М.ДЖЕЙМС ЖЕСТОКОЕ ЖЕЛАНИЕ

ОТДЕЛЬНЫЙ РОМАН О ТЕМНОЙ МАФИИ

ПЕРЕВОДЧИК — t.me/HotDarkNovels

"Жестокое желание" — это захватывающий полнометражный роман, которым можно насладиться за один присест!

1

МИЛА

— Что значит, вам нужно, чтобы я заплатила наличными?

Секретарша по другую сторону стола сузила глаза. Она высокая, худая и необыкновенно красивая — впрочем, это не новость для Лос-Анджелеса, где все выглядят так, будто в любой момент собираются пройти пробы на модельную работу или роль в кино. На ней тонкие зеленые очки "кошачий глаз", которые немного сползают на нос, пряди светлых волос рассыпаются по лицу, и мне интересно, о чем она думает, глядя на меня. Для человека, работающего в кабинете психотерапевта, она, похоже, не очень-то сочувствует моей ситуации. Она смотрит на меня так, словно я раздражитель, с которым нужно покончить как можно скорее. Как будто я трачу ее время.

— Ваша страховка не покрывает эти услуги. Доктор Харгрейв уже обсуждал это с вами на последнем приеме вашего брата. И обычная оплата не была произведена. Боюсь, вам придется заплатить наличными до вашего ухода. — Она бросает взгляд на экран своего компьютера. — Триста пятьдесят за час.

— Я… — Я тяжело сглотнула. — Не знаю, смогу ли я это сделать сегодня.

Я вспоминаю о пачке долларовых купюр в своей сумочке, оставшейся после работы вчера вечером. Я планировала положить их на счет после сеанса терапии Ники, чтобы заплатить за квартиру. Она уже просрочена на три дня. Коммунальные услуги тоже не оплачены. Вчера я получила уведомление о том, что мой телефонный счет находится на грани отключения. От одной мысли об этом мне хочется свернуться в клубок и плакать до боли в голове, но это ничего не решает.

У секретарши тонкие губы. Никакого сочувствия.

— Боюсь, что мы не сможем записать Николая на следующий прием, если счет не будет оплачен сегодня. А если пациент выбывает из расписания доктора Харгрейва, его очень трудно записать обратно. Боюсь, я не смогу гарантировать вашему брату будущие визиты, если вы не сможете заплатить.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и бросаю взгляд на коридор. Ники еще не вышел с сеанса. Я не хочу, чтобы он подслушал все это. Все и так было непросто без того, чтобы он знал о наших финансовых трудностях, или о том, как трудно оплачивать его терапию. Ему всего одиннадцать, но он уже достаточно взрослый, чтобы понять, если услышит.

— Просто позвольте мне позвонить, хорошо?

Секретарша кивает, но выражение ее лица по-прежнему напряженное. Я отхожу от стола и сажусь на стул в приемной, который не находится рядом с другими пациентами. Я быстро нащупываю слишком знакомый контакт, чувствуя, что задерживаю дыхание, пока он звонит.

Он звонит снова и снова, пока не переходит на голосовую почту. Я закрываю глаза, чувствуя небольшое поражение.

— Альфио… — Я тяжело сглатываю. — Это Мила. Пожалуйста, перезвони мне. Я не пытаюсь давить на тебя, но счет за терапию не был оплачен. Мы говорили об этом в прошлый раз, я знаю, что ты занятой человек. Если тебе нужно что-то еще от меня, мы можем договориться… — Я прикусываю губу, стараясь не думать о том, что это может быть за что-то большее. Это не имеет значения. Если это означает, что о Ники позаботятся, то оно того стоит.

Прикусив губу, я быстро набираю сообщение. Я знаю, что Альфио не нравится, когда я слишком часто звоню или пишу, ему нравится, когда я всегда под рукой, но он хочет, чтобы все было под контролем. Ему не нравится, когда я в чем-то нуждаюсь. Но я слишком отчаялась, чтобы думать о возможных последствиях.

— Пожалуйста, хотя бы напиши мне ответ. Мне придется заплатить наличными за терапию Ники, и я не смогу оплатить счета. Мне придется брать дополнительные смены, а я знаю, как ты ненавидишь, когда ко мне прикасаются другие мужчины. Я сделаю все, что тебе нужно.

Текст звучит так же отчаянно, как и я, и я ненавижу это. Я ненавижу все это. Но с тех пор, как Альфио заинтересовался мной, я смогла лучше заботиться о Ники. Благодаря его терапии у него появились улучшения. И в конце концов, это все, что имеет значение.

Я готова пожертвовать чем угодно, лишь бы он был в безопасности и о нем заботились. После потери матери я — все, что у него осталось.

Проходит минута, потом другая. Ответа нет, и я вижу, как администратор смотрит на часы, а потом на меня. Через пять минут сеанс терапии закончится. Если я не заплачу к этому времени, Ники услышит наш разговор.

Сделав еще один глубокий вдох, я встаю и возвращаюсь к столу, доставая из сумочки пачку купюр. Я отсчитываю их, стараясь не смотреть на секретаршу, но когда я передаю ей деньги, то вижу осуждающее выражение ее лица.

— Вот. Можем мы теперь записаться на следующий прием? — Я стараюсь сказать это ласково, чтобы не выдать напряжения в голосе, но это трудно.

— Конечно. — Она морщит нос, глядя на деньги, потом на меня, но берет их и возвращается к компьютеру.

Пять минут спустя, когда она заканчивает работу и распечатывает для меня напоминание, дверь в коридоре открывается, и оттуда выходит Ники. У него через плечо перекинут рюкзак "Бэтмен", он не улыбается, но я вижу, что он более расслаблен, чем утром. За последний год, когда я была единственной сиделкой, я научилась улавливать эти маленькие подсказки.

Он идет прямо ко мне, прислоняется ко мне и обхватывает руками мою талию, когда я заканчиваю подписывать бланк разрешения на отправку в его школу и беру записку с напоминанием.

— Привет, малыш. — Я протягиваю руку вниз, взъерошивая его волосы. — Хочешь пойти за мороженым?

Ники ничего не говорит, но я чувствую, как он кивает. Я поворачиваюсь, провожая его к выходу из приемной и оставляя все это позади. Теперь, когда он здесь, со мной, мне нужно убедиться, что все выглядит так, будто все в порядке.

Ники не говорил вслух с тех пор, как год назад в автокатастрофе погибла наша мать. Он был с ней в машине и оказался в ловушке, пока парамедикам пришлось использовать "челюсти жизни", чтобы вытащить его и извлечь тело матери. Они ехали забирать меня с балетной тренировки, и чувство вины за это до сих пор не покидает меня. У меня были напряженные сольные концерты, предшествующие выступлению, и ноги так болели, что я не хотела ехать домой на автобусе.

Я направила все это чувство вины на заботу о Ники. Но после аварии ему стало еще тяжелее. Он по-прежнему не разговаривает, но я знаю, что терапия помогает, стало меньше приступов паники, меньше кошмаров. Это все еще нелегко, но ситуация улучшается. Я надеюсь, что еще через год он пойдет на поправку.

Если ему придется остановиться, я не знаю, что будет. Неважно, на что мне придется пойти, чтобы Альфио платил за то, что я не могу себе позволить.

В квартале от офиса доктора Харгрейва есть кафе-мороженое, и мы с Ники идем к нему, а его палец продевается в петлю ремня моих джинсов. Он делает это каждый раз, когда мы вместе в течение последнего года, — всегда каким-то образом держится за меня. Из-за этого расставаться с ним, гораздо сложнее.

Я снова незаметно проверяю свой телефон, когда открываю дверь и вхожу в магазин. На меня сразу же обрушивается волна теплого, пахнущего сахаром воздуха, и я чувствую, как тихая волна возбуждения проходит по Ники, который стоит, почти прижавшись к моему боку.

От Альфио ничего не слышно. Даже самых грубых сообщений нет. Я засовываю телефон обратно в сумочку, чувствуя себя обескураженной. Он редко долго не отвечает. Если он раздражен тем, что я связалась с ним, он пригрозит мне чем-нибудь или скажет, как он разочарован, начав игру, которую я слишком хорошо знаю, и которая закончится тем, что я попрошу прощения и приму его наказание.

Это игра, которую он любит. Я играю в нее, связываясь с ним с отчаянием, которое настраивает меня именно на то, что ему нравится. Но ответа все еще нет, и это тревожит меня, беспокойство просачивается в мои кости. Это не самое рациональное чувство, он может быть на деловой встрече или просто не в настроении общаться со мной, что случалось и раньше. Но я инстинктивно, нутром чувствую, что что-то не так.

Это чувство, которое в прошлом редко приводило меня к ошибкам.

— Хочешь малиновый шоколад? — Я стараюсь пока подавить беспокойство, не желая, чтобы Ники уловил его. Я знаю его любимые вкусы, и, поскольку он не хочет говорить, мы проходим через это каждый раз. Я перечисляю возможные варианты, пока он не качает головой в знак согласия.

— Соленая карамель? Хлопковый леденец? Клубничный чизкейк?

Он кивает в ответ на последний вариант, и я улыбаюсь девочке-подростку за прилавком.

— Можно мне клубничный чизкейк в сахарном рожке и фисташковый в чашке, пожалуйста?

Девушка кивает, начиная накладывать мороженое, и я чувствую, как в кармане зажужжал телефон. Я достаю его, сердце колотится в груди, и я надеюсь, что увижу там имя Альфио. Я не хочу видеть его сегодня, но я также не хочу иметь дело с последствиями от моего арендодателя завтра, если мне не удастся исправить то, что заставило Альфио просрочить платежи за терапию. Три дня, это мой льготный период, и хозяин дома дал мне понять, когда мы опоздали в прошлом месяце, что больше мне это с рук не сойдет.

Вместо этого на экране мелькает имя моего учителя балета, и я вздрагиваю. Я поднимаю трубку, усаживая Ники за столик, и отвечаю.

— Алло?

— Мила. — Хриплый голос Аннализы настолько полон неодобрения, что я знаю, что она собирается сказать, еще до того, как она заговорит. — Ты сегодня пропустила тренировку.

— Я знаю. — Я резко выдыхаю, стараясь звучать как можно более раскаянно. — Мне нужно было отвезти Ники на терапию. Я приду и наверстаю пропущенное время.

— Скоро будет показательное выступление. — Раздражение практически капает из ее голоса. Аннализа очень плохо переносит семейные проблемы, да и вообще все, что мешает балеринам выступать. — У тебя главная роль, Мила, но я уверена, что твоя дублерша будет готова уделять время, если ты не…

— Нет, я готова. — Я прикусила губу, стараясь сохранить голос ровным. Ники поднял глаза от салфетки, на которой он что-то чертил, и между его бровей образовалась небольшая складка. Я вижу, как от волнения его лицо начинает гримасничать, и если я не буду спокойна, то и он не сможет быть спокойным. — Я посвящу себя этому, обещаю. Я сделаю все возможное, чтобы в будущем не было никаких накладок.

— Вижу, что да. В последнее время ты выглядела уставшей на тренировках. Если тебе нужны таблетки, чтобы лучше спать…

— Нет, я в порядке. Уверяю. Завтра я приду на тренировку пораньше и наверстаю упущенное сегодня время.

— Я жду тебя здесь на час раньше. — Ее голос звучит отрывисто, и сразу после этого линия обрывается, оставляя в моем желудке ощущение пустоты. Мне не нужно смотреть на распечатанное напоминание в сумочке, чтобы понять, что прием Ники на следующей неделе также совпадает с запланированной тренировкой.

Придется попросить Дарси отвести его. Я знаю, что она согласится, она любит Ники и всегда рада помочь, но мне не хочется перекладывать на нее еще больше забот. А еще я не хочу быть единственной, кто будет с ним рядом. Меня и так много не хватает: балет, вечерняя работа в клубе, да еще и Альфио.

Вот уже полгода у нас с ним есть договоренность, еще со времен последнего показа, где у меня была первая главная роль Жизели. Влиятельные люди в Лос-Анджелесе часто покровительствуют балету как средству "поддержки общества", а некоторые покровительствуют отдельным балеринам, хотя об этом говорят тише. Я знаю, что у некоторых девушек, с которыми я танцую, есть договоренности с политиками и другими богатыми людьми, аналогичные тем, что есть у нас с Альфио.

Были? Я прикусила губу, снова взглянув на свой телефон, стараясь не паниковать. Я знаю, что, скорее всего, я преувеличиваю, но мне кажется, что все находится на грани краха. Худшие сценарии один за другим проносятся в моей голове, и я ковыряюсь в мороженом, чувствуя, как у меня сводит живот.

К тому времени как я доставила нас обоих домой, ответа так и не последовало. Я попыталась позвонить еще раз, но получила голосовую почту. К этому моменту он должен был либо разозлиться на меня, либо заставить меня задобрить его после "навязчивости". Ни того, ни другого не произошло, и беспокойство в моем животе нарастает все сильнее, пока я не могу его игнорировать.

Я никогда не приходила к нему домой без приглашения. Это, скорее всего, привело бы к последствиям, к которым я не уверена, что готова. Я видела Альфио в гневе всего несколько раз, и это ужасно, когда он вымещает злость на мне. Но я думаю о том, что мне придется столкнуться с хозяином дома или через несколько дней объяснять Ники, почему мы ужинаем в темноте, и подавляю страх.

Я усаживаю Ники за домашнее задание и пишу Дарси.

МИЛА: Мне нужно встретиться кое с кем сегодня вечером. Ты можешь присмотреть за Ники?

Ответ приходит почти сразу.

ДАРСИ: Конечно. Все, что тебе нужно. Я смогу приехать около семи?

Я отправляю ей еще одно короткое сообщение, сообщая, что все отлично, а затем занимаюсь делами по дому. Это скорее способ занять руки, а значит, и мысли, чем-либо еще, и на какое-то время это помогает. На какое-то время мне удается отбросить мысли о надвигающихся счетах, о том, как Альфио отреагирует на мое появление в его особняке без приглашения и почему он до сих пор не ответил мне ни разу.

Однако в скором времени все это снова нахлынет на меня. Сердце бешено колотится, желудок скручивает, и я думаю, наступит ли когда-нибудь время, когда все это не будет казаться таким. Когда жизнь не будет такой тяжелой, и мне не придется бросаться на ограниченную милость жестокого человека, чтобы убедиться, что о моем брате позаботятся.

К тому времени, когда я подаю на ужин дино-наггетсы и картофель фри для Ники и салат для себя, от Альфио все еще нет ответа. Через несколько минут раздается стук во входную дверь, и входит Дарси, все еще в своей сменной одежде.

Она работает физиотерапевтом. Мы познакомились на балете и быстро подружились. Несмотря на то, что она знает, чем я занимаюсь на второй работе, и хотя она догадывается о моих "отношениях" с моим покровителем, она никогда не осуждала меня за все это. У нее самой были трудности в жизни, и она понимает, что иногда приходится делать трудный выбор. Мы знакомы уже несколько лет с тех пор, как умерла моя мать, и она лучший друг, который у меня когда-либо был.

— Привет, малыш. — Дарси приветствует Ники, когда та входит на кухню, а Ники издает в горле трель, выдаваемую за волнение. Это похоже на попытку заговорить, и каждый раз, когда я слышу его, у меня вспыхивает надежда. Это еще не перешло в речь, но шесть месяцев назад он даже не издавал таких звуков. Он был абсолютно безмолвен.

Терапия работает. И именно поэтому я должна это сделать.

— Я займусь уборкой, если тебе нужно уйти. — Дарси смотрит на меня, нахмурив брови, что говорит о моем настроении, и я делаю вдох, пытаясь расслабиться.

— Хорошо. Мне нужно только переодеться, а потом я пойду. — Я одариваю ее благодарной улыбкой. — Спасибо.

— Не стоит благодарности. Мы с малышом всегда рады провести время вместе. Не так ли, Ники? — Дарси зачерпывает с листа для выпечки несколько оставшихся дино-наггетсов и опускается на стул рядом с ним. — Мм… Мне больше всего нравится стегозавр, я думаю.

Ники издает придушенный звук, почти смех, и я чувствую, как мои плечи немного расслабляются. Что бы мне ни пришлось делать с Альфио сегодня, от этого зрелища становится легче. Это напоминает мне, почему, и что это того стоит.

У меня действительно нет другого выбора.

Я удаляюсь в спальню и быстро перебираю одежду, висящую в шкафу. Вот, розовое шелковое платье-футляр с кружевным вырезом и подолом — больше похожее на прославленную ночную рубашку, чем на что-либо еще, которое Альфио подарил мне несколько месяцев назад, и я снимаю его с вешалки. Может быть, то, что на мне его подарок, смягчит последствия неожиданного появления на пороге его дома. Я знаю, что платье ему нравится, он чуть не сорвал его с меня, когда я впервые надела его для него.

Быстро надев платье и пару балеток, я расчесываю свои длинные светлые волосы. Чаще всего я ношу их причесанными, но сегодня я оставила их распущенными, ниспадающими шелковистым водопадом между лопаток. Мазок туши, чтобы затемнить мои светлые ресницы, и немного тона на губах, и я готова к выходу. Альфио предпочитает, чтобы на мне было как можно меньше макияжа — ему нравится тонкость моих черт и простота обнаженного лица, но мало кто понимает, что нужно для создания такого образа.

Когда я направляюсь к входной двери, Ники еще на кухне, и я этому рада. Я не хочу, чтобы он увидел меня в таком наряде и задумался, куда это я собралась.

Дарси замечает меня, когда я выхожу, и поджимает губы. На ее лице нет неодобрения, только озабоченность. Она что-то бормочет Ники, вставая из-за стола, и я напрягаюсь, когда она подходит ко мне.

— С тобой все будет в порядке? — Тихо спрашивает она, окидывая взглядом то, что на мне надето. — Ты ведь собираешься его увидеть?

— Может быть. — Я прикусываю губу, размышляя, насколько честно я должна говорить о том, что происходит. — От него ничего не слышно, а терапия Ники сегодня не была оплачена. Если он не выполнит то, что обещал в прошлый раз…

Глаза Дарси слегка расширяются.

— Ты просто собираешься встретиться с ним? Без…

Я киваю.

— Я должна разобраться с этим. Пожалуйста, не позволяй Ники слишком волноваться, хорошо? Я напишу тебе, когда приеду и когда уеду.

— Хорошо. — Дарси резко выдыхает. — Только будь осторожна, хорошо? Такие мужчины…

Ей не нужно заканчивать фразу. Я не хуже ее знаю, как кто-то вроде Альфио может отреагировать на то, что я задумала. Но это не меняет того факта, что я чувствую, будто у меня есть выбор.

Если он бросил меня по своей прихоти, я не знаю, что мне делать. Я готова рискнуть, чтобы выяснить это.

Я вызываю Uber в последний раз ободряюще улыбаюсь Дарси, выходя на улицу в прохладный вечер. Мне это не по карману, но я надеюсь, что расходы компенсирует помощь, которую я получу от Альфио. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, ожидая его, стараясь не думать о том, что произойдет после того, как я приеду.

Тревожное чувство, которое я испытываю весь день, только усиливается по дороге. Что-то не так. Эта мысль засела у меня в голове, проникая все глубже и глубже, пока я не сцепила пальцы на коленях, сосредоточившись на том, чтобы не запаниковать. Я очень хорошо научилась управлять своими эмоциями ради Ники, но сейчас, без него, о котором нужно беспокоиться, это оказалось непросто.

Uber высаживает меня в квартале или около того от особняка Альфио, как я и просила. Я засовываю руки в карманы своей бордовой куртки из искусственной кожи и быстро иду к железным воротам. Я слишком поздно вспоминаю, что у входа всегда стоит охрана. Я могу даже не успеть поговорить с ним, если он действительно не хочет меня видеть или разговаривать со мной. Он просто прогонит меня, и у меня не останется другого выбора, кроме как уйти домой.

Но когда я добираюсь до входа в особняк, там никого нет. Ни у внешних, ни у внутренних ворот нет охранников, и они распахнуты настежь, не заперты. Тревожное чувство в моем нутре превращается в холодный озноб, начинающийся в животе и распространяющийся наружу.

Мне больше не кажется, что я преувеличиваю, думая, что что-то очень и очень не так.

Я должна уйти. Я знаю это еще до того, как сделаю шаг во внешние ворота. Здесь что-то произошло, что-то, с чем я не в силах справиться, и мне нужно уйти. Но то же отчаяние, которое заставило меня вызвать такси и приехать сюда, заставляет меня двигаться вперед, через внутренние ворота и внутренний двор, вплоть до огромной парадной двери из красного дерева особняка Альфио.

Я уже была здесь однажды. Он привез меня сюда на уик-энд, о котором я не люблю вспоминать. Все это время я переживала за Ники, и мне приходилось делать вид, что это не так. Я изо всех сил старалась скрыть это, но Альфио уловил мое настроение и наказал меня за это — за то, что я не была полностью сосредоточена на нем.

Как бы я хотела быть счастливой от мысли, что могу быть свободной от него. Хотела бы я чувствовать хоть что-то, кроме отчаянного страха, что я останусь одна и снова буду разбираться во всем этом.

Осторожно я нащупываю ручку двери. Я ожидаю, что она будет заперта, но дверь легко поворачивается, открывая главный вход в особняк. Внутри темно и тихо, охраны не видно, и я чувствую, как по позвоночнику снова пробегает холодок.

Конечно, даже если бы он уехал по делам или в отпуск, он бы оставил кого-то за собой. Не стал бы он оставлять особняк без присмотра, чтобы за ним никто не следил.

Я закрываю за собой дверь, стараясь не издавать ни звука. Если здесь кто-то есть, я хочу оставаться незамеченной как можно дольше, пока не смогу выяснить, что происходит. Годы занятий балетом сделали меня легкой на ногу, и я крадусь через подъезд к лестнице.

Медленно, по одной ступеньке, я поднимаюсь по лестнице, прислушиваясь к любым признакам жизни в доме. Я даже не знаю, что именно я ищу, кроме уверенности в том, что Альфио не просто исчез, или хотя бы какого-то объяснения случившемуся.

Я дохожу до верха лестницы и сворачиваю в коридор, как вдруг слышу глубокий голос, доносящийся из спальни Альфио. Но это не его голос, и я замираю, сердце внезапно заколотилось в груди. Раздается звук шагов, направляющихся к дверям спальни, и я резко отступаю назад, врезаясь в еще одну закрытую дверь. Я судорожно нащупываю ручку, открываю дверь и успеваю проскользнуть внутрь и закрыть ее за собой, прежде чем слышу, как открывается дверь спальни Альфио.

Тяжело дыша, я прислоняюсь спиной к закрытой двери комнаты, в которой сейчас нахожусь. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться, и понимаю, что нахожусь в другой спальне. Похоже, кто-то оставил здесь вещи: на комоде разбросана горстка личных вещей, рядом — металлический зажим для денег со сложенными в него купюрами и дорогие на вид часы.

Я тяжело сглатываю, глядя на деньги и часы. Я знаю, что не должна даже думать о том, что приходит мне в голову. Я знаю, что если Альфио вернется домой, или его гости, или тот, кто оставил это здесь, и выяснится, что это украла я, то я заплачу за это хуже, чем могу себе представить. Я не представляю, что Альфио может сделать со мной за такое. Но у меня также есть глубокое, неотступное чувство, что здесь произошло что-то плохое. Что-то, что означает, что мои "отношения" с Альфио, так или иначе, остались в прошлом. И если это правда, то мне понадобится любая помощь, которую я смогу получить.

Прежде чем я успеваю отговориться, я бросаюсь вперед, забирая деньги и часы с комода. Я запихиваю деньги и часы в сумочку и прижимаю ее к себе, прижимаясь ухом к двери и пытаясь услышать, не ушел ли еще человек из другой спальни.

Шагов не слышно. Голос затих. А мне нужно выбраться отсюда.

Альфио нет дома, я в этом уверена. А кто бы там ни был, мне следует избегать его. Я могу попытаться связаться с Альфио позже, но сейчас мне нужно уйти.

Я приоткрываю дверь на самую малость и выглядываю наружу. В коридоре темно и тихо, и я выскальзываю из комнаты, оглядываясь по сторонам, прежде чем начать свой путь по коридору. За спиной раздается скрип, и я оглядываюсь через плечо, чувствуя, как по позвоночнику пробегает еще одна дрожь. Там никого нет, только звуки дома, но я ускоряю шаг и снова оглядываюсь через плечо, спеша к лестнице.

Все в порядке. Мне просто нужно выбраться отсюда, вызвать другой Uber и…

Я понимаю, что забыла написать Дарси, когда приехала, и тут же натыкаюсь на кирпичную стену.

Кирпичная стена, от которой соблазнительно пахнет сандалом и ванилью, и чьи руки крепко сжимают мои руки. Не успеваю я перевести дух, как меня почти поднимают с пола, кто-то поворачивает меня, и эти негибкие руки отказываются отпускать меня, прижимая к стене.

Меня поймали. И если я не придумаю что-нибудь очень быстро…

Не думаю, что у меня будет хоть какой-то шанс сбежать.

