Глава 13
Сиенна подняла глаза, когда в кабинет Ингрид ворвалась Кэт, потрясая чем-то в руке.
— Шкаф, — выпалила она.
— И тебе доброе утро, Кэт, — с сарказмом сказала Ингрид.
Кэт бросила на нее мимолетный взгляд, сопровождаемый милой улыбкой, и села на место рядом с Сиенной.
— Ты ввела ее в курс дела?
Сиенна приехала всего минут за двадцать до этого, и хотя они с Кэт рассказали Ингрид о том, что было обнаружено в заброшенном доме, Сиенна снова просмотрела фотографии улик, а Ингрид потратила несколько минут на то, чтобы прочитать последнюю часть записки.
— Я в курсе дела, — подтвердила Ингрид.
— Хорошо, отлично. Слушайте, я позвонила криминалистам, которые работают в доме, где мы нашли письмо, и попросила их проверить под половицами во всех шкафах.
Сиенна нахмурила брови.
— Под половицами... — Ее глаза расширились от понимания. — Под половицами в шкафу, где, по его словам, он прятал свои игры от отца.
— Да, — взволнованно сказала Кэт. — Это казалось очень конкретным, верно? Что-то не давало мне покоя, и я включила Рахманинова в машине по дороге сюда. Концерт для фортепиано с оркестром номер два всегда срабатывает. — Она подняла пальцы вверх и резко пошевелила ими, словно играя на пианино и одновременно используя голос, чтобы «напеть» мелодию, пока Ингрид не прервала ее.
— Кэт, что с тобой?
— Кофеина не хватает, это точно. Лучше бы кофе был наготове. Я хочу сказать, что мне нужно было проветрить мозги, а классическая гениальность этому способствует. В любом случае, — она махнула рукой, — криминалисты нашли сумку под половицами шкафа наверху, и один из них сейчас едет сюда, чтобы мы могли посмотреть содержимое.
— Ты шутишь, — выдохнула Ингрид, откинувшись на спинку стула. — Какой смысл играть с нами? Сомневаюсь, что это для того, чтобы попасться.
— Мы не знаем. — Они перебрали несколько теорий, которые обсуждали накануне вечером, и Ингрид согласилась с их оценкой.
— У тебя была возможность позвонить Армандо Витуччи и узнать, может ли он дать нам характеристику? — спросила Кэт, очевидно, имея в виду упомянутого ею консультанта-психолога.
— Да, — ответила Ингрид. — Он мне перезвонит.
Телефон Кэт зажужжал, и она посмотрела на него, вставая.
— Криминалист здесь. Я пойду встречу ее у входа, может пока освободите стол в конференц-зале.
Сиенна и Ингрид прошли небольшое расстояние до комнаты для совещаний, где они начали развешивать фотографии, копии записей и другие материалы по делу на доске в передней части комнаты. Сиенна как раз закончила складывать случайные блокноты и ручки на столе, когда вошла Кэт с симпатичной молодой женщиной, которая была на первом месте преступления, держа в руках пакет с уликами.
— Сиенна, помнишь Джину Марр? Она тот криминалист, которая нашла вещи под половицей.
— Да, конечно. Привет. — Все поприветствовали друг друга, и Джина шагнула вперед, положила пакет с уликами на стол и достала из сумки на плече коробку с перчатками. Все надели голубые резиновые перчатки, а затем Джина открыла пакет с уликами и извлекла из него золотую металлическую пчелу и бутылку со свернутым в трубку листком бумаги.
— Он оставил нам немало вещей в том доме, — заметила Сиенна. В награду за разгадку улик, которые привели к нужному адресу?
Джина опрокинула бутылку и кончиками пальцев развернула записку. Она была написана тем же лаконичным почерком. История продолжалась.
Кэт сфотографировала письмо на свой телефон, а затем Джина снова свернула его и положила бутылку и письмо обратно в пакеты для улик. Сиенна и Ингрид изучали металлическую пчелку, поворачивая ее то в одну, то в другую сторону, но она казалась не более тем, чем была на самом деле. Ювелирная подвеска? Сиенна сделала несколько снимков с разных ракурсов и закончила как раз в тот момент, когда Кэт вернулась с тремя распечатками записки.
Джина собрала все вещи и отправилась в лабораторию, чтобы добавить их в список предметов, подлежащих обработке. Сиенна не питала особых надежд.
Затем Сиенна, Ингрид и Кэт сели читать послание.
Мама всегда была силой, с которой приходилось считаться, но после того как отправила моего отца на вечный покой, ее было не остановить. Словно его убийство вдохнуло в нее новую жизнь. Она никому не позволяла перечить ей, в том числе и мне. Если случалось что-то неприятное, она все исправляла, моя мама.
— Не давай им спуску, Дэнни-малыш, — говорила она с блеском в небесно-голубых глазах. — Никому. — А потом улыбалась, мелодично напевая себе под нос, и возвращалась к выпечке пирога, стирке белья или другой работе, направленной на создание красивого и уютного дома для нас.
На какое-то время все успокоилось, и я впервые ощутил счастье жизни без постоянной тревоги, когда знал, что отец в любой день может снова войти в нашу дверь. Иногда посреди ночи я просыпался и слышал, как перед нашим домом останавливается машина, и панически боялся, что это отец. Что всей этой кровавой сцены на кухне с матерью на самом деле вовсе не было. Нет, он просто уехал, как часто бывало, а теперь вернулся.
