и как завтра утром я поеду за ней в Дублин. Когда песня заканчивается, Рэйн достает свой наушник, и я вдруг понимаю, что у неё голые руки.

— Где твои перчатки? — спрашиваю я.

— О, я не знаю. Я их потеряла, — говорит она. — Но это ничего, у меня тёплые карманы.

Я останавливаюсь посреди тротуара, и она тоже останавливается. Я беру её руки в свои и грею их между своих перчаток.

— Ну и что мне с тобой делать, ciaróg?

— Всё, что захочешь.

Я, смеясь, отпускаю её, после чего стягиваю перчатки и надеваю ей на руки.

— Но ты замерзнешь, — говорит она. — Я и так уже украла твой худи.

— Ты сказала, что я могу делать с тобой все, что захочу. Я хочу отдать тебе свои перчатки, и чтобы ты не жаловалась по этому поводу.

Она улыбается мне.

— Это всё, что ты хочешь со мной сделать?

— Это нелепый вопрос, — говорю я.

— Почему?

— Думаю, ты знаешь, почему.

Я обхватываю её рукой за плечи и прижимаю к себе.

Мы позволяем музыке заполнить тишину по пути к воде. Дойдя до места, мы облокачиваемся о перила и смотрим на чёрную воду перед собой.

Рэйн поворачивается ко мне, когда песня, которую мы слушаем, заканчивается. Она берёт мои руки и прижимает к своим щекам.

— Ты замёрз.

Она смотрит на мои руки, а затем дует на них горячим воздухом.

— Почему на твоих костяшках вытатуировано "Last Call"? — спрашивает она.

Она притягивает меня ближе и засовывает мои руки в карманы своего пальто, хотя у моего пальто тоже есть карманы. Но я не напоминаю ей об этом.

Я вздыхаю. Мы стоим так близко, что я не могу точно сказать, где заканчивается её облачко пара и начинается моё.

— Я набил эту татуировку сразу же после смерти папы, когда решил вернуться домой и начал управлять пабом. Я сделал это в шутку. Чтобы поднять настроение. Но это не очень-то сработало.

Рэйн какое-то время молчит.

— У тебя были с ним не очень хорошие отношения.

— Это ещё мягко сказано.

— Тебе не обязательно об этом рассказывать, — говорит она. — Мне не следовало напоминать.

Обычно, я не разговариваю об этом. Обычно я говорю: "Наши мнения не совпадали", и на этом всё. Но я хочу рассказать Рэйн. Я хочу, чтобы она знала. Хотя отчасти напуган тем, что когда она узнает, каким был мой отец, она начнёт задаваться вопросом о том, способен ли я совершить те ужасные вещи, о которых постоянно думаю. И есть ли у меня генетическая предрасположенность к подобному злу. И я не буду её винить, если так и случится. Я бы подумал о том же самом.

— Он был жестоким, — говорю я. — Дома.

Рэйн замирает.

— О.

— Он также был обворожительным и весёлым, особенно в пабе. Долгое время я задавался вопросом: что мы делали не так, и почему он вёл себя дома совсем иначе. Больше всего он ругался с Олли, но когда Олли уехал, лучше не стало.

— Олли поэтому уехал?

Я киваю.

— Когда он уехал учиться в кулинарную школу, он пытался убедить маму уехать вместе с ним, но она не смогла. Я не знал об этом до самой смерти папы. Я во всём равнялся на Олли, когда был ребёнком. А затем он уехал, и я больше ничего о нём не слышал. Я не знал... Я много лет думал, что он просто забыл обо мне, или что я сделал что-то не так.

Рэйн подходит ближе и кладёт голову мне на плечо. И это помогает мне продолжать рассказывать, потому что я не вижу выражения её лица, и мне не надо переживать о том, что там с моим лицом.

— После смерти папы, мы с мамой перебирали его вещи, и именно тогда я нашёл несколько вещей Олли. Я, должно быть, сказал что-то про него, я уже не помню, и тогда мама рассказала мне об этом. Я в течение пятнадцати лет был расстроен из-за Олли, и только потом понял, что был не прав. Я помню, как мама спросила меня, всё ли со мной в порядке, но я просто встал и ушёл. Я бездумно бродил по городу несколько часов подряд. Просто бродил.

— Сейчас вы, кажется, очень близки, — говорит Рэйн.

— Я понимаю, почему он уехал. Я знаю, что он не виноват. Но иногда я задаюсь вопросом... Я спрашиваю себя, развилось бы у меня ОКР, если бы он остался. Или оно не было бы таким серьёзным? Или мне бы диагностировали его раньше? Мама не любила водить нас по врачам. Она не хотела, чтобы кто-то знал...

Я ничего больше не говорю. Рэйн может сама заполнить пробелы.

Рэйн ничего не говорит, и я этому рад. Я не хочу слушать о том, как ей жаль, и как это грустно.

— Эти мельницы когда-нибудь перестают крутиться? — спрашивает она.

— Я не знаю, — говорю я. — Я никогда об этом не думал.

Она ничего не говорит. Я смотрю за тем, как вращаются мельницы, и думаю о том, как сильно я хочу, чтобы она осталась. Я хочу, чтобы она каждый день задавала мне случайные вопросы вроде этого. Я хочу думать о таких вещах, о которых никогда не задумывался до тех пор, пока она не спросила.

— Могу я услышать одну из твоих песен? — спрашиваю я.

Когда она не отвечает, я опускаю глаза и вижу, что она смотрит на меня с неуверенным выражением лица.

— Пожалуйста?

— У меня нет законченных песен. Только наброски.

— Это ничего.

Она смотрит на телефон у себя в руках.

— Они не очень хорошие.

— Давай, я сам решу, нравится мне или нет.

— Ты честно скажешь?

Когда она смотрит на меня, я не знаю, как трактовать выражение её лица. На нём всё ещё написано сомнение... но и нечто сродни предвкушению. Это та творческая, открытая часть её, которая всегда говорит, всегда чем-то делится, всегда отдаёт. Мне требуется всё моё самообладание, чтобы не поцеловать её.

— Я редко говорю то, чего не думаю, — отвечаю я ей.

Какое-то время она не двигается. Думаю, мы оба задержали дыхание. А затем она достает наушник из уха и вставляет его в моё ухо.

— Я не смогу слушать её одновременно с тобой, — говорит она, после чего переводит взгляд на телефон и начинает скроллить.

Я не хочу сказать что-то не то, поэтому ничего не говорю. Мгновение спустя, голос Рэйн раздаётся у меня в ушах. Я смотрю на неё сверху вниз, но она не сводит глаз с экрана своего телефона.

Я ожидал, что музыка Рэйн будет хороша. Я знал, что она умеет петь. Я знал, что она хорошо играет. Но я не ожидал такого. Я не знал, что она может воплотить в песне всё то, чем она является. Потому что именно так и звучит эта музыка. Я не знаю, как ещё это описать. Это именно то, о чём я думаю, когда думаю о ней. Она глубокая, энергичная, тёплая и слегка неожиданная.

Когда музыка прекращается, она поднимает на меня взгляд, и когда я замечаю волнение в её глазах, то начинаю смеяться.

— Я же говорила, что она плохая, — говорит она и отводит взгляд.

— Я не поэтому смеюсь, — говорю я. — Я смеюсь, потому что не могу поверить в то, что ты не знаешь.

Она начинает искать взглядом мои глаза.

— Чего не знаю?

— То, насколько ты талантливая.

— Ты просто пытаешься быть вежливым, — говорит она.

— Нет.

На её губах появляется легкая улыбка.

— Ты предвзят.

— Да, но это не отменяет тот факт, что я прав, и что если ты поделишься своей музыкой с другими людьми, то сама это увидишь.

— Я не знаю...

— Сыграй в пабе, — говорю я.

— Я играла в пабе.

Я наклоняюсь ближе.

— Сыграй это в пабе.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я прерываю её.

— Не отвечай мне прямо сейчас, — говорю я. — Просто пообещай мне, что подумаешь.

— Я подумаю. Но это всё, что я могу пообещать.

— Я об этом тебя и прошу.

Рэйн вздыхает и снова кладёт голову мне на плечо. Я стараюсь слишком не обнадеживать себя насчёт того, что мой план, призванный убедить её остаться, сработает, но не могу удержаться. Раньше она никогда не давала мне послушать свою музыку. Раньше она даже не предлагала подумать о том, чтобы поиграть свою музыку в пабе, перед публикой.

— Ты устала? — спрашиваю я, когда Рэйн зевает.

— Мм-хмм.

— Тогда давай отведём тебя домой.

Она поднимает голову с моего плеча. Я продолжаю держать её рукой за талию, когда мы начинаем идти обратно в сторону паба.

— Что у тебя за семья? — спрашиваю я.

— Ну, ты уже знаком с Кларой.

— Она кажется милой.

— Да. И она также... сложная. Мы были очень близки в детстве, а потом разошлись. Но думаю, что мы снова начинаем сближаться.

— А твои родители?

Она вздыхает.

— Они чудесные. Правда. Я знаю, что иногда по моим рассказам этого не скажешь. Но это так. Они нас любят. И желают нам добра. Они хотят для нас только самого лучшего. Но они также очень на нас давят. У них очень специфическое представление о том, что значит "лучшее".

— И это не включает в себя отчисление из медицинской школы ради того, чтобы стать бродячим музыкантом?

Она смеётся.

— Определённо нет.

— Готов поспорить, что это "лучшее" также не включает в себя трактирщика из Ирландии, покрытого татуировками.

Я не знаю, зачем я этого говорю. Я не должен думать о родителях Рэйн, людях, которых я никогда не встречал. И о том, что они подумают обо мне. Но часть меня хочет им понравиться.

— Вообще-то, я думаю, что ты им очень понравишься.

— Тебе необязательно мне врать, Рэйн. Я знаю, что думают люди, когда видят меня.

— Я не вру, — говорит она. — Они очень предвзяты в том, что касается нашей деятельности — школы, работы и всё такое. Они хотят, чтобы мы воспользовались всеми возможностями. Но они не стали бы судить тебя за твой внешний вид или работу.

— И почему тогда они будут меня судить?

— Ну, они любят посмеяться, и я думаю, что ты мог бы их рассмешить. Это точно добавило бы тебе несколько очков. Но даже если бы тебе не удалось их рассмешить... Они всегда говорили, что хотели бы, чтобы нас окружали добрые люди, которые могут сделать нас счастливыми.

Мы подходим к двери, которая ведёт в квартиру. Рэйн начинает снимать мои перчатки, но я прошу её оставить их у себя до тех пор, пока она не найдёт свои.

— Могу я тебя кое о чём спросить? — говорю я.

— Конечно.

— Ты сейчас счастлива?

Она улыбается мне, и при одном взгляде на неё, меня переполняют эмоции.

— Да, счастлива.

— Хорошо.

Какое-то время мы смотрим друг на друга в тишине. Рэйн пытается подавить зевок. Она закатывает глаза, когда я начинаю смеяться, и говорит:

— Ты поцелуешь меня на прощанье или как? Мне надо поспать, чтобы завтра быть красивой.

— Надо подумать, — говорю я, после чего обхватываю её за талию и начинаю наступать, оттесняя её к стене до тех пор, пока она не упирается в неё.

— И тебе точно не нужен сон, чтобы быть красивой.

— Ну, тебе все равно следует решить поскорее, — говорит она. — Я устала.

Когда я целую её, она подносит руки к моему лицу и притягивает меня к себе. Я начинаю блуждать руками по её телу, стараясь коснуться её везде. Она вся такая мягкая и приятная. Я пытаюсь остаться в реальности. Я хочу запомнить ощущение от прикосновения к ней перед тем, как она уедет. Меня убивает необходимость отстраниться от неё. Но уже поздно, и я знаю, что она устала, как, впрочем, и я.

— Увидимся завтра? — спрашивает она.

Я вспоминаю о сообщении на своём телефоне, в котором подтверждается время и место моей встречи с продавцом гитары Рэйн.

— Вечером, — говорю я. — У меня есть кое какие дела в городе. А теперь поднимайся наверх и ложись в кровать.

Она морщит нос.

— Ты такой командир.

Я качаю головой.

— Спокойной ночи, Рэйн.

Она вздыхает.

— Ладно-ладно. Спокойной ночи.

Но когда она разворачивается, я хватаю её за руку, притягиваю к себе и снова целую. Потому что, как только она вернёт себе свою гитару, она сможет уехать отсюда тогда, когда пожелает. Потому что завтра всему этому может прийти конец.

Глава 19

Глава 18

Как только я возвращаюсь в Коб после покупки гитары Рэйн, я осматриваю паб в поисках её. Сейчас начало третьего. Люди, приходившие сюда на обед, уже ушли на работу, и в пабе станет людно только ближе к пяти. Помимо Ифы и Рошин в пабе сейчас пусто.

Рошин поднимает глаза от кулинарной книги, когда я захожу за барную стойку.

— Вы видели Рэйн? — спрашиваю я.

— Они с Кларой пошли в парк дикой природы "Фота" пару часов назад.

— И как они...

— У них всё хорошо, — говорит Рошин. — По крайней мере, так сказала Клара.

Она касается телефона, чтобы проверить время.

— Она сказала, что они вернутся около четырёх.

Ифа даже не отрывает глаз от газеты, лежащей перед ней. Взгляд Рошин опускается на гитарный чехол в моих руках.

— Это?..

Я похлопываю по чехлу.

— Да.

Глаза Ифы округляются.

— О, Джеки, — говорит она. — Ты попал.

Она снова раскрывает газету.

Из кухни выходит Олли. Он осматривает гитарный чехол в моих руках.

— Ты нашёл её.

Я кладу чехол на барную стойку. На протяжении всего того времени, что я ехал на встречу, я почти надеялся, что когда приеду туда, выяснится, что это ошибка. Как бы ужасно это ни звучало. Но, покрутив гитару в руках, я заметил ирландский флаг на обратной стороне и буквы "Р.Х.", написанные перманентным маркером в углу наклейки.

Дверь в паб открывается, и я разворачиваюсь, ожидая увидеть Рэйн и наконец-то покончить со всем этим, но в дверь входит Нина вмести с Джози и Жаклин.

Как только Жаклин видит Олли, она кричит: — Папочка! — и бежит к нему.

Нина водружает солнечные очки на голову и говорит.

— Я вынашивала этих детей девять месяцев, и они оба оказались похожими на него.

Она вздыхает.

— Мать природа так жестока.

Олли подхватывает Жаклин и треплет её по волосам.

— Может быть, нам просто стоит попробовать ещё раз?

— Очень смешно, Олли, — отвечает Нина. — Умираю от смеха.

Джози, которая стоит рядом с Ниной, указывает на гитарный чехол на барной стойке.

— Что это?

— Это гитара, — говорю я.

Нина пристально смотрит на чехол.

— Это...

— Ради всего святого, да, это гитара Рэйн. Боже, сколько ещё раз мне придётся это сказать? Если бы я знал, что здесь будет столько народа, я бы пронёс её через заднюю дверь.

— Как ты собираешься отдать её ей? — спрашивает Нина.

— Отдам его, когда она вернётся из "Фоты".

Нина смотрит на меня так, словно она никогда не слышала такой ужасной идеи.

— Не будь смешным. Это твой шанс сделать большой романтический жест!

— Зачем ему это делать? — говорит Олли.

Нина указывает на меня.

— Очевидно, потому что он влюблён!

Все смотрят на меня. Я начинаю щёлкать одним из замков на чехле, но ничего не говорю.

— Ты не можешь просто взять и отдать его ей, — говорит Нина.

— Вообще-то могу, докучливая невестка.

Я защёлкиваю замок, забираю чехол и, обойдя Олли, захожу на кухню и направляюсь прямо в офис.

Оказавшись там, я ставлю чехол на пол и просто стою, уставившись на него. Дверь приоткрывается, но я не поворачиваюсь.

— Джеки, — говорит Олли.

— Что? Почему вы не можете оставить меня одного?

Олли вздыхает, а когда я разворачиваюсь, то обнаруживаю его, стоящим в дверях с Жаклин на руках. Она положила голову ему на плечо, засунув большой палец в рот, и смотрит на меня так, словно пытается бороться со сном.

— Если ты, и правда, её любишь, может быть, тебе стоит с ней поговорить, — говорит Олли.

— Спасибо за непрошеный совет, — говорю я.

— Я серьёзно, Джеки.

Он входит внутрь и закрывает за собой дверь.

— О чём здесь разговаривать? Вся её жизнь это путешествия. А моя — здесь, хочу я этого или нет.

— Я просто хочу сказать, что если ты хочешь быть с ней, ты должен ей об этом сказать. Не обязательно всё должно быть чёрным или белым. Пусть она решит, чего хочет.

Олли начинает гладить Жаклин по волосам, и её глаза медленно закрываются.

— И не надо делать вид, что это я тебя здесь держу. Я уже сказал тебе, что могу выкупить твою половину паба, если ты захочешь.

Я опускаюсь на офисный стул и смотрю на разбросанные на столе стикеры. Всю последнюю неделю мы с Рэйн общались при помощи стикеров, и это переросло в соревнование по тому, кто может составить самую нелепую записку. Всё началось довольно просто. Я обнаружил записку от Рэйн, в которой говорилось: "Shaggy "Angel" для Хитклипа? Где?"

Я не понял, о чём речь, но оставил рядом с запиской стикер, в котором говорилось: "Ты смотрела в котовом домике?"

С этого момента разговор начал быстро развиваться, и теперь мой стол покрыт нелепыми яркими записками. Я замечаю новый стикер рядом с клавиатурой: "Светящиеся палочки? Да нет может быть".

Я подцепляю его пальцем и начинаю смеяться.

Наступает тишина, нарушаемая только звуком сосания пальца, который издаёт Жаклин. Просто скажи ей. Легко ему говорить. У Олли счастливый брак, двое детей и комфортный дом, который он не ненавидит из принципа, а ещё нормальный мозг.

Стоит мне подумать об этом, как я начинаю переживать, что пожелал ему зла, и теперь он может лишиться всех этих хороших вещей.

Я хочу отменить эту мысль у себя в голове, но знаю, что мне не надо этого делать.

— Ну что, — говорит Олли. — Ты хочешь, чтобы я её выкупил, Джеки?

Я качаю головой.

— Я уже не знаю, чего я хочу.

Я беру ручку и обвожу слово "может быть" на стикере про светящиеся палочки, который оставила Рэйн.

Это не совсем правда. Я знаю, что хочу отменить те несчастья, которые я мог невольно попросить у вселенной. Я хочу знать, что я хороший человек. Что на самом деле я не способен на те вещи, о которых думаю. Я хочу, чтобы моя первая встреча с Мартиной состоялась как можно скорее. Я хочу снова себе доверять.

— Тогда я советую тебе начать думать об этом, — говорит Олли. — Надеюсь, ты определишься до того, как она уедет.

Глава 20

Глава 19

Рэйн

ДЖЕК:

Ты дома? У меня для тебя посылка.

Я хмурюсь, увидев его сообщение. Я не помню, чтобы что-то заказывала, кроме картриджа для "Хитклипа"¹⁷ с песней "Angel" группы Shaggy, который я импульсивно купила на eBay. Но я считала, что тот затерялся в почте. Я отвечаю Джеку, что спущусь вниз и заберу посылку, когда Клара, которая договорилась встретиться с Рошин, уйдёт. Джек отвечает через пару секунд и говорит мне, что посылка тяжёлая, и он занесёт её в квартиру.

Две минуты спустя раздаётся стук в дверь.

— Открыто! — кричу я, не в силах оторваться от кухонного стола, где я придумываю дизайн листовки про викторину по случаю Дня Святого Патрика. — Можешь оставить у двери... что бы это ни было, — говорю я, когда слышу, что Джек вошёл внутрь. — И спасибо, что занёс. Наверное, я забыла про этот заказ, потому что даже не представляю, что это.

— Думаю, ты захочешь это увидеть, — говорит Джек.

— Одну минуту. Мне нужно кое-что закончить.

— Рэйн, — говорит он нехарактерно серьёзным тоном.— Мне, правда, нужно, чтобы ты подошла сюда.

— Ох, ладно.

Я сохраняю файл и закрываю крышку ноутбука.

— Из-за чего весь переполох? — спрашиваю я, заходя в гостиную.

Но как только эти слова вылетают у меня изо рта, мой взгляд приземляется на гитарный чехол в руках Джека.

— Нет, — говорю я, потому что это не может быть правдой.