2

ЛОРЕНЦО

Мне выпало разбираться с последствиями смерти Альфио Альтьере.

Технически это должен был сделать мой старший брат, Данте. Он — дон Кампано, главный в этой семье, но в последнее время его отвлекает личная жизнь. Альтьере убили после того, как он посмел похитить женщину, в которую влюбился мой брат, и я был рядом с ним, чтобы убедиться, что дело сделано. Теперь я прибираю то, что осталось.

Я не возражаю. Я привык справляться с грязной работой, особенно с тех пор, как скончался наш отец и Данте взял на себя роль дона. Я предпочитаю встречаться с нашими людьми, заниматься поставками, забирать наличные и общаться с теми, кому нужно напомнить об их месте в чине, чем сидеть на бесконечных деловых встречах и переговорах. На самом деле, один из единственных плюсов, который я могу найти в том, что родился вторым — и поэтому не стал наследником, это то, что мне не приходится проводить встречи. А если и приходится, то это обычно что-то вроде того, что мне нужно сделать сегодня днем: встретиться с шефом полиции, чтобы убедиться, что наше с ними взаимопонимание сохраняется. Поскольку к нашему списку преступлений в городе добавилось недавнее убийство еще одного дона, я должен убедиться, что это не будет расследовано.

Водитель заезжает на заднюю площадку участка, черный внедорожник стоит рядом с рядом круизеров, и я выскальзываю из машины, натягивая солнцезащитные очки от ярких лос-анджелесских бликов. Поздний летний зной действует угнетающе, и я быстро иду к входу, желая облегчиться хорошо кондиционированным воздухом.

Женщина, сидящая за стойкой регистрации, симпатичная, с короткими вьющимися каштановыми волосами, широкими ореховыми глазами и кукольным пухлым ртом. Она окидывает меня оценивающим взглядом, когда я захожу внутрь, снимаю солнечные очки и заправляю их в расстегнутую рубашку. Сегодня я обошелся без галстука, предпочтя рубашку на пуговицах и летний шерстяной блейзер.

— Чем могу помочь? — Она качает головой в одну сторону, продолжая рассматривать меня, ее губы приоткрываются, когда она делает вдох. Кажется, что она пытается быть неуловимой, но ей это не удается.

К такой реакции я привык и редко ей потакаю. Мои старший и младший братья — плейбои в семье, по крайней мере, Данте им был, пока не влюбился в свою татуировщицу. Я всегда был не очень заинтересован в том, чтобы в моей спальне вращалась дверь, в которую входили и выходили женщины. Я не монах, но такой образ жизни никогда не приносил мне пользы. Так же, как и женщина, которая смотрит на меня так, будто хочет съесть меня, как закуску, тоже ничего во мне не трогает.

— Мне нужно поговорить с шефом Доусоном. — Укоризненно смотрю на нее.

Она прикусывает нижнюю губу.

— У вас назначена встреча?

— Мне не нужно. Передайте ему, что пришел Лоренцо Кампано, чтобы поговорить с ним.

Женщина тяжело сглатывает.

— Я…

— Просто сделайте это, пожалуйста.

На мгновение она выглядит так, будто собирается спорить. Она нервно облизывает губы, часть флирта уходит, и, когда я не колеблюсь, она быстро кивает.

— Я сейчас вернусь, мистер Кампано.

— Спасибо.

Я жду, пока она бежит к задним кабинетам, и возвращается через несколько минут с немного расстроенным выражением лица.

— Он сказал, чтобы вы проходили. Полагаю, вы знаете, где находится его кабинет?

— Я знаю. — Я прохожу мимо стола, пока она опускается в свое кресло, и направляюсь к кабинету, который я посещал несколько раз. Наши платежи, благодаря которым полиция не вмешивается в наши дела, осуществляются незаметно, конечно, их не приносят прямо сюда, но время от времени полезно наведаться и поболтать, чтобы убедиться, что все в порядке. Напоминание о наших щедрых пожертвованиях и заверение в том, что ничего не изменилось, устраивает всех в этих отношениях.

Когда я вхожу, шеф Доусон сидит за своим столом с кружкой черного кофе на локте и что-то рассматривает на экране компьютера перед собой. Это лысеющий, грузный мужчина лет пятидесяти, его лицо изборождено морщинами от многолетнего стресса, а рот представляет собой тонкую, строгую линию лица. Он поднимает глаза, когда я вхожу, и его взгляд слегка темнеет, когда он видит меня. Мы оба не особенно любим друг друга, но, насколько я понимаю, это не имеет значения. Деловым партнерам не обязательно быть друзьями или даже особенно нравиться друг другу, лишь бы дело было сделано.

— Мистер Кампано. — Доусон откинулся в кресле, сложив руки на животе глядя на меня. — Чем обязан?

В его тоне есть намек на сарказм, но я его игнорирую. Он не предложил мне сесть, но я все равно сажусь, опустившись в одно из кресел на противоположной стороне его стола.

— Я хотел сообщить вам, что в этом месяце к нашим взносам в фонд участка будет добавлена дополнительная сумма.

Губы Доусона еще больше истончились, почти полностью исчезнув.

— Понятно. И я полагаю, есть причина для такого щедрого пожертвования? Которая, возможно, скоро окажется у меня на столе?

— Да. — Приятная улыбка на моем лице не сходит с лица. — Учитывая, что у ваших детективов прибавится работы, было бы правильно позаботиться о том, чтобы вы могли оплатить дополнительные услуги. И наша семья рада внести свой вклад в развитие общества, частью которого мы являемся.

Доусон издал глубокий горловой звук.

— Конечно. Поиск альтернативных способов закрыть дело, которые на самом деле не раскрывают его, создает много работы. — Он делает долгий вдох. — А мне не наплевать, кто это будет на этот раз?

Я пожимаю плечами.

— Скорее всего, нет. Если что, думаю, мы облегчили тебе жизнь. Но я просто выполняю свою работу и слежу за тем, чтобы наши взаимовыгодные отношения продолжались.

Он машет рукой.

— Хватит словоблудия, Кампано. Я все понял. Ты набиваешь мои карманы, а я забочусь о том, чтобы ты и твои близкие не оказались в тюрьме. Хотя, может быть, облегчитесь на несколько дней после этого. Если у тебя есть какие-то грузы, постарайся побыстрее с ними разобраться и затаиться на некоторое время, а? У меня всегда найдется парочка зазнаек, которые считают себя слишком хорошими, чтобы брать взятки, а я не хочу заработать еще одну язву.

— Тогда вам, наверное, лучше отказаться от черного кофе. — Я киваю на кружку у его локтя. — Но я приму это к сведению. Наши поставки скоро увеличатся, как и некоторые другие наши предприятия, но я постараюсь отложить это до тех пор, пока все не уляжется.

— Позаботься об этом. — Доусон бросает на меня взгляд, который говорит о том, что его терпение на исходе, но меня это не беспокоит. Я не хуже него знаю, что он не собирается ставить под угрозу деньги, которые семья Кампано вливает в это место. С поставками может возникнуть небольшая проблема — дон Фонтана хочет, чтобы наш наркобизнес развивался, после того как он договорился с моим братом об устранении Альтьере. Но это не проблема, с которой я не справлюсь.

— Всегда рад. — Я встаю и киваю ему, прежде чем покинуть офис. Наши встречи всегда коротки, никто из нас не хочет проводить с другим больше времени, чем нужно, и я этому рад. Уже поздний вечер, а у меня еще много дел до наступления ночи, и я отправляюсь в особняк Альтьере, чтобы убедиться, что уборщики тщательно выполнили свою работу. К завтрашнему дню этим делом займутся копы, и его особняк станет местом активного преступления. Нельзя оставлять ничего, что могло бы осложнить наше соглашение с полицией: мы не оставляем беспорядка, а они следят за тем, чтобы мы не платили за наши преступления.

Я уже почти вышел за дверь, игнорируя администратора, когда она распахнулась, и внутрь вошел высокий молодой офицер, которого я раньше не видел. Он замечает меня, и его глаза мгновенно сужаются, а плечи напрягаются, когда он останавливается в дверном проеме, фактически преграждая мне путь к выходу.

Я поднимаю бровь.

— Могу я вам помочь? Мне нужно пройти.

Его верхняя губа слегка изгибается.

— Я знаю, кто ты, Кампано. Опять терся о шефа?

— Вам придется поговорить с ним об этом. — Я киваю в сторону места, которое он загораживает. — Извините.

Он не двигается с места.

— Не все из нас здесь настолько жадные, чтобы предпочесть набивание карманов выполнению работы. Вам это не будет сходить с рук вечно.

Ах. Должно быть, это один из тех "горячих голов", о которых говорил Доусон, новый офицер с блестящими идеями о будущем города.

— Уверен, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Конечно. — Его темные глаза сузились. — Ты и все подобные тебе в конце концов заплатят, Кампано. Однажды твоя удача закончится.

Мой рот кривится в полуулыбке, и я чувствую опасный блеск в глазах, когда возвращаю ему взгляд.

— Но не сегодня. И если ты не будешь осторожен, сынок, твоя может закончиться первой. А теперь извини меня.

Я делаю шаг вперед, немного тесня его, и вижу, как его лицо слегка бледнеет. Он обходит меня и выходит из дверного проема, но я вижу гнев на его лице. Ему не нравится, что ему пришлось отступить. Теперь он ненавидит меня еще больше.

По правде говоря, мне все равно. Одного копа недостаточно, чтобы создать для меня проблему, и даже если среди них есть несколько единомышленников, они быстро встанут в строй или научатся подавлять свои возражения, если хотят сохранить работу. Доусон тоже не тот человек, которому стоит перечить.

Я выкидываю его из головы, когда иду обратно к ожидающему меня внедорожнику. Скоро он усвоит урок, и не мне его преподносить.

***

Позже тем же вечером, направляясь в особняк Альтьере, я делаю несколько звонков по рации людям, занимающимся предстоящими поставками. Я знаю, что Данте не в восторге от того, что приходится продолжать, тем более расширять, наш наркобизнес, но я доволен результатом. Он хочет по максимуму разорвать связи с Сицилией, отстранив нашу семью от незаконных мафиозных сделок и вложив деньги в легальные, более безопасные проекты. Я склонен считать, что нет причин разрушать то, на что наша семья потратила целую жизнь, создавая империю. Нет причин отменять связи, которые наш отец и дед установили с доном Фонтана, и нет причин отрываться от Сицилии и того, что она нам предлагает.

Пока что я получаю то, что хочу — часть сделки, которую Данте заключил, чтобы заставить Фонтану дать ему людей для спасения женщины, в которую он влюбился и которую у него украл Альтьер. Что будет дальше — понятия не имею. Я знаю, что Данте будет терпеть все это только до тех пор, пока не найдет способ снова начать отступать. Когда-то я думал, что со временем получу больше контроля над семьей, но теперь знаю, что этого не произойдет. Было время, когда Данте не собирался жениться, и титул дона, скорее всего, перешел бы к моему будущему сыну, как только я бы женился. Но теперь Данте и Эмма ждут ребенка, и, если у них не родится мальчик с первого раза, я уверен, что со временем это произойдет. Семейная линия продолжится через Данте, и я не могу найти в себе силы расстроиться из-за этого, потому что знаю: так хотел наш отец.

Черт, может, он знал, что Данте еще больше отдалит нашу семью от всех тех незаконных дел, которые строили последние три поколения Кампано. Может, именно поэтому он дал Данте титул. Или, что более вероятно, он передал его Данте, потому что он старший, и по-другому быть не могло, независимо от того, виделись ли они глазами или нет.

Наш отец был приверженцем традиций. И, нравится им это или нет, я — средний сын.

У меня нет планов подрывать своего брата. Наша семья сильна только до тех пор, пока мы держимся вместе. Я даже не уверен, что хотел бы справиться с давлением, которое оказывает на меня роль дона. Просто хотелось бы, чтобы Данте почаще слушал меня.

Например, я заподозрил Альтьере в опасности задолго до него. Он отмахнулся от моих опасений, и вот мы здесь.

Мы въезжаем на территорию Альтьере с черного хода, и водитель заводит черный внедорожник за особняк. Я бегло оглядываюсь по сторонам, прежде чем направиться к задней части дома, но вся охрана Альтьере, пережившая наше нападение, уже давно скрылась. Они перешли на другую работу, не желая быть втянутыми в то, что Альтьере наложил на себя руки. Он был не из тех, кто внушал преданность тем, кто на него работал, и я не опасаюсь, что кто-то из его бывших сотрудников будет мстить нам. В особняке так же тихо и пусто, как я и ожидал, и я прохожу через черный вход и комнаты на втором этаже, по пути убеждаясь, что все следы произошедшей здесь драки убраны.

Здесь нет ни крови, ни тел, ни разбитых стекол. Разрушенная мебель убрана, окна заменены, все поврежденное унесено. Нижний этаж чист, и я поднимаюсь на второй, тщательно осматривая лестницу и коридор. Наши уборщики работают тщательно, но я не люблю оставлять все на волю случая. Я тщательно слежу за тем, чтобы после нас не осталось ничего, что могло бы нас преследовать, и это одна из причин, по которой Данте часто поручает это мне.

Спальня Альтьере, где он был убит, — моя последняя остановка. Я тщательно осматриваю каждый сантиметр комнаты, ищу брызги крови, разорванную одежду, все, что может указывать на то, что здесь произошло. Я не следователь на месте преступления, но в обязанности уборщиков, которых мы нанимаем, входит следить за тем, чтобы они ничего не нашли, когда приходят сюда.

Проверяя пол, я приостановился. На краткий миг мне показалось, что я слышу шаги в коридоре. Здесь больше никого не должно быть, и я выпрямляюсь и быстро иду к двери, чтобы выглянуть в коридор. Открыв дверь, я положил руку на пистолет, спрятанный в задней части брюк, готовый к тому, что там кто-то есть. Всегда есть вероятность, что кто-то из людей Альтьере вернулся, чтобы разграбить это место, и если это так, то они получат быстрый урок, почему это был плохой выбор.

Но когда я оглядываю коридор вдоль и поперек, там никого нет.

Только звуки дома. Я возвращаюсь к осмотру комнаты и потираю рукой затылок. Расследование меня утомило, и я готов покончить с ним, чтобы пойти домой и расслабиться, выпив перед сном.

Сделав последний круг, я выхожу из спальни и направляюсь в холл. Мысленно я уже думаю о том, что еще мне нужно сделать в плане бизнеса, и даже не замечаю никого в темном коридоре, как вдруг прямо передо мной проносится чье-то тело.

Я реагирую инстинктивно. Я хватаю человека за руки и почти поднимаю его, прежде чем осознаю, насколько он легок. Я пихаю его назад, прижимая к стене.

Аромат ягод и сахара доносится до меня за мгновение до того, как я понимаю, что по какой-то причине в доме Альтьере находится неизвестная женщина.

А я только что заманил ее в ловушку.

3

МИЛА

Как только меня прижали к стене, я начинаю бороться.

Инстинкт берет верх, и я бьюсь о руки, удерживающие меня, извиваюсь в их хватке, пытаясь ударить ногой по телу, стоящему передо мной. Сумочка соскальзывает с плеча, опрокидывается, и я вздрагиваю, когда ее содержимое высыпается на пол.

Сердце колотится в груди так сильно, что становится больно. На краткий миг мне кажется, что это Альфио, и я испытываю одновременно облегчение и ужас — облегчение от того, что он не бросил меня, и ужас от того, что я украла у него. Но достаточно почувствовать запах одеколона этого мужчины, и я понимаю, что это не Альфио. Я была слишком близка с ним, чтобы не быть знакомой с цитрусовым ароматом, который он носит, и он никогда не менял его. Даже в темноте, пока мои глаза не прояснились и я не разглядела лицо этого человека, я знаю, что кто-то, кроме Альфио, застал меня здесь.

Его руки крепко сжимают мои плечи, его тело прижимается к моему настолько близко, что я не могу вывернуться. Даже если бы у меня было больше места, вряд ли я смогла бы. Я не сильный человек, а его руки, словно железные, впиваются в мою плоть с такой силой, что, кажется, от его пальцев останутся синяки.

— Ты делаешь мне больно, — хнычу я, надеясь, что это заставит его ослабить хватку.

К моему удивлению, он действительно немного ослабляет ее. Не настолько, чтобы я смогла вырваться или увидеть, что высыпалось из моей сумочки. Но достаточно, чтобы я перестала чувствовать, что он активно причиняет мне боль.

— Я не хотел. — Его голос глубокий, немного грубый, с более тяжелым итальянским акцентом, чем у Альфио. Мой пульс снова учащается, голова кружится от страха. Это родственник Альфио? Кто-то, кто работает с ним? Гость, живущий в той спальне, чьи вещи я украла? Ни один из этих вариантов не подходит. Если бы Альфио поймал меня, я могла бы попытаться положиться на его расположение ко мне, а если нет, то на соблазнительное обещание исполнить любое наказание, которое он мог бы придумать. Но никто больше не будет испытывать ко мне симпатию. Возможно, мне удастся выкрутиться, но от этой мысли мне становится не по себе.

Я так устала торговаться, чтобы остаться в живых. Я хочу, чтобы настал день, когда мне больше не придется этого делать.

Но чтобы дожить до этого дня, сначала нужно выбраться отсюда живой.

— Отпусти меня. — Я тяжело сглатываю, мой голос срывается, когда я смотрю на мужчину, держащего меня. Мои глаза привыкают к тусклому коридору, и сердце замирает в груди по другой причине, когда я вижу его лицо.

Он невероятно привлекателен, больше, чем любой другой мужчина, которого я когда-либо встречала. Сильные, угловатые черты лица, темные волосы, откинутые назад, и полный, мягкий на вид рот на чисто выбритом лице. Я не могу разглядеть, какого цвета у него глаза, но если бы было чуть больше света…

— Боюсь, я не смогу этого сделать, пока не узнаю, кто ты и почему ты здесь. — Его хватка не ослабевает, но все равно ясно, что меня никуда не отпустят. — Этот дом должен быть пустым.

От легкой хрипотцы в его голосе у меня по коже бегут мурашки. То, как он держит меня, сила его тела, очевидная из того, как близко оно находится к моему, не помогает. Я думала, что после стольких месяцев, проведенных в постели Альфио, я забыла, как возбуждаться от кого-то. По правде говоря, я думала, что травма, которую я пережила во время сделки, которую мы заключили, может навсегда отвратить меня от мужчин. Но холодок на моей коже медленно переходит в жар, скользит по мне, как теплый мед, и скапливается между бедрами так, что мне становится по-настоящему неловко, и теперь я вижу, что это не так.

— Ты родственник Альфио? — Мой голос слегка дрожит, когда я задаю этот вопрос, и я ненавижу это. Но страх еще не полностью вытеснен моим несвоевременным желанием. Все еще возможно, что этот человек может быть очень опасен для меня.

Мужчина усмехается.

— Нет, — спокойно говорит он. — Я не опасен.

— Ты собираешься сказать мне свое имя? — Я тяжело сглатываю, желая, чтобы он хоть немного отступил. И даже не потому, что в данный момент я хочу попытаться бороться. А потому что я не могу думать, когда он так близко ко мне.

— А ты собираешься рассказать мне о себе? — Его хватка немного ослабевает, но я все равно не могу вырваться.

— Нет, если я могу этого избежать. — Ответ слетает с моего языка прежде, чем я успеваю его остановить, почти кокетливый в своей быстроте, и я вздрагиваю. — Пожалуйста, я просто искала Альфио. Его здесь явно нет. Если ты позволишь мне…

— Позволь мне угадать. — Руки на моих руках слегка напрягаются, чтобы напомнить мне, что я в опасности. — Ты пообещаешь мне, что никому не расскажешь о том, что видела здесь и забудешь, как я выгляжу.

Именно это я и собиралась сказать. Меня раздражает, что он опережает меня на шаг, и что я попала в ситуацию, когда мой ответ был бы настолько очевиден.

— Если ты уже знаешь, тогда зачем затевать этот разговор?

Он снова хихикает, низким звуком в его горле, который посылает еще одну неуместную дрожь по моему позвоночнику и между бедер.

— Потому что я еще не решил, что буду с тобой делать.

О боже. Я ненадолго закрываю глаза, надеясь, что он истолкует это как страх, а не как то, чем это на самом деле является — моей попыткой контролировать горячую спираль похоти, которая распространяется по мне, когда он произносит эти слова. Я слышала, как Альфио говорил очень похожие вещи, и это всегда вызывало у меня лишь чувство отвращения, но по какой-то причине все было иначе. Может быть потому, что этот человек явно не желает причинить мне боль, а может быть, мои инстинкты сейчас на пределе. Тем не менее, все, что он заставляет меня чувствовать, это сочетание разумного страха и совершенно непонятного желания.

— Я не скажу Альфио, — шепчу я, безмолвно умоляя его просто отпустить меня. — Я даже не знаю, где он, но, если я снова с ним поговорю, я ничего не скажу. Я даже не упомяну, что кто-то из нас был здесь, если ты не…

Мужчина резко выдохнул.

— Нет, ты ничего ему не скажешь, — спокойно говорит он, и меня пронзает новый приступ страха. Я ожидаю, что на следующем вдохе он скажет мне, что это потому, что он собирается меня убить. Мои колени превращаются в воду при этой мысли, паника, подобной которой я никогда не испытывала, разжижает каждую часть меня. Иногда мне было страшно с Альфио, но я никогда не думала, что умру.

Если мне удастся выкарабкаться из этого, надеюсь, мне больше никогда не придется испытывать это чувство.

— Альфио Альтьере мертв, — прямо говорит он.

Мне требуется мгновение, чтобы осмыслить его слова. Это не то, чего я ожидала, и я все еще смиряюсь с тем, что это не я умру, когда слова доходят до меня.

— Что? — Мой голос дрожит, и я вижу, как сжимается рот мужчины.

— Вы были близки? — Слова выходят резкими, с чем-то, чего я не совсем понимаю. Я задаюсь вопросом, есть ли ответ, который закончится тем, что мне позволят уйти, если мне все еще угрожает опасность быть убитой или отвезенной куда-то этим человеком, чтобы допросить о моих отношениях с Альфио. Я понятия не имею, какой ответ будет самым безопасным.

— Не очень. — Я нервно облизнула губы. — У нас договор. — Я заставляю себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом, отчаянно надеясь, что он поймет, о чем я говорю, и не заставит меня уточнять. Я не хочу вдаваться в подробности здесь, с этим незнакомцем. — Я ничего не слышала о нем, и мне нужно было его увидеть. Поэтому я пришла сюда. Я знаю, что это была плохая идея, и… — Я выпустила дрожащий вздох. — Есть человек, который зависит от меня. Пожалуйста. Просто отпусти меня, и тебе больше никогда не придется меня видеть.

Если Альфио мертв, значит, этот человек не является его помощником или кем-то, кто работает на него, если только в рядах не произошел мятеж. Я понятия не имею, кто он такой, и внезапно благодарна за то, что он не сказал мне об этом раньше. Возможно, мое незнание — единственный шанс выбраться отсюда целой и невредимой.

Мужчина делает паузу, и я заставляю себя выдержать его взгляд. Я вижу, как он что-то обдумывает в своей голове.

— Пожалуйста, — снова шепчу я. — Мне не следовало приходить сюда, я знаю это. Я не хочу никаких проблем.

Он сдвигается, и я чувствую, как его нога задевает то, что высыпалось из моей сумочки. Он смотрит вниз, и я напрягаюсь, когда он отпускает меня одной рукой и подхватывает то, что лежит на деревянном полу. Только тогда я понимаю, насколько он силен для человека такого худощавого телосложения, даже держась за меня одной рукой, я не могу освободиться.

Мужчина сдвигается так, что оказывается ближе ко мне, его тело наклоняется в одну сторону, чтобы я не смогла вырваться, и я снова чувствую предательский стук пульса.

— Ну что ж, — пробормотал он с нотками веселья в тоне, глядя на то, что подобрал. — Не ищешь проблем? Ты маленькая воровка.

Я нерешительно смотрю на его руку и вижу, что он держит часть содержимого моей сумочки — телефон, помаду… а также зажим для денег и часы, которые я украла.

— Я…

— Только не говори мне, что это то, что ты обычно носишь с собой в сумочке. — Он наклоняет голову и смотрит на меня. — Не хочешь объясниться?

Нет. Но кем бы он ни был, он явно не испытывает любви к Альфио, если так прямолинейно сообщил о его смерти. Я делаю еще один медленный, дрожащий вдох.

— У нас была договоренность, — повторяю я. — И когда я приехала сюда и увидела, как пусто и тихо в доме, а все охранники ушли, я подумала, что, возможно, он вообще покинул Лос-Анджелес и бросил меня.

— И ты пошла рыскать по особняку, чтобы разграбить все, что можно? — В голосе мужчины звучит сухой юмор, который говорит о том, что его все это забавляет, и я не знаю, что с этим делать. Мне это точно не смешно.