Вернулся, чтобы бить меня, пинать и говорить, какой я никчемный.
Неважно, где я пытался спрятаться.
Он все равно находил меня.
Мама каким-то образом всегда чувствовала, когда это происходило, и приходила в мою комнату, тихонько укачивала меня и вела обратно в кровать, где снова укладывала меня, гладя по волосам и тихонько напевая, пока я снова не засыпал.
Через некоторое время я начал верить, что отец больше не может причинить мне боль — не может причинить боль никому и ничему, — и больше не ждал, что он вернется.
Вечером мы с мамой играли в игры, и она хвалила мои новые навыки в «Техасском холдме», «Омахе» и «2-7 Трипл-Дро». Я также совершенствовался в шашках, шахматах и «Монополии». Теперь, когда половина моего сознания не была сосредоточена на страхе перед отцом, я мог обратить свой интеллект на карты, и это многое меняло.
К сожалению, это спокойное время было недолгим. Мой следующий мучитель появился в брюках цвета хаки, рубашке на пуговицах и пиджаке с заплатками на локтях. При первой встрече он показался мне вполне безобидным, но вскоре я обнаружил, что первое впечатление может быть обманчивым.
Очень, очень обманчивым.
Я часто придумываю людям имена еще до того, как узнаю их настоящие, и из-за его наряда я сразу же назвал его мистером Заплатки, и в моей голове это имя закрепилось.
Мистер Заплатки.
Ему понадобилось много заплаток, когда мама с ним покончила.
Но я забегаю вперед.
Позвольте мне отступить.
Мистер Заплатки был моим учителем естествознания.
Я никогда не был очень хорош в науке. Как уже говорил, меня привлекали игры. Я не был так великолепен, как мама, но был хорош.
Лучше, чем большинство.
Хуже, чем некоторые.
Мистер Заплатки был обаятельным и сострадательным учителем естествознания. Если он вызывал вас, а вы не знали ответа, он говорил: «Ничего страшного. Обязательно просмотрите страницу шестьдесят» или что-то в этом роде, «чтобы вам не было стыдно перед одноклассниками». А потом он подмигивал, улыбался и шел дальше. А если вы знали ответ, он хлопал дважды, стучал по парте и громко говорил: «О! Ду-да-дей!». И класс смеялся и хлопал вместе с ним, а если правильный ответ давал я, то чувствовал необычное теплое гудение в груди и понимал, что тоже улыбаюсь, хотя и не показывал этого.
Однажды, когда занятия закончились и все ученики собирали вещи, мистер Заплатки назвал мое имя и попросил остаться на несколько минут после уроков. Это меня смутило, но не встревожило, и я медленно убрал учебники в рюкзак, пока остальные ученики выходили, а мистер Заплатки стоял у двери, улыбаясь и желая им хорошего дня. Он щелкнул замком на двери, а затем подошел ко мне, где я стоял рядом с его столом, и предложил мне сесть на стул рядом с его. Мы оба сели, и мистер Заплатки повернулся ко мне и улыбнулся.
— Ты очень сильно продвинулся в этом классе, — сказал он, и я снова почувствовал гул в груди, который заставил меня почувствовать себя счастливым и легким, каким-то образом, который я не мог описать.
— Спасибо, сэр, — ответил я. — Я много работал. — И это было правдой.
Без тревоги, связанной с тем, что отец может вернуться из одной из своих поездок в любой день, без необходимости придумывать оправдания и откровенную ложь для синяков, порезов и сломанных костей, я смог плотнее сосредоточиться на учебе. Хотя знал, что все еще отстаю от других учеников, но впервые подумал, что дело не в том, что я тупой или глупый, а в том, что меня отвлекали вещи, которых не замечали другие, и, возможно, это удивительно, что при таких обстоятельствах я продвинулся так далеко, как смог. Эта мысль освобождала.
— Да, я могу сказать, что ты очень много работал, — сказал мистер Заплатки. — Это видно.
Он откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня, и впервые я почувствовал тревогу. Но я отодвинул ее в сторону. Мистер Заплатки гордился мной. Именно это он и говорил.
— У тебя такой большой потенциал, — закончил он, кивнув.
— Спасибо, сэр, — повторил я, заплетающимся языком, что было для меня не редкостью.
Но мистер Заплатки ласково улыбнулся, как улыбается отец своему сыну, если этот отец любит своего сына.
— Но, — сказал он, — несмотря на то, что ты очень сильно продвинулся вперед, ты все еще немного отстаешь. — Он поднял руку, словно отгоняя мои оскорбленные чувства, хотя в этом не было необходимости. Я и так прекрасно понимал, что его слова — правда. Он наклонился вперед. — Но у меня есть план. Что ты скажешь о персональных занятиях?
Персональные занятия. Мой взгляд переместился в сторону, и я внезапно занервничал. У нас с мамой больше не было доходов моего отца, и хотя мама была чрезвычайно изобретательна и умудрялась содержать прекрасный и уютный дом в отсутствие его денег, их никогда не хватало на такие дополнительные услуги, как репетиторство.