— Да, — говорит Джек.

Он ставит чехол на кофейный столик и отходит в сторону, широко мне улыбаясь.

— Нет! — кричу я.

Клара, которая красится в ванной комнате, вбегает в гостиную и переводит взгляд с меня на Джека и обратно.

— Что случилось?

Ни я, ни Джек не отвечаем ей.

— Нет, — говорю я. — Этого не может быть.

— Может, — говорит Джек.

— Не мог бы кто-нибудь объяснить мне, что происходит? — Клара следит за моим взглядом, который направлен на кофейный столик, и ахает. — О, Боже, — говорит она и смотрит на Джека. — Ты нашёл её?

— Не может быть, — снова говорю я.

Джек отстёгивает замки на гитарном чехле и приподнимает крышку. И когда я вижу её, у меня перехватывает дыхание.

— О! — говорю я, уверенная в том, что если отвернусь от гитары, то она исчезнет.

Из всего того списка вещей, которые мне надо заменить, гитара стояла самым последним пунктом, потому что сколько бы гитар я ни просматривала в Интернете — хороших, новых, красивых гитар — я так и не смогла остановиться ни на одной.

Я поднимаю глаза, и как только они встречаются с глазами Джека, я прихожу в движение, подбегаю к кофейному столику и провожу рукой по грифу. Я дёргаю за струну, но она оказывается ужасно расстроена. И всё же это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала.

Джек стоит рядом, и хотя я на него не смотрю, я чувствую улыбку в его голосе:

— В тот вечер, когда мы познакомились, я настроил оповещения в Google¹⁸ и опубликовал пару постов в Интернете о твоей гитаре, — говорит он. — Но до недавнего времени мне не везло. И вот я получил письмо на почту, в котором автор написал, что, кажется, нашёл её.

— Ох! — я не знаю, что ещё сказать.

Меня переполняют эмоции. Это... невероятно. Мне хочется взять гитару и настроить её. Мне хочется почувствовать, как струны вибрируют под моими пальцами. Но прежде, чем это сделать, я поворачиваюсь к Джеку, из которого вырывается "у-уф!", когда я врезаюсь в него и крепко обхватываю руками за талию.

— Ну, я пошла, — говорит Клара. — Не ждите меня. Буду поздно.

Она заключает меня в объятия и шепчет:

— Я по-настоящему за тебя рада, Рэйни.

Отпрянув, она бросает на меня такой взгляд, что сразу и не скажешь, о ком она говорит, о гитаре или о Джеке.

Как только дверь за Кларой закрывается, я достаю гитару из чехла, но не знаю, с чего начать. С гитары? С Джека? О чём он думает? Настраивая гитару, я не перестаю болтать о ней, рассказывая ему всё до мельчайших подробностей. Не знаю, понимает ли он меня.

Как только гитара оказывается настроена, мои пальцы приходят в движение. Музыка начинает играть сама собой, так как я исполняла эту последовательность аккордов миллионы раз. Вибрация струн под моими пальцами делает меня такой уверенной, какой я не чувствовала себя последние несколько недель. Я знаю эту гитару так, словно это продолжение моего собственного тела. Мои пальцы точно знают, куда двигаться и что делать. Мне даже не приходится об этом задумываться. Иногда мне кажется, что я думаю с помощью музыки. Она начинает играть внутри меня, а потом вылетает из-под моих пальцев прямо в мир. Когда я говорю, я произношу то, чего не имею в виду. Я спотыкаюсь. Я отвлекаюсь. Думаю, что произнесла что-то вслух, но на самом деле этого не говорила. Сказав что-то, я тут же об этом забываю. Но музыка... музыка это язык моего сердца.

— Пожалуйста, сыграй её в пабе, — говорит Джек.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он сказал. И как только это происходит, я понимаю, что только что играла песню, которую давала послушать Джеку.

— Пожалуйста? — снова говорит он.

Я настолько взволнована — из-за того, как он просит об этом, из-за того, что ко мне вернулась моя гитара — что без раздумий отвечаю:

— Хорошо.

Брови Джека удивлённо приподнимаются.

— Правда? Ты серьёзно? Ты уверена?

— Я уверена.

И в этот момент я действительно уверена.

Джек больше ничего не говорит, поэтому я продолжаю играть. Мне так нравится... так сильно нравится держать эту гитару в своих руках, снова чувствовать себя собой, что через несколько минут мне приходится отложить гитару, потому что я начинаю сильно плакать, из-за чего больше не могу играть.

— С ней что-то не так? — спрашивает Джек, который до этого тихонько смотрел на меня.

Он садится со мной на диван, а я отворачиваю лицо и вытираю глаза рукавом его худи.

— Нет, всё... прекрасно. Я счастлива. Это слёзы радости.

Я пытаюсь сдержать их, потому что я, должно быть, выгляжу, как после катастрофы, учитывая то количество раз, что я плакала за последние двадцать четыре часа.

— Спасибо, Джек. Ты не представляешь...

Но слёзы угрожают снова меня захлестнуть, поэтому я не в силах закончить предложение. Я встаю на ноги, так как мне нужно отойти от него подальше, пока я не сказала или не сделала что-нибудь неловкое.

Я помещаю гитару в чехол и провожу пальцами по струнам, не решаясь закрыть крышку. Я больше не хочу выпускать эту гитару из виду.

— Прости, — говорю я. — Боже, сколько раз я уже плакала за последние двадцать четыре часа? Три?

— В этом нет ничего плохого.

Я чувствую, как он кладёт руку мне на плечо, но не поворачиваюсь к нему.

— Не смотри на меня. Я сейчас ужасно выгляжу, — говорю я.

— Вовсе нет.

Я начинаю смеяться.

— Как ты можешь так говорить? Посмотри на меня!

— Я думал, ты не хотела, чтобы я на тебя смотрел.

Я закрываю лицо руками.

— О, ты знаешь, что я имею в виду, — бормочу я.

Джек берет меня за плечи, и я не сопротивляюсь, когда он разворачивает меня.

— Ты не выглядишь ужасно, — говорит он, и осторожно убирает руки с моего лица.

Я не могу глядеть ему в глаза, поэтому отворачиваюсь, и мой взгляд падает на стену с рисунками. На все эти прекрасные наброски. Все прошлые недели я подолгу их разглядывала. Не все затронутые темы кажутся мне красивыми — но сами рисунки... все они красивы. Я не знаю, как он это делает. Как ему удаётся превратить любой предмет в нечто красивое.

Я хочу верить тому, что говорит обо мне Джек, но это не совпадает с тем, что я знаю. Я вспоминаю обо всех тех моментах, когда меня просили быть потише, успокоиться, перестать быть такой эмоциональной, вести себя в соответствии со своим возрастом. Я вспоминаю обо всех тех моментах, когда я пыталась быть как все, и у меня ничего не получалось. Я опускаю взгляд на свои руки и замечаю, что выдернула выбившуюся нитку из рукава его худи и кручу её между пальцами. Я со вздохом отпускаю нитку и начинаю натягивать рукава на руки, чтобы еще больше не испортить вещь.

— Всё в порядке, — говорю я. — Дело не в тебе. Я знаю, кто я такая. Я в полном хаосе. Я слишком остро на всё реагирую, даже на хорошие вещи. Я слишком чувствительная.

— В тебе много разных эмоций. Разве это плохо?

— Я не знаю, — говорю я. — Я только знаю, что это так. Я знаю, что всё это слишком.

— Рэйн, посмотри на меня.

Я качаю головой, не отрывая взгляда от своих рук, спрятанных в рукавах его худи.

— Ciaróg.

Он обхватывает руками моё лицо. Между нами растягивается тишина, такая же значимая и осмысленная, как пауза в музыкальном произведении.

Его взгляд блуждает по моему лицу, после чего он снова встречается с моими глазами, и от того, как он смотрит на меня, моя грудь сжимается. Он вытирает слёзы у меня под глазами, а затем берёт моё лицо в свои руки.

— Как ты можешь думать, что всё это слишком, если мне тебя мало?

Вот он — этот взгляд. Именно такой, который я всегда хотела увидеть. Он смотрит на меня так, словно я его самый любимый человек. Я... плачущая катастрофа.

— Джек...

— Хм-м-м?

— Что между нами происходит?

Он на мгновение замолкает, ничего мне не отвечая. А когда отпускает моё лицо и отстраняется, всё моё существо ожидает его следующих слов.

— Всё что захочешь.

Он осматривает меня. И везде, где задерживается его взгляд, я чувствую, словно по мне проходит ток. Я начинаю, как бы сиять под его вниманием, но мне отчаянно хочется большего. А когда его глаза снова встречаются с моими, я снова вижу этот взгляд, который заставляет меня чувствовать себя так, словно я для него — всё.

— Чего ты хочешь, Рэйн?

Глава 21

Глава 20

Джек

Рэйн мне не отвечает. Вместо этого, она обхватывает меня руками за шею и целует так, что я забываю, о чём её вообще спрашивал.

— Мне нужно больше, — говорит она, отстранившись.

В моё мозгу, вероятно, циркулирует недостаточное количество крови, потому что я не понимаю, о чём она говорит.

— Чем?..

— Поцелуи. Мне нужно больше, чем поцелуи.

— Ты уверена? — спрашиваю я.

— Абсолютно, — говорит она.

— Хорошо.

Мы перемещаемся на диван, я сажаю её к себе на колени и снова целую. Рэйн отказывается носить обычную одежду, когда находится в квартире, и Слава Богу. Потому что сейчас на ней надеты маленькие пижамные шортики, которые не оставляют для воображения почти ничего. Я запускаю руку под худи и обхватываю её грудь. Она начинает тереться об меня, и я чувствую, что уже наполовину не в себе, хотя мы всё ещё полностью одеты.

Что это ты делаешь?

Не сейчас.

Она твоя подчинённая.

Мы это уже обсудили. Всё в порядке.

Ты уверен? А что если ты услышал только то, что хотел услышать?

Она сказала мне, что хочет большего.

Но что если тебя понесёт? Что если она передумает, а ты не сможешь остановиться? Как ты можешь быть уверен в том, что это взаимно?

Я замираю.

— Джек, — говорит Рэйн.

Я поднимаю на неё глаза.

— Ты уверена, что хочешь?..

— Да.

— И ты не чувствуешь никакого давления...

— Я не чувствую никакого давления.

— Но что если ты этого даже не осознаёшь? Что если ты осознаешь это после того, как...

— Нет.

— Но что, если я причиню тебе боль.

— Не причинишь.

— Что если...

— Больше никаких "что если", — говорит Рэйн.

Я всматриваюсь в её лицо, пытаясь понять, не разозлил ли я её, но в то же самое время ищу подтверждения тому, что моё ОКР не ошибается.

— Я хочу тебя. Я тебе доверяю. И если что-то заставляет тебя в этом сомневаться, то это ложь.

— Ты уверена...

— Я с радостью даю тебе согласие делать со мной все эти вещи, о которых не говорят вслух, но, конечно, при условии, что они носят сексуальный характер.

Я не могу не рассмеяться, услышав её слова, и когда она улыбается, я расслабляюсь. Но только немного, потому что мысль о том, что я могу сделать ей больно, бумерангом возвращается ко мне.

— И ты не думаешь, что я могу причинить тебе боль? — говорю я.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь.

— Ты скажешь мне, если тебе что-то не понравится? — спрашиваю я.

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю. Я также обещаю сказать тебе, если мне что-то понравится. Как тогда, когда ты ласкал мои груди. Это было супер, — говорит она и тянется ко мне в поисках моего прикосновения. — Однако должна тебе сообщить, что в определенный момент я не смогу сказать тебе о том, что мне нравится, словами. Знаю, это шокирует, учитывая, что я болтаю нон-стоп.

— Только ты способна шутить во время моих навязчивых мыслей в то время, пока мы обжимаемся на моём чертовом диване.

Она улыбается мне дразнящей улыбкой.

— Какие уж тут шутки? Всё серьёзно.

Неожиданно что-то меняется в выражении её лица, и она отстраняется. Мои руки падают ей на талию. На какое-то мгновение мне начинает казаться, что моё ОКР не ошиблось, и она действительно ощущает давление с моей стороны. Но затем она говорит:

— А ты хочешь это сделать? Я не хочу предполагать. Нам не обязательно это делать. Я не приму это на свой счёт.

Мой худи такой огромный, что поглощает её всю вместе с её маленькими шортиками.

— Я, правда, очень-очень хочу это сделать, — говорю я. — Ты выглядишь чертовски сексуально в этой кофте. Я весь день представлял тебе в ней, без ничего.

— Тебе не нужно это представлять, — говорит она.

— Итак, просто, чтобы убедиться...

— Джек.

— Прости, прости.

Она скрещивает руки на груди, и теперь я точно уверен, что разозлил её своими постоянными проверками, и теперь у неё пропал весь настрой, момент ушёл, и другого шанса у меня больше не будет.

Но затем она удивляет меня, когда говорит:

— Ты так и не сообщил мне о своём согласии делать с тобой все эти вещи, о которых не говорят вслух.

— О, я с радостью даю тебе согласие делать со мной все эти вещи, о которых не говорят вслух.

Она прищуривается и смотрит на меня.

— Даже не знаю... я не слышу особенного энтузиазма в твоём голосе.

— Тебе нужен энтузиазм? — говорю я. — Я покажу тебе, что такое энтузиазм, ciaróg.

Она раскрывает рот, чтобы ответить мне, но прежде, чем успевает что-либо сказать, я меняю позу и прижимаю её к дивану.

Я не собираюсь позволить своим мыслям испортить момент, о котором я мечтал несколько недель. Мне надоело просить её о заверениях даже по самому, мать его, незначительному поводу. Надоело чувствовать, что я теряю контроль, когда всё чего я хочу — это обрести его. Я хочу, чтобы она почувствовала себя моей, даже если мне придётся отпустить её раньше, чем мне бы хотелось. Я хочу, чтобы она мне принадлежала, по крайней мере, здесь и сейчас. И когда она будет в Тимбукту или в любом другом месте, в которое я никогда не попаду, я хочу, чтобы она думала обо мне, и когда она будет думать обо мне, я хочу, чтобы первая её мысль была именно об этом. А когда она будет с кем-то другим, я хочу, чтобы она пыталась почувствовать себя так, как это было со мной.

Я начинаю тянуть за худи.

— Сними эту чертову штуку, — говорю я.

Она приподнимает бровь.

— Я думала, ты хотел, чтобы на мне не было ничего, кроме твоего худи.

— Я передумал.

Она смеется, и мы вместе пытаемся снять с неё худи через голову.

— К черту его, — говорю я, освобождая её, и швыряю его на другой конец комнаты.

— Я одобряю такой энтузиазм, — говорит Рэйн.

Когда я снова смотрю на неё, я забываю, что хотел сказать, так как её соски просвечивают сквозь тонкую белую кофточку, которая на ней надета. Очередное "что если" возникает у меня в голове, но я говорю ему свалить подальше. Я снимаю с неё кофточку и также бросаю её на другой конец комнаты.

— Чёрт, ты такая красивая.

Какое-то мгновение я смотрю на неё, лежащую подо мной, на её живот, груди и рыжие волосы, рассыпанные по моему жёлтому дивану.

Мне недостаточно просто касаться её руками. Я хочу дотронуться до неё губами. И мне недостаточно этих лёгких вздохов. Я хочу, чтобы она выкрикивала моё имя. Я прокладываю дорожку поцелуев от её шеи к груди, которую беру в рот и начинаю наблюдать за тем, как она реагирует на каждый взмах моего языка. Она запускает пальцы в мои волосы. И когда ей что-то по-настоящему нравится, она начинает тянуть за них сильнее. Поэтому я решаю, что если у меня не будет болеть голова после всего этого, значит, я недостаточно постарался.

— Нам следовало сделать это раньше, — говорит она, когда я начинаю прокладывать дорожку из поцелуев к другой её груди. — Я хотела, чтобы ты пригласил меня к себе, и чтобы мы занялись этим в день нашего знакомства. И с тех пор я думала об этом каждую ночь.

— Я хотел тебя пригласить, — говорю я.

Я думал об этом каждую ночь... Не знаю, то ли она имела в виду, но я сразу же представляю её, лежащей в моей в кровати.

— Ты заставляла себя кончить в моей кровати?

Кажется, её удивляет мой вопрос. Я уже готов извиниться за него, но она смотрит мне прямо в глаза и отвечает:

— Да.

Я почти убеждаю себя, что мне это снится.

— И о чём ты думала, когда трогала себя?

Её щёки краснеют.

— О тебе.

Я легонько провожу рукой по её колену, и она раздвигает ноги ещё шире. Я тяну за пижамные шортики, и когда она приподнимает бёдра, я стягиваю их и швыряю на другой конец комнаты.

— И что я делаю в твоих мыслях? — спрашиваю я.

Я трогаю её поверх нижнего белья, а она прижимается к моей руке.

— Трахаешь меня, — говорит она.

Я не знаю, сколько я ещё смогу это выносить, но очень хочу это выяснить.

— Ты мне покажешь?

— Покажешь...

— Как ты себя трогаешь. Это нормально, если ты не хочешь. Я просто... чёрт, я так хочу увидеть, как ты выглядишь, когда думаешь обо мне.

— А я-то считала тебя своим коллегой, который ведёт себя исключительно профессионально, — говорит она.

Я начинаю смеяться.

— Не думаю, что я когда-либо произносил такую чушь.

— У меня есть текстовое сообщение, которое это подтверждает.

— Не думаю, — говорю я. — Потому что те вещи, которые я хочу с тобой сделать, далеки от профессионализма.

Она какое-то время вглядывается в мое лицо.

— Ладно.

— Ладно?

Она смеётся.

— Не думаю, что я видела тебя более воодушевлённым, а это о чём-то говорит.

— Я сам не думаю, что был когда-либо более воодушевлён, — говорю я.

Я сдвигаюсь, чтобы предоставить ей больше пространства, но она снова притягивает меня к себе и просит остаться на ней. Это не может быть сном. Я не смог бы придумать такой прекрасный сон. Я, должно быть, умер. И если это так, то не могу сказать, что я против.

Рэйн выделяет мне немного места рядом с собой. Она закидывает одну ногу мне на бедро и запускает руку в трусики.

Что если...

Иди на хер.

Но...

Она сказала, что доверяет мне. Она пообещала сказать, если не захочет что-то делать.

Но что если...

Иди на хер. Иди на хер. Иди на хер. Иди на хер.

А затем, потому что я очень-очень хочу получить от этого удовольствие, я произношу у себя в голове "хватит, хватит, хватит, хватит".

Я наблюдаю за тем, как она ласкает себя лёгкими круговыми движениями, и не понимаю, чем я это заслужил, но я надеюсь, что смогу снова это сделать. Я не знаю, на чём остановить свой взгляд. Она вся такая красивая. Её лицо, движения её руки, то? как поднимается и опускается её грудь с каждым вдохом.

— Ты думаешь обо мне? — спрашиваю я.

— Да.

— Где?

Её щёки краснеют, и она закусывает губу.

— Пожалуйста.

Я ослабляю хватку, когда понимаю, как сильно я сжимаю её бедро.

— Пожалуйста, скажи мне.

— В твоём офисе, — говорит она.

Теперь я точно не смогу там больше работать.

— Где конкретно?

Её щёки краснеют ещё сильнее.

— На столе.

Я целую её в плечо, затем в шею. А когда мои губы находят её ухо, я шепчу в него:

— Ты именно этого хочешь? Чтобы я трахнул тебя на своём столе?

Она ничего мне не отвечает, а только издаёт стон.

— Потому что я это сделаю, если ты хочешь, — говорю я.

Она отвечает мне очередным стоном.

— Ты уже близко? — спрашиваю я, когда она ускоряет темп, и её дыхание становится более частым.

— Мм-хмм.

— Стой. Пожалуйста.

Она вынимает руку и сжимает бёдра.

— Посмотри на меня, — говорю я.

Когда она открывает глаза, я убираю волосы с её лица, желая хорошенько её рассмотреть.

— Я тысячу раз думал о том, как трахаю тебя здесь.

— У меня нет презервативов. А у тебя?

— Есть, но они нам сейчас не нужны.

— Почему нет?

Она выглядит так, словно она в отчаянии, и, Боже, я так сильно хочу её трахнуть, но ещё больше я хочу доставить ей удовольствие.

— Потому что сначала я хочу, чтобы ты кончила от моих губ, — говорю я.

Её глаза округляются.