— Нет! Я думала, что дом пуст, но я все еще искала Альфио и услышала шаги. Я испугалась, нырнула в спальню и… — Кусочки складываются в голове, и я поднимаю на него глаза. — О. Шаги, это был ты.

— Насколько я могу судить, мы с тобой здесь одни. Но продолжай. Ты была в спальне…

Не думаю, что он хотел, чтобы это прозвучало так грязно, как прозвучало. Но в его голосе есть что-то такое, что при упоминании спальни меня обдает жаром. На этом этаже их несколько, и мне вдруг стало слишком легко представить, что может произойти, если он затащит меня в одну из них.

Не уверена, что я бы не захотела, и это действительно то, что я не хочу сейчас слишком тщательно исследовать.

— Я увидела деньги и часы на комоде, — шепчу я. — И я схватила их, не подумав, потому что, если Альфио бросил меня, мне придется кое с чем разбираться, и я запаниковала. Вот и все, клянусь. Я просто собиралась уйти, а потом…

— А потом ты столкнулась со мной. — Мужчина смотрит на меня сверху вниз, его взгляд начитаем. — Значит, Альфио воспользовался тобой.

— У нас с ним была договоренность.

— Так ты продолжаешь говорить. — Проходит такт, потом еще один, и я вдруг начинаю бояться что-либо сказать. Мне больше нечего сказать. Этот человек так или иначе решит мою судьбу, и я ничего не могу с этим поделать. Я не настолько сильна, чтобы убежать, а даже если бы и была, то от пули мне не убежать. Я мертва, если этот человек этого хочет. Если он захочет отвезти меня куда-нибудь и решить, что делать со мной потом, то и это ему тоже достанется. Я не могу предвидеть никаких хороших исходов.

И тут, к моему полному удивлению, он тянется к моей сумочке и роняет все, что держал внутри.

Включая деньги и часы.

— Я не должен этого делать. — Он наклоняет мою сумочку так, что она больше не рискует рассыпаться, поправляет ее на плече, а затем обе его руки снова оказываются на моих плечах. Моя кожа горит от его прикосновений. — Но очевидно, что ты наткнулась на что-то, чего не хотела. Я не могу причинить тебе боль за это. Так что вот тебе сделка, маленький мышонок. Я отпущу тебя. Я даже позволю тебе забрать то, что ты украла, потому что мне абсолютно наплевать на вещи Альтьере и всех, кто с ним связан. Но ты будешь молчать о том, что здесь произошло.

Он смотрит на меня сверху вниз, и лицо его каменное, настолько серьезное, что я не сомневаюсь, что он говорит серьезно.

— У меня везде есть глаза и уши, мышонок. — Если ты обратишься в полицию или попытаешься поговорить с кем-нибудь об обстоятельствах, при которых Альтьер уехал, я узнаю. И тогда у меня не останется другого выбора, кроме как разобраться с тобой, как с проблемой. — Его глаза сужаются. — Ты меня понимаешь?

Ощущение такое, будто из моих легких выжали весь воздух. Я быстро киваю, чувствуя головокружение.

— Я ничего не скажу. Я не знаю, что здесь произошло. Клянусь…

Его взгляд ищет мое лицо. Что бы он там ни увидел, это должно заставить его почувствовать, что он может мне доверять, потому что он наконец отпускает мои руки и делает несколько шагов назад. Расстояние между нами кажется внезапным и значительным, и я стараюсь не думать о том, что это значит, что я вдруг необъяснимо почувствовала отсутствие его рядом со мной.

— Уходи. — Он дергает головой в сторону лестницы. — Уходи отсюда.

Он не говорит, пока я не передумал, но ему и не нужно. Холодного взгляда на его лице достаточно. Я не жду, когда он скажет что-то еще. Я почти бегу к лестнице, прижимая к себе сумочку, пока спешу спуститься по лестнице по направлению к входной двери, чтобы выйти в прохладную летнюю ночь.

Я прохожу целый квартал от особняка, прежде чем притормаживаю, чтобы вызвать Uber. Я с тревогой стою на тротуаре, выполняя все действия, и только через десять минут, когда я уже сижу в машине, понимаю, что снова забыла написать Дарси.

Она, наверное, в панике, и я должна, но не могу найти в себе силы. Когда водитель такси выезжает на дорогу, моя голова откидывается на сиденье, а глаза закрываются, когда я делаю длинный, вздрагивающий вдох. Кажется, что я едва спаслась, а может, так оно и было. Я не знаю, думал ли он о том, чтобы убить меня, или нет, но, похоже, он был из тех, кто мог это сделать.

Я до сих пор не знаю, кем он был. Это, наверное, и к лучшему, но меня не покидает любопытство. Если он не был связан с Альфио, то кто же он? И почему он был там?

Это он убил Альфио?

Я не могу представить себе человека, способного на убийство, который бы при этом отпустил меня, но я также никогда не встречала таких людей, кроме самого Альфио. И я точно знаю, что в той ситуации меня не спасло бы никакое количество мелких ласк или попыток соблазнить.

Я резко выдыхаю, когда до меня доходит истинное положение вещей. Альфио мертв. Вместе с ним умерла и наша договоренность. И мне придется собирать осколки и придумывать, как компенсировать то, что он больше не может мне дать.

Это будет означать более длинные смены в клубе. Больше часов вдали от Ники. Больше полагаться на Дарси в заботе о нем, в то время как я больше всего на свете хочу быть дома, помогать ему с домашними заданиями, готовить ужин и читать ему перед сном, чтобы помочь справиться с кошмарами. Мысль о том, что именно она будет отвозить его на сеансы терапии и обратно, когда я знаю, как сильно он на меня рассчитывает, наполняет меня чувством вины.

Но сейчас, как никогда, я ничего не могу с этим поделать.

Как только я открываю дверь в квартиру, я слышу быстрые, торопливые шаги Дарси. Она выглядит встревоженной и немного бледной, и я тут же чувствую себя виноватой за то, что забыла написать ей сообщение.

— Мила! — Она оглядывается на другой конец квартиры и понижает голос. — Ники в постели. Я сказала ему, что ты на работе, он, кажется, забеспокоился. Думаю, он уловил, как я волнуюсь.

— Он такой проницательный. — Мне удается слабо улыбнуться. — Все в порядке. Я в порядке. Спасибо, что присмотрела за Ники. Прости, что забыла сообщить тебе, что со мной все в порядке.

— Все в порядке. — Дарси выдыхает, выражение ее лица говорит о том, что на самом деле все не так уж и хорошо, но она говорит это ради меня. — Просто не оставляй меня в таком состоянии, ладно? Я действительно волновалась за тебя. И я не могла сделать ничего, кроме как позвонить в полицию, если бы подумала, что с тобой что-то случилось, и… — Она хмурится, ее рот слегка кривится от затаенной тревоги. — Я знаю, ты просила не делать этого.

Я не говорила Дарси, что Альфио был мафиози, просто он был человеком с большими деньгами, который получал их не совсем законными способами. Я должна была сказать ей об этом хотя бы для того, чтобы она знала, что не стоит звонить в полицию, если я не приду домой вовремя, что случалось иногда, когда Альфио решал, что я нужна ему дольше, чем мы договаривались, или когда у меня иногда появлялись синяки, которые нужно было замазать, или чтобы Дарси помогла мне размять напряженные мышцы от странного связывания перед возвращением на балет. Я старалась оградить ее от всего, что могла, но при этом давала ей понять, что происходит. Я не могла попросить ее присматривать за Ники и скрывать от нее все, да и вряд ли бы она мне позволила.

— Мне очень жаль, — сокрушенно говорю я ей. — В любом случае, я больше не буду с ним встречаться. Он…

Я тяжело сглатываю и еще раз бросаю взгляд в сторону комнаты Ники, чтобы убедиться, что он не проснулся и не вышел. Сейчас он спит крепко, и я не хочу, чтобы он услышал все это.

— Он ушел.

Брови Дарси поднимаются.

— Ушел, как будто уехал?

Я прикусываю губу. Я не могу заставить себя сказать правду вслух.

— Ушел, как ушел. — Я бросаю на нее многозначительный взгляд, надеясь, что она поймет, и, судя по тому, как внезапно она делает шаг назад, а ее лицо еще больше бледнеет, так оно и есть.

— О, черт, Мила, — вздыхает она. — Черт. Ты в опасности?

— Нет, — быстро заверяю я ее, так твердо, как только могу. Если бы этот человек хотел причинить мне вред, он мог бы сделать это тогда. Если он отпустил меня, то только потому, что намерен оставить меня в покое. В противном случае у него не было бы причин так поступать. — Я уверена, что это не так. И ты, и Ники тоже, — обещаю я. — Просто мне нужно кое-что уладить. Мне придется оплачивать терапию Ники из своего кармана, и я не могу сменить ему врача или прекратить ее. Это ему так помогает. Мне придется брать дополнительные смены и… разбираться с этим.

— О, Мила. — Дарси смотрит на меня с сочувствием. Я знаю, что она хочет сказать что-то, чтобы исправить ситуацию, помочь, но на самом деле она мало что может сказать. Она и так бесплатно смотрит за Ники и помогает мне во всем, в чем я нуждаюсь. Она не может помочь мне материально — физиотерапевт в Лос-Анджелесе зарабатывает прилично, но и богатой ее не назовешь. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе с Ники. Ты знаешь, что сделаю.

— Я знаю. Просто ты не должна этого делать. Он не…

— Даже не говори этого. — Голос Дарси тверд. — Ты моя лучшая подруга, Мила. А Ники — твой брат. Вы оба для меня как семья. Я буду рада помочь, чем смогу. — Она окидывает меня взглядом, выражение ее лица все еще полно беспокойства. — Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Я в порядке, — обещаю я. — Мне просто нужно поспать. Ты можешь переночевать здесь, если хочешь…

— Думаю, я возьму такси и поеду домой. — Дарси проводит рукой по волосам. — Я проверю тебя завтра. Если ты уверена, что все в порядке…

— Я уверена. Нам обоим нужно отдохнуть. — Я обнимаю ее и жду, пока она уйдет, чтобы закрыть за ней дверь и удалиться в свою комнату.

У меня нет сил даже на душ. Я надеваю пару удобных штанов для сна и майку, достаю деньги и часы из сумочки и ложусь в кровать. Я вынимаю деньги из зажима и перебираю купюры, и мое сердце ненадолго замирает, когда я понимаю, что там триста долларов, просто случайно сложенные в наличные. Это составит часть того, что мне нужно для оплаты аренды, хотя этого недостаточно, чтобы полностью решить проблему. Может быть, хватит, чтобы отвадить хозяина, дав ему частичную оплату с обещанием, что скоро будет больше.

Что касается часов… Я недостаточно разбираюсь в них, чтобы понять, что это такое и какова их стоимость, но выглядят они дорого. То, что я нашла их в особняке Альфио, практически гарантирует, что они чего-то стоят, но я понятия не имею, сколько именно. Придется отнести их в ломбард утром перед тренировкой и надеяться, что мне дадут за них справедливую цену.

Я кладу деньги и часы на тумбочку, ложусь на спину и закрываю глаза. Я устала, но мысли не перестают крутиться, и мне кажется, что я не смогу заснуть, как бы ни старалась. Мужчина в коридоре не выходит у меня из головы, больше всего, то, что он заставил меня почувствовать, и я не могу отделаться от мысли, что в этом общении было что-то, что я упустила. Я могла бы обратить его себе на пользу.

О чем я думаю? Я еще никогда не была в таком невыгодном положении. Я качаю головой, переворачиваюсь на спину и сворачиваюсь в клубок. Завтра у меня длинный день, и мне нужно поспать.

Но сон не приходит долго.

4

ЛОРЕНЦО

Девушка почти бежит к лестнице, как только я отпускаю ее, и, глядя ей вслед, я не могу не задаться вопросом, не было ли это ошибкой. Она была каким-то образом связана с Альтьере. Скорее всего, она что-то знает о нем или, даже если нет, она может создать проблемы для меня и моей семьи, если станет выяснять обстоятельства его смерти. Но что-то подсказывает мне, что она этого не сделает. Что-то подсказывает мне, что она может быть рада избавиться от него.

У них явно была какая-то финансовая договоренность, судя по тому, какое оправдание она дала своей краже. Я предполагаю, что она трахалась с ним за деньги, и от этого по моей коже ползет неприятное ощущение. Я ничего не имею против эскорта в принципе, мы с братьями владеем клубом Неоновая роза, где некоторые девушки предлагают дополнительные услуги. Но разница в том, что их никто не принуждает. Мы не заставляем их предоставлять те пункты меню, которые они сами не выбирают, а если гость пытается заставить кого-то из девушек сделать то, чего они не хотят, это повод для лишения его членства. Какими бы ни были отношения этой девушки с Альтьере, мне кажется очевидным, что они не были строго по обоюдному согласию.

Что бы она ни делала, это было вызвано необходимостью, а не желанием или удовольствием.

Именно поэтому, в конце концов, мне пришлось ее отпустить. Возможно, она будет разочарована потерей дохода, но она найдет кого-нибудь другого, кто займет место Альтьере в ее жизни. Она обладает особой хрупкой нежностью, которая привлекает мужчин, любящих контролировать женщин, и к тому же очень красива.

Настолько красива, что мне было трудно соображать, пока я держал ее прижатой к стене.

У меня есть свои пристрастия, фантазии, которые я с удовольствием разыгрываю время от времени, но я всегда занимаюсь ими с готовым к этому партнером. У меня есть несколько женщин, с которыми я встречаюсь время от времени, когда появляется настроение, хотя я менее склонен к похоти, чем, похоже, мои братья. Поэтому моя реакция на нее была тем более удивительной.

Она казалась такой хрупкой под моими руками. Почти бьющейся, как фарфоровая кукла. Даже черты лица у нее были кукольные — нежное личико, стройная фигура, прямые светлые волосы, ниспадающие на бледную кожу и розовое шелковое платье. Но какой бы хрупкой она ни казалась, под всем этим скрывалась какая-то сталь. Ее готовность говорить со мной, даже когда я прижимал ее к стене, говорила мне об этом.

Я смотрю, как она уходит, и почти жалею, что не провел с ней больше времени. Не узнал хотя бы ее имя. Это необычное чувство, и от него мне становится не по себе. Единственное, что меня должно волновать, это то, не осложнит ли нам жизнь мое решение отпустить ее. А не то, буду ли я жалеть о том, что у меня нет возможности найти ее снова.

Для нас обоих будет лучше, если никто из нас никогда больше не увидит другого. Но я не могу избавиться от ощущения ее шелковистой мягкой кожи под моими руками или от ее сладкого ягодного аромата.

Я не из тех, кто заботится о спасении попавшей в беду девушки. Какие бы проблемы ни заставили ее бежать к Альтьере, они не мои, и я не хочу их решать. Но что-то в ее особой смеси отчаяния и свирепости вызвало у меня интерес.

Это не тот интерес, который я должен проявлять.

Закончив свои дела в особняке, я спускаюсь по лестнице, намереваясь попросить водителя отвезти меня домой, пока не вспоминаю, что мне предстоит поздний ужин с потенциальным деловым партнером.

Черт.

Я недолго думая звоню Данте и прошу его сделать это, но он, вероятно, занят с Эммой, скорее всего, в том качестве, которое я не хочу представлять. Они неразлучны с тех пор, как мы спасли ее от Альтьере, и они разобрались в своем дерьме или начали разбираться, во всяком случае. Я старался по большей части не вмешиваться в то, что у них происходит. Я не считал их отношения разумными с самого начала, но Данте редко прислушивался ко мне в прошлом. И этот случай не должен был изменить ситуацию.

Я открываю календарь в телефоне, напоминая себе, где я должен встретиться с этим человеком. Мне не свойственно забывать о таких вещах, но последние несколько дней были необычными. Наверное, меня можно простить за некоторую рассеянность.

В основном я не совершаю ошибок, из-за того, что не могу выбросить из головы женщину, с которой однажды столкнулся, но вдруг.

— Отвези меня в Медный кролик, — говорю я водителю, садясь во внедорожник и откидываясь на прохладную кожу сиденья. Я уже бывал там однажды, это один из тех популярных баров, похожих на питейное заведение, которое гордится своей винтажностью и при этом предлагает самые необычные напитки, известные человеку. Здесь также есть множество незаметных затемненных мест, где можно посидеть, что делает его подходящим для встреч, на которых я и мой собеседник предпочли бы не быть на виду.

Когда внедорожник выезжает на главную улицу, я, не успев остановить себя, выглядываю из тонированных окон в поисках девушки. Должно быть, она вызвала попутку, как только отъехала от особняка, но я не могу не задаваться вопросом, в безопасности ли она. Должен ли я был подвезти ее до места, где она живет. Не оставил ли я ее в одиночестве после такой встречи.

Почему меня это волнует? Я — главарь мафиозной семьи, а не рыцарь в сияющих доспехах. Девушке повезло, что я вообще ее отпустил. Все остальное — далеко за пределами того, что я должен был ей предложить, и она была бы глупа, если бы приняла помощь от меня.

И все же она не выходит у меня из головы до самого бара.

Интерьер "Медного кролика" тускло освещен, сиденья обиты лесным-зеленым бархатом, полы из темного дерева, а освещение обеспечивают лампочки Эдисона. Высокая фигуристая хостес в черном платье-бюстье, на каблуках и с прической, напоминающей волны 1920-х годов, по моей просьбе ведет меня к полулунной кабинке в самом конце бара. Это позволяет мне без особых усилий погрузиться в тень, пока я жду, когда придет тот, с кем я должен встретиться.

Официантка в том же наряде, но с длинными завитыми черными волосами и красной помадой, подходит за моим заказом.

— Манхэттен, — говорю я ей отрывисто. — С лучшим виски, который у вас есть.

Через пару минут она приносит мне напиток, и я сажусь поудобнее, потягивая его. Это облегчение, по крайней мере, после того дня, который у меня был, даже если это не в комфорте моего собственного дома, как я бы предпочел. Если повезет, эта встреча будет короткой, и я приеду скорее раньше, чем позже.

Через несколько минут я замечаю мужчину, с которым должен был встретиться, его ведет все таже хостес. Он высокий, глубоко загорелый, с волнистыми черными волосами, уложенными от лица, и приятным выражением лица, одетый в идеально сшитые темно-синие брюки, светло-розовую рубашку на пуговицах и подходящий темно-синий блейзер. Он направляется прямо к кабинке и занимает место, его темный взгляд устремлен на меня.

— Кампано. Прошу прощения за опоздание на несколько минут. Ты же знаешь, каким может быть Лос-Анджелес.

— Знаю. — Я жду, пока он передает официантке свой заказ — джин-тоник высшего сорта, без всякой чепухи. Мне нравится. — Не стоит извиняться, Васкес. Думаю, мы можем приступить к делу.

— Конечно. Вы хотите проводить свои наркотики через мои клубы. Я хочу быть уверен, что моя доля будет справедливой. Если мы сможем договориться, думаю, встреча будет короткой. — Приятная улыбка все еще сохраняется на его лице. — И что?

Васкес — человек, с которым мы уже работали в меньшем качестве. У него несколько клубов в Лос-Анджелесе, от захудалых забегаловок до таких эксклюзивных клубов, которые могут соперничать с такими, как Soho House. Я хочу, чтобы наши препараты были доступны на самом высоком уровне.

— Недавно Сицилия обратилась к нам с предложением о расширении. Я предпочитаю работать с людьми, которых знаю и которым могу доверять. Я хочу расширить то, что мы уже сделали. Твоя доля будет щедрой. Ты сам выберешь, сколько товара ты хочешь пропустить через свои заведения, и получишь десять процентов от прибыли. Ограничение только в том, сколько ты хочешь заработать и сколько тебе удобно перемещать.

Васкес поднимает бровь, делая глоток своего напитка.

— Пятнадцать процентов. А чистый МДМА продается только в моих клубах.

— Двенадцать процентов. Я не могу предоставить тебе эксклюзивность. Нам нужно расставить сети пошире. Но я могу попросить поставщиков сделать определенную марку только для тебя. Ты скажешь мне, какую форму хочешь, цвет, что угодно. Этот стиль препарата может быть эксклюзивным для тебя.

Я вижу, как Васкес все обдумывает. Я хочу, чтобы он согласился на сделку, мне нравится с ним работать. В прошлом мы вместе делали хорошие вещи, и, хотя я хочу расширить наш семейный бизнес, я хочу сделать это безопасно. А это лучше делать с кем-то, кто известен.

— Договорились. — Васкес одаривает меня белозубой улыбкой. — Отправь одного из своих людей в "Бархатный канат" на следующей неделе, и мы обговорим все детали.

— Отлично. Я так и сделаю.

Васкес допивает свой напиток, кивает и уходит. Он не из тех, кто позволяет встрече длиться дольше, чем нужно, и мне это в нем нравится. Я тоже не люблю тратить время впустую.

Я допиваю свой "Манхэттен" и оплачиваю счет, оставляя щедрые чаевые, но, вставая и собираясь уходить, я колеблюсь. В начале вечера поход домой казался мне именно тем, что я хотел сделать. Но сейчас меня вдруг охватило чувство одиночества, которого я не испытывал уже давно. Внезапно одиночество в моей большой квартире, в моей пустой постели, кажется не таким привлекательным, как раньше.

Еще один стаканчик. Это может снять напряжение.

Вместо того чтобы вернуться в свою кабинку, я иду к бару. Я сажусь в конце, подальше от других посетителей, на одно из кресел с кожаной спинкой и гвоздями. Через несколько минут подходит барменша — роскошная женщина с легким загаром и почти черными волосами, собранными в улей, в красном платье-бюстье, которое носят другие работники. У нее бронзовые тени для век и темно-красная помада, и я чувствую интерес, когда она улыбается мне.

— Угрюмый, темный и красивый, да? — Она подмигивает мне, ресницы, которые выглядят естественно длинными, а не фальшивыми, трепещут. — Что налить?

Я бросаю взгляд на меню, но выбор просто ошеломляет.

— Удиви меня, — говорю я ей, и она кокетливо улыбается.

— О, я могу это сделать, если ты позволишь, дорогой. — Она снова подмигивает и возвращается к своему набору ликеров и других напитков, слегка покачиваясь, когда начинает смешивать что-то для меня. Я наблюдаю за ней, проверяя, не мелькнул ли у нее интерес.

Бармены часто флиртуют, как часть своей работы, но я достаточно долго проработал здесь, чтобы понять, когда в этом есть привкус искренности. У нее он есть. Если я отвечу на флирт, то, скорее всего, в конце смены заберу ее с собой домой.

— Вот. — Она приносит мне розовый бокал с непрозрачным напитком. — Бурбон, ром, коньяк, ванильный ликер, чай чаи, кокосовое и соевое молоко, сверху посыпано специями. Наслаждайся.

— Как он называется? — Я с любопытством смотрю на него, не зная, хочу я его попробовать или нет.

— Белый кролик. — Она облокотилась на барную стойку, и я вижу, что на ее длинных тонких пальцах множество переплетающихся золотых колец. — Первый в длинной кроличьей норе странных напитков, которые я могу приготовить для тебя, если хочешь.

Я снова слышу приглашение в ее голосе. Предложение, что я могу сидеть здесь, в конце ее бара, и пить, пока она не будет готова пойти со мной домой. Черт, возможно, мне даже не придется платить за них, не то, чтобы это было для меня проблемой.

— Выглядит интересно. — Я поднимаю бровь и пристально смотрю на напиток. Он имеет молочно-кремовую консистенцию, и по ухмылке на ее красных губах я понимаю, что она специально выбрала этот напиток.

— Не так ли? Это один из моих любимых. Я бы проглотила все до последней капли. — Еще одно подмигивание, и мой член мгновенно дергается в ответ на намек, а затем она уходит, перемещаясь по бару, чтобы поговорить с другим клиентом.

Я смотрю, как она уходит, второй раз за ночь я наблюдаю, как великолепная женщина, вызвавшая мой интерес, уходит, и пытаюсь решить, что мне делать. Мысль о том, чтобы отвезти ее домой, заманчива, это шанс выпустить пар, немного расслабиться. Я давно ни с кем не спал, и удовольствие от женщины в моей постели вместо того, чтобы полагаться на собственную руку, очень заманчиво. Я могу сказать, что она, вероятно, дикая кошка между простынями, мы оба уйдем более чем удовлетворенными.

Но что-то удерживает меня. Я снова вижу лицо той девушки, проплывающее в моей памяти, красивое, нежное и вызывающее, несмотря на ситуацию, в которой она оказалась. Думаю, она тоже что-то почувствовала, я хорошо знаю, как женщина реагирует на меня, и осознание того, что она была вне конкуренции, было не единственной причиной, по которой она перестала бороться со мной. Думаю, частично она перестала, потому что не хотела усугублять физический контакт между нами. Не потому, что ей это не нравилось, а потому, что ей это слишком нравилось.

Эта мысль заставляет мой член не просто дергаться. В нем пульсирует желание, знакомая боль, когда он набухает и утолщается, и я неловко отодвигаюсь. Я еще раз окидываю взглядом бар и встаю.

Сегодня я не отвезу ее домой. Я не могу избавиться от видения другой девушки — нежной блондинки в розовом шелке, чье имя я даже не знаю, и я против того, чтобы брать в постель одну женщину, когда я думаю о другой. Данте часто говорит, что я самый бессердечный из нас четверых, но я не настолько бессердечен, чтобы не найти в этом что-то неправильное.

Отставив напиток, я направляюсь к выходу. На лице бармена мелькает разочарование, но этого недостаточно, чтобы передумать. На данный момент я готов покончить со всем этим гребаным днем.

Однако желание не исчезает. Я боролся с ним всю дорогу домой, пытаясь не позволить своему разуму прокрутить фантазии о девушке, о которой мне незачем продолжать думать, но оно все равно прокручивается. К тому времени, как я возвращаюсь в квартиру, я уже наполовину тверд, а возбуждение не покидает меня.

Я снимаю пиджак, как только вхожу в парадную дверь, и бросаю его на кресло, проходя через гостиную с открытой планировкой и направляюсь к своей спальне на верхнем этаже. Я не живу в пентхаусе, как Данте, но моя квартира просторна, слишком просторна, правда, для одного человека. Тем не менее, роскошь и пространство, кажется, идут рука об руку, и я не хочу жертвовать роскошью ради меньшего пространства.

Кровать манит меня, но я предпочитаю сначала принять душ, расстегивая рубашку и поглаживая ладонью свой упрямый член. В памяти снова всплывает лицо девушки, ее светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, вздымающаяся грудь, когда я прижал ее к стене, ее широко раскрытые голубые глаза, смотрящие на меня. Даже в темноте коридора они были достаточно яркими, чтобы я не мог не заметить их цвет. И то, как она смотрела на меня…

Страх, вызов и желание, все это было заключено в одном женском взгляде. Я никогда не знал, что это сочетание может быть таким пьянящим. Такое ощущение, что оно медленно просачивается в мою кровь с тех пор, как я встретил ее, подкрадываясь ко мне за прошедшие с тех пор часы.

Я никогда не обращал отчаяние женщины себе на пользу. И уж точно не собираюсь начинать это делать сейчас. Но здесь, в уединении собственной спальни, искушение пофантазировать начинает одолевать меня.

В фантазиях нет ничего плохого, если они не перетекают в реальность. Я не знаю ни имени девушки, ни чего-либо о ней, а она ничего не знает обо мне. Это не может быть чем-то большим, чем то, что есть в данный момент.

Я в безопасности.

Я раздеваюсь, и мой член напрягается, когда я иду в ванную. Нагретая плитка приятно ощущается под моими босыми подошвами, лампы накаливания греют мраморную стойку и каменную плитку с черными прожилками. Душ отделан той же каменной плиткой, пол скользит под ногами, когда я вступаю под теплые струи воды, издавая слабый стон удовольствия. Горячая вода успокаивает после прошедшего дня.

Однако она не настолько успокаивает, чтобы остановить горячий поток желания, который, кажется, захлестнул меня.

Просто фантазия. Я опускаю руку вниз, обхватывая свой толстый член, и позволяю видению лица девушки снова проплыть в моем сознании. Я издаю шипение, чувствуя, как моя ладонь прижимается к чувствительной плоти, более чувствительной, чем обычно. Я тверже, чем когда-либо давно, и мой член напрягается в кулаке, когда я начинаю медленно скользить рукой по своей длине, вспоминая черты лица девушки в деталях: ее полные губы, особенно рот, похожий на бант на ее нежном лице, расходящийся в шоке, когда она смотрела на меня.

Я представляю, как скольжу одной рукой от ее верхней руки к плечу, как толкаю ее на колени передо мной, как освобождаю свой член. Я представляю, как говорю ей, что какой бы ни была сделка с Альтьере, теперь она заключена со мной, что я дам ей больше, чем он когда-либо мог дать, если она только раздвинет эти красивые губы и возьмет мой член.

Блядь. Я застонал, сжимая руку вокруг своего жесткого члена, мышцы напряглись, когда я закрыл глаза. Я бы никогда не поступил с ней так, не принудил бы ее подобным образом, но фантазия возбуждает почти до тревожной степени. Я бы никогда не стал подкупать женщину, чтобы она трахнула меня, мне бы это никогда не понадобилось. Но в моем воображении девушка кивает, раздвигая губы, чтобы обхватить ими головку моего члена, широко раскрытые голубые глаза смотрят на меня, когда ее язык скользит под ним, влажный, теплый и…

Я провожу ладонью по вытекающему кончику члена, размазывая сперму по стволу, и это ощущение вырывает у меня еще один стон. Это приятно, лучше, чем я могу припомнить за долгое время. Каждый нерв словно настраивается на наслаждение, желая большего. Мой член пульсирует в кулаке, когда я представляю, как она забирает мой член глубже в рот. Ее глаза слезятся, когда я проникаю в ее горло, мой член слишком велик, чтобы она могла спокойно принять его целиком, но она все равно это делает. Я представляю, как скольжу по ее языку, чувствую, как он касается моих яиц, как ее нос касается моего пресса, как ее горло сжимается вокруг моего члена, когда она задыхается.

Я собираюсь кончить, и даже раньше, чем собирался. Воображение нахлынуло на меня: она тяжело дышит, когда я вынимаю член из ее рта, давая ей передышку, прежде чем снова ввести его. Мой хриплый приказ ей высунуть язык, пока я лихорадочно глажу себя, сперма капает на ее красивую, полную нижнюю губу, головка моего члена нацелена ей в рот, когда я довожу себя до края…

— О, блядь, блядь…, — стону я вслух, чувствуя, как напрягаются мои яйца, как пульсирует член от внезапного прилива оргазма. Я упираюсь одной рукой в плитку, мои бедра сильно бьются в руку, и я представляю, как покрываю ее язык своей спермой, как каждая струя заполняет ее рот, пока я снова не упрусь в нее, как ее губы смыкаются вокруг меня, как она послушно сосет мой член, пока мой оргазм завершается. Я представляю, как она глотает его целиком, ее губы розовеют и опухают от трения, но не остается ни капли, когда мой член наконец выскальзывает.

Вместо этого моя сперма окрашивает кафель, выплескиваясь с такой силой, что у меня слегка слабеют колени, а мой вес опирается на руку, прислоненную к стене, пока я усиленно глажу себя. Оргазм почти соперничает с теми, что я испытывал с физическими партнерами, и это застает меня врасплох. Я стону, когда последние струйки спермы падают на пол душевой кабины, и продолжаю поглаживать себя, мое тело жаждет каждой последней пульсации интенсивного удовольствия.

Мне требуется мгновение, чтобы перевести дыхание. Я стою так несколько долгих мгновений, даже после того, как моя рука оторвалась от члена, пытаясь собраться с мыслями. В ясности, наступившей после оргазма, я испытываю чувство вины.

Я даже не знаю, как зовут девушку, и только что представил, как заставляю ее встать на колени. Я говорю себе, что это всего лишь фантазия, что в реальности я никогда бы так не поступил. Что я никогда не воспользуюсь чьими-то обстоятельствами, чтобы заставить их удовлетворять мои плотские вожделения.

Но все равно, когда я заканчиваю принимать душ, в моем нутре возникает тревожное чувство, заглушающее удовлетворение от оргазма. Если не считать всего остального, мне совершенно ясно одно.

Очень, очень хорошо, что я больше никогда ее не увижу.

5

МИЛА

Утром я не чувствую, что хорошо выспалась, но это неважно. Ответственность за одиннадцатилетнего ребенка, особенно за того, кто не может выразить свои потребности словесно, означает, что зарыться с головой под одеяло и спать дальше — не вариант. Я надеюсь, что через год или два Ники оправится настолько, что сможет сам себе накладывать хлопья по утрам, а я смогу немного поспать. Но пока он либо прячется в своей спальне, либо находит место, где можно посидеть, и остается там, пока я не встану, независимо от того, насколько он голоден.

Ему станет лучше, только если он сможет продолжать ходить на терапию. А это значит, что мне нужно решить, что делать теперь, когда Альфио ушел навсегда.

Я не могу отрицать облегчения, которое испытываю от того, что мне больше не придется видеть этого человека. Мне не придется прикасаться к нему, притворяться, что мне приятно, или принимать его ухаживания, как бы сильно он этого ни хотел. Но это облегчение омрачается осознанием того, что я не готова к потере того, что получала взамен.

Тяжелый стук в дверь, которого я так боялась, раздается в тот момент, когда я насыпаю Ники хлопья. Я быстро разбрызгиваю молоко по рисовым фигуркам и несу миску к нему.

— Сиди и ешь, я сейчас вернусь, — говорю я ему, сохраняя спокойствие в голосе, пока иду к входной двери.

Как я и ожидала, хозяин дома стоит за порогом. Его лицо худое и сморщенное, плечи напряжены, как будто он уже готовится накричать на меня. Я выскальзываю в коридор и закрываю за собой дверь, чтобы оградить Ники от разговора.

— Послушайте, я знаю, что опоздала, — торопливо говорю я, прежде чем он успевает заговорить. — У меня есть половина наличными. Остальное должно быть у меня после сегодняшнего дня. Мне очень жаль. Просто дайте мне еще немного времени…

Он сужает глаза.

— Я дал тебе достаточно. Я сказал тебе после последнего раза, что три дня — это все, что ты получишь. После этого…

— Вы знаете, что случилось. — Я умоляюще смотрю на него, пытаясь подавить свой гнев и не дать ему проскользнуть в моем выражении лица. — Теперь мы с Ники вдвоем. Я пытаюсь поддержать нас обоих. Пожалуйста…

— Я не занимаюсь благотворительностью. — Его губы сжались. — У тебя есть наличные?

— Да. — Задыхаясь, я потянулась в карман джинсов и достала пачку купюр. Часть из них — триста пятьдесят, которые я взяла в особняке Альфио, а остальное — куча пятерок, десяток и долларовых купюр, которые я получила на работе и которые составляют остальные сто пятьдесят. — Половина. Над остальным я работаю. Обещаю.

Он приподнимает одну темную бровь, перебирая деньги, когда я сую их ему в руку. Его рот дергается, когда он видит долларовые купюры, и он поднимает на меня взгляд, в его водянистых карих глазах появляется блеск, от которого мне становится не по себе.

— Может быть, мы могли бы договориться о чем-то другом. Каким-нибудь другим способом выплатить твою половину.

О боже, нет. У меня мурашки по коже от этой мысли. Плохо было быть игрушкой Альфио, но он хотя бы был красив и иногда заботился о моем удовольствии. Дело даже не в том, что мужчина передо мной физически непривлекателен, а в том, как он смотрит на меня, как будто уже раздевает меня глазами и представляет себе мое унижение, отчего у меня возникает ощущение, будто под моей плотью ползают личинки. Я делаю шаг назад, сама того не желая, смутно чувствуя, что меня может стошнить.

— Просто дайте мне еще один день. Пожалуйста. — Больше всего на свете я ненавижу умоляющие, просительные нотки в своем голосе. Я хочу, чтобы мне больше никогда не приходилось умолять мужчину о чем-либо. Но сейчас важно, чтобы у Ники была крыша над головой, и чтобы к тому, от чего он уже пытается оправиться, не добавилась еще одна травма.

Если для этого мне придется подчиниться желаниям этого мужчины, я подчинюсь. Но, Боже, я не хочу этого.

Хозяин дома облизывает губы, его взгляд снова скользит по мне.

— Хорошо, — наконец произносит он. — Еще один день. Но если завтра у тебя не будет остальных пятисот, или если ты опоздаешь в следующем месяце, ты либо поднимешься ко мне в квартиру, чтобы заплатить, либо вылетишь. Ты и твой брат. Вы не моя проблема.

Я быстро киваю. Сегодня. У меня есть сегодня. Все остальное я придумаю позже — как вовремя заплатить за следующий месяц, чтобы не дать этому человеку то, что он хочет. Пока у меня есть сегодняшний день, я могу продолжать.

— Я понимаю.

— Я больше не буду оказывать вам никаких услуг. — Бросив последний коварный взгляд, он поворачивается на пятках и уходит по коридору.

Я поспешно проскальзываю обратно в квартиру, запираю дверь и на мгновение прислоняюсь к ней, закрывая глаза. Одна нога впереди другой. Просто продолжай идти. Это стало моей мантрой с тех пор, как произошел несчастный случай с тех пор, как мне пришлось взять на себя обязанности матери и сестры за одну ночь. Из кухни слышно, как Ники радостно хрустит хлопьями, и я выдыхаю, отталкиваюсь от двери и иду к нему, чтобы тоже что-нибудь съесть.

Через тридцать минут я иду с ним на автобусную остановку и провожаю его в школу, а затем спускаюсь к следующей остановке, чтобы сесть на обычный автобус до той части города, где я смогу попытаться заложить часы. Я чувствую их вес в своей сумочке и стараюсь не держать ее слишком крепко несмотря на то, что беспокоюсь о том, что могу ее потерять. Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то догадался, что у меня внутри что-то очень ценное.

Выйдя из автобуса, я стараюсь вести себя как можно непринужденнее и иду в обычном темпе, направляясь в ломбард. Я хочу поскорее покончить с этим делом и украдкой бросаю взгляд на свой мобильный телефон, чтобы проверить время. У меня есть час до того, как мне нужно будет прийти на балетную тренировку, а до студии тридцать минут езды на автобусе. Я не хочу показаться торопливой или отчаянной, но мне нужно, чтобы все прошло хорошо.

За стеклянным прилавком в магазине стоит невысокий мужчина с изрезанной внешностью, и он смотрит на меня взглядом, который я слишком привыкла видеть от мужчин. Я заставляю себя не обращать на него внимания, подхожу к прилавку и достаю часы из сумочки.

— У меня есть что продать, — говорю я ему, кладя часы на прилавок. — Интересно, какую цену вы мне за них дадите?

Покер-фейс мужчины безупречен. Я не могу сказать, о чем он думает, пока он берет часы в руки, поворачивая их то так, то эдак. Он откладывает их на время, чтобы взять ювелирную лупу и снова осмотреть их, затягивая момент настолько, что мне становится почти невозможно не ерзать.

— Я дам вам двести. — Он кладет часы на место, и я чувствую, как у меня сводит желудок.

— Что? — Я моргаю на него, с трудом сглатывая. Моя реакция слишком быстрая, слишком эмоциональная, чтобы я могла сдержать ее, и я вижу, что он понял, как сильно я нуждаюсь в продаже. — Я знаю, что они стоят больше.

Он сужает глаза.

— Ты обвиняешь меня в том, что я тебя обманываю?

Моя грудь напрягается.

— Я… нет! Конечно, нет. Просто… может быть, вам стоит взглянуть на них еще раз. — Мне требуется все, чтобы не дать голосу задрожать. — Может, вы что-то упустили в первый раз. Они очень ценны…

— И откуда ты это знаешь? — В уголках его рта мелькнул намек на улыбку, как будто он разыгрывает меня и наслаждается этим. — Может быть, это семейная реликвия? Что-то, что принадлежало отцу или деду? Или… — Теперь он улыбается, и в этом нет ничего дружелюбного. — Может, ты их украла?

Холодок поселяется где-то в глубине моего живота.

— Нет. Они принадлежит мне. Мне просто нужно их продать, вот и все. Я думаю… — Я делаю глубокий вдох, напрягаю плечи и тянусь за часами. — Я узнаю второе мнение.

— О, нет. — В глазах мужчины появляется почти хищный блеск, когда он одновременно тянется к часам, забирая их из моей руки. — Я дам тебе сто семьдесят пять.

— Это… — Гнев пронзает меня. — Теперь вы меня обманываете, — огрызаюсь я, не успев остановиться. — Верните мне мои часы, пожалуйста. Я пойду в другое место.

Он усмехается.

— Конечно. И я позвоню в полицию. Думаешь, они поверят, что эти часы принадлежат тебе?

Гнев разгорается все сильнее, но его прорезает резкий толчок страха. Я сжимаю губы, чтобы они не дрожали, но мужчина, должно быть, видит, как расширились мои глаза. Он неприятно ухмыляется.

— Я так и думал. Сто пятьдесят, и это мое последнее предложение. Или я вызову полицию, и никто из нас не получит ни часов, ни денег. Но я получу удовольствие, наблюдая, как ты выкручиваешься.

В уголках моих глаз заблестели слезы, и меня захлестнула волна усталости. Богатые или бедные, привлекательные или уродливые, кажется, что мужчины, которые появляются в моей жизни, в конечном итоге все одинаковы. Они получают удовольствие от того, что наблюдают за унижением женщины, получая от этого больше, чем могут дать любые деньги. Альфио, мой хозяин, этот мужчина — все они получают удовольствие от того, что унижают женщин и пользуются обстоятельствами, в которых те оказались.

Хотя Альфио, я полагаю, уже в прошедшем времени. Это меня немного утешает.

— Ладно, — наконец признаю поражение, и потому, что не верю, что мужчина блефует, и потому, что у меня нет времени. Я действительно украла часы, и если он позвонит в полицию, то, это без сомнения, станет объектом расследования, которое может привести к Альфио. Осложнения, которые могут возникнуть из-за этого, не говоря уже о том, что может случиться с Ники, — просто немыслимы.

И я не могу снова опоздать в студию. Если я не продам этому человеку, то не получу сегодня ничего от часов. Даже сто пятьдесят, это та сумма, которую мне не придется пытаться заработать на работе сегодня вечером.

Мужчина улыбается, явно довольный и покупкой, и успехом своего обращения со мной.

— Видишь? Я знал, что ты придешь в себя. Вот, пожалуйста. — Он отделяет деньги от перевязанного рулона наличности и протягивает их мне. — Можешь пересчитать, если хочешь. Здесь все.

Я так и делаю просто потому, что не верю, что он не обманет меня еще больше. Краем глаза я вижу, как он забирает часы, и, когда они исчезают за прилавком, я чувствую очередную волну поражения. Часы исчезли, а вместе с ними исчез и любой шанс использовать их для улучшения нашего с Ники положения.

Я должна что-то придумать, и как можно скорее.

Деньги на месте, и я кладу их в сумочку. Не став благодарить его — он этого не заслуживает, — я поспешно выхожу из магазина. Я не смотрю ни на кого на улице, не желая привлекать внимание, и иду к следующей автобусной остановке, где можно сесть на попутку в направлении моей студии.

У меня как раз достаточно времени, чтобы добраться туда. Я откидываюсь на спинку автобусного сиденья, закрываю глаза и стараюсь не вдыхать запахи затхлой обивки, перекусов и теплых тел. Я уже вымоталась, а мой день только начался. Мне еще нужно наверстать пропущенное время, сходить на свою обычную тренировку, а потом успеть на работу этим вечером, чтобы станцевать все заново, на этот раз в совершенно другой атмосфере.

Я знаю, зачем я это делаю. Я знаю, что это того стоит. Но больше всего мне хочется, чтобы все стало немного проще.

Хоть ненадолго.

***

Рашель, одна из моих подруг по кордебалету, уже в студии, когда я пришла. Я переодеваюсь в купальник и трико и сажусь на пол в тренировочном зале, чтобы зашнуровать пуанты. Рашель разминается на барре, и она ярко улыбается мне, когда я вхожу.

— Мила! Ты сегодня рано.

— Мне нужно наверстать время. Аннализа наехала на меня за то, что я пропустила вчерашний день, чтобы отвезти Ники на терапию.

Рашель скорчила гримасу.

— Она найдет предлог, чтобы придраться к кому угодно по любому поводу. Не принимай это на свой счет.

— Я стараюсь этого не делать. — Я оглядываюсь на нее. — А ты что так рано?

Она застонала.

— То же самое, пропущу тренировку. Мне пришлось взять дополнительную смену на работе.

Я далеко не единственная в кордебалете, кому приходится работать на второй работе или решать финансовые проблемы. В балете не очень хорошо платят, даже на таком уровне, даже если у тебя главная роль или, как в случае с Рашель, дублер главной роли. Некоторые девушки, как и Рашель, берут обычную работу, разносят продукты, работают в розничной торговле или официантками. Другие, как я, отбрасывают свою гордость и танцуют в стриптизе. А некоторые — как и я, до недавнего времени — имеют в качестве покровителей богатых мужчин.

— До самого показа все будет только интенсивнее, — продолжает Рашель, наклоняясь вперед и потягиваясь. — Аннализа уже сходит с ума. Она не допустит, чтобы мы вообще пропустили какое-то время. Она такая строгая. — Она откидывается назад, выгибаясь дугой. — Тебе нужно работать сегодня вечером?

Я киваю.

— Как только тренировка закончится, я собираюсь проведать Ники, а потом уйду на работу.

Рашель качает головой.

— Ты не виделась с Альфио в последнее время? Конечно, он должен облегчить тебе жизнь. Она поджимает губы. — Думаю, на следующей вечеринке я буду стараться изо всех сил, чтобы привлечь чье-то внимание. Может, мне даже повезет, и мне попадется один из тех пожилых парней, которым нравится тратить свои деньги на покровительство искусству, но они не могут зайти дальше, поэтому просто смотрят. Или просто хотят, чтобы кто-то провел с ними время.

Я резко выдохнула, заканчивая завязывать пуанты.

— Мы с Альфио больше не встречаемся. — Я не хочу предлагать больше информации, чем эта, поэтому быстро встаю и перехожу на другую сторону барре, чтобы размяться так, чтобы Рашель не видела моего лица. Меньше всего мне хочется говорить ей, что Альфио мертв.

— Что? — Ее изумление ощутимо. — О нет, Мила. Мне так жаль.

— Не стоит. — Я сохраняю нейтральный голос, насколько это возможно. — Он был ужасен. Правда, если ты сможешь обойтись без того, что сделала я, тебе стоит это сделать.

— Но это того стоит, не так ли? — Ее голос смягчается, совсем чуть-чуть. — Возможность сосредоточиться на том, что ты действительно хочешь делать? Не беспокоиться о счетах? И не все они могут быть ужасными…

Я не говорю ей правду: даже то, что Альфио помогал мне, не делало ситуацию легкой. Он просто сделал ее управляемой. Но он также не баловал меня в той степени, в какой некоторые покровители любят баловать своих любимцев-танцоров. Думаю, он наслаждался тем, что я была в его распоряжении, но при этом оказывал услуги в минимально возможном объеме.

— Может быть, кто-то из братьев Кампано будет на следующем гала… — Голос Рашель стал немного мечтательным. — Они всегда покровительствовали балету. Они все такие красивые. Темные волосы, зеленые глаза… Я всегда была неравнодушна к такому сочетанию. Старший, на удивление, кажется немного более спокойным, но от среднего брата веет холодом и запретом. Это даже сексуально. Заставляет задуматься, что бы он сделал, если бы когда-нибудь немного оттаял. А эти итальянские акценты…

Я не сразу понимаю, почему один из них звучит так знакомо. А потом в голове снова всплывает лицо мужчины, стоявшего вчера в коридоре особняка, и сердце на мгновение замирает в груди.

Я опускаю ногу с перекладины и поворачиваюсь к ней лицом.

— Тот человек, которого ты только что описала. Он один из братьев Кампано?

Рашель кивает, переходя в плие.

— Лоренцо Кампано — средний брат. Он не так часто появляется, но до меня дошли слухи, что он стал больше заниматься семейным бизнесом. Я видела его один раз, на одном из гала-представлений после показательных выступлений. Он великолепен. — Ее голос снова приобретает мечтательный оттенок, и я чувствую совершенно необъяснимую вспышку ревности. Я едва знакома с этим мужчиной, не считая того, что вчера оказалась с ним в коридоре, и я даже не совсем уверена, что это один и тот же человек. Но одна только мысль о том, что он держит на руке Рашель, а не меня, что она смотрит на него ласковыми глазами, вызывает во мне прилив горячей ревности, от которой у меня сводит живот.

Но, возможно, я смогу обратить это себе на пользу. Если бы это был он…

Я не знаю, чувствовал ли он то же влечение, что и я. Но, по моему опыту, мужчины все одинаковы. Если я предложу ему себя для его личного удовольствия, в обмен на что-то столь несущественное для него, как деньги… не думаю, что он мне откажет.

Даже если Лоренцо Кампано и человек, с которым я столкнулась в особняке Альфио, не одно и то же лицо, они явно проявили интерес к балету. Может быть, я еще смогу поменять одного покровителя на другого.

Эта мысль не покидает меня на протяжении всей тренировки, крутясь в голове, пока я терплю пронзительные указания Аннализы и ее бесконечное недовольство малейшими ошибками, а после, боль в ногах, когда я разворачиваю их от пуантов. Я думаю об этом во время поездки на автобусе обратно в свою квартиру, успевая забрать Ники с автобусной станции и отвезти его наверх, чтобы он подождал Дарси, а сто пятьдесят долларов с часов все еще занимают мои мысли.