— Если ты согласна, — добавляю я.

— Я более... чем согласна.

Я сажусь, беру в руки её ногу и целую сначала её щиколотку, а затем начинаю подниматься вверх и останавливаюсь, когда дохожу до нежной кожи на внутренней стороне её бедра.

— Ты хочешь, чтобы я остановился?

— Если ты остановишься, я больше никогда с тобой не заговорю, — отвечает она.

Когда я добираюсь до её нижнего белья, мне хочется рассмеяться.

— Рэйн. Сегодня пятница. Почему на тебе нижнее белье с надписью "вторник"?

Она смеется, и я просто схожу с ума от этого звука. Я напоминаю себе, что мне стоило бы замедлиться, но я очень быстро теряю остатки разума. Не то, чтобы у меня его было много.

— Если бы у меня был ответ на этот вопрос, это была бы не я, — говорит она.

— Слава Богу, что ты это ты, — говорю я. — Можешь носить трусики с надписью "понедельник" в четверг, а трусики с надписью "четверг" в воскресенье. Можешь надеть их все сразу. А лучше никогда их больше не надевай.

— О чём ты таком говоришь?

— Я не знаю.

Я вижу сквозь трусики, какая она мокрая, и не могу сосредоточиться ни на чём, кроме того, что я вижу сейчас перед собой.

— Я не знаю, о чём я таком говорю. Я говорю ни о чём.

— Тогда хватит болтать, — говорит она.

— Только если ты мне скажешь, чего конкретно ты хочешь.

Я касаюсь её губами. Прикосновение лёгкое, едва уловимое. И когда она выгибает спину, чтобы коснуться моих губ, я отстраняюсь, а она издаёт стон.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — говорю я.

— Я хочу, чтобы ты это снял, — говорит она и начинает двигать бёдрами подо мной.

Я стягиваю трусики, и при виде её обнаженного тела подо мной, мне отчаянно хочется отправиться туда, где я хочу оказаться больше всего. Но я также хочу, чтобы она максимально долго чувствовала себя также прекрасно, как я, до тех пор, пока она не начнёт умолять меня довести её до оргазма. Мне кажется, что я никогда ничего так не хотел за всю свою жизнь. Словно единственное, чего я когда-либо желал, это заставить голову этой женщины кружиться от удовольствия.

— Черт, Рэйн. Ты...

Я не могу подобрать правильное слово, чтобы описать её. Я не думаю, что такое слово вообще существует.

Она вздыхает, и я начинаю целовать её бёдра. Я целую и облизываю её везде кроме того места, где она действительно хочет, чтобы я её поцеловал. И когда она уже не может больше этого выносить, её пальцы снова оказываются у меня в волосах.

— Пожалуйста, — выдыхает она. — Джек, пожалуйста.

Я больше не заставляю её ждать. Я не думаю, что сам на это способен. Рэйн как будто перестаёт замечать что-либо вокруг, когда мой рот оказывается у неё между ног, и я тоже перестаю что-либо замечать, кроме неё. Её вкуса. Звуков, которые вырываются у неё изо рта. Того, как она двигает бёдрами, чтобы получить от меня как можно больше удовольствия.

Когда Рэйн кончает, я не слышу, произносит ли она моё имя. Она сжимает меня своими бёдрами так сильно, что я вообще ничего не слышу.

Глава 22

Глава 21

Рэйн

Когда я, наконец, прихожу в себя после лучшего оргазма, который у меня когда-либо был, то понимаю, что практически раздавила бедного Джека.

— Прости меня ради Бога, — говорю я, разведя колени в стороны и освободив его от своего смертельного захвата.

Джек садится и смотрит на меня сверху вниз.

— Сейчас ты заберёшь свои слова назад.

Выражение его лица заставляет меня рассмеяться.

— Я серьёзно! — говорит он.

Он взъерошивает мои волосы, и теперь они выглядят ещё более дико, чем мгновение назад.

— Забери назад свои извинения. Мне они не нужны.

— Хорошо-хорошо, я их забираю.

— Спасибо, — говорит он.

— А теперь иди сюда, — говорю я, освободив ему место, чтобы он мог лечь со мной на диване.

Он проводит пальцем вниз по моему боку.

— Ты абсолютно невероятная.

— Как ты можешь такое говорить? Я ничего не сделала.

— О, ты много что сделала, ciaróg, и мне всё очень понравилось.

Я провожу рукой по воротнику его рубашки.

— Может быть, ты уже снимешь это?

— Тебе не нужен перерыв?

— Это и есть перерыв, и он закончился.

Он смеётся, после чего целует меня в нос и выпрямляется, чтобы стянуть рубашку.

Я замечаю множество татуировок, которые не видела раньше. Я обвожу пальцем контуры розы в нижней части его живота. А когда мой взгляд падает на татуировку, которая располагается выше, я не могу не рассмеяться.

— Это кот-астронавт?

— Слишком странно?

Я качаю головой, не в силах отвести от него взгляд. Этот мужчина само воплощение красоты — яркий и такой сладкий.

— Идеально.

Над котом-астронавтом набита змея. Моя рука перемещается к его груди, где по бокам изображены два пистолета, сложенные из пальцев и направленные друг на друга.

Мои руки двигаются вниз по его груди и останавливаются на боку.

— Джек.

— Хм-м-м?

— Это что — бублик с крыльями от самолёта?

— Это бублик-самолет.

Я смотрю на него и разражаюсь смехом.

— Даже не смей надо мной смеяться, ciaróg, — говорит он.

— Почему нет? Что ты со мной сделаешь за это?

— О, у меня целый список того, что я хочу с тобой сделать.

— Это длинный список?

— Невозможно длинный.

Я тяну за поясные петли его джинсов.

— Сообщаю тебе, что позже я собираюсь пристально изучить все твои татуировки.

— Это именно тот тип развлечений, который мне нравится.

— А мне нравятся такие развлечения, когда ты лежишь голым на диване, — отвечаю я.

Джек смеется, но вместо того, чтобы притянуть меня к себе, как я того ожидаю, он поднимает меня и закидывает себе на плечо.

— Ни за что, ciaróg. Я не буду тебя сегодня трахать.

Он относит меня в спальню, кладёт на кровать, и я чувствую расстройство.

— Нет?

Джек встаёт между моих ног и запускает пальцы мне в волосы. Когда он находит мои глаза, то наклоняется и целует меня.

— Но я бы очень хотел с тобой переспать, — говорит он. — Если ты не против...

— Я не против. Я очень даже «за».

Он смеется, после чего захватывает рукой мой подбородок и наклоняется ближе.

— И я был бы более чем счастлив трахнуть тебя в следующий раз. Может быть, даже на моём столе. Но сейчас, я не хочу торопиться. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Я хочу насладиться каждым твоим дюймом.

Я подавляю смешок, а Джек прищуривается.

— Даже не смей...

— Где-то я это уже слышала, — шепчу я.

— Ciaróg.

— Прости-прости, — говорю я. — Продолжай.

— В общем, — говорит он. — Я не думаю, что "трахаться" это подходящее слово.

— А как бы ты это назвал?

— Думаю, проще тебе показать, — говорит он.

— Так покажи.

Когда Джек целует меня, тот быстрый темп, в котором мы двигались в гостиной, сменяется чем-то более тягучим. Я полностью его раздеваю, и когда его кожа касается моей, и нам больше ничего не мешает, я испытываю новый, совершенно иной вид удовольствия.

И хотя это наш первый раз, я не чувствую себя неловко и не переживаю о том, что будет дальше. Когда я смотрю на Джека, я вообще ни о чем не переживаю. Словно ничего больше не существует.

Он давит на меня всем своим весом и медленно целует, словно у нас с ним есть всё время этого мира. И от его прикосновения Вселенная у меня в голове сжимается до одной единственной звезды. Каждое его движение неторопливое и внимательное. Я наслаждаюсь каждой мелочью. Ощущением от его волос между моими пальцами. Тем, как он смотрит на меня, когда натягивает презерватив и медленно входит в меня. Звуком его дыхания у себя в ухе.

Он задерживается везде, и теперь я понимаю, что он пытался мне объяснить, сказав, что не хочет меня трахать. Потому что это совсем не похоже на то, что произошло в гостиной. У меня никогда не было такого секса. Во всём этом акте как будто нет конечной цели. Вся суть в ощущениях. Меня и раньше касались в этих местах, но не так. Я была средством для того, чтобы кончить, но я никогда не была всем. Именно так ощущается занятие любовью. И я вдруг понимаю, что никто никогда не делал со мной этого раньше.

Он замирает и заводит прядь волос мне за ухо.

— Ты в порядке, ciaróg? Ты плачешь.

— Просто я чувствую, — говорю я. — Это хорошие чувства. Так здорово просто чувствовать и не думать.

Я провожу по тату ласточки на его плече.

— Наверное, мои слова звучат бессмысленно.

— Я прекрасно тебя понимаю. Ведь я чемпион по части бесполезных раздумий.

Когда я начинаю смеяться, слёзы расходятся не на шутку и начинают стекать по моим щекам.

— О, Боже. Мне так стыдно, — говорю я.

Я вглядываюсь в его лицо в поисках хотя бы намёка на раздражение и ничего не обнаруживаю.

— Чувствуй, что хочешь, — говорит он.

Его голос у меня в ухе звучит как лучший секрет, который принадлежит только мне.

— Но если ты почувствуешь, что тебе что-то не нравится, говори мне, ладно?

Я киваю.

— Хорошо.

Он стирает мои слёзы, хотя они всё подступают.

— Мне нравится, что ты столько всего чувствуешь. Я люблю это в тебе больше всего.

— А что ещё ты во мне любишь? — говорю я и притягиваю его ближе. — Не останавливайся. Пожалуйста.

Он снова врезается в меня и опускает голову так, что его нос касается моего.

— Я люблю твои веснушки, — говорит он. — Люблю твой голос.

Он целует меня в губы, в шею, а затем шепчет мне на ухо:

— Люблю звуки, которые ты издаёшь. Люблю то, как ты выглядишь, когда кончаешь. Люблю быть внутри тебя.

"А меня?" — думаю я. "Ты любишь меня?"

Я не спрашиваю его, потому что я, похоже, знаю. Я чувствую это по тому, как он целует меня, по тому, как его пальцы гладят меня по волосам, по ритму его дыхания и по размеренному неспешному темпу, в котором он двигается вместе со мной. Интересно, понимает ли он, что я его люблю, потому что это так.

Только я не уверена, что это имеет значение. Потому что как бы мне ни нравилось здесь, я не могу остаться. Я и так уже чувствую боль у себя в груди. Это напоминает синяк, который должен появиться, но ты его пока не видишь.

Когда я снова кончаю, я не могу понять, разваливаюсь ли я на кусочки или становлюсь цельной. Все те части меня, которые напоминали расстроенные струны, как будто обретают своё место. А, может быть, они всё же не были расстроены? Может быть, я просто слушала другую тональность — ля-минор вместо до-мажора? Может быть, я всё-таки играю правильные ноты, но просто начала не с того места? И весь этот диссонанс вызван тем, что я пыталась играть чужую песню.

Когда Джек тоже кончает, он утыкается мне лицом в шею, и я прижимаю его к себе как можно ближе. Я держу его и не отпускаю до тех пор, пока он не замирает. Я держу его и не отпускаю, пока наши дыхания не замедляются. Я держу его и не отпускаю, пока одно мгновение не сменяется следующим.

Я не хочу отпускать.

Затем мы лежим в тишине, а Джек следит взглядом за своим пальцем, который движется по моему обнаженному плечу. Интересно, о чём он думает? Он бормочет что-то себе под нос, словно пытается сосчитать веснушки, которых касается его палец.

Наконец, он поднимает на меня глаза.

— Куда ты отправишься?

— Хм-м?

— Когда уедешь из Коба.

— О.

Я уже задавалась вопросом о том, когда мы поднимем эту тему.

— Думаю, в Вену.

— Не в Голуэй?

— Не думаю, что он может сравниться с Кобом, — говорю я.

— Почему в Вену?

Потому что это далеко отсюда, и мне нужно уехать как можно дальше от тебя и этого места, иначе я не смогу этого сделать.

— Это очень музыкальный город.

— И... когда ты думаешь отправиться туда?

— Когда закончатся мои двенадцать недель, в апреле. Мы же договорились.

Джек какое-то время молчит.

— Это очень великодушно с твоей стороны, — говорит он. — Но у тебя есть всё, что тебе нужно, и ты сделала для паба всё, на что я надеялся. Я не хочу тебя здесь задерживать. С моей стороны было бы эгоистично просить тебя остаться, если тебя здесь больше ничего не держит.

Его рука движется вверх и вниз по моей руке пока он говорит.

— Тебе нужно наверстать все те приключения, что ты пропустила из-за того, что застряла в этом глупом пабе вместе со мной.

— Не знаю. Думаю, я могу отнести эту ситуацию к одному из своих приключений.

— Надеюсь, это было хорошее приключение, — говорит он.

— Одно из лучших.

Я задумываюсь о новом походном чехле, MIDI-клавиатуре и микрофоне. Задумываюсь о новом комбике, рюкзаке и зарядке для телефона. О своей старой гитаре и ножном тамбурине. Я вернула себе свою жизнь. Я должна быть этому рада и... я рада. Я с нетерпением жду, когда смогу увидеть новые места и встретить новых людей. Когда снова вернусь к музыке. Я скучала по тому ощущению, когда не знаешь, что принесёт новая неделя.

Я хочу, чтобы он попросил меня остаться, потому что хочу, чтобы он хотел, чтобы я осталась. Но я также не хочу, чтобы он просил меня об этом, потому что знаю, что не смогу. Я люблю паб, но я не хочу работать там вечно. Я люблю Коб, и "Ирландца", и Джека, но я не могу бросить путешествия. Я не могу представить для себя обычную жизнь. Что если я останусь и начну ненавидеть место, которое я люблю? Ненавидеть его?

Не думаю, что я смогу это вынести.

— Клара улетает в Бостон в понедельник днём, — говорю я. — Так что я, наверное, поеду через неделю после неё.

— Хорошо, — говорит он.

Мы снова замолкаем. Я обвожу пальцем каждую из его татуировок, сначала их контуры, а потом каждую деталь.

— Сколько у тебя татуировок? — спрашиваю я.

Он хмыкает, ненадолго задумавшись.

— Понятия не имею. Я уже сбился со счёта.

Татуировка, изображающая выключатель, привлекает моё внимание. Она гораздо более выцветшая, чем все остальные. Линии нечёткие.

Я провожу пальцем по надписи в нижней части выключателя.

— «Отвали», — бормочу я, прочитав слова.

Когда я поднимаю глаза на Джека, он задумчиво смотрит на меня.

— Это моя первая татуировка, — говорит он. — Я набил её сам с помощью одной из маминых швейных игл, когда мне было четырнадцать. Чертовски глупо. Это чудо, что я не занёс себе заразу. Если бы Шона узнала об этом, сомневаюсь, что она взяла бы меня на обучение. Чёрт, она была бы в ярости, если бы узнала об этом сейчас.

Он прищуривает глаза.

— Так что лучше не рассказывай Рошин.

— Со мной твой секрет в безопасности, — говорю я.

Он смеется, а затем поворачивается ко мне лицом.

— Не могу поверить, что я вообще смог это сделать. Сейчас я не могу делать татуировки даже при должной санитарной обработке. Я не могу делать татуировки даже при чрезмерной санитарной обработке.

— Ты набил её из-за необходимости включать и выключать свет во время навязчивых мыслей?

— Думал, что мне станет лучше, если я попрошу их отвалить от меня.

Он вздыхает.

— Но, знаешь, лучше не стало.

Я перевожу взгляд на татуировку в виде ножниц на его предплечье, а затем на кинжал на шее.

— У тебя поэтому набиты ножницы и кинжал?

Он проводит рукой по волосам.

— Да. Мне казалось, что так я беру контроль в свои руки, но...

Он замолкает и снова проводит рукой по волосам.

— Мартина, мой психотерапевт, говорила, что мне нужно принять то, что я не контролирую навязчивые мысли, и это нормально.

— Она похожа на очень умного психотерапевта, — говорю я.

— Так и есть.

Он отводит взгляд и смотрит на свой палец, которым ведёт по моей ключице.

— Вообще-то, я решил снова начать её посещать.

— Джек, это прекрасно.

— С тобой легче.

Я смеюсь.

— Со мной? Каким образом из-за меня тебе легче начать ходить к своему психотерапевту?

Он берёт мою руку и целует её, а затем переплетает свои пальцы с моими и прижимает мою руку к своей груди.

— С тобой я чувствую себя нормальным.

— Потому что это нормально.

— Да, но...

Он вздыхает.

— Не со всеми я чувствую себя таким образом. Нина и Олли... если бы они знали, насколько всё плохо, они бы начали доставать меня разговорами о терапии до тех пор, пока я бы не сдался, независимо от того, готов я к этому или нет. Они бы сделали из моего отката целую проблему. И да, я думаю, это проблема, но это моя проблема. И ещё это... часть моей жизни. Это не нормально, но это нормально для меня. И с тобой я чувствую себя абсолютно нормальным.

— Это нормально.

Наступает долгая пауза прежде, чем он снова начинает говорить:

— Могу я у тебя кое-что спросить?

— Конечно.

— Ты, правда, имела это в виду, когда сказала, что сыграешь свою песню в пабе?

Я не совсем понимаю тот взгляд, который он на меня бросает. Он полон надежды и мольбы, и я не хочу его разочаровывать.

— Да.

— В среду? Ты смогла бы сделать это в среду?

— Не вижу причин для отказа.

Хотя от самой этой мысли меня начинает тошнить.

Джек широко мне улыбается, но затем его улыбка исчезает.

— Я знаю, ты надеялась, что я набью тебе татуировку перед отъездом.

— Джек, всё в порядке.

— Я собираюсь проработать это во время терапии. В прошлый раз я даже не пытался, но... Я скучаю по этому. Просто я не успею подготовиться до твоего отъезда. Но я очень хочу однажды набить тебе твоего жука, — говорит он. — Может быть вот... здесь, — говорит он и целует меня в шею в том месте, где мне особенно щекотно.

Я перекатываюсь на бок и пытаюсь высвободиться, но он прижимает меня к себе. Я утыкаюсь лицом ему в шею, и некоторое время просто слушаю ритм его дыхания, думая о том, что очень скоро останемся только я и моя гитара. Именно этого я и хотела, уезжая из Бостона. Именно этого я и хотела, когда в первый раз вошла в "Ирландец". Так почему я чувствую себя так, словно хочу большего в этой жизни? Я хочу всё сразу. Я хочу путешествовать и играть музыку. Но я также хочу дом и семью. Я хочу постоянно видеть что-то новое, но в то же самое время, я хочу найти место, которое будет мне знакомым и будет ощущаться как часть меня.

Я не хочу чувствовать сейчас эту боль в груди. Я провела столько времени, чувствуя себя разбитой. Я не хочу испортить это мгновение, думая о том, что будет дальше. Потому что, когда я рядом с Джеком, я чувствую себя чудесно. Благодаря ему я чувствую себя как дома в этом теле. В своих не совпадающих носках и потрёпанных коричневых ботинках с красными выцветшими шнурками. В его худи и его перчатках. И совсем без одежды. Рядом с Джеком я чувствую себя дома, и я чувствую себя собой. Вместе со своей музыкой, бессвязными словами и оплошностями. Я не знаю, смогу ли я забрать с собой это ощущение, но на случай, если оно останется здесь вместе с ним, сейчас я решаю полностью в него погрузиться.

Я не хочу отпускать.

Но я знаю, что раньше, чем мне бы хотелось, у меня не останется выбора.

***

Утром в понедельник мы с Джеком отвозим Клару в аэропорт. Я стою рядом с ней, пока она регистрируется на рейс, а затем мы останавливаемся перед входом в зону досмотра, чтобы попрощаться.

— Я, правда, буду очень скучать, Рэйни, — говорит Клара.

— Я тоже буду по тебе скучать. Но ты собираешься надрать задницу медшколе, поэтому я отпускаю тебя ради хорошего дела.

Она смеется.

— Ага, посмотрим. В случае чего я могу стать живой статуей. Это будет мой запасной вариант.

— Я бы не стала на это рассчитывать, — говорю я. — И тебе не нужен запасной вариант

— Спасибо, — говорит она.

— Иди, пока я не начала плакать, — говорю я.