Мне все еще нужно заработать еще триста пятьдесят сегодня вечером в клубе. Это возможно, но в будний вечер это также не гарантировано. Это никогда не гарантируется. Если я получу достаточно частных танцев, я смогу это сделать, но я буду конкурировать с другими танцовщицами за них — танцовщицами с более изящными фигурами, большей грудью и зачастую готовыми сделать больше, чем я в прошлом.

Если ситуация не изменится, мне, возможно, придется преодолеть и эти сомнения. Мысль о том, чтобы подрочить захудалым мужикам или приставать к ним, пока они не придут в заднюю комнату клуба за дополнительные тридцать или пятьдесят долларов, вызывает у меня то же чувство, что и сегодня утром, когда хозяин сделал мне предложение.

Но все будет гораздо хуже, если нас с Ники выгонят. Мы уйдем с терапии, и весь его прогресс исчезнет. Мне придется начинать все с нуля, и подъем будет намного труднее, чем сейчас.

Я прикусываю губу и смотрю на телефон. Сейчас четыре часа дня. Вряд ли у таких людей, как Лоренцо Кампано, есть рабочее время, и придется поискать, где находится его офис — если у него вообще есть офис. Насколько я могу судить, он "работает" в пентхаусе, а девушки в нижнем белье кормят его виноградом, или что-то в этом роде.

Я пойду к нему завтра, говорю я себе, хватая толстовку и накидывая ее поверх футболки, готовясь к предстоящей ночи. Дарси будет здесь с минуты на минуту, и мне нужно все время, которое я могу получить в клубе сегодня вечером. Если я найду его прямо сейчас, а Лоренцо окажется не тем человеком, за которого я его принимаю, или он вообще откажет мне, я останусь без вариантов.

Я должна заработать оставшиеся деньги сегодня вечером. Завтра я попытаюсь найти Лоренцо и предложу ему ту же сделку, что и Альфио.

Одна нога впереди другой. И все это время я должна надеяться, что не споткнусь и не упаду.

6

ЛОРЕНЦО

Чем ближе к моему тридцатилетию, тем больше я думаю, что, скорее всего, в моей жизни уже не осталось шансов на сюрпризы.

На следующее утро, сидя в своем кабинете и просматривая баланс одного из наших более легальных предприятий, я понимаю, что ошибался.

Мало что удивляло меня так сильно в жизни, как открывающаяся дверь моего кабинета и заходящая внутрь белокурая девушка из особняка Альтьере.

Мне требуется мгновение, чтобы полностью осознать ее присутствие, что она действительно здесь. На краткий миг я думаю, что это очередная моя фантазия, которую я разыграл в неподходящий момент. Но она стоит, моргая, словно не совсем понимая, как оказалась здесь, и я понимаю, что мне это не кажется.

Совсем наоборот.

Она так же прекрасна при свете дня, как и в темном зале особняка Альтьере. Даже больше. Ее кожа бледная и прозрачная, молочного цвета с розовым оттенком, как тонкий фарфор. Ее светлые волосы гладко зачесаны от лица и стянуты в балетный пучок на затылке, и я думаю, не танцовщица ли она на самом деле. Это объяснило бы ее миниатюрную, тонкую фигуру и грациозность движений, даже когда она торопится.

Желание завязывается тугим узлом в моем животе, и мой член дергается, пока я смотрю на нее. И так же быстро беспокойство с оттенком гнева поднимается ему навстречу.

— Я же сказал тебе держаться подальше. — Я остаюсь на своем месте, сидя за столом, и не приглашаю ее пройти дальше в комнату. — Я предупреждал тебя, что ты не должна искать информацию обо мне или о том, что случилось с Альфио Альтьере.

Она тяжело сглатывает. Мой взгляд мгновенно переключается на движение ее горла, и мой член набухает. В голове всплывает фантазия о том, как она стоит на коленях, а ее полные розовые губы обхватывают головку моего члена.

Мой член дергается, упираясь в бедро, и я стискиваю зубы. Я человек самоконтроля, и всегда им был. Я не склонен к неуместным желаниям или неспособности контролировать свои. И все же я здесь, с быстро растущей эрекцией на женщину, от которой должен быть в ярости, не представляя всех тех вещей, которые я хочу, чтобы она сделала своим языком.

— Я не… — Она переводит дыхание, и я вижу, как она вытягивает руки перед собой. Она нервничает, и это отражается от нее волнами.

— Я здесь не из-за этого.

— Ты здесь не из-за Альтьере. — Неверие в моем голосе ощутимо. Я ни на секунду не сомневаюсь, что она говорит правду. — Ты здесь не для того, чтобы, например, шантажировать меня?

— Что? — Удивление в ее голосе вырывается наружу в виде писка. — Я… нет! Конечно, нет.

— Ты, наверное, не узнала, кто я, не сложила два и два, а потом не пришла сюда с угрозой обратиться в полицию с тем, что тебе известно, чтобы вымогать у меня что-нибудь? Может быть, что-то вроде того, что ты получала от самого Альтьере? — Мой голос твердеет, а пульсация в члене ослабевает. Сосредоточенность на деле дает о себе знать. Но то, как дрожат ее губы, как расширились ее глаза, когда она делает еще один неуверенный шаг к моему столу, грозит снова вывести меня из равновесия.

— Нет. — Она медленно выдыхает, ее подбородок слегка вздергивается. Вот оно. Та вспышка непокорности, которую я видел в особняке, сталь за ее очевидным страхом. Она не была создана для того, чтобы иметь дело с такими мужчинами, как Альтьере, такими, как я, и не знает, как это сделать. Но то, чего ей не хватает в опыте, она старается компенсировать наглостью.

Это не должно быть таким уж разрушительно привлекательным сочетанием.

Эта сталь, кажется, скользит по ней, пока не сковывает ее позвоночник и не подталкивает ее вперед к моему столу, где она садится без приглашения. Я обратил внимание на то, во что она была одета, когда вошла — пара узких серых брюк, пудрово-голубая блузка без рукавов и балетки. Она пришла сюда по-деловому одетая.

— Не помню, чтобы я предлагал тебе встречу. Более того, я не думаю, что ты есть в моем расписании. — Я сужаю глаза, стараясь не обращать внимания на то, что ее присутствие так близко действует на меня. Я чувствую ее запах, этот приторно-ягодный аромат, исходящий от ее кожи. От него у меня пересохло во рту, а член запульсировал с новой силой.

Неужели прошло столько времени?

Должно быть, я слишком долго не был с кем-то. Это единственное объяснение тому, как эта девушка, чьего имени я еще не знаю, заставляет меня реагировать. Это не может быть она. Эта идея просто смехотворна.

Никогда еще женщина не оказывала на меня такого влияния исключительно из-за своей привлекательности или личного обаяния. Только после того, как я слишком долго с кем-то не общался, обычно из-за того, что отвлекался на другие вещи, — я чувствую, что начинаю нервничать. Нуждающийся. Возбуждающийся по малейшему поводу.

В этот раз прошло всего пару месяцев, но я должен винить в этом себя. Я должен, потому что в противном случае эта хрупкая девушка вцепилась в мою кожу меньше чем за два дня и отказывается уходить.

— Мне все равно удалось сюда подняться. Твоя секретарша читала журнал. — Ее ярко-голубые глаза смотрят на меня, требуя моего внимания, но я все еще вижу, что на ее лице мелькает страх. Что бы ни привело ее сюда, ей что-то очень нужно. Я всегда умел читать людей и вижу, что она держится за свою решимость на волоске.

— И ты здесь не для шантажа, как ты говоришь. Так в чем же дело? Я могу дать тебе пять минут. — На самом деле я могу дать ей гораздо больше, у меня нет ничего особенно срочного в расписании на это утро. Но мне нужно, чтобы она как можно скорее покинула мой кабинет.

Она плотно сжимает губы, словно набираясь смелости, чтобы сказать то, зачем она сюда пришла. И тут слова вырываются у нее, на целую секунду лишив меня покоя.

— Я хочу заключить с тобой ту же сделку, что и с Альфио. Альтьере, — добавляет она, как будто я не знаю, о ком она говорит. — Я здесь, чтобы предложить тебе это.

Проходит секунда, потом другая. На мгновение я теряю дар речи. Я не ожидал этого, я вообще не ожидал, что она придет сюда. И в один ужасный момент мой член запульсировал, мой моральный компас бешено закрутился, и я испытал ужасное искушение сказать ей "да".

— Понятно. — Я опираюсь руками на стол, сохраняя как можно более спокойный вид, в то время как мой член напрягается в передней части брюк при одной только мысли о том, что она может оказаться в моей власти. — Что за сделка у вас с ним была?

Ее губы слегка дрожат.

— Ты не можешь догадаться?

Могу. Абсолютно точно могу.

— Тебе придется сказать это вслух, если ты хочешь, чтобы я хотя бы рассмотрел то, что ты предлагаешь. Сделка должна быть очень четкой. Как бизнесмен, я должен точно знать, что мне предлагают и что я должен дать взамен.

Она кивает, снова тяжело сглатывая. Ее руки сжимаются в кулаки.

— Альфио Альтьере был моим покровителем, — спокойно говорит она, но в ее словах проскальзывает легкая дрожь. — Мы познакомились на вечеринке после балетного спектакля.

— Значит, ты балерина. — Я ничуть не удивлен, что оказался прав.

Она снова кивает.

— Балета Лос-Анджелеса. У меня главная роль в предстоящем шоу. — Насколько я знаю, она говорит мне об этом, чтобы повысить свою ценность для кого-то, кто интересуется искусством, но я слышу нотки гордости в ее голосе — гордости, на которую она имеет полное право.

— Это большое достижение. Но это все равно не отвечает на мой вопрос. Какую сделку ты заключила с Альтьере?

Она вздергивает подбородок, взглядом бросая мне вызов, чтобы я не думал о ней хуже за то, что она собирается сказать.

— Он помогал мне с расходами на проживание — арендой и коммунальными услугами. Он полностью оплачивал сеансы терапии моего брата. И в обмен на это от меня ждали, что я буду у него на поводу. Для его… удовольствия. — Последнее она произносит нерешительно, словно надеясь, что я не стану заставлять ее объяснять дальше.

— Понятно, — пробормотал я. — А были ли какие-то ограничения на это удовольствие?

Она слегка ерзает на своем сиденье.

— Нет, — признается она.

Я должен отдать ей должное за ее честность. Она могла бы легко притвориться, что в их отношениях были ограничения, чтобы установить их для сделки, которую она пытается заключить сейчас. Она могла бы заявить, что он дарил ей большие суммы денег или экстравагантные подарки. То, что, по ее словам, он ей давал, не могло быть столь уж значительным в масштабах всего мира, помощь с арендой и лечением ее брата, по сравнению с тем, что, как я подозреваю, требовал от нее такой человек, как Альфио.

Однако такая честность говорит мне о том, что она в большем отчаянии, и хочет, чтобы я знал. Она рассказала мне правду, потому что не может позволить себе, чтобы я ей отказал.

Что я, конечно же, и сделаю. Конечно, я так и сделаю. Принуждать женщину оказывать мне сексуальные услуги в обмен на предметы первой необходимости, это настолько ниже моего достоинства, что это где-то под грязью, где, по совпадению, находится Альтьере, и где ему самое место. Но боже, если она сидит передо мной и предлагает мне все мои сексуальные желания, какими бы они ни были, это еще не значит, что я что-то сделаю.

— Ты предлагаешь мне секс в обмен на деньги. Ты даже не сказала мне своего имени.

Что-то блеснуло в ее глазах.

— А разве это важно?

Я медленно выдохнул.

— Для меня важно.

— Я… — Ее губы сжимаются, и я задаюсь вопросом, почему она колеблется. — Мила Илени, — говорит она наконец. — Я уже знаю твое.

— Конечно, знаешь. Ты же сама меня нашла.

— И что? — В ее лице и голосе снова появился намек на вызов. — Что скажешь? Я не предлагаю бросить работу. Я буду работать, как и сейчас. Мне просто нужна помощь. Терапия моего брата стоит дорого. Я предложу тебе те же условия, что были у нас с Альфио. Ты мне помощь в расходах на проживание и лечение, а в обмен на это, когда я не в балетной студии или на работе, мое время в твоем распоряжении, если ты этого хочешь. Поступай с ним, как хочешь.

Я ухватился за возможность перевести разговор на другую тему.

— А где ты работаешь? Кроме балета.

Этот проблеск вызова, который снова загорается в ее глазах, заставляя меня думать о ней еще хуже, и подсказывает мне ответ еще до того, как она заговорит.

— В "Бутоне розы". — Вероятно, это не то место, где ты часто бываешь.

Бутон розы. Через мгновение мой член снова напрягся, я представил ее в нижнем белье, крутящуюся вокруг шеста, выставив напоказ большую часть ее стройного, изящного тела. Вслед за всплеском похоти вспыхивает неуместная ревность: при мысли о том, что на нее смотрят полные залы мужчин, мне хочется пойти в клуб и вырвать им всем глаза. Я хочу видеть ее такой, и никто другой.

И у меня нет абсолютно никаких причин или прав так себя чувствовать.

А я мог бы. Если бы принял ее предложение. Я мог бы быть более любезным, чем Альтьере. Я мог бы дать ей достаточно, чтобы она оставила свою работу в клубе. Я мог бы сделать так, чтобы единственными глазами, которые видели ее раздетой и развратной, были мои.

Смогу ли я жить в ладу с собой — это уже другой вопрос.

— Мне не доводилось бывать там, нет. Но я слышал. — Я смотрю на нее, пытаясь понять, что сказать. Если я скажу ей нет, она уйдет скорее всего после того, как попытается убедить меня еще немного, и на этом все закончится. От этой мысли меня охватывает нечто похожее на панику, и я стискиваю зубы, разочарование проникает в меня вместе с вожделением.

— Это не сложная сделка, — мягко говорит она. — Я даже не прошу многого.

Это не так. И это часть проблемы. Она в отчаянии. Если я воспользуюсь этим, я буду не лучше Альтьере. Не так ли?

Мила грациозно встает, прежде чем я успеваю произнести хоть слово. Она скользит по моему столу и останавливается на краю, ее взгляд окидывает меня почти оценивающим взглядом.

— Если хочешь, мы можем начать прямо сейчас, — тихо прошептала она. — Если ты хочешь получить предварительный просмотр того, что получишь взамен.

Она знает, что я на грани того, чтобы сказать ей нет. Я слышу это по ее голосу. Я не знаю, что заставляет меня встать, мой пульс пульсирует в такт с кровью в моем члене, когда я поворачиваюсь к ней лицом.

— Ты хочешь заключить со мной сделку? — Мой голос низкий и хриплый, и я не могу скрыть в нем край похоти. Это невозможно. — Тогда давай посмотрим, сможешь ли ты выполнить то, что предлагаешь. На колени, Мила.

Скажи мне "нет".

Приказ прозвучал жестко, чтобы заставить ее отступить. Заставить ее бежать. Я хочу напугать ее, заставить переосмыслить этот выбор, чтобы она сама ушла. Но вместо этого она смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами и опускается на колени.

Толчок похоти, прорвавшийся сквозь меня, едва не свалил меня с ног. Я никогда не испытывал ничего подобного. Мой член болезненно твердеет в то мгновение, когда она опускается на пол, ее руки лежат на бедрах, а она терпеливо смотрит на меня. Она — само воплощение покорности, тихая и милая, ее лицо повернуто вверх, когда она ждет следующих указаний. Мой член упирается в ширинку, отчаянно желая освободиться, протиснуться между ее мягких губ и ощутить тепло этого рта, о котором я фантазировал всего две ночи назад.

Да и прошлой ночью тоже, если быть честным с самим собой.

— Открой рот. — Мой голос изменился, перешел в тот регистр, который я использую только с женщинами в определенных сценариях. С женщинами, которым я заплатил, чтобы они разыграли со мной сцену, с теми, кто разделяет некоторые из моих темных желаний или ходит в эксклюзивный клуб, который я посещаю время от времени, когда эти вожделения слишком сильны, чтобы их игнорировать. Когда мне нужно, хотя бы на одну ночь, отпустить часть моего тщательно отточенного самоконтроля.

Что я делаю? Я нахожусь на острие ножа, который может ввергнуть меня в нечто, о чем я буду сожалеть. Мила послушно раздвигает губы, показывая ровные белые зубы и нежно-розовый язычок, ее рот открывается ровно настолько, чтобы я мог увидеть теплое пространство, где так отчаянно хочет оказаться мой член.

Я протягиваю руку и прижимаю большой палец к ее мягкой нижней губе. Она не сводит с меня взгляда, ее рот по-прежнему открыт, и когда я просовываю большой палец внутрь, ее губы обхватывают его. Она сосет, очень легко, и удовольствие, такое сильное, что почти болезненное, пронзает мой член. Я чувствую, как он опасно пульсирует, сперма вытекает из кончика и смачивает мои трусы-боксеры. Все мои силы уходят на то, чтобы не расстегнуть молнию и не освободиться, приказав ей высосать меня досуха.

Боже, мне нужно кончить.

Ее губы остаются сомкнутыми вокруг моего большого пальца, но я вижу, как ее взгляд быстро скользит к толстому гребню в моих брюках. Я вижу дрожь, которая проходит через нее. Я вижу, как она ловит себя, как ее минутное колебание скрывается за послушным фасадом, которое снова поднимается, и в этот момент я понимаю, что не имеет значения, насколько сильно я хочу ее.

Я не могу этого сделать.

Я отдергиваю большой палец от ее мягких губ и отступаю назад.

— Вставай, — говорю я ей чуть более грубо, чем собирался, и протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться.

— Лоренцо…

Звук моего имени на ее губах едва не лишает меня сил. Мой член подрагивает, по стволу стекает еще больше спермы, и я наполовину опасаюсь, что на передней части брюк могут остаться следы. Я нахожусь в одном прикосновении ее руки или рта от того, чтобы неожиданно кончить.

Я еще никогда в жизни не терял контроль над собой. И не собираюсь начинать сейчас.

— Вставай, Мила. — Я отхожу еще дальше, опускаюсь в кресло и стараюсь не поморщиться, когда мой член неловко упирается в бедро. — Боюсь, я не могу принять твое предложение.

Она замирает на полпути к вертикальному положению, а затем встает, становясь очень неподвижной.

— Почему? — Тихо спрашивает она, и я слышу разочарование в ее голосе. Она пытается скрыть его, но оно есть — вместе с чем-то еще. Страх. Страх, который не имеет ко мне никакого отношения.

— Я не меняю услуги на секс. Честно говоря, мисс Илени, мне это и не нужно. Я никогда не делал этого и не собираюсь начинать сейчас.

Она приподнимает бровь.

— Ты не платишь эскортницам? Твоя семья владеет клубом, где некоторые женщины предлагают такие услуги. Ты не пользуешься ими?

Очевидно, Мила провела исследование, прежде чем прийти ко мне в гости.

— Иногда пользуюсь. Не в моем клубе, я считаю, что не стоит смешивать бизнес и удовольствие, а в другом. Но это совсем другое.

— Какое другое? — В ее губах появилась упрямая черта, которая говорит мне о том, что она не собирается легко расставаться с этим. Она уже пробовала соблазнять, и, если это не удалось, она намерена аргументировать свою точку зрения. — Плата за секс — это одно и то же, как бы ты это ни подавал, Лоренцо.

— Можете называть меня мистер Кампано, мисс Илени. — Я делаю жест в сторону другого конца моего стола. — Не думаю, что мы знаем друг друга достаточно хорошо, чтобы отбросить формальности.

— Ты приказал мне встать на колени. Ты засунул свои пальцы мне в рот. Я…

— Только один палец. — Реплика вырывается раньше, чем я хотел, и я внутренне ругаюсь. Мне не нужно сидеть здесь и пререкаться с этой девушкой. Мне не нужно продолжать принимать ее предложения. Я принял решение. — Мисс Илени…

— Пожалуйста. — Так же быстро, как упрямство появилось на ее лице, оно сменилось отчаянием. — Потеряв Альфио, я не могу притворяться, что мне был дорог сам человек. Он был ужасен. Уверена, вы это знаете, учитывая, какую роль вы сыграли в его… — Мила делает дрожащий вдох и смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами. — Мне не жаль, что его больше нет. Но без него… — Она прикусывает губу, и я вижу, что она не хочет умолять меня. Но она делает это, прежде чем я успеваю остановить ее. — Я не знаю, что будет с моим братом и со мной.

Вот оно. Недостающий кусочек — то, что объясняет мне, почему она с самого начала продала себя Альтьере, почему рискнула украсть у него, почему минуту назад стояла на коленях передо мной в моем кабинете. У нее есть кто-то, о ком она заботится. Кто-то, кто зависит от нее. И смерть Альтьере поставила под угрозу ее возможности защитить его.

Это делает мое решение сказать ей "нет" еще более твердым.

— Ты можешь делать со мной все, что захочешь, — торопливо говорит Мила. — Я ни в чем тебе не откажу. Я знаю, что у таких мужчин, как ты, есть желания. Те, что вы хотите, чтобы девушка вам позволила. Что бы это ни было, я сделаю это. Только…

— Прекрати. — Я качаю головой, мой голос низкий и запрещающий. Я не могу сидеть здесь и слушать это ни минуты дольше, девушку, которая обещает унизить себя любыми способами, которые я выберу, от чистого отчаяния. — Я не собираюсь трахать тебя, Мила. Что бы ты ни говорила.

Она начинает говорить что-то еще, но потом останавливается, поражение заливает ее лицо.

— Я понимаю, — мягко говорит она, ее голос наполнен чем-то более глубоким, чем разочарование. — Мне жаль, что я потратила ваше время, мистер Кампано. Я больше никому ничего не скажу, обещаю вам это.

Мила поворачивается, чтобы уйти, и мое сердце бешено колотится в груди.

— Подождите.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и на ее лице появляется едва заметный проблеск надежды. Мне больно это видеть — как сильно она в этом нуждается.

— Что?

— У меня все еще может быть для вас работа. Если вам интересно.

7

МИЛА

После того, как прошла эта встреча, я боюсь надеяться. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, стараясь не допускать мысли, что все это может закончиться чем-то иным, кроме как уходом отсюда с пустыми руками, с такими же незначительными перспективами, какие были у меня полчаса назад.

— Работа?

Лоренцо кивает.

— Присядьте. Пожалуйста, — добавляет он, резко выдыхая. Его лицо напряжено, и по мне пробегает странная волна жара, когда я думаю, не тяжело ли ему за столом.

Он хочет меня. Я не понимаю, почему он отклонил мое предложение. Я не уверена, что когда-либо видела мужчину настолько возбужденным, как мгновение назад, когда Лоренцо стоял передо мной, держа свой твердый член в дюймах от моего лица. Он был огромным, толстым и напряженным, и какая-то часть меня хотела увидеть, что он может предложить.

Часть меня хотела сделать именно то, что я предлагала. Взять его в рот и узнать, каков он на вкус. Увидеть, как его красивое лицо напряглось от удовольствия, и узнать, какие звуки он издает в этот момент, как его пальцы скользят по моим волосам…

Лоренцо прочищает горло, жестом указывая на стул перед собой, и я поспешно подхожу и опускаюсь в него. Я чувствую, что мое лицо покраснело, и сцепляю пальцы на коленях, глядя прямо на него.

— Я могу сказать, что вы провели изучение моей семьи, мисс Илени, — тихо говорит он. — Вы должны были это сделать, чтобы знать о Неоновой Розе. Хотя бы немного. Значит, вы знаете, что мы за семья.

Я киваю, чувствуя, как сжимается горло.

— Мафия, — тихо шепчу я. — Как и Альфио.

Лоренцо мрачно усмехается.

— Нет. Совсем не как он. Альфио Альтьере был выскочкой, сыном мафиози, не имевшим никакого права называть себя доном, который захватил свою территорию насилием и безуспешно пытался удержать ее с помощью удивительно глупых средств. Вам, моя дорогая, повезло, что вы не попали под перекрестный огонь. Если бы вы решили заглянуть в его особняк двумя днями раньше… — Он пожимает плечами. — Возможно, для вас все сложилось бы иначе.

По моему позвоночнику пробегает холодный озноб. Я знала, что Альфио был опасным человеком, который вел опасную жизнь, но никогда не слышала, чтобы об этом говорили так прямо. Это суровое напоминание, и я только что предложила себя очень похожему человеку. Человеку, который говорит, что хочет дать мне работу другого рода.

— Моя семья была мафией на протяжении многих поколений, — спокойно говорит Лоренцо. В его голосе звучит нотка гордости. Значит, его семья имеет для него какое-то значение. Интересно, смогу ли я использовать это в своих интересах? — А недавно у нас расширился бизнес. Это может принести пользу нам обоим, если вы готовы помочь в этом.

— В чем именно? — Мое сердцебиение учащается, быстро бьется в груди. Что бы он ни собирался от меня потребовать, я сомневаюсь, что это будет законно.

— Один из наших бизнесов связан с продажей наркотиков для вечеринок. — Лоренцо слегка откинулся в кресле, спокойно глядя на меня. — МДМА, экстази и тому подобное.

— Это незаконно. — Это нелепость, учитывая наши отношения друг с другом до сих пор, но слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Рот Лоренцо искривляется.

— Как и убийство, на которое вы уже нарвались. Думаю, торговля сексом за деньги — тоже.

Он прав. Я прикусываю губу.

— Так вы… что? Хотите, чтобы я продавала для вас наркотики?

— Проще говоря, да. Ты работаешь в "Бутоне розы". Наши наркотики уже переправляются через множество других клубов, но у меня пока нет человека, работающего внутри такого заведения.

Что-то в его словах задело, совсем чуть-чуть.

— Дерьмовый стрип-клуб, вы имеете в виду.

— Я не собирался заходить так далеко. — Его голос ровный, спокойный, похоже, после моего предложения он вновь обрел самообладание. Дьявольское любопытство овладевает мной, и мне хочется увидеть его, узнать, возбужден ли он еще. Не прячет ли он свое желание за этим тщательно скрываемым лицом и шелковистым тоном голоса. — Но да, мисс Илени. Если вы согласны, я принесу вам товар, когда вы придете на следующую смену. Вы будете отвечать за его перемещение. Когда продадите его, принесете мне деньги, и я отдам вам вашу долю. Вы получите пятнадцать процентов от прибыли.

Мой пульс учащается, голова начинает кружиться. В каком-то смысле это хуже, чем то, что я предлагала раньше. Лоренцо не ошибается, что проституция технически незаконна, но, если только он сам не захочет сдаться за эту сделку, вероятность того, что меня когда-нибудь поймают, была практически нулевой. Шансы попасться на продаже запрещенных наркотиков гораздо выше.

Но у меня нет выбора. Прибыль будет хорошей. И мне не придется трахаться с кем-то, чтобы оплатить счета.

— Двадцать процентов, — ровно говорю я ему, встречая его взгляд. — И у меня есть вещи, о которых я должна позаботиться сейчас. Я не могу позволить себе ждать, пока вся первая партия будет продана. Мне нужен аванс за первую партию.

Лоренцо поднимает бровь. Пожалуйста, отчаянно думаю я, надеясь, что он не заставит меня умолять. Я так чертовски устала умолять.

Но это не будет стоить того, если все рухнет до того, как я увижу свой первый платеж.

Что бы он ни увидел на моем лице, он сдается.

— Двадцать процентов, — соглашается он. — Брат, конечно, за это с меня шкуру сдерет, но…

Я не спрашиваю его, чем заканчивается это предложение. Может быть, это чувство вины, что он желает меня, хотя у него явно есть моральные устои против того, чтобы принять мое первое предложение. Может быть, он неравнодушен к дамам, попавшим в беду, — как бы мне ни хотелось думать о себе в таких терминах.

— Что касается аванса… — Лоренцо делает паузу, явно производя какие-то расчеты в голове. — Этого должно хватить. — Он тянется вниз, открывает ящик стола, и я слышу шорох. Мгновение спустя он протягивает мне тонкую пачку банкнот — все пятидесятки. Восемь штук.

Для начала четыреста долларов. Достаточно, чтобы оплатить коммунальные услуги. Облегчение охватывает меня, заставляя забыть об опасности, на которую я только что согласилась.

— Они чистые? — Спрашиваю я, потянувшись за деньгами.

Лоренцо усмехается, как будто этот вопрос его забавляет.

— Вы можете положить их на депозит без каких-либо проблем.

Я киваю, сглатывая, и кладу деньги в сумочку. Мое сердцебиение ничуть не замедлилось.

— Я работаю сегодня вечером, — тихо говорю я, и Лоренцо кивает.

— Тогда я привезу вам товар сегодня вечером.

В его взгляде что-то мерцает, и я слишком хорошо знаю мужчин, чтобы не понять этого. Он представляет себе, что видит меня в клубе, в нижнем белье, накрашенную и ухоженную, чтобы вызвать вожделение у окружающих. Он представляет, как я танцую.

И ему нравится эта мысль.

Тепло снова разливается по моему животу, вьется по венам, спускается по бедрам, по ребрам, поднимается к горлу. Я чувствую незнакомую пульсацию желания, очень похожую на ту, что я ощутила, когда Лоренцо прижал меня к стене в особняке Альфио, прежде чем я узнала, кто он такой.

Это опасно. Этот человек опасен.

Но у меня нет выбора.

— Увидимся вечером. — Я быстро встаю, борясь с искушением бросить взгляд на стол и попытаться увидеть, что он все еще тверд. Он, несомненно, поймает меня, и это смутит нас обоих.

Но ответ на мой вопрос прозвучал сразу же, как только я вышла из кабинета, закрыв за собой дверь.

Я замираю на мгновение, пытаясь собраться с мыслями, и слышу резкий вдох изнутри. Раздается металлический звук — лязг пряжки ремня и звук застежки-молнии, а затем я слышу низкий, приглушенный стон, когда до моих ушей смутно доносится звук встречи плоти с плотью.

От желания, пронзающего меня, слабеют колени.

Я никогда бы не подумала, что слышать, как мужчина доставляет себе удовольствие, может меня возбудить. Бывало, Альфио заставлял меня смотреть на него, хотя я никогда не хотела этого. Это никогда не возбуждало меня. Но это…

Это из-за меня. Нет причин думать иначе. Я вспоминаю толстую линию члена Лоренцо, жестко выделяющуюся на фоне брюк, когда он провел большим пальцем между моих губ, и понимаю, что на протяжении всего этого разговора он едва сдерживал свое желание.

Я прислоняюсь спиной к стене, внезапно ощущая, что мне трудно дышать. Я все еще слышу приглушенные звуки изнутри, и у меня внезапно возникает дикое желание открыть дверь и войти в его кабинет, застать его за этим занятием. Пройти по другую сторону его стола и обхватить рукой его толстый член, обхватить его губами и услышать, как он так стонет для меня.

Я так давно никого не хотела. С тех пор как секс стал хоть немного связан с удовольствием, а не с необходимостью выживать. Много лет назад был один из мужчин артистов балета, несколько раз я цепляла его на вечеринках. Но все это померкло, и долгое время никого не было.

Потом в моей жизни появился Альфио, и секс приобрел другой вкус. Который я очень хочу забыть.

До моих ушей доносится еще один низкий, приглушенный стон, как будто Лоренцо отчаянно пытается не шуметь, но ему это едва удается. Желание увидеть, как он кончает, попробовать его на вкус, захлестывает меня, и я начинаю тянуться к ручке на краткий, безрассудный миг.

И тут же останавливаю себя.

Он уже отказал мне. И не раз. Если он откажет мне снова, я могу потерять и другое предложение, которое он мне сделал. И тогда… Я не могу сделать выбор ради собственного удовольствия. Все мои решения сейчас сводятся к выживанию.

Изнутри доносится вздох, человек стискивает зубы, задыхаясь. Я закрываю глаза, сердце колотится. Он кончает прямо сейчас, его рука обхватывает член, думая обо мне. Я чувствую ответную пульсацию между ног, боль, распространяющуюся по мне, представляя, как Лоренцо лихорадочно гладит себя, сперма растекается по его пальцам, когда он притворяется, что это моя рука, мой рот вместо него.

Изнутри офиса доносится скрип, и я напрягаюсь. Черт. Мне нужно убираться отсюда. Если он выйдет и застанет меня бездельничающей в коридоре, поймет, что я его слышала, я все равно могу потерять работу, и без всякого удовольствия, которое можно было бы получить, прервав его.

Я быстро бегу к черной лестнице на другом конце этажа и выхожу на яркий солнечный свет. Сердце колотится, словно я пробежала марафон, лицо раскраснелось, ладони влажные, а между бедер ощущается неловкая влажность.

Боль не утихает, пульсирует не переставая.

Моргая, я пробираюсь к ближайшей автобусной остановке. Я словно в оцепенении иду домой, торопливо поднимаюсь по лестнице в свою квартиру.

Здесь тихо и пусто, кроме меня самой. Я так редко бываю здесь одна. Я прохожу через всю квартиру в свою комнату, закрываю за собой дверь и падаю на кровать. Закрыв глаза, я снова представляю себе Лоренцо.

Я не знаю, испытывать ли мне облегчение, разочарование или страх от того, что все сложилось именно так. Я не хотела спать с другим боссом мафии, не хотела принадлежать другому мужчине, быть у него на побегушках. Но я не ожидала, что почувствую то, что почувствовала, когда он приказал мне встать на колени.

Медленно я поднимаю руку и прижимаю пальцы к нижней губе, подражая его прикосновениям. По мне пробегает дрожь, боль распространяется. Я провожу кончиками пальцев по губам, представляя, что вместо него это он, что он принял мое предложение. Вместо того чтобы довести себя до быстрого и беспорядочного оргазма в своем офисе, он отвез меня в другое место, может быть, в отель или в свою квартиру и показал мне, как сильно он меня желает.

Моя рука скользит ниже, к горлу, кончиком пальца проводит по впадинке, а затем по ключице. Я знаю, что поступаю нелепо, он не стал бы прикасаться ко мне вот так, нежно и медленно. Скорее всего, он снова поставил бы меня на колени, потребовал бы открыть рот для его члена и трахал бы мое лицо, пока не кончил бы мне в горло.

Эта мысль не должна вызывать во мне острый прилив вожделения, но это так.

Я прикусываю губу, подавляя стон по давней привычке. Сейчас я одна, но это не совсем обычно, и в тех редких случаях, когда мне нужна разрядка, я обычно вынуждена молчать. Обычно я быстро мастурбирую в душе, где у меня больше всего личного пространства.

Уже несколько месяцев я не прикасалась к себе. Еще до Альфио. Я тянусь к блузке, стягиваю ее через голову и отбрасываю, представляя, что вместо нее это делают сильные руки Лоренцо. Я представляю, как он быстро расстегивает мой лифчик и отбрасывает его в сторону, а его большие пальцы проводят по моим нежно-розовым соскам, пока они не напрягаются, умоляя его язык.

Его рот. Боже, у него красивые губы, красивее, чем должны быть у мужчины. Я выгибаю спину, представляя, как прижимаю свою грудь к его рту, чувствую, как его язык обводит мой сосок, посасывает его между губами, пока один, а затем и другой не становятся твердыми и жесткими, а его зубы не перебирают их.

— Блядь…, — шепчу я вслух, ерзая на кровати, сжимая бедра. Я чувствую, какая я мокрая, абсолютно мокрая, и думаю, понравится ли ему это. Если бы он расстегнул мои брюки, стянул их с бедер и просунул пальцы между моих ног, то застонал бы, когда обнаружил, насколько я готова к нему.

Я чувствую себя бесстыжей, лежа обнаженной на кровати ранним вечером, мои руки блуждают по телу, притворяясь, что они принадлежат мужчине, которого я едва знаю. Но теперь, когда я начала, я не могу остановиться.

Моя кожа покалывает под моими прикосновениями, я дрожу, прикусив губу и закрыв глаза. По правде говоря, я понятия не имею, как Лоренцо будет ко мне прикасаться. Я думала, что он ничем не отличается от любого другого мужчины, который когда-либо хотел меня, но он сказал мне нет, когда мог бы использовать любую часть меня для своего удовольствия в своем кабинете вместо собственной руки.

Может быть, он прикоснулся бы ко мне нежно, а не причинил бы мне боль.

Эта мысль только разжигает мое желание. Одной рукой я глажу свою маленькую грудь, продолжая поглаживать сосок, а другая рука скользит по моему впалому животу, спускаясь к гладкой, обнаженной коже между ног. Я настолько мокрая, что даже внешние губы моей киски намокли, и я не могу сдержать вздох, который вырывается из меня, когда я погружаю палец между складок и провожу кончиком пальца по клитору.

Он настолько чувствителен, что мои бедра мгновенно вздымаются вверх от моих прикосновений, набухая сильнее, чем я когда-либо чувствовала. Я раздвигаю складки большим и средним пальцами и настойчиво провожу указательным пальцем по твердым пучкам нервов, разрываясь между желанием кончить немедленно и желанием оттянуть этот момент. Все мое тело содрогается от потребности, и я чувствую, как сжимаюсь, отчаянно желая наполниться.

У меня нет никаких секс-игрушек. Сейчас мне хотелось бы иметь фаллоимитатор, что-то, что можно было бы вставить внутрь себя и представить, что это член Лоренцо трахает меня, заполняя до отказа, пока я не кончу на всю его толстую длину. Вместо этого я опускаю другую руку между бедер, просовывая два тонких пальца в свой мокрый вход, и слышу, как я испускаю стон разочарования.

Этого недостаточно. Я никогда так сильно не нуждалась в том, чтобы меня трахали. Я бьюсь о свою руку, пытаясь найти угол, который позволит мне получить больше, и прикусываю губу, перекатываясь на живот.

О, Боже. Вот оно. Недостаточно, но лучше: мои бедра выгнуты дугой, задница высоко поднята в воздух, палец все еще перекатывается по пульсирующему клитору, когда я ввожу в себя два пальца сзади. Образ Лоренцо, прикасающегося ко мне, сменяется чем-то другим — он входит в мою спальню и застает меня вот так, беспомощно выгнувшуюся дугой, когда я трахаю себя своими же пальцами, обнаженную на кровати, широко расставив ноги, когда я стону для него.

— Блядь, пожалуйста, пожалуйста…

Я не знаю, о чем именно я умоляю. Об оргазме, о наслаждении, о том, чтобы он действительно появился и дал мне то, в чем я так отчаянно нуждаюсь. Я теряюсь в море похоти, все мои сомнения и чувства по поводу ситуации забыты, так как возбуждение захлестывает меня. Я добавляю третий палец, безжалостно насаживаясь на руку, а в голове мелькают фантазии о Лоренцо, который стоит позади меня и безумно трахает меня своим толстым членом, и о нем, который стоит у моей двери и гладит себя, наблюдая за моей мастурбацией.

— О боже, о…, — стону я, зарываясь лицом в подушку, когда чувствую, как наступает кульминация, мой живот сжимается, и я падаю вперед на живот, моя задница по-прежнему приподнята вверх, чтобы я могла вводить пальцы в свою киску. Влажные, небрежные звуки наполняют воздух, и я представляю, как Лоренцо стоит у изножья моей кровати, наблюдая за мной, поглаживая себя, и стонет, стоя на коленях позади меня. Продолжай, ты почти у цели, — бормочет он, и звук его руки на члене присоединяется к влажному звуку моих пальцев в киске. Дай мне посмотреть, как выглядит эта красивая киска, когда ты кончаешь, милая девочка. Кончи на свои пальцы для меня.

Оргазм ударяет меня с силой, прорываясь сквозь меня, и я извиваюсь на руках, вскрикивая от удовольствия в подушку, представляя, как он тоже кончает, стоя на коленях позади меня. Я представляю, как его сперма разбрызгивается по моей заднице, стекает по руке и бедрам, пока я пальцами провожу по себе во время кульминации, и все больше моего возбуждения вытекает на мои пальцы. Мой клитор непрерывно пульсирует, твердый и набухший под моим лихорадочно вращающимся пальцем. Я стону в подушку, и как будто дико бьюсь о руки Лоренцо, кончая сильнее, чем когда-либо в своей жизни.

Долгое время после этого я не могу дышать. Все, что я могу делать, это лежать, зажав руками рот, а из уголков моих глаз текут слезы от силы оргазма. И когда наслаждение отступает, я не могу представить, что на меня нашло.

Лоренцо — красивый мужчина. Он явно меня заводит. Но он также строг, требователен и так крепко держит меня в узде, что я задаюсь вопросом, что нужно сделать, чтобы этот контроль ослаб.

Еще один импульс афтершока прокатывается по мне, моя киска сжимается вокруг моих пальцев, и я снова зарываюсь лицом в подушку. Вот оно. В нем есть что-то помимо физического — что-то, что заставляет меня задуматься, каково это — заставить его нарушить этот контроль.

Каким бы он был, если бы освободился, и каково это, быть женщиной, которой это удалось?

Что, черт возьми, со мной не так? Я тряхнула головой, села и потянулась за халатом, брошенным на стул. Мне нужно принять душ и проветрить голову. Руки у меня липкие, заскорузлые от возбуждения, и я чувствую, как смущение охватывает меня, нагревая каждый сантиметр моей кожи.

Я никогда не фантазировала о ком-то подобном, пока трогала себя. Мои фантазии всегда были чем-то туманным, словами или действиями, которые никогда не привязывались к конкретным людям. Мне кажется неправильным, что я представляла его таким.

Но потом я задаюсь вопросом, представлял ли он меня раньше в своем кабинете, и по моей коже прокатывается еще одна волна жара.

Я тяжело сглатываю, накидываю халат и проскальзываю из спальни в ванную, чтобы принять душ. Я стараюсь не думать о сегодняшнем вечере, пока нахожусь под струями горячей воды, о том, что увижу его, или о возможных последствиях принятого мной решения.

***

По нервам, гудящим на моей коже, и напряжению в теле, когда я прихожу на работу, становится ясно, что мне не удалось выкинуть Лоренцо из головы. Это замечают даже другие девушки, а Джуэл, одна из танцовщиц, которая ближе всего мне подходит в качестве подруги, прислонилась к стенке моего туалетного столика со знающим выражением лица.

— У тебя такой вид, будто ты вот-вот выпрыгнешь из своей кожи. Мисс Аннализа догадалась, что ты здесь танцуешь или что-то в этом роде?

Остальные девушки уже давно выяснили, что я танцую для лос-анджелесского балета и что, прежде всего, я не хочу, чтобы Аннализа знала, что я здесь работаю. Технически это не противоречит правилам, и я далеко не первая балерина, которая раздевается на стороне, чтобы увеличить свой доход, но я не хочу иметь дело с последствиями того, что она узнает. Я бы никогда не услышала, чем все это закончится. С тех пор каждый день я казалась бы ей уставшей, любой мой промах, любая пропущенная минута тренировки, все было связано с этим. Она говорила бы, что это пустая трата моего таланта и энергии, лишающая меня шансов на успех в балете, как будто голодание или отсутствие горячей воды дома не повредит этим шансам.

— Нет. Просто я сегодня на взводе, вот и все. Я плохо спала. — Это хорошая отговорка, но правда в том, что я не так уж хорошо сплю. С тех пор как произошел несчастный случай. Иногда мне снятся кошмары, и я всегда на взводе, всегда жду, что Ники закричит ночью или что-то от меня потребует. В одночасье я превратилась из сестры в человека, заменяющего ему мать, и стресс от этого изматывает меня.

Мне некому облегчить это. Но и зацикливаться на этом нет смысла.

— Не хочу усугублять твою ночь, но Дик на тропе войны. — Джуэл отталкивается от края моего туалетного столика, отбрасывая свои светло-русые волосы. — Так что соберись, иначе он может сократить твои смены.

Я киваю, внутренне застонав. Ричард — это имя человека, который владеет клубом, и мы все частным образом называем его Диком, потому что именно так он и выглядит. Он фальшивый сутенер, мужчина лет тридцати, у которого в шкафу постоянно крутятся бархатные пиджаки с драгоценными камнями, которые он надевает к своим плохо сшитым брюкам, потому что считает, что так он выглядит круче, чем есть на самом деле. В сочетании с зачесанными назад черными волосами и бриллиантовой шпилькой в одном ухе, которая, я уверена, не настоящая, он на самом деле является посмешищем для всех танцоров в этом месте. По крайней мере, в частном порядке. Мы стараемся оказывать ему уважение, которого он, по его мнению, заслуживает, когда он действительно рядом, потому что он не прочь нагрубить кому-нибудь из девушек. И хотя все мы технически являемся независимыми подрядчиками, он может легко сделать так, что мы не сможем найти себе смену.

— Чем он расстроен на этот раз? — Я достаю помаду, провожу бледно-розовым по губам и пытаюсь подавить нервозность, поселившуюся в глубине живота. Если Дик узнает, что я собираюсь протаскивать наркотики через его клуб, в лучшем случае он захочет получить долю. В худшем…

Я не хочу думать о том, что может быть в худшем случае.

Джуэл пожимает плечами.

— Возможно, одна из девушек отказалась сосать его член. Кто знает, правда? У него вечно что-то в заднице торчит. — Она качает головой, когда через дверь гримерки доносится голос диджея, и ухмыляется. — Я сегодня первая. Увидимся.

Она пошевеливается, ее задница колышется в золотистой юбке из лайкры, которую она надела поверх трусиков-стринг, и выскальзывает из комнаты. Я смотрю в зеркало, накручивая на палец локон бледной блондинки, и стараюсь не думать о Лоренцо.

В основном я стараюсь не чувствовать предвкушения, что увижу его позже. Потому что сейчас, под слоем нервозности, я чувствую только это.

Я хочу увидеть его снова.

Я хочу увидеть, как он смотрит на меня после того, что произошло в его кабинете. И я хочу знать, смогу ли я соблазнить его на что-то большее, как бы опасно это ни было.

Я третья в реестре на главную сцену сегодня вечером. Я стараюсь не искать его в толпе, когда выхожу на сцену, мои каблуки из люцита щелкают по поверхности, но я не могу не сканировать лица, которые находятся ближе всего ко мне. Свет не позволяет мне разглядеть больше двух человек в толпе, окружающей сцену, и Лоренцо там нет. Я стараюсь не обращать внимания на разочарование в животе, когда тянусь к шесту и начинаю свой номер, двигаясь в такт знакомой песне.

Конечно, его нет рядом со сценой. Если он вообще здесь, то держится в стороне. Вряд ли он будет стоять впереди и бросать в меня долларовые купюры, пока я ерзаю на шесте. Я слышу, как мои собственные мысли насмехаются надо мной, когда я кручусь вокруг шеста, подтягивая одну ногу и отклоняясь назад, а мои волосы падают водопадом светлых волн. Толпа колышется, перевернутая вверх ногами, но даже с этой точки обзора я вижу, что денег бросают не так много, как хотелось бы.

Некоторые вечера в здесь для меня лучше, чем другие. Девушкам, которые выглядят как Джуэл — обильно украшенным фигурой, — никогда не нужно беспокоиться об этом. Сиськи и задница, вот что нужно здешней публике, и у большинства танцовщиц это в избытке. Я же, напротив, обладаю нежной, стройной привлекательностью, которая требует особой аудитории. Возможно, я бы заработала гораздо больше денег в таком месте, как "Неоновая роза", где клиенты больше заинтересованы в утонченности и соблазнении, чем в удовлетворении своих низменных животных вожделений. Но мне никогда не удавалось получить даже обратного звонка, чтобы пройти прослушивание для работы в одном из самых шикарных клубов.

Сегодняшний вечер, похоже, будет одним из самых спокойных. И когда я спускаюсь с шеста и, покачиваясь, направляюсь к краю сцены, чтобы засунуть в трусы несколько долларовых купюр, что еще больше убеждает меня в том, что у меня нет другого выбора, кроме как взять эту работу у Лоренцо.

Когда танец заканчивается, я все еще не вижу его. Я ухожу со сцены в гримерку, засовываю купюры в косметичку и бросаю одежду, которую кидала на сцене, на стул. До конца вечера, когда я буду кружить по сцене в поисках мужчин, желающих привата, я буду выходить на сцену только в розовых трусиках-стрингах и розовом бюстгальтере со стразами. Я бросаю взгляд в зеркало, провожу пальцами по волосам, они едва держат завиток и уже снова падают прямо, а не волнами, и спешу обратно. Если я и собираюсь компенсировать тот недостаток, который вывалили на меня на сцене, то только в этой части вечера.

Я едва успеваю выйти на пол, как слышу позади себя чье-то горловое дыхание. Резко обернувшись, я вижу Лоренцо, сидящего на одном из диванов у задней стены и бессовестно ссутулившегося посередине таким образом, что никто больше не смеет пытаться разделить с ним сидячее место.

Он выглядит здесь совершенно неуместно. Его костюм идеально сшит, даже без галстука и расстегнутых двух верхних пуговиц рубашки он слишком идеален для этого места. Чисто выбритая челюсть, надменные черты лица, запах дорогого одеколона, все говорит о том, что у него больше денег и власти, чем даже у владельца этого клуба, не говоря уже о мужчинах, которые рыщут здесь в поисках возможности прикоснуться к женщине на секунду-другую.

Если такой мужчина, как Лоренцо, и платит, то только потому, что ему нравится власть, позволяющая купить покорность женщины на всю ночь, а не потому, что он должен это делать.

Я тяжело сглатываю, понимая, что уже слишком долго колеблюсь. Если бы Дик смотрел, или кто-нибудь из девушек, они бы увидели, что я его знаю. Что между нами что-то есть, и это ставит меня в уязвимое положение.

Вскинув подбородок, я стараюсь идти к нему так же, как и к любому другому мужчине, к которому я подходила, покачивая бедрами и придавая своей походке соблазнительность.

— Я подумала, что ты решил не приходить, — пробормотала я, опираясь на его ногу и наклоняясь вперед, имитируя попытку завлечь его в танец. И правда, часть меня хочет увидеть его реакцию, что он сделает. Как он посмотрит на меня, смогу ли я увидеть желание на его лице. Сегодня днем я была в его кабинете полностью одетая, а он был тверд как камень. Сейчас на мне меньше, чем могло бы прикрыть бикини, я нависаю над ним, и мое сердце трепещет в груди от предвкушения, которое, как я знаю, так же опасно, как и он сам.