Но это не помогает, потому что, когда я замечаю, как Клара вытирает слёзы под глазами, я начинаю смеяться и плакать.

— Ох! — говорит она, подняв лицо к потолку, чтобы сдержать слёзы. — Ты заразила меня своей чувствительностью.

В последний раз крепко обняв Клару, я наблюдаю за тем, как она исчезает среди охраны, а затем выхожу наружу, чтобы найти Джека.

— Ты в порядке? — спрашивает Джек, когда я со вздохом проскальзываю на пассажирское сидение.

— Думаю, да.

Он тянется ко мне, сжимает мою ладонь, после чего отпускает её, чтобы тронуться с места. Интересно, когда я буду улетать, он зайдёт со мной внутрь, как я сделала это с Кларой? Будет ли стоять рядом со стойкой регистрации? Или высадит меня у обочины и попрощается безо всяких церемоний? Я пытаюсь представить это, но не могу. Он должен, по крайней мере, выйти из машины, чтобы помочь мне выгрузить мои вещи, хотя мне и не нужна помощь. Я и раньше носила всё сама и продолжу делать это дальше.

Хотя было бы неплохо, если бы мне немного помогали. Какие-нибудь люди в новых местах.

Джек, должно быть, чувствует, что я смотрю на него. Он смотрит на меня в ответ и улыбается.

— Я слышал, что в Вене классные уличные художники, — говорю я. — Очень много сюрреализма.

— Правда?

— О, да, — говорю я. — Некоторые из них по-настоящему странные. Дерзкие. В буквальном смысле.

Он бросает на меня взгляд, после чего снова переводит его на дорогу.

— А вот на это я хотел бы посмотреть.

Я ничего не говорю. Вместо этого я наклоняюсь вперёд, включаю музыку погромче и начинаю представлять, как бы это было, если бы он поехал со мной. Мы могли бы исследовать весь город, если бы захотели. Я бы таскала его за собой по всем закоулкам в поисках самого странного искусства, которое только можно найти. Он, наверное, заставил бы меня потерять терпение. Он бы замечал что-то, что не видел никто другой, одинокий носок или ещё какую-нибудь уродливую вещь, которую выбросили, и нам пришлось бы останавливаться, чтобы он мог разглядеть в этом красоту. Я бы ходила туда-сюда вдоль квартала, а он бы сидел на лавочке или на обочине дороги, делая быстрый набросок. То же самое происходило во время наших многочисленных прогулок по Кобу, поэтому я ясно это вижу. Так ясно, словно этому суждено сбыться.

Мы молчим на всю дорогу до Коба. Глаза Джека устремлены вперёд, и он почти не глядит на меня. Я замечаю татуировку на его шее — кинжал, пронзающий сердце. Я решаю, что именно так я чувствую себя по поводу отъезда, но затем начинаю ругать себя за эту мелодраматичную мысль.

Но ведь я не обязана чувствовать себя именно так по поводу отъезда. Если Джек поедет со мной. Он способен на большее, чем думает. Он может путешествовать. Он может делать и изучать всё, что захочет. Ему просто нужно в это поверить. Но я не могу попросить его поехать со мной в Вену. Я должна начать с малого и показать ему, что он может.

Когда я возвращаюсь в квартиру, первое, что я делаю (конечно, после того, как приветствую Себастьяна) — это покупаю два билета в Лондон и обратно. Я сыграю в пабе в среду. Мы вылетим в четверг, переночуем там, и вернемся домой к вечерней пятничной смене.

Это всего лишь небольшая поездка. Маленький шажок, позволяющий прочувствовать ситуацию. Но это хотя бы что-то.

Я только надеюсь, что этого будет достаточно.

Глава 23

Глава 22

Джек

За час до предполагаемого выступления Рэйн, я стою в гостевой комнате Нины и Олли, держа руку на выключателе. Последние десять минут я пытаюсь убедить себя, что мне пора выходить, чтобы прийти в паб вовремя, но... я всё ещё тут.

Я мог бы выйти за дверь в коридор. Это заняло бы меньше секунды. Но я не могу оторвать руку от выключателя. Сколько бы раз я им ни щёлкал, я чувствую что, что-то не то. И я не могу уйти, пока всё не станет в порядке, иначе... Иначе что?

"Ничего", — отвечает рациональная часть моего мозга. "Ничего плохого не случится".

Но моё ОКР с этим не согласно.

Ранее, взяв свой телефон после душа, я обнаружил пропущенный звонок от мамы. Ни текстового, ни голосового сообщения. Что обычно для неё. Я перезвонил ей, но она не взяла трубку. Что тоже обычно. С тех пор, как она начала встречаться с Эдом, она более занята, чем обычно. Мы постоянно пропускаем звонки друг друга. И я особенно не задумывался об этом, пока одевался. Но затем, когда я открыл дверь гостевой комнаты, я подумал: "Что если с мамой что-то случилось? Что если она истекает кровью и звонила, чтобы попросить о помощи?"

Вместо того чтобы выйти из комнаты, я позвонил ей еще пару раз. Но она так и не ответила. Я позвонил Эду — что обычно стараюсь избегать, насколько это возможно — но он тоже не взял трубку.

В десять лет я начал играть в игры в своей голове. Одна из таких игр была игрой в кружки. Правила были простые: если мама давала папе красную кружку, это означало, что у того будет плохой день. Если она давала ему синюю кружку, это означало, что у него будет хороший день. Если у папы был плохой день, это означало, что и у нас с мамой будет плохой день. В итоге я сам предлагал папе кофе, чтобы убедиться в том, что он получит синюю кружку. Даже если это означало, что я должен был проигнорировать четыре чистых кружки в шкафу и помыть именно эту.

Я знал, что это не помешает папе разозлиться на нас, но я всё равно это делал. Так мне было легче проживать дни. Но затем я приходил в школу и начинал сомневаться, что дал ему именно синюю кружку. Тогда я начинал прокручивать в голове те события, что произошли утром, но всё равно не был уверен. Что если это было вчера, а не сегодня? Из-за этого я чуть не отчислился из школы.

Сегодняшняя игра называется "Если ты не щёлкнешь выключателем правильно, твоя мать умрёт". Эта игра — близкий родственник игры "Наступи на трещину, и твоя мать получит затрещину". Только правила этой игры чуть более сложные. Всё, что мне нужно сделать, это щёлкнуть этим долбаным выключателем множество раз до тех пор, пока я не почувствую, что моя мать вне опасности.

С этой игрой много проблем. Во-первых, она не настоящая. Во-вторых, она занимает много времени. В-третьих, она заставляет меня чувствовать себя так, словно я схожу с ума. В-четвёртых, правило четырех — на выключатель нужно нажимать по четыре паза, и я никогда не знаю, какой из них станет волшебным и не даст произойти тем ужасным вещам, о которых я думаю. Сегодня, я нажал на выключатель уже более сорока раз и всё ещё продолжаю это делать. Вкл-выкл-вкл-выкл. Вкл-выкл-вкл-выкл. Вкл-выкл-вкл-выкл. Вкл-выкл-вкл-выкл. Снова и снова и снова и снова. Твою мать. Это самое ужасное световое шоу в мире. И от него у меня уже болит голова.

Я мог бы остановиться прямо сейчас. Я должен перестать это делать. Я должен остановиться на нечётном числе и надеть ботинки неправильным способом — сначала левый, потом правый. Я должен сказать себе: "Да, моя мать истекает кровью где-то на Канарских островах, потому что я не ответил на её звонок. Я, вероятно, мог бы этому помешать, щёлкая выключателем, но я отказываюсь это делать. Если она умрёт, это будет мучить меня до конца моей жизни. Но, увы, мне придётся смириться с этими последствиями".

Я должен всё это сделать, но не делаю. Потому что я так близок к тому, чтобы всё исправить. Я уверен в этом. И тогда я могу отправиться в паб и не переживать о том, мертва моя мать или нет. Если я буду сопротивляться навязчивым мыслям, в скором времени моё беспокойство только усилится, а я слишком занят для этого.

Телефон вибрирует у меня в руке. Я отвечаю на звонок и прижимаю телефон к уху.

— Эд?

— Джек, всё в прядке?

— Где мама?

— Ушла плавать. А что? Что-то случилось?

— Мама в порядке?

— Она... в порядке, Джек.

— Ты сейчас с ней?

— Нет. Но я вижу её с этого места.

— Могу я с ней поговорить?

— У тебя там всё в порядке?

— Всё в порядке.

Эд вздыхает.

— Ты звонил двенадцать раз, Джек.

Я мог бы поклясться, что звонков было восемь, но я тогда плохо соображал. Я ничего не отвечаю.

— С Олли и девочками всё в порядке? — спрашивает Эд.

— Всё супер. Могу я поговорить с мамой?

Эд вздыхает.

— Джек... я скажу ей, чтобы она тебе перезвонила.

— Но...

— Знаешь, она переживает из-за тебя.

— Я в порядке.

— Я знаю, что ты много переживаешь...

— Эд, мы можем не...

— Но, похоже, в последнее время стало хуже. Ты звонишь гораздо чаще. Ты как будто на взводе. Твоя мама здесь в полной безопасности. Я за ней присматриваю, хорошо?

На самом деле ничего хорошего. Так как проблема не в том, что она сейчас далеко. Я переживаю о том, что она там вместе с ним. Я редко видел его даже рассерженным, но ты же не можешь досконально знать человека. Папа был самым очаровательным парнем, которого ты когда-либо встречал, пока он не начинал тебя избивать. А я... я постоянно думаю обо всех этих ужасных вещах. Разве могу я поверить в то, что Эд надежный, и что с ним безопасно, если я даже не верю самому себе?

— Ты не можешь отвечать за всех сразу, Джек. Так ты только себя убьёшь. Тебе нужно научиться жить с некоторым чувством неопределенности.

— Откуда ты это взял?

Эд смеется.

— Не знаю, но я сам до этого дошёл. Береги себя, ладно? Тебе больше не нужно переживать о маме.

Тебе больше не нужно переживать о маме. Эд, может, и считает, что знает, через что мы прошли, живя с папой, но это не так. Он знает только то, о чём рассказала ему мама, а мама видит только то, что хочет видеть. Она замечает только то, с чем может справиться.

Я выхожу из комнаты и закрываю за собой дверь. Мысли крутятся у меня в голове, пока я спускаюсь вниз по лестнице. А после, надевая ботинки, я начинаю с правильного.

***

Когда я, наконец, прихожу в паб, я обнаруживаю, что там больше народу, чем я ожидал. Все стулья у барной стойки заняты. Как и все столы. Это случалось и раньше, особенно в последние несколько недель. Но этот вечер чем-то отличается от всех остальных. Но я не понимаю, чем конкретно.

И я не уверен в том, что смогу оставаться здесь достаточно долго для того, чтобы это выяснить. Происшествие с выключателем и телефонный звонок Эда подействовали мне на нервы, как будто страх и навязчивые мысли никуда не делись, а только и ждут кого-то — или чего-то — чтобы вернуться. Сама мысль об этих мыслях заставляет моё сердцебиение ускориться.

Мне надо было зайти через заднюю дверь. Я смотрю на центральный вход, и мне хочется выйти наружу, обойти здание и закрыться в офисе, пока меня никто не заметил. А лучше вообще уйти из паба и вернуться в дом Нины и Олли. Мысли будут преследовать меня в любом месте, но, хотя бы, никто не станет этому свидетелем. Под "никто" я в основном имею в виду Рэйн. Я почему-то не думаю, что мой очередной срыв, добавит привлекательности Кобу в её глазах.

Я пристально гляжу на дверь паба. Желание пойти более лёгким путём и уйти очень сильно. Но именно я уговорил Рэйн на всё это, и если я смогу показать Рэйн, что она может играть свою собственную музыку, может быть, тогда ей хватит смелости её записать? И может быть тогда она решит остановиться здесь на какое-то время? Но теперь я понимаю, насколько это ужасный план. Разве я могу попросить её остаться в Кобе ещё на пару недель, когда я сам не могу остаться в этом пабе даже на пару минут?

Сделав первый шаг по направлению к двери, я слышу, как мой брат окликает меня по имени. Я притворяюсь, что не слышу его, и делаю ещё один шаг.

Я не должен здесь находиться. С моей головой не всё в порядке.

Но прежде, чем я успеваю дойти до двери, Олли кладёт руку мне на плечо, и я больше не могу притворяться, что не слышу его.

— Куда это ты, мать его, собрался? — говорит он.

— Домой.

Я пытаюсь сделать ещё один шаг, но Олли крепко держит меня за плечо, не давая сдвинуться с места.

— О нет, Джеки, никуда ты не пойдёшь. Ты не оставишь меня закрывать паб после всей этой толпы. Ты в курсе, что Ифа уходит сегодня пораньше?

Если бы я думал, что смогу уйти отсюда, не поговорив с Олли, я бы так и сделал. Олли прав. Но он сможет справиться в одиночку. Он поймёт. Я объясню ему, что происходит. Это будет быстрый разговор, после чего он разрешит мне уйти, как он обычно это делает в подобные дни. И тогда я смогу уйти домой без чувства вины.

Я поворачиваюсь к нему лицом, и его нахмуренные брови опускаются ещё ниже.

— Что с тобой такое?

— Ой, всё как обычно.

Олли осматривает меня и кивает.

— Идём.

— Куда...

— Тихо. Нам надо поговорить.

Я слишком устал, чтобы сопротивляться Олли, который обходит меня и кладёт руки мне на плечи. Он уводит меня за барную стойку, ведёт в сторону кухонных дверей, где ловко избегает столкновения с Ифой, которая снуёт туда-сюда, точно рыба в воде, принимая заказы и разливая напитки.

Я задерживаю дыхание, когда Олли заводит меня в дверь. В кухне тише, чем в зале. Рошин даже не поднимает глаза, когда мы проходим мимо. Я стараюсь не смотреть на нож в её руке, и опускаю взгляд на ботинки.

"Эстетика плохих парней, мать его", — думаю я. Вся эта чёрная одежда и татуировки не могут скрыть того факта, что я трус.

Олли отпускает меня и открывает офисную дверь. Он жестом приглашает меня войти, и я не без вздоха, подчиняюсь. Ни один из нас ничего не говорит, когда он заходит за мной следом и закрывает дверь. Я начинаю ходить вокруг стола и притворяюсь, что читаю надписи, на многочисленных стикерах, беспорядочно приклеенных к нему.

Я не смотрю на Олли, когда он садится за стол, хотя чувствую, что он за мной наблюдает. Я не знаю, как долго уже тянется между нами эта тишина. Тридцать секунд? Три минуты? Я слишком погружён в свои мысли.

— Почему бы тебе не присесть, Джеки? — наконец, говорит Олли.

Я качаю головой, но делаю, как он говорит.

— А теперь расскажи мне, что происходит.

— Всё как обычно. Как я и сказал.

— Что значит, как обычно?

Когда я смотрю на Олли, то начинаю чувствовать себя будто вне тела. Прошло уже пять лет с тех пор, как он вернулся домой, но, словно из ниоткуда, у меня в голове то и дело возникает мысль о том, что он здесь. Он приехал домой. Ради меня. Потому что я попросил.

— Мне надо домой.

Олли не говорит "хорошо", как это обычно бывает. Он осматривает меня и снова хмурит брови.

— Ты уверен, что это именно то, что тебе нужно, Джеки?

— Что ты имеешь в виду?

Олли поднимает лицо к потолку и вздыхает.

— Я знаю, я плохо разбираюсь в этой штуке.

— В какой... штуке?

— В твоём ОКР. Но я знаю, что... я должен делать. Я хочу сделать всё правильно, Джеки, но это тяжело. Я не хочу всё испортить. Все мои заверения... когда я помогаю тебе избегать триггеры... это кажется правильным, даже если это не так.

Я слишком изумлён, чтобы ответить ему. Последние несколько лет мы с Олли обсуждали моё ОКР только вскользь. Мы никогда не касались этой темы напрямую, если только это не было абсолютно необходимо. Я знаю, это не из-за того, что он меня стыдится. Я знаю, что ему стыдно из-за того, что его не было рядом, и он думает, что если бы он был рядом, то всё, возможно, было бы не так плохо.

— Ты опять начал ходить к психотерапевту? — спрашивает он.

— Первый приём был вчера.

— Хорошо. И... что бы посоветовал тебе твой терапевт? Тебе, правда, нужно пойти домой?

Я какое-то время смотрю на своего брата.

— Я не понимаю.

— Боже, я так непонятно говорю? Ты сказал, что тебе нужно домой. Тебе, и правда, это нужно или...

— Я не о том, — говорю я. — Я не понимаю... это.

Он смотрит на меня пустым взглядом.

— Тебя. Я не понимаю тебя, — я вжимаюсь в стул и скрещиваю руки на груди. — Это не похоже на заботу, когда ты пытаешься начать делать то, что якобы должен делать. А я-то надеялся, что ты продолжишь мне помогать.

Олли закатывает глаза.

— Ты, серьёзно, этого хочешь?

"Да", — хочу сказать я, но когда открываю рот, из него вылетают слова правды:

— Нет.

— Тогда чего ты хочешь, Джеки?

— Я же сказал, что уже не знаю.

— А я думаю, знаешь.

Олли удерживает мой взгляд. Я хочу отвернуться, но не могу. Олли суровый и грубый, но он максимально мне предан.

— Я хочу поправиться, — говорю я.

— Если ты сейчас уйдёшь домой, это приблизит тебя к выздоровлению?

Я качаю головой.

— Тогда не иди домой, Джеки. Останься. Хотя бы ненадолго.

— Я не знаю, смогу ли.

— Сможешь.

Я больше не могу смотреть на Олли. Я не привык к такому. Я не привык к тому, что он на меня давит.

— А знаешь, почему ты должен остаться? — говорит Олли.

— Потому что экспозиционная терапия невероятно эффективна.

— Да, именно. Но это не единственная причина.

— Продолжай.

Олли ставит руки на стол и наклоняется вперед.

— Если ты уйдёшь, ты оставишь здесь всё, что когда-либо хотел. Ты видишь, что творится в зале?

— Там куча народу, но...

— Там не куча народу, Джеки. Паб ожил. В этом разница. Я знаю, что меня долго здесь не было, но я тоже вырос в этом пабе. Я помню, как тут было, когда этим местом управлял папа, и да, иногда тут была куча народу, но он никогда не был живым. Сюда можно было сходить, но это место никогда не было твоим. Ты превратил этот паб в такое место, которое может стать твоим, Джеки. Ты и Рэйн.

Рэйн.

— Чёрт, она уже, наверное, играет, верно?

Олли улыбается.

— И ты пропустишь выступление своей девочки. Это причина номер два, из-за которой ты должен остаться.

— Ох, заткни уже пасть, Олли Волли.

— И не собираюсь.

Мы какое-то время смотрим друг на друга.

— Ну, ладно, я останусь. Но не знаю, сколько я смогу продержаться.

— Ты сможешь продержаться долго, если захочешь.

— Как же ты раздражаешь, — говорю я ему.

— Уж я-то знаю. И это явно наследственное. А теперь тащи свою задницу в зал. Нам ещё пабом управлять.

Глава 24

Глава 23

Рэйн

За последний год я выступала в таких местах, которые даже не могла себе представить — на Тауэрском мосту в Лондоне, на мосту Пон-Нёф в Париже, на Карловом мосту в Праге. Мостов было, правда, очень много. Но сейчас я смотрю на знакомые лица, и меня не покидает мысль, что "Ирландец" — моё любимое место.

Когда мой сет заканчивается, я оказываюсь в бесконечном потоке разговоров. И только когда паб закрывается, я, наконец, иду искать Джека, который пропал, как только я закончила играть свою последнюю песню. Сначала я решила, что он ушёл домой, не попрощавшись. На кухне тихо, не считая звука бегущей воды в раковине, у которой убирается Рошин. Его офис пуст. Я уже готова сдаться и подняться наверх, как вдруг замечаю, что задняя дверь паба слегка приоткрыта.

Джек поднимает голову, когда я раскрываю дверь и сажусь рядом с ним на верхней ступеньке. Он сгорбился, руки зажаты между коленями. Он медленно сгибает переплетённые пальцы, и я понимаю, что он сдерживается, чтобы не начать выбивать ими один из своих ритмов. Мне начинает казаться, что в его беспокойстве есть моя вина. Он хотел, чтобы я сыграла свою песню, а я... просто не смогла. Как только я сказала, что у меня есть ещё одна песня и начала играть первые аккорды, я увидела лица людей, сидящих за столами напротив меня, людей, которых я узнала и полюбила, людей, любовь которых я так хотела заслужить, и мои пальцы начали играть нечто иное. Чью-то другую песню.

— Прости, — говорю я и легонько прижимаюсь плечом к его плечу.

Джек вглядывается в моё лицо, словно не понимает, за что я извиняюсь.

— Моя песня... я её не сыграла.

— Всё в порядке. Я не должен был на тебя давить. Я просто надеялся...

Он замолкает, а затем отворачивается от меня и проводит рукой по волосам. Я замечаю рукоять кинжала на его шее, и мне хочется провести по ней пальцами.

— Ты просто надеялся... на что?

Он снова переплетает пальцы.

— Не на что... Я просто надеялся, что ты хорошо проведёшь время, вот и всё.

— Я хорошо его провела.

— Хорошо.

Я сомневаюсь, что это всё, на что он надеялся, потому что он кажется таким... грустным. Он улыбается мне, но я не знаю, как на это реагировать. Я думаю о билетах в Лондон, которые купила, но уже понимаю, что он не в состоянии туда поехать. Маленькая часть меня всё ещё надеется, что я ошибаюсь, и, к сожалению, мне хватает этого небольшого проблеска надежды, чтобы открыть рот.

Я опускаю глаза на свои ботинки и замечаю, что начала теребить растрёпанный конец одного из шнурков.

— Ты когда-нибудь хотел просто... сбежать от всего этого?

Какое-то время он молчит. Я чувствую, как его внимание тоже перемещается на мои ботинки, поэтому отпускаю порванный шнурок и перемещаю руки в карман-кенгуру его худи.

— Постоянно, — говорит он, и толкает меня плечом. — Наверное, здорово жить по своим собственным правилам.

— Неплохо.

Я шевелю пальцами ног в ботинках. Голос разума говорит мне не упоминать Лондон и путешествия, но слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю себя остановить.

— Ты бы мог, если бы захотел. Сбежать от всего этого. Может быть, мы могли бы поехать на денёк в Лондон? Я бы показала тебе свои любимые места для выступлений.

Сердце начинает колотиться в груди, когда я смотрю на Джека. На его лице отражается боль, и я начинаю чувствовать себя такой же побитой и потрёпанной, как мои походные ботинки.

— Забудь. Это была глупая идея.

— Рэйн...

— Да кому они нужны эти места для выступлений? Они не стоят того, чтобы тратиться на билет на самолёт.

Джек накрывает мою щёку рукой, и абсолютная уверенность, которая чувствуется в его прикосновении, заставляет меня замереть.

— Это не глупо. Я хочу увидеть твои любимые рынки, и парки, и мосты, и всё, что ты хочешь мне показать.

— Правда?

Он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Конечно, хочу.

— Тогда поехали со мной, — говорю я.

И как только я произношу эти слова, печаль снова окрашивает лицо Джека, и мне хочется взять их назад.

— Я бы очень этого хотел, — бормочет он. — Но...

— Не нужно объяснять, — говорю я.

Моё лицо начинает гореть от стыда. Я отворачиваюсь, и его рука падает с моей щеки.

— Я просто не думала.

— Я бы очень хотел отправиться в путешествие, но...

— У тебя здесь настоящая жизнь, — говорю я. — У тебя здесь паб и твоя семья. Ты не можешь... таскаться где попало, как я.

— Рэйн.

— Я попросила тебя поехать со мной не по-настоящему, — говорю я. — Я просто болтала. Это ничего не значит.

— Рэйн, подожди и посмотри на меня.

Я не хочу на него смотреть, но всё равно это делаю. Он заводит прядь волос мне за ухо.

— Даже если бы у меня не было паба, я не представляю, как бы я мог поехать с тобой. Я не очень хорошо переношу неопределённость. Я бы хотел, чтобы это было не так. И я также хотел бы сказать тебе, что однажды смогу с этим справиться, но я не знаю, смогу ли.

Он улыбается мне нежной, но грустной улыбкой.

— Прости, что не смогу быть тем, кто разделит с тобой все эти приключения.

— Но, может быть, ты когда-нибудь сможешь это сделать. Конечно, не сейчас, но может быть однажды.

— Может быть, — говорит он. — Но до этого момента могут пройти годы.

— Или несколько месяцев.

— Или это не случится никогда.

— Я знаю, что нескольких сеансов у психотерапевта недостаточно, но ты сам сказал, что терапия изменила твою жизнь.

— Так и есть. И я знаю, что она поможет. Но я не знаю, насколько, и не знаю, сколько времени это займёт. Я не хочу, чтобы ты ждала того, что может никогда не произойти.

— У нас могут быть отношения на расстоянии. Я буду приезжать сюда раз в месяц или типа того.

Джек качает головой.

— Я не могу тебя об этом просить. Это было бы нечестно.

— Я не против...

— Это никогда не пройдёт полностью, Рэйн. Всегда будут ремиссии и откаты.

— Я знаю.

— Ты заслуживаешь лучшего, — говорит он.

— Дерьмо собачье.

Меня охватывает гнев, и я отворачиваюсь. Я не знаю, почему он это делает. Почему отрицает всё, чего он заслуживает, почему думает, что не может быть счастливым.

Джек вздыхает. Он хватает мой подбородок, и я не сопротивляюсь, когда он заставляет меня посмотреть на него.

— Ты встретишь кого-нибудь такого же смелого и безрассудного, как ты сама, и вы проживёте чудесную жизнь.

— Джек.

Он наклоняется ближе и шепчет:

— И чтобы ты знала, я уже ненавижу этого парня.

Джек целует меня. И как только его губы отрываются от моих, меня накрывает чувство потери, которое мне ещё только суждено испытать, и слёзы, которые я пыталась сдерживать, начинают стекать по щекам.

— Вот дерьмо, — шепчу я.

Джек вытирает мои слёзы.

— Я всё равно тебе не подхожу. Постоянно довожу тебя до слёз.

— Ой, всё доводит меня до слёз, — говорю я. — Очень хорошая чашка кофе может довести меня до слёз. Это не значит, что она мне не подходит.

Я утыкаюсь лицом в его плечо. Джек обхватывает меня рукой и прижимает к себе.

— Ты самый нелепый человек, которого я когда-либо встречал, — говорит он.

— И я очень серьёзно отношусь к своей роли.

— Хватит воровать мои шутки.

— Джек?

— Хм-м-м?

Я поднимаю к нему лицо.

— Ты обещаешь не ездить в Токио без меня?

— Обещаю.

Я вытягиваю мизинец, чтобы закрепить обещание, а он берёт мою руку в свою, и я взвизгиваю, когда он сажает меня к себе на колени. Он целует меня в подбородок, а затем хватает мою руку и целует мой локоть.

— Что ты делаешь?

— Хочу убедиться, что ничего не пропустил, — говорит он, и целует мой другой локоть. Когда он отрывается от меня, он приковывает меня суровым взглядом. — Ну, хватит грустить.

— А то что?

— А не то ты уволена, — говорит он.

— Ой, прекрати.

Мне хочется максимально насладиться этим временем, проведённым вместе с ним, хотя его осталось не так много. Рядом с Джеком я вспоминаю о своих самых лучших днях. Идеальных днях с идеальной погодой. Когда я смотрю на него, и его руки легонько обнимают меня за талию, я чувствую себя так, словно подставила лицо солнцу. Словно я стою посреди нового города, но почему-то чувствую себя как дома.

Глава 25

Глава 24

Свой последний вечер в Кобе я провожу в "Ирландце". Я сижу на том же самом стуле, на котором сидела в свой первый визит сюда. Я почти не вставала с него с тех пор, как закончилась моя смена, а это было почти четыре часа назад. Ифа, которая заняла место за барной стойкой после того, как Олли ушёл домой в пять часов, не слезает с моих ушей с тех пор, как пришла сюда. Я пытаюсь следить за разговором, но неожиданно мой телефон начинает вибрировать на барной стойке, и на экране высвечивается входящее сообщение от Джека.

ДЖЕК:

Задерживаюсь. Скоро буду.

— Ты в порядке, девочка? — спрашивает Ифа.

Какое-то мгновение я всё ещё смотрю на сообщение, после чего выключаю экран телефона, ничего не ответив Джеку, и поднимаю глаза на Ифу, которая ставит передо мной очередной стакан с пивом. Я начинаю подозревать, что она пытается меня напоить, чтобы я опоздала на самолет. Когда я спрашиваю её об этом, она отвечает только: "Кто-то решил, что всё про всех знает?" — и подмигивает мне.

Весь вечер я то включаюсь в разговоры, которые меня окружают, то отключаюсь от них. Из игровой комнаты раздаётся звук падающей "Дженги", за которым следует волна смеха. Я вспоминаю свой первый вечер в Кобе, и о том, что первой вещью, которую я заметила, войдя сюда, была музыка, играющая над головой. Я не могу не расчувствоваться, когда понимаю, как сильно здесь всё поменялось. Я провела здесь совсем немного времени, но уже хорошо знаю это место. Я знаю о происхождении каждой вещи, что висит на стене. Я знаю, в каких играх недостаёт деталей. Какие посетители заходят сюда и когда. Я точно знаю, какую песню Дэйв сыграет первой, когда достанет свою гитару, и мне хорошо знакомо выражение лица Ифы, когда она вспоминает особенно хорошую сплетню.

Я знаю, каково это — сидеть на полу перед камином, бросив ботинки рядом с собой, и не чувствовать на себе странных взглядов. Я знаю, что если порву на маленькие кусочки салфетку из стопки, которая лежит на барной стойке, я могу просто сложить их в ближайшую пустую тарелку, свою или чужую. Я знаю, что кто-то может присоединиться ко мне, если я пою сама по себе. Как и знаю, что услышу, как кто-то громко зовёт меня по имени с другого конца зала, как только войду в дверь паба.

Я знаю, каково это быть здесь, не в качестве туриста или прохожего, а в качестве своего человека.

Чем больше времени проходит, тем сильнее мне хочется разрыдаться. Когда Рошин зовёт Ифу с кухни, я сползаю со своего стула и выхожу на улицу в надежде, что небольшой круг по кварталу не даст мне снова выставить себя дурой на публике. С каждым новым шагом я пытаюсь напоминать себе о том, что всё это было частью моего плана. Я должна была остановиться здесь ненадолго. Да я вообще не должна была здесь останавливаться.

Я заворачиваю за угол, и когда замечаю собор, я останавливаюсь и смотрю на то, как он сияет над городом. Я стою там недолго. Всего лишь какое-то мгновение. Это лишь короткая остановка перед большим путешествием куда-то ещё.

Джек ждёт меня у двери паба, когда я возвращаюсь.

— А вот и ты. Сейчас объявят последний напиток, все тебя ждут.

— Почему все меня ждут?

— Не переживай об этом.

Я прищуриваю глаза.

— Ты заставляешь меня нервничать.

— Не нервничай.

Он целует меня в лоб, берёт за руку и заводит внутрь. Я удивляюсь, когда понимаю, что Джек не шутил. Внутри собрались все. И не только Ифа и Рошин, но и завсегдатаи, которые уже были в пабе, когда я пошла прогуляться. Дэйв и Нина, и даже Олли (который и так уже провёл здесь целый день) сидят рядом друг с другом у барной стойки.

— А вот и наша Рэйн, — кричит Ифа, заметив меня. — А я-то думала, куда ты убежала?

— Что вы все здесь делаете? Разве мы не закрываемся через пять минут?

Джек не успевает ответить на мой вопрос, потому что Нина спрыгивает со стула и подбегает ко мне.

— Я украду твою девушку, — говорит она Джеку, берёт меня под руку и тащит к барной стойке, несмотря на то, что Джек и я и так уже направлялись к ней.

Я не знаю, с чем связано это сборище, но когда Нина заставляет меня занять свободный стул рядом с ней, она шепчет мне, поиграв бровями:

— Готова запереться в пабе в первый раз?

— Серьёзно?

Я разворачиваюсь, чтобы посмотреть на Джека, но тот занят тем, что запирает дверь и закрывает окна. Я, конечно, слышала о подобной практике в пабах, но никогда не была тому свидетелем. Последний напиток объявляют в "Ирландце" в одиннадцать тридцать в будние дни, как и в большинстве пабов Ирландии. Но иногда, когда люди ещё не готовы отправляться домой, владелец паба или бармен продлевают вечеринку. Как только наступает время закрытия, все, кто не в курсе, уходят, после чего дверь запирают, окна закрывают, а те, кто остаются внутри, наслаждаются ещё парой раундов. Мой дедушка часто рассказывал мне об этом, и мне всегда хотелось это увидеть. Но такое происходит редко и обычно в этом участвуют в основном местные.

Остаток вечера оказывается наполнен историями, смехом и музыкой. А когда Дэйв просит меня поиграть на гитаре, я уже настолько пьяна, что мне хватает смелости сыграть свою песню. Как только Дэйв начинает меня хвалить, и я замечаю выражение лица Джека, мне становится так неловко, а эмоции настолько переполняют меня, что, закончив песню, я больше не могу сыграть ни аккорда.

Уже довольно поздно, когда я начинаю прощаться со всеми со слезами на глазах. В итоге в пабе остаёмся только я, Джек и Себастьян. Джек исчезает в офисе и возвращается с тремя небольшими подарками, которые он кладёт на барную сойку.

— Что это? — спрашиваю я.

— Небольшие прощальные подарки, — говорит он.

Он опускается на стул рядом со мной и протягивает мне один из них.

— Вот. Сначала открой этот.

Я не знаю, что сказать, поэтому ничего не говорю. Я разрываю упаковку первого подарка и начинаю смеяться, увидев новые ярко-красные шнурки.

— Тебе они нужны, — говорит он. — Ты не можешь разъезжать по миру в тех потрёпанных шнурках.

Я смотрю на свои ботинки.

— Я думала, тебе нравятся мои потрёпанные ботинки вместе с их потрёпанными шнурками, — говорю я.

Джек берет мою ногу, кладет себе на колени и начинает развязывать шнурки.

— Это так, но твоя безопасность — мой главный приоритет, а эти шнурки не отвечают требованиям безопасности

— Это смешно, — говорю я. — Спасибо.

Себастьян прыгает мне на колени и начинает тихонько урчать, в то время как Джек меняет шнурки на одном ботинке, а затем на втором. Он убирает старые шнурки на пустой стул позади себя, после чего передаёт мне второй подарок. Я тянусь за подарком, стараясь не потревожить Себастьяна, но всё бесполезно, и вальяжно потянувшись, Себастьян быстро перепрыгивает с моих колен на колени Джека.

Вторым подарком оказывается крошечный красный блокнот на спирали размером с мою ладонь. Я провожу рукой по обложке, после чего бросаю на Джека недоумённый взгляд.

— Это для некрасивого, — говорит он.

Я ничего не говорю, потому что пока что ничего не понимаю.

— Открой следующий, — говорит он и кивает на последний подарок.

Когда я разворачиваю его, то удивляюсь, когда обнаруживаю ещё один блокнот. Он более красивый, чем первый. Обложка выполнена из мягкой кожи насыщенного коричневого цвета. Я провожу пальцем по словам, которые выгравированы по центру: "Песни", — а ниже "Рэйн Харт". Моё имя.

— Где ты это достал?

Если Джек мне и отвечает, то я его не слышу. Я открываю блокнот и читаю надпись, написанную почерком Джека на первой странице: "Для 40 твоих лучших хитов, ciaróg".

Я переворачиваю страницу и понимаю, что это не простой блокнот. Бумага внутри не совсем обычная.

— Я подумал, что это сэкономит тебе время, — говорит он. — Если тебе не придется рисовать все эти линии для... музыкальной бумаги? Я не знаю, как она называется.

— Нотная бумага, — бормочу я, а затем, взглянув на простой красный блокнот, спрашиваю.

— Зачем два?

— Ты сказала, что у тебя был блокнот, в который ты записывала идеи для песен, но тебе не хотелось, чтобы записи в нём были неаккуратными. Поэтому ты сначала пишешь на чеках и листочках.

— Верно.

— Но ты постоянно теряешь листочки со своими идеями, и вот я подумал, что тебе нужен один блокнот для некрасивых записей, где ты могла бы хранить все идеи в одном месте. А потом ты могла бы переписать их в другой блокнот, когда будешь готова.

Я смотрю на него.

— Джек, это...

— Слишком?

— Нет.

Я провожу рукой по гладкой кожаной поверхности блокнота.

— Это идеально.

— Тебе завтра рано вставать? — говорит Джек, когда я веду его наверх, а затем в кровать.

— Я могу поспать в самолете, — говорю я. — Теперь, когда у меня больше нет босса, у меня куча времени на то, чтобы выспаться.

***

В итоге Джек засыпает, а я лежу рядом с ним и вспоминаю о том, как моя сестра плакала в аэропорту. Если она заплакала, прощаясь со мной, своей сестрой, которую она определённо ещё увидит, то как теперь должна я, чемпион по плачу, попрощаться с Джеком и не расклеиться? Я, вероятно, буду плакать всю дорогу по пути к зоне досмотра. Где привлеку внимание, и меня отправят на дополнительный досмотр. Это будет унизительно. Для меня, но и для Джека, вероятно, тоже.

Я не хочу, чтобы он запомнил меня такой.

В пять утра я выскальзываю из кровати. Себастьян мяукает, когда я дохожу до двери, поэтому я прошу его помолчать, так как не хочу разбудить Джека. Себастьян следует за мной в гостиную, где у двери меня ожидают чемодан, чехол с гитарой и рюкзак. Я расстёгиваю карман на рюкзаке, достаю блокнот для некрасивых записей, который подарил мне вчера вечером Джек. Себастьян следует за мной, когда я прохожу на кухню и сажусь за стол.

Я знаю, что не смогу проститься с ним, не потеряв самообладания. Поэтому я решаю ему написать.

Глава 26

Глава 25

Джек

Проснувшись, я вижу Себастьяна у себя перед носом.

— Ты пытаешься меня задушить? — говорю я и прогоняю его с себя.

Когда он начинает мурлыкать, я прошу его замолчать, так как не хочу, чтобы он разбудил Рэйн. Ей предстоит долгий день.

Рэйн. Я вытягиваю руку, но не чувствую её рядом с собой. Я начинаю быстро моргать, чтобы окончательно проснуться, но в комнате ярче, чем должно быть. Я хватаю телефон с прикроватного столика и резко сажусь. Уже почти десять. Я выхожу из комнаты и начинаю её искать, хотя и знаю, что её здесь нет. Себастьян следует за мной, и я чуть не спотыкаюсь, когда он пробегает у меня между ног.

— Может, хватит уже, Себыч?

Я осматриваю гостиную. Её ботинки больше не свалены в кучу у двери, но я замечаю один из её скомканных носков рядом с телевизором.

Себастьян снова начинает мурлыкать. Я поворачиваюсь на звук и замечаю, что он сидит на кухонном столе и смотрит на меня.

— Иду, иду. Господи, ты ведешь себя так, словно я не кормил тебя несколько лет.

Но когда я захожу на кухню, чтобы наполнить его миску, Себастьян не следует за мной, как он это обычно делает. Он продолжает сидеть на кухонном столе и смотреть на меня так, словно он никогда раньше не встречал такого непонятливого человека. Он снова начинает мурлыкать, и когда я пересекаю кухню, чтобы попытаться выяснить, что, чёрт возьми, не так с моим котом, то замечаю на столе письмо. Почерк Рэйн.

Кёриг,

Я знаю, что ты хотел отвезти меня в аэропорт, но не думаю, что смогу проститься с тобой. Поэтому я решила поехать поездом. Прости.

Я всё думала о том, как в нашу первую встречу ты говорил о том, чтобы подыскать для меня удобное местечко для работы. Я знаю, что так и не приняла твоего предложения, но только потому что ты, сам того не зная, нашёл его для меня. Каждый раз, когда ты напоминал мне о том, что пора поесть, или обсуждал со мной мои идеи, или проверял факты для викторины. Ты знал, что мне нужно, даже без моего участия.