Это не тот мужчина, которого можно заманивать или дразнить. И все же меня манит идея поступить именно так.

К моему разочарованию, лицо Лоренцо остается безучастным, когда он смотрит на меня. Он выглядит почти скучающим, и я чувствую легкую дрожь в груди.

— Как скоро ты сможешь сделать перерыв? — Бесстрастно спрашивает он, и я прикусываю губу.

— Двадцать или тридцать минут, может быть. Я должна успеть станцевать хотя бы один танец, иначе у меня будут неприятности, если Дик меня застукает.

— Дик? — На лице Лоренцо появилось озадаченное выражение.

— Владелец. — Я просовываю колено вперед, между его ног, покачиваясь над ним, и кладу руки на спинку дивана. Моя грудь находится в нескольких дюймах от его лица, и у меня большее декольте, чем возможно в этом бюстгальтере, но он проделал удручающе замечательную работу, не сводя глаз с меня. — Если он увидит, что я пришла сюда, а потом сделала перерыв, не заработав денег, он будет в ярости.

В моем голосе звучит слабый намек, когда я наклоняюсь вперед. Я могла бы подарить Лоренцо этот танец, а потом взять перерыв для любой цели, которую он задумал. Но, судя по выражению его лица, он не намерен этого делать.

Его взгляд упрямо не отрывается от моего лица.

— Тогда тебе следует сделать это, — спокойно говорит он. — А потом сделай перерыв, и я встречу тебя за клубом. Я не намерен проводить здесь всю ночь, мисс Илени.

Формальность жжет. Я знаю, что он хочет меня. Я видела и слышала доказательства этого только сегодня днем. Но он, похоже, намерен скрывать это как можно лучше у себя на лице.

— Ладно. — Я отодвигаюсь от него, перекидывая волосы через плечо, как это делала Джуэл некоторое время назад. — Как только я станцую, я вернусь.

Я стараюсь не смотреть на него, пока иду по полу. Очень, очень стараюсь. Но как только я нахожу марку — пожилого джентльмена, который готов засунуть двадцатидолларовую купюру в мои стринги в обмен на то, что я начну танцевать над ним, я не могу не оглянуться в сторону Лоренцо. Я вижу, как Джуэл приближается к нему, и вспышка ревности пронзает мою кожу. Мгновение спустя он отталкивает ее, но вскоре я вижу, как к нему подходит еще одна танцовщица, а затем еще одна. Я не могу их винить, он великолепен, и этого достаточно, чтобы притягивать их, как мотыльков, в таком месте, и, кроме того, он источает деньги. Он как кошачья мята для каждой женщины в этом месте.

Мужчина, над которым я нависаю, издает недовольное ворчание, и я изо всех сил стараюсь переключить внимание. Я прижимаюсь к его бедру, извиваясь так, что, надеюсь, это достаточно убедительно, спина выгнута так, что грудь соблазнительно колышется, насколько это возможно, во всяком случае. Два слоя поролона в бюстгальтере создают впечатление, что они гораздо больше, чем есть на самом деле.

Как только истекают пятнадцать минут, необходимые для танца на полу за двадцать долларов, я отступаю, направляясь обратно в гримерку. У стола висит черное платье в стиле тренчкота, которое я накидываю поверх нижнего белья, быстро застегиваю и подпоясываю, прежде чем выскользнуть через заднюю дверь в переулок за "Бутоном розы".

Лоренцо там еще нет. На мгновение, прислонившись к кирпичной стене и глядя в туманную теплую ночь, я жалею, что не курю. Это дало бы мне возможность чем-то занять руки, которые начинают слегка дрожать.

А потом он появляется из-за угла, и дрожь усиливается.

Почему он так на меня действует? Здесь, в переулке, он кажется еще более сексуальным, эта темная, тихая загадочность усиливается нашим окружением.

— Мисс Илени. — Он останавливается в футе от меня, его взгляд по-прежнему внимательно следит за моим лицом.

— Можешь звать меня Мила. — Я прикусываю губу.

— Я думаю, что формальность — это хорошая идея между нами. — Он не уточняет, и мне не нужно спрашивать, что он имеет в виду. Это первая мысль, которую я уловила с тех пор, как он приказал мне встать на колени в его кабинете, что он чувствует ту же тягу, что и я.

Я медленно киваю, хотя мне трудно представить, чтобы я называла его мистером Кампано всерьез, а не с иронией или сарказмом.

— Они у тебя? — Тихо спрашиваю я, и Лоренцо кивает.

— Двадцать процентов, — повторяет он. — Это большая доля, надеюсь, вы понимаете. От прибыли, напомню, а не от общего объема продаж. И я уже выдал вам аванс. Это будет вычтено из вашей первой партии продаж.

— Я понимаю. — Мой голос слегка дрожит, и я надеюсь, что он этого не слышит, но я уверена, что он должен был услышать. Он не похож на человека, который сильно отвлекается.

— Вот как это работает. — Лоренцо смотрит на меня сверху вниз, его осанка жесткая и деловая. — Вы будете перекидывать товар так быстро, как сможете, но при этом старайтесь не допускать неосторожности. Если вас поймают, я сделаю для вас все возможное, но гарантий нет. Как только вы закончите продавать то, что я дам вам сегодня вечером, вы принесете мне всю сумму, и я выплачу вам часть прибыли. Даже не думайте меня обманывать, — добавляет он, и его голос приобретает резкие, предупреждающие нотки. — Я знаю, сколько стоят эти таблетки, и знаю, сколько вы должны принести мне, когда продадите их все. Если там не хватит, будут последствия.

Я чувствую, как что-то туго сжимается у меня в животе, когда он отдает их, и странное чувство обиды проникает в меня. Альфио имел почти всю власть надо мной во время нашего соглашения, но были моменты, когда я осознавала, что и у меня есть немного, самая малость, та власть, которая есть у женщины, когда мужчина хочет ее. Власть, которую я ощущаю на сцене, здесь, в клубе. Это хрупкая и нежная сила, которую такой мужчина, как Альфио, может разрушить в одно мгновение, но здесь, в этот момент, у меня нет никакой силы.

Все в руках Лоренцо. То немногое, что я могла бы иметь, если бы мы заключили тот же договор, что и раньше, в этой сделке отсутствует. И когда он смотрит на меня сверху вниз, я понимаю, что меня это возмущает.

Я засовываю упаковку с таблетками в карман платья, чувствуя, как страх смешивается с возмущением, сворачиваясь в тяжелый комок в животе. Я поднимаю на него глаза и кокетливо моргаю, заставляя себя мило улыбнуться.

— Мы можешь вернуться в дом, — пробормотала я, делая шаг к нему. — Вернемся в одну из приватных комнат, для танца. Если вам нужно сказать мне что-то еще, вы можете сделать это там.

— Вы хотите сказать, что хозяин не прослушивает эти комнаты? — Лоренцо неодобрительно щелкнул языком. — Очень наивно с вашей стороны, мисс Илени.

Но я слышу, как его голос густеет, темнеет, всего на мгновение. Его взгляд остается прикованным к моему, но я вижу, как он вспоминает, как я выглядела в розовом лифчике и стрингах, склонившись над ним в неоновой темноте клуба. Я вижу, как он пытается отогнать от себя мысли о том, каково это, остаться со мной наедине, оказаться в комнате, где я могу позволить его рукам блуждать.

Он делает шаг назад.

— Какой бы заманчивой ни была эта идея, я вынужден отказаться, мисс Илени. Мне нужно кое-куда зайти.

По формальной жесткости его голоса невозможно понять, лжет он или говорит правду. В любом случае это неважно, он отказал мне, и я знаю, что это к лучшему. Из нас двоих он ведет себя более разумно, и мои щеки немного горят от этой мысли. Я никогда не была глупой из-за мужчины. Сейчас не время начинать.

— Вот. — Лоренцо лезет в карман и протягивает что-то еще. Я не сразу понимаю, что это одноразовый мобильный телефон. — Для связи. Позвони мне с него, когда будешь готова принести мне деньги. Лучше не иметь записи наших разговоров, которые можно отследить.

— Конечно. — Я забираю у него телефон, и моя рука касается его, совсем ненадолго. От этого прикосновения по моей руке пробегает тепло, и я стискиваю зубы, расстроенная тем, как легко он заставляет меня реагировать.

Я никогда не знала никого, кто мог бы заставить мое сердце биться быстрее, а кожу пылать от одного лишь прикосновения. Я снова чувствую негодование при мысли о том, что из всех на свете это мог быть именно он. Этот человек, который имеет надо мной такую власть, который отказал мне и предложил что-то более опасное, несомненно, чувствуя, что я не смогу отказаться.

Этот человек — худший из всех, кого я могла бы представить в моей постели. Особенно сейчас.

Лоренцо кивает.

— До связи. — Он отворачивается, не говоря больше ни слова, оставляя меня стоять на месте, пока он удаляется.

И не на секунду позже, как он едва успел скрыться за другой стороной здания, как дверь распахнулась, и оттуда выскочила Джуэл.

— Мила! — Она произносит мое имя так, будто искала меня. — Дик спросил меня, где ты. Он сказал, что видел, как ты танцевала один танец, а потом исчезла. Я говорила же тебе, что он ищет, на кого бы разозлиться сегодня вечером.

— Я вернусь, не волнуйся, — говорю я ей рассеянно. Я вижу растерянное выражение ее лица и сую руку в карман платья, нащупывая пальцами упаковку с таблетками. — Джуэл…

— Что? — Она кладет руку на бедро, закрывая за собой дверь, и снова смотрит на выражение моего лица. — Ты в порядке? Ты была не в себе всю ночь, малышка. Что происходит?

Я думаю, сказать ей или нет. Но я должна начать продвигать эти таблетки через клуб, а я никогда раньше не продавала наркотики. Я точно знаю, что Джуэл продает травку из своей квартиры, и время от времени я задумываюсь, не толкает ли она и более тяжелые вещи.

Я понятия не имею, как даже затронуть эту тему. Поэтому я оттягиваю уголок пакета из кармана, чтобы она могла увидеть содержимое. Ее глаза расширяются.

— Я никогда не делала этого раньше, — тихо говорю я ей. — Поэтому, если ты дашь мне совет, я поделюсь с тобой частью прибыли за первый раунд. Только первой партии, — быстро добавляю я. — Я не могу позволить себе продолжать в том же духе. Но если ты поможешь…

Это риск. Она может рассказать кому-нибудь, доставить мне неприятности, потребовать, чтобы я продолжала втягивать ее в сделки в обмен на ее молчание. Но я ставлю на то, что моя дружба с Джуэл будет достаточно крепкой, чтобы она этого не сделала, и, судя по выражению ее лица, думаю, что я права.

— Вот дерьмо. — Она хихикает. — Ну ладно. Слушай меня, и я объясню, что делать.

Я облегченно выдыхаю, когда Джуэл открывает дверь, и следую за ней внутрь. И на мгновение я чувствую проблеск надежды.

Может быть, в конце этого тоннеля есть свет.

8

ЛОРЕНЦО

Мне никогда не было так трудно выкинуть женщину из головы, как, похоже, изгнать Милу. За считанные дни она заставила меня вести себя так, как я никогда раньше не вел. Я был очень близок к тому, чтобы принять ее предложение в тот день в моем офисе. Если бы я не был так категорически против того, чтобы использовать ее явное отчаяние для собственного сексуального удовлетворения, я бы, возможно, так и сделал. Видя, как она стоит на коленях и смотрит на меня, как тепло ее рта обволакивает мой палец, я был близок к этому.

В каком-то смысле я знаю, что все еще эксплуатирую ее. Мила не кажется мне женщиной, которая торгует наркотиками, стриптизерша она или нет. Я представляю, что шаг к договоренности с Альфио Альтьере был облегчен ее работой в клубе, еще один шаг по пути, который она уже начала. Это нечто совершенно иное, и я видел нервозность в ее глазах вчера вечером, когда вручал ей товар.

Это еще один пункт в списке того, что я никогда бы не сделал в обычной жизни, наряду с рассмотрением первоначального предложения Милы и последующей дрочкой в моем кабинете после того, как она возбудила меня до предела. В обычной ситуации неуверенности на ее лице было бы достаточно, чтобы я отказался от работы с ней.

Наркоторговля на нижнем уровне в таких местах, как Бутон розы, вот где большая часть риска. Копы не будут беспокоиться о клубах более высокого класса, но в таких местах они охотно поймают кого-нибудь. Милу могут поймать, и, хотя регулярные пожертвования моей семьи в полицию Лос-Анджелеса должны гарантировать, что она быстро выпутается из неприятностей, всегда есть шанс, что кому-то придется упасть на меч, чтобы сохранить хрупкий баланс между нами и законом. Это значит, что каждый, кто работает на нас, должен понимать и риск, и последствия, в первую очередь то, что ему придется их принять, если его поймают, а не крысятничать.

Не уверен, что Мила понимала хоть что-то из этого. Я вообще не уверен, что она знает, с чего начать продажу наркотиков. И все же я передал ей товар, потому что знал, что ей нужна эта работа. Я увидел отчаяние на ее лице, подумал о том, как помог убить Альтьере и лишил ее страховочной сетки, и почувствовал, что обязан помочь.

Обычно я не сентиментален и не глуп, но сейчас мне кажется, что я был и тем, и другим. И у меня есть ощущение, что, когда Данте придет на нашу встречу, он будет того же мнения.

Данте входит с опозданием на несколько минут, проходит внутрь и садится по другую сторону стола.

— Извини, — быстро говорит он. — У Эммы была назначена встреча. Я не мог отпустить ее одну, я должен был убедиться, что все в порядке.

— К тебе приходил врач и осматривал ее, пока ты ждал, когда она очнется. — Я смотрю на него, слегка забавляясь. Когда-то мой брат был плейбоем до мозга костей, в его пентхаусе постоянно крутились женщины. Но все изменилось после того, как он встретил Эмму, свою татуировщицу. Такого развития событий никто из нас не ожидал, это уж точно.

Данте смотрит на меня.

— Я буду ходить на все ее приемы, — говорит он со злостью. — Пока ребенок не родится. И на все последующие приемы, связанные с ребенком. Так что мне понадобится твоя помощь, Лоренцо. Пока все не уляжется…

Странно, но я не чувствую того удовлетворения, которого ожидал. Я знал, что это произойдет. Данте был озабочен с тех пор, как узнал, что Эмма вернулась в Лос-Анджелес, в общем-то, еще раньше, и я знал, что ему понадобится моя помощь, тем более что Фонтана потребовал расширения нелегальной части нашего семейного бизнеса в обмен на помощь, которую он оказал Данте в возвращении Эммы. Но есть и кое-что еще, то, чего я не ожидал почувствовать и что мне не нравится. Странное чувство неудовлетворенности, правда. И я не могу понять, почему.

— Расширение идет хорошо. — Я откидываюсь в кресле, пытаясь выбросить Милу из головы. — На этой неделе у меня были встречи, и я начал распространять дополнительный продукт.

— Кому? — В голосе Данте слышится раздражение. Ему все это не нравится, и я это прекрасно понимаю. До того, как ему понадобилась помощь Фонтаны, чтобы вернуть Эмму, он как раз пытался вытащить нашу семью из всего этого. Отказался от наркотиков, от всего, что было связано с незаконными сделками. Он возмущен тем, что нас снова втянули в это, и я знаю, что он намерен возобновить свое отступление, как только это станет возможным, не навлекая на себя слишком сильного гнева Сицилии.

— Васкесу, в Бархатном канате. Часть товара пойдет через Неоновую розу. Калабрия, Черная шпилька. И я выделил немного товара для более мелких заведений. Несколько менее качественных клубов. Бутон розы.

Брови Данте сошлись.

— Ты знаешь владельца Бутона розы?

— Одна из девушек перекидывает для нас товар.

Выражение лица Данте говорит все, что нужно, и при этом он не произносит ни слова. Я не знаю владельца этого заведения, и Данте это знает. Он также знает, что мы обычно поступаем не так, и если я в чем-то и разбираюсь, так это в том, как мы обычно поступаем.

— Не хочешь объяснить, почему так получилось, Лоренцо? — Его голос обманчиво спокоен, но я знаю, что он ждет ответа. У него есть на него право, я не тот человек, который обычно что-то меняет, особенно не обсудив это с ним. Обычно мы работаем с владельцем бизнеса, которому доверяем, и он распределяет товар среди сотрудников, которым доверяет его перемещение.

Я испустил долгий вздох. Нет смысла врать или ходить вокруг да около. Мы вчетвером — я, два моих брата и сестра — всегда были близки. Данте узнает, если я попытаюсь что-то скрыть, и это только еще больше раздует ситуацию, как я чувствую, он и так собирается.

— У женщины, о которой идет речь, была договоренность с Альтьере. — Я поджимаю губы. — Не думаю, что мне нужно объяснять тебе, что это была за договоренность.

— Думаю, я догадываюсь, — мрачно говорит Данте. — И что?

— То, что мы его казнили, поставило ее в затруднительное положение.

Данте фыркнул.

— Уверен, она сможет найти другого богача, чтобы отсосать у него в обмен на сумки Hermés, или что там ей давал Альтьере.

Я хмуро смотрю на него.

— Для влюбленного мужчины ты не так уж и симпатизируешь представительницам слабого пола, не так ли? — Во времена плейбоя Данте я часто задавалась вопросом, что привлекает к нему женщин. Его внешность, конечно, но он был беспечен со всеми ними и их чувствами. Эмма изменила это в нем, но что-то в его пренебрежительном отношении к судьбе Милы задевает во мне нервы. Я напоминаю себе, что он не знает ее и не может понять искренность ее ситуации.

Данте закатывает глаза.

— Я провел годы с женщинами, которые пытались заключить со мной подобные соглашения. Многие из них трахались со мной только ради возможности подняться на одну ступеньку выше по социальной лестнице. Лос-Анджелес просто кишит этим, и ты не можешь сказать мне обратного.

Он не ошибается, но я не в том настроении, чтобы повторять это.

— Она пришла ко мне и предложила такое же соглашение, — говорю я отрывисто.

— О? — Данте поднимает бровь. — Интересно.

— Я отказался. Но она отчаянно пыталась найти способ заменить то соглашение, которое у них было. Было ясно, что его поддержка идет на ее расходы на жизнь, а не на дизайнерскую роскошь. — Я провел рукой по волосам. — Поэтому я предложил ей другую работу. Она работает в Бутоне розы, а нам нужен был кто-то, кто мог бы перемещать товар нижнего уровня.

Брови Данте приближаются к линии роста волос.

— Ты в своем уме? — Он покачал головой. — Значит, эта девушка в отчаянии, и ты используешь ее для перемещения крайне нелегального товара…

— Ты говоришь так, будто не одобряешь этого. — Я смотрю на него. — Минуту назад ты высмеивал идею о том, что она трахается с Альтьере по причинам, которые ты придумал в своей голове, а теперь ты не одобряешь мое решение ее проблемы.

— Если она делает это ради роскоши, то это другое дело. — Данте резко выдохнул. — Мне кажется, это опасно. И для нас, и для нее.

— Думай об этом как о благотворительности. Она попала в беду. Это лучше, чем если бы я согласился на ее предложение трахнуть ее за деньги, верно? — Я поднимаю бровь на своего старшего брата, и он качает головой.

— Ты должен был отшить ее. Сказать ей, чтобы она сама разбиралась со своими проблемами. Есть благотворительность, которую можно списать на налоги, Лоренцо, а есть вот это. Из-за этого у нас могут быть неприятности. Что, если она создаст нам проблемы из-за Альтьере? Или…

— Вряд ли она это сделает, — холодно говорю я. — Сейчас она занимается наркотиками для нас. Она не пойдет в полицию. Она не может шантажировать нас, когда сама по уши влезла в незаконное дерьмо. И кроме того, ей не нужен Альтьере. Я бы сказал, что она рада его смерти не меньше, чем твоя Эмма. Ей просто нужно было чем-то заменить то, что он для нее делал. Я дал ей это, и это выгодно нам обоим.

Данте качает головой, его лицо по-прежнему озабоченно.

— Это безрассудно, — говорит он наконец. — Это на тебя не похоже.

— Ты не хочешь иметь ничего общего с тем, что потребовал от нас Фонтана. Поэтому я решаю эту проблему за тебя. Или ты не этого хочешь? Чтобы я со всем этим разобрался? — Слова прозвучали резче, чем я хотел, но я чувствую раздражение от всего этого. Сделка с Фонтаной была заключена, чтобы защитить женщину, которую Данте любит, но он не хочет иметь с этим ничего общего. И теперь он сомневается в моих методах.

Или же я злюсь, потому что знаю, что он прав.

Я отодвигаю ноющий голос в сторону, предпочитая не обращать на него внимания. Возможно, я позволил себе быть более мягкосердечным, чем обычно, с Милой, но я не ошибаюсь в том, что нам нужен был кто-то, кто будет продвигать наш товар в таком месте, как Бутон розы. И я также не ошибаюсь, что мы защитили себя от того, чтобы она не использовала то, что знает об Альтьере. Теперь она не сможет, не навредив и себе.

Два зайца — один камень.

— Если ты заглянешь ко мне на следующей неделе, я смогу дать тебе несколько прогнозируемых цифр. Я заберу деньги в Неоновой розе сегодня вечером. Уверен, ты хочешь быть дома с Эммой.

Данте бросает на меня благодарный взгляд.

— Я ценю это…

Я машу рукой.

— Все в порядке. Иди и будь с ней. В конце концов, прошло всего несколько дней.

После ухода Данте я опускаюсь в свое офисное кресло и потираю переносицу. Голова начала болеть, и часть меня жалеет о том, что я предложил сделать пробежку сегодня вечером, я бы предпочел быть дома с крепким напитком.

Или можно пойти в Бутон розы и пригласить Милу на танец.

Мой живот сжимается, и при этой мысли во мне вспыхивает желание. Меня должно было бы оттолкнуть ее дешевое белье, безвкусность клуба, в котором она танцует, но все, что я вижу, это ее стройное тело и молочно-бледную кожу, обтянутую розовым лифчиком и стрингами, стразы на которых сверкают надо мной в слабом свете. Мне никогда не нравилась искусственность, и даже видеть ее полуобнаженной мне было недостаточно. Я хотел снять бюстгальтер push-up и увидеть, как на самом деле выглядит ее грудь, узнать, полностью ли она гладкая и обнаженная между бедер, отвести ее куда-нибудь, где она могла бы перестать притворяться и снова стать собой.

Я напоминаю себе, что у меня не было бы этого, даже если бы я принял ее предложение. Даже здесь, в моем кабинете, стоя на коленях, она устраивала шоу. Притворялась тем, кто, по ее мнению, нужен мне, а не была собой.

Это все, что у нас когда-либо будет. И этот простой факт должен напоминать мне о том, что я сделал правильный выбор, а не заставлять меня жаждать встречи с ней еще больше. Она не должна заставлять меня хотеть узнать, смогу ли я преодолеть эти стены и узнать, кто она на самом деле.

Что в ней такого, что заставляет меня волноваться?

В одном Данте прав: в этом городе полно женщин, которые попытались бы заключить с одним из нас подобный договор. Но меня привлекает в ней не только искренность Милы. Это что-то еще, и я боюсь слишком глубоко вникать в то, что это может быть.

Сейчас, как никогда, между нами должна быть профессиональная дистанция. Это достаточно рискованно — поручить человеку, которого я едва знаю, работать на нас, перевозя товар. Смешивать этот бизнес с удовольствием еще опаснее.

Но все равно, мне кажется, что от нее невозможно отделаться. Ни до конца дня, пока я работаю над бессмысленными деловыми задачами, ни вечером, когда я заезжаю в Неоновую розу и забираю деньги. На мгновение я задумываюсь о том, чтобы задержаться и насладиться танцем одной из девушек — даже больше. Одна из них, Белла, проходит мимо меня, когда я иду к задней кассе, и улыбается мне. Я знаю, каковы на ощупь ее полные губы, обхватывающие меня, и знаю, что мог бы легко заплатить ей за то, чтобы снова почувствовать их.

Мне нужна только Мила. Желание, которое захлестывает меня при мысли о ней, пульсирует, как сердце, заставляя меня болеть, и я знаю, что мне суждено провести еще одну ночь в своей квартире, обхватив себя руками и лихорадочно пытаясь изгнать желание, которое я не имею права испытывать.

Желание, которое тревожит меня, потому что я чувствую его так яростно.

9

МИЛА

С помощью Джуэл в течение следующей недели я убеждаюсь, что торговать наркотиками проще, чем я могла бы предположить. Она рассказывает мне, какие танцовщицы, скорее всего, будут покупать у меня наркотики, и как намекнуть во время приватного танца, что у меня есть что-то дополнительное, что я могла бы дать им, если они захотят. Она предупреждает, что если они возьмут это в клубе, то их будет сложнее убедить не прикасаться ко мне, но это риск, на который я готов пойти.