Ты, конечно, не тот коллега, который ведет себя исключительно профессионально, но ты невероятный босс, и я думаю, что спустя некоторое время, с "Ирландцем" всё будет хорошо, потому что ты — сердце этого места. И НЕ СМЕЙ ДАЖЕ ОТМАХИВАТЬСЯ ОТ МОЕГО КОМПЛИМЕНТА! Я сейчас серьёзна на все сто процентов. Каждый, кто входит в эту дверь, обожает тебя. Разве могут они не прийти снова? Мне кажется, что твоя суперспособность заключается в том, что ты знаешь, что надо людям. НЕ СМЕЙСЯ. ЭТО НЕ ШУТКА. Ты дал Рошин возможность поработать у вас, когда она не была уверена в том, что хочет пойти в кулинарную школу. Ты дал работу Ифе с удобным расписанием, чтобы она могла содержать детей после смерти мужа. Ты оставил свою жизнь в Дублине, чтобы заботиться о маме, заботиться об этом месте, даже несмотря на то, что имел полное право этого не делать.

Но, Джек, пожалуйста, не забывай заботиться и о себе тоже. Я уже чувствую, как ты закатываешь глаза, хотя я ещё даже не закончила писать это письмо. И я говорю не о твоём ОКР. Я говорю о тебе. Будь эгоистом. Купи себе дюжину бубликов с маком и ни с кем не делись. Потрать пару часов на то, чтобы построить домик для кота из футболки. Возьми выходной, чтобы почитать какую-нибудь дурацкую книгу, которую ты забудешь сразу же, как только закончишь читать последнюю страницу. Создавай глупое и бесполезное, но важное искусство. Ты заслуживаешь всего самого хорошего, даже когда тебя посещают тёмные мысли. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым, даже когда ты не в порядке.

И любви... её ты тоже заслуживаешь.

Увидимся в Токио.

Ciaróg

Я сажусь за стол, когда заканчиваю читать письмо, и чешу Себастьяна между ушами.

— Прости, что рассердился на тебя. Знаешь, ты очень хороший кот.

Он прижимается к моей руке и мяукает.

— Знаю, — говорю я. — Я тоже уже скучаю по ней.

Мне кажется, что я буду скучать по ней еще долгое-долгое время.

***

РЭЙН:

Доброе утро из Вены! Твоя квартира испортила меня, и в хостеле уже не то. (Пушистик самый лучший сосед, который у меня когда-либо был, даже при том, что он постоянно опрокидывает чашки).

ДЖЕК:

Угадай, сколько твоих носков я уже нашёл с тех пор, как ты уехала.

РЭЙН:

Ноль. Я всегда очень тщательно собираюсь.

ДЖЕК:

Так я поэтому нашел ярко-розовый носок рядом с телевизором?

РЭЙН:

Это был прощальный подарок для Себастьяна.

ДЖЕК:

Он говорит спасибо.

И спасибо за письмо.

И ещё, ты украла мой худи?

РЭЙН:

Может быть.

ДЖЕК:

Я ожидаю, что ты его вернёшь.

Лично.

РЭЙН:

Я привезу его обратно, когда приеду за своей татуировкой.

АПРЕЛЬ

ДЖЕК:

Новости по Пушистику — 14:23 по ирландскому времени / 15:23 по берлинскому времени. Сидит на твоём любимом стуле и скучает по тебе.

РЭЙН:

Новости по Рэйн — Стою напротив очень болтливого мужчины в автобусе и тоже скучаю по Пушистику. И по тебе.

ДЖЕК:

Если он тебя достаёт, позвони мне, и я притворюсь твоим парнем. Можешь сказать ему, что я всё время ношу с собой огромный нож.

РЭЙН:

Я так понимаю, терапия проходит успешно.

Это у тебя нож в кармане штанов? Или ты настолько рад меня видеть?

ДЖЕК:

Как неприлично с твоей стороны.

РЭЙН:

Именно поэтому у меня никогда не будет настоящей работы.

ДЖЕК:

У тебя есть настоящая работа.

РЭЙН:

Ладно, значит, нормальной работы.

ДЖЕК:

Так лучше.

Но вернёмся к парню в автобусе.

РЭЙН:

Его зовут Элиас.

Он высокий, хорошо говорит, одет с иголочки.

А ещё ему восемьдесят, и он, не переставая, говорит о своей последней жене, хотя возможно просто пересказывает мне сюжет "Дневника памяти". Пока рано делать выводы.

МАЙ

РЭЙН:

Я просто оставлю здесь этот файл и убегу подальше. Спасибки, покааааа.

ДЖЕК:

Это... законченная версия оригинальной песни Рэйн Харт?

РЭЙН:

Нет.

ДЖЕК:

Думаю, да.

РЭЙН:

Нет, это не так.

ДЖЕК:

Я почти уверен, что так оно и есть.

РЭЙН:

Если тебе нравится, то да. Но если нет, то это не моя песня.

ДЖЕК:

Спасибо за новый рингтон.

РЭЙН:

Только попробуй!

ДЖЕК:

Слишком поздно. Хотя знаешь, для будильника тоже идеально подойдёт.

РЭЙН:

Хочешь просыпаться под звуки моего голоса?

ДЖЕК:

Может быть.

РЭЙН:

Надеюсь, не потому, что он настолько скрипучий, что мотивирует тебя встать с кровати.

ДЖЕК:

Рэйн. Он чудесный.

РЭЙН:

Вовсе нет.

ДЖЕК:

Он, правда, чудесный.

ИЮНЬ

РЭЙН:

ДЖЕК О БОЖЕ ТЫ НИКОГДА НЕ ПОВЕРИШЬ В ТО, ЧТО СЕЙЧАС ПРОИЗОШЛО

ДЖЕК:

Очень известный музыкальный продюсер случайно оказался в Копенгагене, услышал, как ты играешь одну из своих песен, и ты подписала великолепный контракт на запись альбома.

РЭЙН:

НЕТ

Хотя, я, кажется, начала играть некоторые из своих вещей...

ДЖЕК:

Правда?

РЭЙН:

В общем... не мог бы ты попытаться УГАДАТЬ, ЧТО СО МНОЙ ТОЛЬКО ЧТО ПРОИЗОШЛО?

ДЖЕК:

Я озадачен.

РЭЙН:

ЧАЙКА.

ТОЛЬКО ЧТО.

СЪЕЛА.

МОЙ.

ОБЕД.

ДЖЕК:

Ты шутишь.

РЭЙН:

Я отправлю тебе фото. Наглая чайка ест хот-дог.

ДЖЕК:

Ого. Как... невоспитанно.

РЭЙН:

Ты предсказал это в тот вечер, когда мы познакомились! Помнишь?

ДЖЕК:

Конечно, помню.

РЭЙН:

Ты — экстрасенс.

ДЖЕК:

Думаю, да.

РЭЙН:

У тебя есть для меня ещё какие-нибудь предсказания?

ДЖЕК:

Хммм.

Вообще-то есть.

РЭЙН:

Продолжай.

ДЖЕК:

Предсказываю: красивый, обворожительный и чудесный мужчина угостит тебя сегодня вечером ужином.

РЭЙН:

Ха ха.

ДЖЕК:

Даже не сомневайся, ciaróg. Я кое-что знаю.

РЭЙН:

Это ты только что отправил мне пятьдесят евро через PayPal?

ДЖЕК:

Говорю же, я кое-что знаю. А вот тебе ссылка на ресторан с пятью звездами на "Трипэдвайзере".

ИЮЛЬ

РЭЙН:

С Днём рождения, Кёриг! Наконец-то ты стал таким же старым и мудрым, как я.

ДЖЕК:

Помудрел на целых четыре месяца.

РЭЙН:

Ты получил мой подарок?

ДЖЕК:

???

РЭЙН:

Подожди.

Ладно, он ещё в пути.

ДЖЕК:

Что в пути?

?

Эй???

Рэйн.

Лоррэйн.

Я буду писать тебе до тех пор, пока ты не ответишь.

Лоррэйн Сьюзан Харт.

РЭЙН:

Терпение!

ДЖЕК:

Я не хочу терпеть.

Почему кто-то стучится ко мне в дверь?

РЭЙН:

ДЖЕК:

Лоррэйн.

РЭЙН:

ДЖЕК:

И как я должен съесть все эти бублики???

РЭЙН:

А это уже ТВОЯ проблема.

Ну что, теперь все твои загаданные желания сбылись?

ДЖЕК:

Где ты сейчас?

РЭЙН:

В Амстердаме.

ДЖЕК:

Тогда нет. Даже близко.

АВГУСТ

ДЖЕК:

Ты призрак?

РЭЙН:

????

ДЖЕК:

Только так я могу объяснить то, что я ВСЁ ЕЩЁ нахожу твои носки через пять месяцев после твоего отъезда.

Либо ты обладаешь способностью к телепортации, о которой я не знал.

РЭЙН:

С чего ты взял, что это МОИ носки? Это могут быть носки какой-то другой женщины, которая побывала у тебя в квартире.

ДЖЕК:

На том носке, который я только что нашёл за коробкой у себя в кладовке, изображены авокадо.

И ты последняя женщина, которая здесь была.

РЭЙН:

Целых пять месяцев?

О, Боже. Я имела в виду, что прошло целых пять месяцев с тех пор, как я уехала.

А не то, что у тебя пять месяцев не было секса!

Твоя квартира ведь не единственное место, где ты мог бы заняться с кем-то сексом.

И ты, конечно же, можешь заниматься сексом столько, сколько захочешь. И где захочешь. Если это, конечно, законно.

Ох, это звучит ещё хуже.

В общем... зачем ты рылся в кладовке?

ДЖЕК:

Доставал свои тату-машинки.

И у меня никого не было.

Если тебе интересно.

РЭЙН:

О.

И у меня.

Если тебе интересно.

СЕНТЯБРЬ

ДЖЕК:

Угадай что?

РЭЙН:

У тебя развилась сильная любовь к фламенко.

ДЖЕК:

...

РЭЙН:

Я в Мадриде.

ДЖЕК:

Точно.

К сожалению, у меня не развилось сильной любви к фламенко.

РЭЙН:

Проклятье.

А что тогда?

ДЖЕК:

Я открыл записи.

РЭЙН:

Продолжаешь записывать идеи для паба?

ДЖЕК:

Не те записи.

РЭЙН:

...

О!

Ты снова начал делать татуировки?????

ДЖЕК!!!!!!

КЁРРРРРИИИГГГГГГ!!!!!!

ДЖЕК:

Мне следовало тебе позвонить.

РЭЙН:

ДЖЕК КЁРИГ ДАНН!!!!!!

Когда моя запись?

ДЖЕК:

Когда захочешь.

РЭЙН:

ДЖЕЕЕЕЕККККККККККККК

ДЖЕК:

Я тебе позвоню.

РЭЙН:

Не могу говорить. Я собираюсь.

ДЖЕК:

Куда?

РЭЙН:

В КОБ!

ДЖЕК:

Ты это несерьёзно.

РЭЙН:

Спорим?

ДЖЕК:

Ты, и правда, планируешь приехать в Ирландию... сейчас?

РЭЙН:

Ну, не прямо сейчас. Мне надо дождаться вылета, Джек.

ДЖЕК:

Тебе необязательно всё бросать и лететь в Ирландию за тем, чтобы сделать тату.

РЭЙН:

Обязательно! Когда люди прознают, что Джек Данн снова начал делать татуировки, они начнут стучаться в твою дверь, чтобы записаться. Если я не поспешу, ты не сможешь найти для меня время.

ДЖЕК:

Не говори глупостей.

Я всегда найду для тебя время.

Подожди.

Не надо.

РЭЙН:

Где-то я это уже слышала.

ДЖЕК:

Проклятье, Лоррэйн.

РЭЙН:

А теперь серьёзно... Тут есть один дневной рейс. Я приземлюсь в Корке в 22:20.

Но я могу приехать в другое время. Ты, вероятно, занят. Не хочу вторгаться в твою жизнь.

ДЖЕК:

Бронируй.

РЭЙН:

Правда?

ДЖЕК:

Да.

РЭЙН:

А-а-а-а-а-! Хорошо.

А-А-А-А-А!

И... забронировала! А-А-А-А-А!

А-А-А-А-А!

ДЖЕК:

Увидимся сегодня вечером, ciaróg.

Глава 27

Глава 26

Рэйн

Когда я прибываю в Корк, Джек встречает меня внутри терминала. Увидев его, я начинаю широко улыбаться, а, увидев меня, он тоже начинает широко улыбаться. Наверное, мы смотримся абсолютно нелепо, улыбаясь друг другу, как дураки. Если бы меня не заботили мои вещи, я бы бросила их и побежала к нему, поэтому мне приходится просто ускорить шаг, так что я, наверное, даже подпрыгиваю во время ходьбы.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него, я роняю вещи на пол, бросаюсь на него и крепко-крепко обнимаю. А он сжимает меня так, что у меня перехватывает дыхание, и отрывает от пола.

Когда он ставит меня на место, я запрокидываю голову, чтобы сказать ему, как я по нему скучала, но он начинает целовать меня прежде, чем мне удаётся произнести хоть слово.

— Привет, Джек, — говорю я, когда мы отрываемся друг от друга.

— Здравствуй, Рэйн, — говорит он.

Джек настаивает на том, чтобы донести все мои вещи до машины. Рюкзак, походный чехол и гитару. Я прошу его дать мне понести хоть что-нибудь, но он отказывается.

— Ты и так всегда носишь свои вещи, — говорит он. — Дай мне их немного понести. Я могу притвориться, что только что вернулся из мирового турне.

Я смеюсь.

— Из тебя получился бы очень симпатичный бродячий музыкант.

— Ещё бы.

Он поправляет рюкзак на плече.

— Боже, он такой тяжёлый. Что у тебя там?

— Перед вылетом из Мадрида я запихала туда столько хамона иберико, сколько смогла.

Джек только вздыхает и качает головой, в то время как мы выходим из аэропорта.

Когда мы доходим до его машины, я останавливаюсь и смотрю, как он загружает мои вещи в багажник. За эти шесть месяцев я ездила преимущественно в новые города, но также была в уже знакомых местах, где навещала друзей из своей прошлой жизни и тех, что завела после отъезда из США. Было здорово периодически останавливаться у кого-то в гостях. Видеть знакомые лица и заново посещать те города, которые мне понравились в первый раз.

Но моё возвращение в Ирландию ощущается совсем по-другому. Встреча с Джеком ощущается совсем по-другому. И дело не в том, что я уже знакома с этим местом, которое на самом деле едва знаю, и не в радости из-за встречи с другом. Даже если я еду в то место, в котором бывала раньше, я все равно чувствую себя в дороге. Каждый из этих городов — всего лишь передышка перед следующим местом. Но Ирландия ощущается как место моего назначения. Если представить, что моя жизнь это песня, то места, где я побывала, это куплеты, новые и разные. А Ирландия... Ирландия это припев. Место, в которое возвращаешься снова и снова, место, где можно осесть.

А может быть дело не в Ирландии. А в Джеке?

Мы говорим на протяжении всего пути до Коба, хотя я не знаю, что нового мы можем рассказать друг другу, учитывая, что мы почти постоянно были на связи с тех пор, как я уехала. И всё-таки это другое. Мне больше не нужно искать место, где телефон ловит лучше всего. Не нужно помнить о разнице во времени. Никаких задержек с ответами. Он здесь, на водительском сидении рядом со мной. Я могу протянуть руку и коснуться его, что я и делаю. Я беру его руку в свою и не отпускаю.

Боже, как же я по нему скучала.

Собор святого Колмана — первое, что я вижу, когда мы заезжаем в Коб. Он сияет над городом, такой же красивый, каким я его запомнила. Джек, должно быть, замечает воодушевление на моём лице, а может быть я издаю какой-то звук (я слишком поглощена этим моментом, чтобы заметить), потому что он начинает смеяться и ещё крепче сжимает мою руку.

— Над чем ты смеешься?

Он смотрит на меня, а затем на собор.

— За эти шесть месяцев ты посетила столько мест, что я даже сбился со счёта, но при этом так рада видеть наш маленький собор.

Я жестом указываю на окно.

— Он не маленький. Как ты смеешь! Этот собор такой классный. Определённо входит в тройку моих самых любимых соборов. А это о чём-то да говорит, так как я видела множество соборов.

— И с кем он соревнуется?

— Конечно же, с Нотр-Дамом и Саграда-Фамилией.

Джек так сильно смеётся, что я начинаю переживать, что он не сможет вести машину.

— Ты хочешь сказать, что вот этот собор соревнуется с Нотр-Дамом и Саграда-Фамилией?

— Да!

Я пытаюсь напустить на себя рассерженный вид, но мне не удается это сделать. На моём лице всё ещё сияет эта глупая улыбка. Мне кажется, что она не исчезала с тех пор, как я увидела его в аэропорту.

— Вообще-то, если хорошенько подумать, то собор Святого Колмана должен занять первое место. Да простит меня Нотр-Дам.

Джек вздыхает.

— Господи, Лоррэйн. Я не знаю, что с тобой делать.

— А я думала, что у тебя составлен невозможно длинный список вещей, которые ты хотел бы со мной сделать, — говорю я. — Может быть, стоит начать с него?

Джек оглядывает меня и в это же время въезжает на парковку за пабом.

— Ифа и Рошин на работе, если ты хочешь с ними увидеться.

Когда я удивлённо смотрю на него, он начинает смеяться.

— К чему этот взгляд?

— Я, конечно, люблю Ифу и Ро, но я не для того купила билет на самолет из Мадрида в самую последнюю минуту, чтобы увидеться с ними. Если ты сейчас же не отведёшь меня наверх, я умру.

— Я не могу этого допустить, — говорит Джек, после чего отстёгивает ремень безопасности и так резко выходит из машины, что я пугаюсь.

Как только дверь квартиры закрывается за нами, Джек ставит мои вещи на пол, и снова меня целует. Я начинаю сбрасывать ботинки, и один из них приземляется в гостиной, ударившись о книжный шкаф Джека, отчего стопка книг падает на пол.

— Я тут и минуты не пробыла, а уже устраиваю беспорядок.

— Мне всё равно, — говорит Джек. — Можешь полностью разгромить это место, но давай отложим это на потом.

— Подожди. А где Себастьян?

— Ты на полном серьёзе думаешь сейчас о моём коте? — говорит Джек.

— Я не хочу нанести ему психологическую травму.

— Я понятия не имею, где он. Это нормально. Он очень тактичный сосед.

Джек прижимает меня к стене в коридоре своей квартиры.

— Ты нужна мне, — говорит он. — Пожалуйста, позволь мне тебя трахнуть. Или тебе сначала нужно поздороваться с моим котом?

Я вздыхаю.

— Думаю, я могу подождать.

Он осматривает меня с ног до головы, и я не думаю, что когда-либо видела его таким возбуждённым. Я могла бы сейчас расплавиться под его пристальным взглядом. Он берёт прядь моих волос двумя пальцами, смотрит на неё некоторое время, после чего его глаза снова встречаются с моими.

— Мне очень-очень жаль, но я не думаю, что меня хватит надолго.

— Сочту за комплимент.

Я спускаю леггинсы с бедер, а он расстёгивает джинсы. Мы даже не успеваем снять всю одежду, когда он натягивает презерватив, переворачивает меня и прижимает мои запястья к стене. Оказавшись внутри меня, он зарывается лицом мне в шею и издаёт стон.

— Чёрт, ты такая... просто... чёрт, — говорит он.

Он говорит что-то ещё, но это не имеет абсолютно никакого смысла. Его едва хватает на пару минут, и мне нравится, что я могу делать с ним такое одним лишь фактом своего существования. Мне нравится, что я могу заставить потерять самообладание этого мужчину, который постоянно пытается себя контролировать. Мне нравится, что ему ничего не остаётся, как подчиниться этому чувству, которое у него вызываю я.

Он замирает и упирается подбородком мне в плечо.

— Извини, — говорит он, обдав тёплым дыханием мою кожу. — Обещаю, что сделаю и тебе хорошо.

И он сдерживает обещание. Он делает мне хорошо на диване. И на кухонном столе. Нежно. И порывисто. И страстно. Он делает мне хорошо до тех пор, пока я не убеждаюсь, что ни у одного из нас больше не осталось сил. А затем он относит меня на кровать и делает мне хорошо ещё один раз, после чего я засыпаю в его объятиях.

— Я рад, что ты прилетела, — шепчет он.

Я ещё больше зарываюсь в его грудь.

— И я.

Когда я засыпаю, мне кажется, что я провожу во сне несколько часов. Пропущенные рейсы. Потерянные ключи от номеров. Порванные гитарные струны. Мне снится, как у меня крадут моё оборудование, но на этот раз в каком-то другом, неизвестном мне городе. Я даже не уверена в том, что он существует.

Я не спала так хорошо с тех пор, как покинула Коб. Иногда я просыпалась посреди бесконечных сновидений и не могла снова заснуть, как бы ни пыталась. Это так сильно дезориентирует, когда ты проводишь в одном и том же месте не более пары дней. Слишком много незнакомых постелей, в незнакомых хостелах, с незнакомыми людьми.

Похоже, что сегодня мне снятся беспокойные сны, потому что я слышу голос Джека у себя в ухе, после чего просыпаюсь.

— Всё в порядке. Это просто сон.

Мне хочется спросить его, что я такое сказала, но он запускает пальцы в мои волосы, и начинает легонько гладить меня по голове в размеренном темпе, а я слишком устала, чтобы подобрать правильные слова.

— Это просто сон, — повторяет он. — Я здесь.

Когда я снова засыпаю, мне снится дом. По крайней мере, у меня складывается такое ощущение. Мне не снится Бостон. И мне даже не снится Коб. Мне снятся руки Джека, которые нежно распутывают мои волосы до тех пор, пока его пальцы не начинают свободно проходить сквозь них.

Глава 28

Глава 27

Джек

Рэйн не первая, кому я буду делать татуировку, после долгого перерыва, но когда я привожу её в частную студию, которую снял для своего тату-салона, я нервничаю из-за её присутствия рядом со мной, когда отпираю дверь.

Она проводит рукой по словам, которые я приклеил к окну.

— Тату-салон "Черный кот", — читает она. — Джек, это невероятно. Почему ты не сказал мне, что открыл тату-салон?

Я пожимаю плечами.

— Не хотел тебя обнадёживать на случай, если у меня ничего не получится. Здесь работаю только я, так что всё не настолько серьёзно.

Когда я распахиваю дверь, наверху звенит колокольчик. Студия небольшая, но симпатичная. У меня там только одна кушетка. И атмосфера внутри не похожа на тату-салоны других художников. Но сейчас мне нужно уменьшить количество триггеров, насколько это возможно. Мартина помогла мне выяснить, что более крупный тату-салон — не самое лучшее пространство для меня.

Я отхожу в сторону, чтобы пропустить Рэйн внутрь, и хотя я сказал ей, что всё несерьёзно, я чувствую, что, показывая ей это место, я совершаю достаточно серьёзный шаг. Я уже знаю, что оно ей понравится. Этой девушке нравится практически всё. Но я чувствую себя так, словно знакомлю её с другой стороной себя. Она знает Джека-владельца "Ирландца". Она даже знает Джека-художника. Но она плохо знакома с Джеком-тату-мастером. В этом разница. Создание татуировки это интимный процесс. Когда клиент садится делать татуировку, он вкладывает огромное количество доверия в мои руки. Я всегда испытываю лёгкий трепет, когда кто-то доверяет мне произвести необратимые изменения с его телом. Весь последний месяц я был поражён тому, как легко люди мне доверяли. Олли вызвался быть моим первым клиентом.

"Мне, в общем-то, всё равно, что это будет", — сказал он, когда я спросил его, какого рода татуировку он бы хотел.

"Мне не всё равно!" — крикнула Нина из соседней комнаты. Олли только вздохнул и сказал:

"Фиг знает, Джеки. Просто набей мне имена девочек или что-то такое".

Делать татуировку самому себе было легко. Набить первую татуировку Олли было немного волнительно, но не так уж плохо. Я перепроверил написание имён девочек около тридцати раз. Мой мастер, Шона, приехала, чтобы помочь мне со студией и разрешила сделать ей большую татуировку. Она не должна была занять у меня столько времени, но Шона как будто не имела ничего против того, что мне понадобилось больше перерывов, чем другим художникам. С каждой новой татуировкой я начал доверять себе чуть больше. Но с Рэйн... этот процесс кажется мне ещё более интимным, чем когда я делаю татуировку самому себе, или брату, или Шоне.

Рэйн делает несколько шагов вперёд, но затем резко останавливается. Она не двигается, осматривая всё вокруг, и когда поворачивается ко мне, то начинает исполнять небольшой радостный танец, но запинается и чуть не сбивает меня с ног, крепко обняв меня за талию.

— Похоже, тебе нравится, — сдавленно говорю я.

Она всё ещё обнимает меня, когда запрокидывает голову и говорит:

— Ты прав. Это не серьёзно. Это мега-серьезно!

— Ох, ну я не знаю.

Она отпускает меня и удовлетворённо вздыхает.

— Ну, а я знаю, что это мега-серьёзно. Теперь у тебя целых два бизнеса, Джек. Два!

— Но это просто...

— Ш-ш! — Рэйн тычет в меня пальцем и предупреждающе прищуривает глаза. — Закрой-ка свой рот. Правило номер один тату-салона "Черный-кот" — не отмахиваться от комплиментов.

Я начинаю смеяться.

— Правило номер один тату-салона "Черный кот" — всегда надевай перчатки. И не думай, что у тебя есть право, устанавливать здесь правила, ciaróg.

— Это мы ещё увидим.

Она отворачивается от меня и начинает медленно обходить студию. И как в тот день, когда я показывал ей квартиру, я следую за ней, а она внимательно изучает всё вокруг. Она почти ничего не говорит, но то и дело одобрительно хмыкает.

— Готова увидеть эскиз, который я придумал? — говорю я, когда она заканчивает осматривать студию.

Она недоумённо смотрит на меня. А затем я впадаю в недоумение, когда она достаёт из кармана телефон и снимает чехол. Она достаёт оттуда маленький листочек ярко-зелёного цвета. Нет, не листочек, стикер. Она отдаёт его мне, и когда я его разворачиваю, то понимаю, что это рисунок жука, который я нарисовал для неё на том музыкальном вечере в пабе.

— Ты всё ещё его хранишь?

— Конечно! Я собиралась отдать его тебе и сказать: "Я хочу именно это, пожалуйста".

— Думаю, тебе больше понравится то, что я придумал, — говорю я, хотя когда возвращаю ей стикер и беру со стола "АйПэд", то начинаю переживать, что ей не понравится.

И это нормально. Она клиент. Это её тело. Но я был так уверен в том, что ей понравится. Я начал этот эскиз в тот день, когда она уехала из Коба. Я уже сбился со счёта, сколько раз я рисовал и перерисовывал его.

Я подхожу к ней, открываю графический редактор и ищу эскиз.

— Вот он, — я передаю ей "АйПэд". — Мы можем переделать его так, как пожелаешь. И я могу изменить его в зависимости от места, где ты хочешь его набить. Я знаю, что ты хотела татуировку на ноге, но как я и сказал, это большая конечность, и я не знаю, где конкретно на ноге ты хотела бы его видеть. Я напечатаю несколько трафаретов разных размеров.

Рэйн смотрит на рисунок. Я не знаю, услышала ли она хоть слово из того, что я сказал. Она всё смотрит и смотрит на него.

— Рэйн?

Она возвращается из тех мыслей, в которые погрузилась, и широко мне улыбается.

— Это гораздо лучше, чем рисунок на стикере.

Я смеюсь.

— Я очень на это надеюсь.

Она снова опускает взгляд на "АйПэд".

— Когда ты его нарисовал?

— О... несколько месяцев назад. Наверное, сразу после того, как ты уехала.

— Это прекрасно.

— Для дизайна я использовал изображения старых журналов путешественников, которые нашел в сети. Я подумал, что тебе это может понравиться.

Я встаю рядом с ней.

— А все эти цветы произрастают в Ирландии. Но если ты предпочитаешь другие цветы...

— Не глупи, Кёриг, конечно, я хочу ирландские цветы.

Она передает мне "АйПэд".

— Это идеально. Так когда мы начнём?

— Думаю, прямо сейчас. Давай я напечатаю трафареты, мы выберем размер и расположение, а затем я подготовлю рабочее место.

— Идеально, — говорит она.

Рэйн снова обходит студию, пока я всё подготавливаю. Она останавливается у стены, на которой висят мои эскизы, приклеенные скотчем, и наклеивает стикер рядом с одним из них, но тот падает на пол пару секунд спустя.

— Проклятье, — говорит она.

Я решаю не спрашивать о том, что она делает. Кто знает. Она находит на моём столе скотч и приклеивает стикер на стену.

— Вот. Теперь он твой. Расскажешь мне потом, когда кто-нибудь выберет его для своей татуировки.

Я начинаю смеяться, продолжая вырезать трафареты.

— Я искренне сомневаюсь в том, что кто-то посмотрит на мои наброски и выберет наскоро нарисованного жука на потёртом стикере.

— Как знать, — говорит она. — Люди могут тебя удивить.

— Может быть, — говорю я. — Но я сомневаюсь, что смогу набить его кому-то. Я нарисовал его для тебя. Было бы странно набить его кому-то другому.

Когда мы выбираем размер и место, я отвожу Рэйн к кушетке. Она начинает хихикать, когда я беру одноразовую бритву и приседаю на корточки напротив неё, чтобы побрить то место на её бедре, на котором мы будем делать татуировку.

— Извини, — говорит она. — Не знаю, что здесь смешного. Это не смешно. Я просто подумала, что могу делать татуировку всякий раз, когда мне будет лень бриться.

— Неплохая идея, — говорю я. — Если, конечно, ты планируешь побрить только часть ноги.

— А ещё ты так классно смотришься в этой позе.

Я смотрю на неё снизу вверх.

— Ты пытаешься меня отвлечь? Ты же в курсе, что татуировки это навсегда?

— Извини! Извини,— говорит она.

Я очищаю её кожу, и хотя я делал это уже миллион раз, я всё равно задерживаю дыхание, приложив к ней трафарет и сделав шаг назад, чтобы оценить его.

— Что думаешь? — говорю я.

Рэйн поворачивается к зеркалу и осматривает трафарет на ноге.

— Мне очень нравится, — говорит она нараспев.

Я сажаю Рэйн на кушетку, и пару минут спустя оказываюсь перед ней. Всё, что мне нужно, лежит рядом со мной, в руке тату-машинка.

— Готова? — говорю я, взглянув на неё.

— Я была готова с тех пор, как узнала о том, что ты "типа татуировщик", — говорит она. — Я так понимаю, что теперь ты просто татуировщик.

— Ладно, начнём, первая линия.

Я обхватываю рукой её бедро и приступаю к работе прежде, чем успею засомневаться в себе. Закончив первую линию, я поднимаю на неё глаза. Она улыбается мне, поэтому я продолжаю работу. Через несколько минут нервное напряжение немного спадает. Рэйн молчит и не двигается. Что... очень на неё не похоже.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Это не так больно, как я думала, — говорит она. — То есть, я бы не сказала, что это весело, но всё не так плохо. Я просто не хочу тебе мешать.

— Ты можешь разговаривать. Только постарайся не разговаривать руками, как ты это обычно делаешь. Если ты вдаришь мне по голове, результат будет не очень хорошим. В буквальном смысле слова.

Моё ОКР, должно быть, в курсе, как сильно я из-за этого переживаю, потому что спустя полчаса, как только я начинаю думать, что всё пройдёт гладко, оно начинает раскачивать мои нервы. Рэйн, похоже, чувствует перемену в моём настроении, потому что говорит:

— Ты в порядке?

Я вздыхаю, но не отрываю глаз от работы и не смотрю на неё.

— Как обычно.

— Хорошие мысли?

— Я бы не назвал их хорошими. Я переживаю, что набью тебе что-нибудь ужасное.

— Мне всё равно, пусть будет ужасное.

— Не в том смысле.

— А вот теперь ты меня заинтриговал. Тебе не обязательно рассказывать мне о том, что это будет. Может быть, мне понравится? Я не против набить что-нибудь скандальное.

Я чувствую, что краснею.

— Не думаю, что тебе понравится, если на твоём бедре будет набито слово "шлюха".

— Шлюха? Ого.

— Я, конечно, не считаю тебя шлюхой. Не то, чтобы в этом было что-то плохое. Я... Господи, я даже не понимаю, что сейчас говорю.

Я останавливаюсь и поднимаю на неё глаза.

— Ты же знаешь, что я не думаю о тебе ничего плохого. Ты ведь не думаешь, что я могу набить тебе что-то настолько ужасное?

Я пытаюсь считать выражение её лица, но она говорит только:

— Мы договорились, что я не буду отвечать на такие вопросы.

Мне одновременно нравится и не нравится то, насколько чётко она следует правилам.

— Верно, прости.

— А, может быть, ты и набьёшь на мне слово "шлюха". К несчастью для твоего ОКР, мне все равно. Мы можем потом набить вокруг него одну из тех небольших лент. О, я знаю! Мы можем превратить эту надпись в стильную конфету в форме сердца.

— Не думаю, что "стильный" это подходящее определение.

— Ну-у. Я всегда могу её перекрыть. А теперь живо! Давай работай! Мне не терпится узнать, что ты мне набьёшь: шикарного жука или слово "шлюха". А может быть и то, и другое. Шлюхожук. О, звучит как крутое название для группы.

Боже, и как я только продержался шесть месяцев без этой девушки. Как я вообще не сошёл с ума от скуки?

— Разве?

— Мм... может и нет. Хорошо, что я играю одна.

Я возобновляю работу над её татуировкой и не пытаюсь заглушить нехорошие мысли, когда они появляются. Я позволяю им оставаться в голове, словно это абсолютно нормально — переживать о том, что ты набьёшь слово "шлюха" на женщине, в которую влюблён.

— Ты сидишь гораздо более смирно, чем Олли, — говорю я.

— Правда?

— О, да. Он ругался на меня на протяжении всего сеанса. Сказать по правде, я даже опасался за свою жизнь.

Рэйн смеется.

— Я бы заплатила хорошие деньги, чтобы это увидеть.

После этого мы погружаемся в комфортную тишину. Я периодически поглядываю на неё. И спустя час она говорит:

— Думаю, мне даже нравится это ощущение. Это нормально? Это как будто расслабляет, несмотря на дискомфорт.

— Это эндорфины, — говорю я.

— Джек?

— Хм-м-м?

Она отвечает не сразу, и я начинаю думать, что ей, вероятно, больно. Я не чувствую, чтобы её кожа похолодела, поэтому вряд ли она собирается упасть в обморок, но что если я ошибаюсь? Мне только нужно закончить эту линию, и тогда я...

— Я тебя люблю.

Её слова так сильно меня поражают, что мне требуется всё моё самообладание, чтобы закончить линию. И как только я довожу её до конца, я поднимаю руки и восклицаю:

— Господи, Лоррэйн! Ты могла получить линию поперёк всей ноги!

— Прости, — говорит она.

Когда шок проходит, я замечаю, что её щёки порозовели. Я выключаю тату-машинку и откладываю её в сторону. Вокруг так тихо, что я чувствую биение пульса в ушах.

Когда я поднимаю на неё глаза, я не знаю, что и думать. Не о ней. В ней я уверен. Я люблю эту девушку. Я столько раз собирался сказать ей об этом по телефону, что уже сбился со счёта. Но когда она это говорит... я не чувствую того подъёма, который должен испытывать. Восемь месяцев назад я вошёл в свой паб, и увидел её, болтающую с моим котом. Мне хватило меньше двух месяцев, чтобы влюбиться в неё. И никакие шесть месяцев порознь не смогли этого разрушить. Мы разговаривали по телефону чаще, чем вживую. Но теперь, когда она любит меня, но мы не можем быть вместе, это похоже на жестокую шутку, которую сыграла с нами Вселенная.

— Я тоже тебя люблю, ciaróg, — говорю я. — Ты ведь и так это знаешь.

— Знаю, — говорит она.

На какое-то мгновение наступает тишина, а затем она вздыхает и говорит:

— Джек, что мы делаем?

Я всматриваюсь в её лицо. Она выглядит вымотанной, но я уверен, что это связано с нашим сеансом.

— Что ты имеешь в виду?

— Почему мы не вместе?

Я не хочу об этом говорить. Я не хочу говорить о том, что не смогу стать мужчиной, которого она заслуживает, хотя я больше всего на свете хочу им стать.

— Я знаю, тебе может показаться, что я со всем справился, и да, с тех пор, как мы виделись в последний раз, мне стало гораздо лучше, но... Рэйн, я не думаю, что когда-нибудь смогу тебя догнать. Я уверен, что у меня это никогда не получится. И ты не можешь отказаться от своей жизни ради меня. Я тебе не позволю. Я просто не вижу, каким образом у нас могут быть нормальные отношения.

— И всё?

Я смеюсь.

— Рэйн, это довольно серьёзная причина.

— А когда я говорила, что хочу нормальных отношений? Разве в моей жизни есть что-то нормальное? У меня не нормальная работа. У меня не нормальные жилищные условия. Моя неспособность уследить за парой носков это явно ненормально.

Я издаю стон.

— Давай уже серьёзно.

— Я серьёзно! В моей жизни нет ничего нормального. Зачем мне нормальные отношения?

Я качаю головой.

— Ты заслуживаешь быть с кем-то, кто будет делать все те же вещи, что и ты. Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет путешествовать с тобой по миру. Кого-то, кто будет рядом каждый день, независимо от города, в котором ты находишься...

— А как насчёт того, что хочу я? Как насчёт того, что хочешь ты? Как насчёт того, чего заслуживаешь ты? Хватит думать о том, что ты не можешь делать. Хватит думать о том, что мы не можем быть вместе. Прошло шесть месяцев, и ничего не изменилось. Я встречала разных людей, но я не могу смотреть ни на кого другого. Я даже не могу представить, что буду думать о ком-то другом. Это ты, Джек. Вот и всё. Так что наши отношения не могут быть нормальными. Но кому какая разница?

— Но я не могу дать тебе всё...

— А кто может дать мне всё? Почему это означает, что у нас ничего не может быть? Я прыгнула на самолет до Ирландии, как только появился предлог. Я могла приехать раньше. И я хотела. Я могу приезжать чаще.

— Но это нечестно...

— Не всё должно быть честно. Нам просто нужны... договорённости.

— Что?

Она начинает воодушевленно качаться из стороны в сторону.

— Отношенческие договорённости! Вот что нам нужно!

— Нет такого термина.

— Кто это сказал?

— Все?

— Точно не все, раз уж я говорю, что такой термин есть. Ты даёшь то, что можешь дать, а я даю то, что могу дать я. В некоторых случаях ты будешь отдавать больше, в других — это буду делать я. И я не притворяюсь, что будет легко, потому что этого не будет. Везде есть сложности. В каждых отношениях бывают подобные проблемы. Конечно, наши отношения могут показаться немного странными для других людей, но кому какая разница? Если мы счастливы вместе, даже если мы не всегда физически вместе, то кого это волнует? И если ты сможешь иногда путешествовать, ты будешь путешествовать. А когда не сможешь, я буду приезжать домой чаще.

Я не знаю, что сказать. Всё внутри меня хочет поверить в то, что она права, но сомнение... оно затмевает всё остальное и сдерживает меня. Не даёт мне сказать "да".

"Ей не будет тебя достаточно", — говорит оно. "Ты только будешь её тормозить".

И его голос звучит слишком громко. Это сомнение такое громкое.

"А что мы делаем с сомнением?" — говорит воображаемая Мартина.

"Это не навязчивая мысль", — говорю я ей. "Это другое".

"Не настолько другое, Джек".

"Легко тебе говорить, Мартина".

Слова Рэйн эхом разносятся у меня в голове. "Я буду приезжать домой чаще". Я поднимаю на неё глаза.

— Домой?

Выражение её лица перестает быть уверенным, и она бормочет:

— Я не... прости, я не пыталась предположить, что Коб станет моим домом. Не пойми меня неправильно. Я люблю путешествовать. Я не хочу от этого отказываться. Но было бы здорово иногда осесть где-то, на пару недель, месяцев и так далее.

"Так что мы делаем с сомнением, Джек" — говорит Мартина.

Господи, Воображаема Мартина, ты сегодня очень настойчива.

"Джек".

"Ладно-ладно. Мы признаём его. Принимаем его. И продолжаем действовать".

Я смотрю на Рэйн, и какое-то мгновение в моей голове крутится лишь одно слово: "дом". "Дом, дом, дом, дом". Я пытаюсь привыкнуть к нему, но, оказывается, что мне даже не нужно пытаться. Я уже привык к этой идее. Её носки, которые я нахожу в странных местах у себя в квартире. Она сама, устроившаяся вместе с Себастьяном на моём жёлтом диване. Или сидящая в странных позах за моим кухонным столом. Её слёзы счастья, и слёзы печали, и абсолютно беспричинные слёзы.

И музыка. Везде и всегда. В её карманах — тамбурин, который трясется каждый раз, когда она двигается, звон монет в этом нелепом пакете на застёжке, который она использует как кошелек. Музыка на её губах — постоянное мурлыканье, и смех и пение. Так много пения. Тихого, машинального. Пение вместо мыслей. Пение вместо разговора. Пение вместо крика. Куда бы она ни пошла, везде звучит музыка. Откуда бы она ни ушла, она везде оставляет после себя музыку. Я слышу её даже после её ухода.

— Переезжай ко мне, — говорю я. — Сделай Коб своим домом. Путешествуй, сколько хочешь. И возвращайся, кода захочешь, и если захочешь. Но давай больше не будем расставаться на шесть месяцев.

Она раскрывает рот, затем закрывает его, затем снова раскрывает, но не издаёт ни звука.

— Рэйн?

— Ты это серьёзно? — говорит она.

— Я сказал тебе в первый же день нашего знакомства, что редко говорю то, что не имею в виду. Знаешь, я когда-то ненавидел эту долбаную квартиру. Но когда там живёшь ты... Я не знаю. С тобой она кажется мне домом.

— Но я не смогу проводить здесь много времени.

— Это неважно, — говорю я. — Зато я буду знать, что ты вернёшься. И я уверен, что ты разбросаешь свои вещи по всей квартире, и они не дадут мне скучать, пока тебя не будет. К тому же я уже несколько недель не находил твоих носков, и немного скучаю по этому. Так... что ты думаешь?

Она хмурится, погрузившись в свои мысли, и я понимаю, что мне всё ещё нравится, когда она хмурится.

— У тебя есть Рождественская ель? Или из-за Себастьяна с ней слишком много проблем? — говорит она.

— Рождественская ель?

— Да, Рождественская ель.

— Рэйн, почему ты заговорила о Рождестве?

Она бросает на меня рассерженный взгляд.

— Потому что я, очевидно, приеду домой на Рождество! Тебя это может удивить, но для человека, который почти не сидит на месте, я очень люблю украшать квартиру на праздники.

Я вздыхаю.

— Давай уточним, так ты согласна переехать ко мне?

Она смотрит на меня так, словно это самый нелепый вопрос на свете.

— Да, я согласна!

— Какое облегчение.

Она улыбается мне, а я улыбаюсь ей, и тогда она говорит:

— Ты можешь меня поцеловать? Я бы тебя поцеловала, но у меня тут незаконченная татуировка на ноге, так что мне лучше не двигаться.

Я осторожно встаю, стараясь не касаться ничего руками, и целую её. Я никогда так не радовался тому, что у меня своя частная студия, потому что мы, должно быть, выглядим нелепо, когда мои руки висят в воздухе таким образом.

Когда я снова сажусь, я бросаю на неё свой самый строгий взгляд.

— Никаких больше сюрпризов, ciaróg. Я бы хотел закончить эту татуировку и отвести тебя домой, чтобы ты начала разбрасывать свои носки по всей квартире.

Она закатывает глаза.

— Всё не настолько плохо.

— Настолько, ciaróg. Настолько плохо.

— Но ты всё равно предложил мне переехать к тебе.

— Вот как сильно я тебя люблю, — говорю я.

Она улыбается мне. И этот ротик... я не представляю, что он скажет дальше.

Но я могу подождать, чтобы это выяснить.

Глава 29

Глава 28

ДЕКАБРЬ

Рэйн

Когда я захожу внутрь паба, первое, что замечаю, это разговор. Он громкий, то и дело прерывается звонким смехом, и такой оживлённый, что мне хочется к нему присоединиться, хотя я и не могу разобрать слова. В "Ирландце" больше народа, чем я ожидала, даже для вечера пятницы, но это стало уже для нас привычно.

Я пересекаю помещение паба и сажусь за барную стойку, после чего заказываю у Олли стакан "Гинесса" и достаю телефон из кармана пальто, чтобы отправить сообщение Джеку. Когда телефон не загорается, я инстинктивно тянусь за зарядкой для телефона, которую он всегда держит за барной стойкой, но обнаруживаю, что её там нет.

— Добро пожаловать домой, Рэйн, — говорит Олли, наполовину наполнив мой стакан.

Он отставляет его в сторону и переходит к следующему посетителю. Ожидая своё пиво, я осматриваю паб. В помещении чисто, светло и оно заполнено множеством вещей, которые интересно рассматривать. Помимо мелового меню и двух ирландских флагов на потолке, на стенах висят картины, фотографии, винтажные декоративные элементы и другие мелочи, которые я насобирала отовсюду. И к слову о деталях, на которые интересно смотреть. Везде, куда я ни погляжу, сидят люди. Вряд ли я смогла бы найти сейчас более оживлённое место, чем это. Мне нужно встать и поискать Джека глазами, но я провела последние три недели в дороге, и теперь, когда я села, у меня уже не хватает силы воли подняться.

Олли возвращается пару минут спустя, доливает мой стакан и ставит его передо мной. Я говорю ему спасибо, но он только бормочет что-то в ответ и снова исчезает на кухне.

Я нажимаю пальцем на телефон. Я только что допила пиво и стараюсь замотивировать себя пойти на поиски Джека. Неожиданное движение справа от меня заставляет меня подпрыгнуть на месте. Когда я поворачиваюсь, я обнаруживаю Себастьяна, который уселся на стул рядом со мной.

— Привет, пушистик, — говорю я.

Он лениво машет хвостом и смотрит на меня своими огромными зелёными глазами, словно ждал, когда я вернусь домой, с момента моего отъезда.

Я со вздохом смотрю на него. Не могу ничего с собой поделать, я влюблена в этого кота. Я беру его себе на колени и говорю:

— Я скучала по тебе, мой пушистый мальчик. А ты скучал по мне? Надеюсь, что да.

Себастьян моргает, а затем издаёт один из своих мурлыкающих звуков. Когда он начинает тереться мордой о мою руку, я чешу его под подбородком.

— К слову об этом. Ты случайно не знаешь, где твой папочка, пушистик?

Я чуть не падаю со стула, когда слышу голос Джека у себя в ухе.

— Я здесь, ciaróg.

Я поворачиваюсь и вижу, как он садится на стул рядом со мной. Я прижимаю к себе Себастьяна, спрыгиваю со стула и кидаюсь ему в объятия. А затем стягиваю шапку с его головы и провожу пальцами по его тёмным волосам. И когда он улыбается мне и смотрит на меня своими ясно-голубыми глазами с таким непринуждённым выражением лица, я решаю, что была права. Этот кот счастливый, потому что без него Джек мог и не сесть рядом со мной в тот вечер, когда я впервые пришла сюда.

Джек ставит локоть на барную стойку и принимает уверенную в себе позу, ведь он владелец этого паба. Он само воплощение секса, сидящее на стуле, и я знаю, что он это знает. Я гляжу на прядь волос, которая падает ему на глаза, на чёрное полупальто, чёрные джинсы и чёрные ботинки, и, чёрт побери, этот дерзкий образ плохого парня всё ещё цепляет меня.

— Мне всё в тебе нравится, — говорю я.

Он откидывает прядь волос с глаз и оглядывает меня.

— И мне всё в тебе нравится, — говорит он, а затем, кивнув на Себастьяна, добавляет. — Он ужасно по тебе скучал. Правда, Принцесса Уродина?

— А ты?

Он одаривает меня игривой улыбкой.

— О, я чудовищно по тебе скучал. Невероятно. Страшно.

Я много раз фантазировала о том, как встречу симпатичного местного парня и заведу с ним головокружительный роман, но я никогда не думала, что это произойдёт на самом деле. Я никогда не думала, что симпатичный местный парень застанет меня за разговором с котом.

Когда Себастьян начинает мурлыкать, Джек чешет его между ушами, а затем смотрит на телефон на барной стойке.

— Дай угадаю. Он умер.

Я широко ему улыбаюсь, и он вздыхает.

— Тебе нужна зарядка для телефона?

Я стучу пальцем по экрану своего мёртвого телефона и вздыхаю.

— Не-е, мой жених уже здесь, а он единственный, с кем мне хочется сейчас разговаривать.

— Повезло ему.

Я приподнимаю бровь.

— Ты флиртуешь со мной?

Джек смеется.

— Определённо. Ты не против?

— Вовсе нет.

Он протягивает мне руку, и когда я вкладываю свою ладонь в его, он осматривает кольцо на моём пальце.

— Ого, у твоего жениха прекрасный вкус. Какое элегантное и в то же время прочное кольцо. Отлично подходит для путешествий.

Он переворачивает мою руку ладонью вверх.

— Опять? — говорю я.

— Тише, это отличный подкат.

— Я начинаю думать, что он у тебя единственный.

— Ну-ну, ciaróg, ты же знаешь, что это неправда.

То, как он смотрит на меня, заставляет моё лицо покраснеть.

— Ох, ну ладно.

— Посмотрим...

Он легонько проходится указательным пальцем по центру моей ладони.

— О, а вот это нехорошо.

Я прищуриваю глаза и смотрю на него.

— Что нехорошо?

— Здесь сказано, что ты очень плохо играешь в "Дженгу".

— Ой, перестань.

— Я говорю только то, что вижу. Не надо стрелять в посланника, принёсшего дурную весть.

Он снова смотрит на мою руку и хмурится.

— М-м.

— Что?

Он качает головой.

— Не волнуйся об этом.

Я пинаю его в ботинок.

— Джек Данн, не дразни меня.

— Я не дразню! О некоторых вещах лучше не говорить вслух.

Я закатываю глаза, а он наклоняется ближе.

— Это по поводу свадьбы.

Я приподнимаю брови.

— Вот теперь я вся во внимании.

Он осматривает мою ладонь.

— Твоя ладонь говорит, что подготовка к свадьбе для тебя — настоящий кошмар, поэтому мы должны просто расписаться в этот понедельник.

— Хм-м-м.

Мы помолвлены уже месяц, и меня уже тошнит от вопросов о свадьбе.

— Хорошая идея. Я за.

Он широко улыбается и снова смотрит на мою руку.

— Тут также сказано, что твой муж боится, как бы твоя сестра не прознала о том, что никакой церемонии не будет, и что именно ты должна ей об этом рассказать.

— Клара так сосредоточена на том, чтобы надрать задницу медшколе, что даже не заметит.

Джек смеётся.

— Не глупи, Лоррэйн.

— Ты прав. Но я расскажу Кларе, только если мой жених согласится рассказать об этом одному организатору праздников, который является ему более близким родственником.

Джек издаёт шипение.

— Даже не знаю. Твоя рука говорит, что никто не должен сообщать об этом Нине. О, и она также говорит, что твоя новая Рождественская ель ждёт тебя наверху.

Джек смеется, когда я не могу удержаться и начинаю танцевать на стуле. Он отклоняется назад, но продолжает держать мою руку в своей.

— Я рад, что ты дома, — говорит он.

После нескольких недель в дороге, так здорово оказаться здесь, в этом месте, которое я считаю своим, и где я могу быть собой с тем, кто понимает меня и любит меня такой, какая я есть. В этом пабе, заполненном людьми, которые не хотят, чтобы я была кем-то другим.

— И я.

Джек начинает теребить подстаканник. Он раскручивает его один раз, два раза, а затем останавливает.

— Ты это серьёзно? Насчёт того, чтобы пожениться в понедельник?

Я осматриваю его. Он выглядит так, словно действительно хочет это знать. Но почему я не могу выйти за него в понедельник? Я никогда ничего не планирую. Я не понимаю, зачем люди ждут так долго после того, как решили быть вместе. К тому же, спустя два года путешествий, я довольно хорошо понимаю, чего я точно хочу.

"Это ужасно быстро", — предупреждает меня голос разума.

Но я говорю голосу разума заткнуться. Иногда так бывает, что жук жука видит издалека, так что не важно, сколько времени прошло с этого момента: пять минут или пять лет.

И это Джек... я люблю его.

Глава 29

АПРЕЛЬ

Джек

Рэйн перегибается через стену, чтобы посмотреть на канал, и мне инстинктивно хочется схватить её за рукав и оттащить оттуда, чтобы она не упала в реку. Она оборачивается, одаривает меня улыбкой, а я не могу поверить в то, что я здесь. Не могу поверить, что я нахожусь в Токио вместе с ней.

— Она розовая! Иди, посмотри, — говорит она.

Не ходи туда. Что если ты столкнёшь её вниз? Что если она упадёт в реку?

"Хорошо, что она умеет плавать", — говорю я своему ОКР.

Парк заполнен людьми. Я стою рядом с Рэйн. Она берёт меня под руку, притягивает к себе и кладёт голову мне на плечо. Когда я смотрю на воду, я вижу, что она права. Большая её часть — розовая из-за множества лепестков сакуры.

— Ты в порядке? — говорит она.

Рэйн постоянно путешествует одна, но мы также посетили несколько мест вместе — первым был Лондон. Затем Париж. Я также ездил в Бостон на День Благодарения, где познакомился с её родителями. Но это самая большая поездка, которую мы совершали. Все они дались мне тяжело, но хорошее перевешивает плохое. Я оказался способен на большее, чем думал.

— Моё ОКР предлагает мне столкнуть тебя с края этого моста в реку, — говорю я ей.

Рэйн смеется, что заставляет меня улыбнуться.

— Тогда скажи своему ОКР, что если ты это сделаешь, я утяну тебя вместе с собой.

— Вот это будет зрелище.

— Мы с тобой такие, — говорит она. — Дай мне знать, если тебе нужно отдохнуть, хорошо? Все наши планы можно подкорректировать. У меня всё равно сейчас простой.

— Спасибо, — говорю я. — Я уже в порядке.

Я целую её в висок, но затем замечаю лепесток сакуры у неё в волосах. Яркое розовое пятно в море рыжих волос. Я захватываю лепесток и помещаю его на кончик пальца.

— Загадай желание, ciaróg.

Она поднимает глаза на дерево сакуры над нами.

— Если мы задержимся здесь на какое-то время, я собираюсь загадать миллион желаний, — говорит она.

Она крепко зажмуривается, а затем открывает глаза и сдувает лепесток. Он слетает с моего пальца, долетает до края канала и падает в реку.

— Что ты загадала? — спрашиваю я.

— Какой ты любопытный. Если я тебе расскажу, желание не сбудется.

— Ерунда. Я ирландец. Я счастливый. Если ты мне расскажешь, у твоего желания будет больше шансов сбыться.

Она прищуривается и смотрит на меня.

— Мне кажется, ты это придумал.

Я пожимаю плечами.

— Можешь не верить, но так ты рискуешь остаться без желания.

Её щеки розовеют, и она отворачивается.

— Это глупо. Я всего лишь пожелала, чтобы встреча с тем агентом прошла хорошо.

— И что в этом глупого?

Она пожимает плечами, а затем устремляет взгляд на мою голову.

— О!

Она встаёт на цыпочки, и её пальцы касаются моих волос.

— Твоя очередь.

Она протягивает мне лепесток сакуры на кончике пальца, но прежде, чем я успеваю загадать желание, ветер сдувает его.

Рэйн изменяется в лице.

— Вот, чёрт, — говорит она. — Прости. Уверена, что это не последний.

Я притягиваю её ближе, а она обхватывает меня руками за талию.

— Мне не нужно загадывать никакие желания, — говорю я. — И твоя встреча пройдёт великолепно.

— Откуда тебе знать? — бормочет Рэйн.

— Мы — ирландцы — приносим счастье. И мы кое-что знаем.

Я целую её в макушку.

— А ещё потому что ты ужасно обаятельная и талантливая. И твоя музыка просто невероятная. Ты же знаешь, как я тобой горжусь.

Она вздыхает у меня на груди.

— Я знаю.

А затем запрокидывает голову и говорит:

— Я тобой тоже горжусь.

— Почему?

Она приподнимает брови и обводит глазами парк. Я следую за её взглядом. Лепестки сакуры кружатся вокруг нас, и тут я по-настоящему осознаю, что действительно нахожусь здесь. Когда я снова опускаю на неё глаза, она улыбается, и мне кажется, что я никогда не любил её больше, чем в этот момент.

Я сжимаю её ещё крепче, и мы стоим так некоторое время и наблюдаем за лепестками сакуры, которые ветер уносит в воду. Я сопротивляюсь желанию сосчитать лепестки сакуры на её волосах и пальто, и начинаю бояться, что если я этого не сделаю, с ней случится что-то плохое. Рэйн, должно быть, чувствует мою тревогу, потому что отстраняется от меня и начинает рыться в своём рюкзаке.

— Ты выглядишь так, словно тебе нужно порисовать, — говорит она и вкладывает мне в руки пачку стикеров и ручку.

— Думаю, нужно, — говорю я.

Рэйн садится на траву спиной к реке. Она хлопает по земле перед собой, и я сажусь напротив неё и скрещиваю ноги, копируя её позу. Увидев то, как она смотрится с лепестками сакуры в волосах на фоне реки, я без колебаний начинаю рисовать. Жаль, что у меня нет чего-то получше, чем стикеры, чтобы запечатлеть её.

Рэйн осматривает парк.

— Что привлекло твоё внимание?

— Конечно, моя жена, — говорю я. — Не двигайся, хорошо?

Рэйн смеется, но делает всё возможное, чтобы не двигаться. Пока я рисую, она спрашивает меня о моих клиентах, которые должны прийти ко мне на сеанс после нашего возвращения домой. И когда мы исчерпываем эту тему, она начинает говорить об агенте, который связался с ней по почте, когда кусочек одной из её песен неожиданно завирусился в соцсетях после того, как один из инфлюэнсеров опубликовал видео, на котором Рэйн играет на Графтон Стрит¹⁹.

Я цепляюсь за каждое её слово до тех пор, пока чувство тревоги не становится более-менее терпимым, и пока в её волосах не оказывается столько лепестков сакуры, что если бы они действительно исполняли желания, то этого было бы более чем достаточно для одного человека.

Переведено для группы https://vk.com/booksource.translations

Заметки

[←1]

Комбик — сокращённое от комбоусилитель.

Последний шанс

[←2]

"Пак-Ман" — компьютерная игра из 80-х годов.

Последний шанс

[←3]

"Don’t Stand So Close to Me" ("Не стой ко мне слишком близко") — песня группы "Police".

Последний шанс

[←4]

СДВГ — синдром дефицита внимания и гиперактивности.

Последний шанс

[←5]

Лупер – специальное устройство для электрогитары, бас-гитары или клавишных, которое позволяет в реальном времени записать фрагмент вашего исполнения и повторять его по кругу в качестве аккомпанемента.

Последний шанс

[←6]

Корк — графство, расположенное на юге Ирландии

Последний шанс

[←7]

Молитва о Безмятежности или Молитва о душевном покое.

Последний шанс

[←8]

Джем или джем-сессия — музыкальное действие, когда музыканты собираются и играют без особых приготовлений и определённого соглашения, либо когда взять инструмент и выступить может каждый из присутствующих.

Последний шанс

[←9]

Экспозиционная терапия — техника в поведенческой психотерапии, применяемая для лечения тревожных расстройств, которая сводится к постоянному моделированию тех ситуаций, которые вызывают у больного страх.

Последний шанс

[←10]

Бридж — раздел музыкального произведения, который контрастирует по своему содержанию с основной музыкальной темой.

Последний шанс

[←11]

Флеш-сет — готовый эскиз татуировки, который можно набивать немедленно.

Последний шанс

[←12]

Хаус — жанр электронной музыки ранней эры пост-диско.

Последний шанс

[←13]

"Гинесс", "Мёрфис", "Бимиш" — марки пива.

Последний шанс

[←14]

Сердитый кот или Grumpy Cat — звезда интернета, который стал популярным благодаря своей внешности.

Последний шанс

[←15]

Брене Браун — американская писательница, автор книг о чувствах стыда и уязвимости, а также о храбрости и полноценности жизни.

Последний шанс

[←16]

Фил Коллинз — английский певец и автор песен, среди которых саундтрек к фильму "Тарзан" "You’ll Be in My Heart".

Последний шанс

[←17]

*"ХитХлип" — цифровой аудиоплеер, созданный компанией "Tiger Electronics", который воспроизводит одноминутные клипы со сменных картриджей.

Последний шанс

[←18]

Google оповещения — сервис доставки сообщений с упоминанием определенной информации или запроса на конкретный электронный адрес.

Последний шанс

[←19]

Графтон Стрит — торговая улица в центре Дублина, на которой часто выступают уличные музыканты.