— Ты можешь добавить это к своим услугам, — говорит она мне, пожимая плечами. — Скажи им, что если они примут таблетку, то им разрешат немного потрогать, если они заплатят дополнительно. Большинство мужчин будут только рады этому.

— И Дик не разозлится, если узнает?

Джуэл фыркнула.

— Ему плевать, чем мы занимаемся, лишь бы мы приносили больше денег. Если они платят, он счастлив. Ты можешь трахаться с кем угодно в подсобках, лишь бы они платили за это деньги.

Я это уже знаю. Я знаю, что некоторые другие девушки предлагают услуги на стороне, большинство из них просто быстрое тисканье во время танца, но несколько девушек готовы сделать оральный секс за соответствующую цену, и я знаю, что Электра предлагает секс. Мне всегда было интересно, как много Дик знает, но я не могу представить, что здесь происходит много такого, о чем он не знает.

Я не хочу, чтобы он узнал, что я продаю экстази. Он потребует свою долю, а я не хочу расставаться с драгоценными деньгами, которые получу от Лоренцо за это. Будет довольно трудно отдать Джуэл ее долю, когда это означает, что я почти ничего не получу от первой партии после выплаты аванса, но ее помощь была неоценима.

— Я бы предпочла этого не делать. — Я прикусываю нижнюю губу, нанося тушь, и украдкой бросаю взгляд на маленький пакетик с таблетками в своей косметичке. Я спрячу их в бюстгальтер, когда выйду на сцену после танца. — Я не хочу никого трогать или позволять трогать себя, если мне это не нужно.

— Как хочешь. — Джуэл пожимает плечами. — Я просто хочу сказать, что мужчин всегда больше привлекает, если они получают горсть сисек и задниц в дополнение ко всему остальному, что ты продаешь. Так что, если ты не можешь поступить иначе — имей это в виду.

Я поморщилась. Если ситуация станет настолько отчаянной, мне придется это сделать. Но я не склонна начинать с этого, если смогу продать наркотики самостоятельно.

— Ангел. Привет. — Черри, одна из других танцовщиц, шипит мое сценическое имя, когда она подходит к Джуэл. — Могу я… — Она бросает взгляд на мою косметичку, и держит слегка влажную пачку банкнот. Она только что со сцены, и по тому, как она смотрит на меня, я вижу, что она, вероятно, собирается принять таблетку, как только я ей ее продам, чтобы пережить остаток ночи.

Чувство вины замирает у меня в груди. Черри — одна из тех девушек, которым явно не нравится танцевать здесь, не нравится внимание, мужчины или то, как Дик обращается со своими девушками, но она необычайно красива и является одной из самых высокооплачиваемых здесь. Правда, судя по ее мимолетным замечаниям, я даже не думаю, что ей нравятся мужчины в этом смысле. Но она терпит, и я вижу, что доступ к таблеткам облегчает ее ночи здесь.

Мне от этого не легче, я чувствую, что не помогаю ей. Но я с трудом сглатываю, беру у нее деньги и передаю ей одну из таблеток.

Чувство вины не покидает меня с самой первой ночи. Это будет плохой пример для Ники, если он узнает… Но я делаю это, чтобы помочь ему, чтобы помочь нам обоим, говорю я себе снова и снова. В конце концов, он никогда не узнает. Нет никаких причин для этого.

Я говорю себе это всю первую неделю, пока вытряхиваю ему хлопья по утрам, когда мне удается оплатить счет за коммунальные услуги из аванса, выданного мне Лоренцо, и у меня остается достаточно средств, чтобы заказать пиццу на ужин в свой выходной. Мы едим ее на полу в гостиной перед телевизором, на котором крутится DVD со старым мультфильмом "Люди Икс", купленным мной в магазине, и Ники напевает песенку, пока мы едим. Он все еще не говорит, но на короткую секунду мне кажется, что я вижу, как он напевает одну из реплик Зверя. Мы смотрели эти мультфильмы снова и снова, и в этот момент, когда мы сидим и я протягиваю руку, чтобы вытереть томатный соус с его подбородка, я понимаю, что сделала правильный выбор.

То, что я делала с Альфио, тоже не было "правильным выбором", но Ники никогда об этом не знал и не узнает. Он не узнает и об этом. У него не будет причин знать, насколько все туго, потому что не будет перерыва в терапии, свет не выключат, а домовладелец не постучит в нашу дверь. Пока я буду находить покупателей и радовать Лоренцо, жизнь Ники будет протекать так же гладко, как если бы ничего не случилось.

Я должна убедить себя в этом, потому что мне нужно найти способ снять свой собственный стресс. Ночи, проведенные без сна, настигают меня, это видно по цвету лица и усталости глаз, а на балетных тренировках я только и делаю, что стараюсь, чтобы Аннализа этого не заметила. Макияж помогает, и я направляю все свои силы на то, чтобы не замедляться, не сбиваться с темпа и не оступаться. Но я не смогу поддерживать такое совершенство вечно. И в конце концов она это заметит. За год все это измотало меня, и, если я позволю стрессу моей новой преступной жизни усугубиться, все равно все рухнет.

Тогда все будет напрасно.

Я максимально использую свой единственный выходной в клубе, ту ночь, когда мы с Ники устроили вечеринку с пиццей, а затем возвращаюсь на ночные смены со среды по воскресенье. Мне повезло, что Дик никогда не может попросить меня танцевать днем, потому что я занимаюсь балетом. Сомневаюсь, что в дневную смену я смогла бы продать хоть что-то из продукции Лоренцо, а танцы днем приносят жалкие деньги. Мужчины, которые приходят в это время, худшие из тех, кто часто посещает Бутон розы, или корпоративные типы среднего уровня, которые любят устраивать бизнес-ланчи с сиськами наперевес, наслаждаясь видом и не давая чаевых.

Я часто слышу ужасные истории от других танцовщиц, всегда с легкой обидой, направленной на меня, потому что мне никогда не приходится терпеть такие смены.

К вечеру пятницы, когда я сажусь за стол, чтобы подготовиться к смене, маленькая сумка почти пуста. Черри заходит за своей очередной таблеткой еще до выхода на главную сцену, и я заталкиваю в себя чувство вины, когда беру у нее деньги и передаю ее ей. Она благодарит меня и уходит, а я вновь сосредоточиваюсь на своей подводке, слыша, как через дверь доносятся звуки песни, предшествующей моей.

Каждый вечер я не могла остановить себя от поисков Лоренцо. Часть меня задавалась вопросом, не вернется ли он, чтобы проверить, справляюсь ли я со своей работой. Другая часть меня, которую я старалась игнорировать, думала, вернется ли он на приватный танец.

Но я его не видела. И когда я выхожу на сцену, в моих ушах звучит музыка, я тоже не вижу его сегодня.

Его не будет возле сцены. Напоминаю себе об этом, как и в первый вечер, но это не заглушает мелькнувшее во мне разочарование. Это глупая эмоция, но он, кажется, застрял в моем сознании, и от него трудно избавиться.

Шаги моей сценической рутины настолько знакомы, что мне почти не приходится думать. Но сегодня, как и каждый вечер на этой неделе, я погружаюсь в нее еще больше, потому что не могу не представлять, что он может наблюдать. Возможно, он сидит на одном из тех диванов в конце зала и наблюдает, как я обвиваюсь вокруг шеста, выгибаюсь дугой, кручусь, извиваюсь, спускаясь на сцену.

Это хорошая ночь для чаевых. Купюр, брошенных на сцену и засунутых в мои стринги, больше, чем обычно, и к тому времени, как я разделась до трусиков, я уверена, что заработала в два раза больше, чем в другие вечера на этой неделе. Это поднимает мне настроение, добавляя немного энтузиазма. К тому времени как я выхожу на паркет после танца, я уже вижу несколько заинтересованных взглядов, брошенных в мою сторону.

Сегодня я выбрала красное белье — шелковистый бюстгальтер push-up и пару облегающих трусиков, а также чулки и черный пояс с подвязками. Это более дьявольский наряд, чем тот, что я обычно ношу под своим сценическим псевдонимом Ангел, но мне захотелось немного разнообразить его. В кои-то веки мне захотелось надеть что-то кроме белого или мягких пастельных тонов, в которые я обычно закутываюсь, чтобы сыграть на своих тонких чертах и кукольной внешности.

Сейчас мне не хочется быть хрупкой.

Я танцую три танца на полу, один за другим, и каждый из мужчин засовывает мне в трусики несколько лишних купюр вместе с двадцатью долларами. Двое из них покупают таблетку, и когда один спрашивает, не засуну ли я ее между грудей и не дам ли ему полизать ее за дополнительные двадцать, я неохотно разрешаю. От ощущения его языка на моей коже у меня сводит живот, но деньги того стоят.

Это скользкая дорожка, напоминаю я себе, когда отхожу на перерыв. Я не курю, но все равно накидываю плащ-куртку и выхожу на улицу, вдыхая сухой летний воздух. Он не особенно свеж в этой части города, особенно за стриптиз-клубом, но все же позволяет мне на мгновение отдохнуть от теплых, удушливых запахов духов, кожи и алкоголя внутри клуба.

Я ненадолго закрываю глаза и прислоняюсь спиной к стене. Я пробуду здесь как минимум до двух часов ночи, а в полдень у меня балетная репетиция. Мне удастся немного поспать, конечно, в субботу у Ники не будет школы, но он всегда просыпается не позже девяти, и я буду чувствовать себя виноватой, если не встану раньше него. Мы и так, так мало времени проводим вместе.

Что, если мы уедем? Уедем куда-нибудь еще? От одной этой мысли у меня сердце замирает в груди. Я люблю балет. Я люблю танцевать, и, что самое эгоистичное, я люблю то положение, которое мне удалось занять в этом кордебалете. Только в большом городе — Нью-Йорке, Бостоне, Чикаго — у меня могут быть такие возможности. В Чикаго жизнь была бы более доступной, но нет никакой гарантии, что меня возьмут в кордебалет, и мне придется заново пробивать себе дорогу наверх. Я знаю, что если это означает, что мне придется меньше работать и больше времени проводить с Ники, то я должна это сделать. Но я продолжаю держаться, надеясь, что все станет проще, потому что я действительно не хочу уезжать.

Я говорю себе, что переезд и перемены в его распорядке дня плохо скажутся на его развитии. Возможно, это даже правда. Но это не меняет того факта, что по крайней мере часть моих рассуждений эгоистична. Чувство вины пробирается сквозь меня, добавляясь к тому, что неуклонно растет с тех пор, как я согласилась на работу Лоренцо.

Не помогает и то, что, вернувшись в дом, я снова не могу удержаться от того, чтобы не просканировать диваны сзади, надеясь увидеть его там. И не могу сдержать разочарования в животе, когда не вижу его.

Я проскакиваюсь мимо ряда столиков, и рука ложится на мое запястье, поворачивая меня. Я начинаю говорить ему, чтобы он не прикасался, но его рука тут же убирается, и я настолько ошеломлена видом этого человека, что слова замирают на моих губах.

Он совсем не похож на тех, кто обычно заходит в Бутон розы. Он молод — возможно, ему двадцать восемь или двадцать девять. Красивый, с темными светлыми волосами, которые немного свободно падают на лицо, и идеальными чертами лица. Брэд Питт с темными глазами. Он одет в приталенную угольную футболку и темные джинсы, небрежно откинулся на спинку стула, рядом с ним пиво, и его взгляд скользит по мне с интересом, который выглядит скорее благодарным, чем похотливым.

— Вас интересует танец? — Я поворачиваюсь к нему, его нога зажата между моими, и я кладу одну руку на стол, соблазнительно глядя на него. Он выглядит немного более обеспеченным, чем большинство мужчин, которые приходят сюда, и я не хочу позволить ему ускользнуть, хотя что-то в нем вызывает слабую тревогу в моем затылке. Это врожденный инстинкт, которым обычно обладают женщины, чутье, что кто-то может быть опасен, но пока я осторожна, ничего плохого не случится. Даже в задних комнатах у нас есть вышибалы, которые придут, если мы позовем. Не потому, что Дик заботится о нас, а потому, что травмированные танцовщицы — это плохо для бизнеса.

— Прямо здесь? — Его рука поднимается, чтобы коснуться моего бедра, и я сопротивляюсь желанию оттолкнуть ее. Как только мы окажемся в задней комнате, я установлю правила. — Не могу сказать, что мне это интересно, но если есть другое место, куда мы можем пойти…

— Мы можем пойти посмотреть, свободна ли задняя комната. — Я улыбаюсь ему, слегка наклоняясь вперед, одна рука лежит на его плече. — И тогда останемся только ты и я.

Его взгляд снова скользит по мне.

— Мне нравится, как это звучит.

— Тогда пойдем. — Я беру его за руку и практичным жестом поднимаю его с сиденья, искусственная улыбка все еще на моем лице, как будто мы двое влюбленных, тайком целующихся в углу.

На ходу я опускаю взгляд на свое декольте и убеждаюсь, что упаковка с таблетками надежно спрятана в лифчике. К моему облегчению, комната свободна, всегда трудно удержать внимание мужчины в ожидании места. Обычно все заканчивается тем, что их устраивает танец у стены, они не платят за него почти ничего и идут дальше. Но внутри никого нет, и я открываю дверь, проходя мимо танцовщицы и ведя своего нового "друга" в заднюю комнату.

В центре комнаты стоит длинный черный кожаный диван, и я веду его к нему.

— Устраивайся поудобнее, — игриво говорю я ему, проводя взглядом по его худому телу, словно искренне заинтересованная. В любом другом месте я бы, возможно, так и поступила, он действительно очень привлекателен, но что-то в присутствии мужчины заставляет меня сразу же потерять всякий интерес, который я могла бы проявить в противном случае.

Если только это не Лоренцо.

Не обращая внимания на насмешки в затылке, я иду к ряду бутылок со спиртным у задней стены, рядом с боковым столиком с коробкой салфеток, по причинам, о которых я предпочитаю не думать, и декой для музыки.

— Хочешь выпить? — Небрежно спрашиваю я через плечо, другой рукой доставая таблетки. Я спрячу их в коробку с салфетками, пока не узнаю, заинтересует ли он меня или нет, один из намеков Джуэл, а если ему понадобятся салфетки, я скажу, что принесу их сама.

— Виски было бы неплохо. Неплохо. — Его голос низкий, грубый, как иногда говорят мужчины, чтобы быть соблазнительными, но он ничего не делает для меня. Я не могу не сравнивать его с глубоким, со слабым акцентом голосом Лоренцо, от которого у меня мурашки бежали по коже, даже когда он вовсе не пытался меня соблазнить. Даже когда он прижимал меня к стене, угрожающе глядя на меня.

Мне действительно, действительно нужно взять себя в руки.

Я достаю бутылку виски и наливаю его в один из стаканов, на самом деле не стеклянный, а из такого граненого пластика, который выглядит как стекло, и подношу его мужчине на диване.

— Это не очень хороший, — тихо пробормотала я. — Но вот, пожалуйста.

Он ухмыляется, беря его из моих пальцев.

— Самое прекрасное, что есть в этом месте, это ты. Как тебя зовут?

— Ангел. — Сценическое имя легко слетает с моих губ. Поначалу, когда я начала танцевать здесь, я чуть не выдала свое настоящее имя полдюжины раз. Теперь я и близко не подхожу к тому, чтобы совершить эту ошибку.

— Ты не собираешься говорить мне свое настоящее имя? — Он делает глоток виски и морщится, отставляя его в сторону. Я его не виню, спиртное здесь дерьмовое. Оно предназначено для того, чтобы напоить посетителей, а не для того, чтобы возбудить их вкус.

— А от меня ты этого ожидал? — Я одариваю его соблазнительной улыбкой и поворачиваюсь, чтобы пойти и включить музыку. Я обязательно покачиваю бедрами, движения отработаны до мелочей, как шаги в моей сценической рутине. Все это фальшиво, все это происходит так же естественно, как и моя настоящая сущность. Иногда даже более естественно.

Иногда я боюсь, что потеряю себя здесь. Что все, что меня делает, растворится в облаке дешевых духов и алкогольных паров, и я стану как Черри или любая другая полумертвая девушка, которая смирилась со своей судьбой в этом месте. Что я потеряю свое место в балете, и это станет всем, что осталось от моей жизни.

— Я могу это выяснить. — В его голосе звучат игривые нотки, но по моему позвоночнику пробегает холодок. Он едва ли не первый мужчина, который дразнится, выясняя личность танцовщицы, но все равно это всегда пугает. Меньше всего мне хочется, чтобы кто-то из этих мужчин знал мое настоящее имя, где я живу, чтобы он выследил меня и подверг опасности не только меня, но и Ники.

— Где же тут веселье? — Музыка заполняет комнату, и я двигаюсь в такт ей, снова приближаясь к нему, прикрыв глаза. — Немного таинственности скрашивает жизнь. Кроме того… — я наклоняюсь к нему, засовывая одно колено между его ног, слегка выгибаясь и извиваясь, — главный здесь очень аккуратен с бумагами.

Предупреждение, чтобы не пытался копать, прикрытое дразнящим соблазном. В большинстве случаев мужчины бросают это занятие на этом этапе. Но его пристальный взгляд фиксируется на моем лице, и у меня возникает ощущение, что он не собирается так просто отступать.

Почему, я не знаю. Но в сочетании с пакетиком таблеток, засунутым в коробку с салфетками, это заставляет мой желудок вздрагивать.

— О, я не собирался копаться в файлах твоего босса. — Он ухмыляется, и его взгляд скользит по моей фигуре, останавливаясь на груди, затем на плоском животе, спускаясь к поясу с подвязками и бедрам в черных чулках. — Я могу узнать практически все, что угодно, достаточно легко. Плюсы работы в полиции Лос-Анджелеса.

При этих словах мой желудок опускается. Все, что я могу сделать, это сохранить ровное и смутно кокетливое выражение лица, продолжать двигаться под музыку, не пропуская ни одного удара, выгибаясь и прижимаясь к нему, когда я нависаю над его коленями. Если я хоть немного вздрогну, он поймет, что что-то не так. Только месяцы, проведенные в борьбе с арендодателем, звонками из коммунальных служб, спорами с администраторами, общением с Альфио и противостоянием с преподавателем балета, заставляют меня не вздрагивать сейчас, когда я смотрю в темные глаза мужчины, который, как я теперь понимаю, является копом.

Полицейский. Когда я знаю об убийстве человека, убитого мафиозным боссом. Босса мафии, с которым я спала. Когда в нескольких футах от меня спрятаны запрещенные наркотики, принадлежащие тому же самому боссу.

Мой желудок сжимается, и я чувствую жжение тошноты в горле. Один неверный шаг, одно неверное слово — и вся моя жизнь рушится.

Как и жизнь Ники.

— Ты ужасно тихая. — Он ухмыляется, его взгляд снова падает на мою грудь. — Боишься копов? Должно быть, я не первый, кто приходит сюда.

— Конечно, нет. — Пользуясь случаем, я отворачиваюсь от него, давая ему возможность посмотреть на себя с другой стороны, стараясь при этом не выдать своего выражения лица. — Я просто тщательно слежу за тем, кто знает мое настоящее имя, вот и все. Ну понимаете, работая в таком месте, как это.

Я чувствую его руку на своем бедре, костяшки пальцев касаются моего бока. Он не должен прикасаться, но я слишком напугана, чтобы сказать ему, чтобы он остановился, и я уверена, что он на это рассчитывает. Он полицейский — конечно, он берет то, что хочет. Кто скажет ему нет?

Злость бурлит в моем животе вместе со страхом. Полицейский он или нет, он просто еще один человек, требующий от меня всего, независимо от того, хочу я этого или нет. И я очень, очень устала от этого.

Я рискую, но отталкиваю его руку.

— Тебе нельзя трогать, — говорю я ему спокойно. — Только смотреть.

Его улыбка становится коварной.

— А если я захочу потрогать себя?

— Тебе придется подождать, пока ты не уйдешь. — Я заставляю манящую улыбку вернуться на мое лицо. — Я слышала, что немного дразнилок и отрицаний делают все лучше. Разве не за этим сюда приходят мужчины? Чтобы их дразнили, а потом они могли себе это представить?

Он хихикает, низко и опасно. Он здесь по какой-то причине, но я не знаю, по какой. Не знаю, видели ли меня с наркотиками, настучал ли кто-то на меня, или это связано с Лоренцо. Как бы то ни было, я должна сохранять спокойствие, иначе рискую быть пойманной в любом случае. Даже если он ничего не знает и просто ведет себя как придурок, он набросится, если почувствует, что есть что-то, за что он может зацепиться.

— Не знаю, как другие мужчины, но я не особенно заинтересован в отложенном удовлетворении. — Его рука поднимается к моему бедру. — Но я сам справлюсь с этим, если хочешь. Разве это не то, для чего нужно вон то?

Он кивает на салфетки, и у меня подскакивает давление. Это ловушка? Он увидел меня? Я очень осторожно засовывала их туда, каждый раз. Это тщательная ловкость рук, но меня никогда не ловили, и этот человек не настолько орлиный глаз, чтобы я думала, что он заметил, что я делаю.

— Ты выглядишь раскрасневшейся. — Его темные глаза снова переходят на мои. — Нервничаешь из-за чего-то?

Я наклоняюсь вперед и скольжу к нему на колени, нависая над ним. Его рука все еще лежит на моем бедре, но я изо всех сил стараюсь не обращать на нее внимания. Если он продолжит нарушать мои границы, я что-нибудь скажу, но пока лучше промолчать, как бы сильно это меня ни расстраивало.

— Нечасто сюда заглядывает такой красавчик, как ты. Ложь легко соскальзывает с моего языка, это не совсем ложь, но это точно не причина того, что я раскраснелась и нервничаю.

Он ухмыляется — неудивительно, но его самолюбие это поглаживает.

— Осторожнее, Ангел. Я могу подумать, что начинаю тебе нравиться. Может быть, если ты будешь очень милой со мной, я вернусь. — Его пальцы задевают край моих трусиков, и мне остается только скрипеть зубами. — Тебе бы этого хотелось?

— Конечно. — Это ложь. Но я хорошо в этом разбираюсь. Все это время я двигаюсь под музыку, покачиваясь и потираясь, не прикасаясь к нему, кроме рук на его плечах. Я уверена, что он возбужден — игра, в которую он играет, вероятно, заводит его больше, чем что-либо еще, и я избегаю подходить слишком близко. Последнее, чего я хочу, это почувствовать, как он прижимается ко мне.

— Может быть тогда, я вернусь и увижу тебя снова. Ангел.

Это сценическое имя срывается с его языка как ласка, и мне становится не по себе. Песня почти закончилась, и я рада этому, потому что не знаю, сколько еще смогу выдержать.

— Я уверена, что тебе всегда будут рады. — Мурлычу последние слова, заставляя себя их произнести. Его рука скользит к моей попке, на его лице появляется понимающий взгляд, который говорит мне, что он знает, что не должен прикасаться ко мне таким образом, но я не могу найти в себе силы сказать ему, чтобы он остановился. Песня почти закончилась, он скоро уйдет, и я не хочу давать ему повод затягивать время. Я не хочу давать ему повода остаться, чтобы расстроить меня еще больше, чтобы я сорвалась и сказала что-то, что доставит мне неприятности.

— Нам просто придется это выяснить, не так ли? — Он смотрит на меня, в его глазах хищное желание, и я вижу в них жажду погони. Даже если он и подозревает меня в чем-то, я понимаю, что сегодня он не скажет об этом прямо. Он хочет охотиться на меня, играть в игру, вытягивать все это ради собственного удовольствия. От страха у меня кружится голова, и едва успевает доиграть последние несколько тактов песни, прежде чем я отступаю назад, сохраняя на лице манящую улыбку.

— Тогда до следующего раза. Если только ты не хочешь заплатить за еще один танец. — Пожалуйста, не надо. Мое сердце сильно бьется в груди, я боюсь его реакции, но я должна это сказать. Если Дик узнает, что я выпроваживаю клиента, когда он, возможно, хотел бы остаться, меня ждет адская расплата.

— Не сегодня, я думаю. Но мы еще встретимся, Ангел. — Он встает, бросает сложенные купюры, чтобы оплатить танец, на столик рядом с диваном, а затем идет ко мне. Я остаюсь неподвижной, пока он не оказывается достаточно близко, чтобы дотронуться до меня: между его пальцев сложена еще одна купюра. Он протягивает руку и заправляет ее в мой бюстгальтер. — Очень скоро.

Мое сердце замирает в груди. На мгновение я не могу пошевелиться, пока мужчина, он так и не назвал мне своего имени, выходит из комнаты. То, что он положил деньги туда, где я храню таблетки, почти наверняка совпадение… но может и не совпадение.

Дрожащими пальцами я вытаскиваю деньги. Пятидесятидолларовая купюра. В обычной ситуации я была бы в восторге, но это похоже на ловушку. Еще одна часть игры.

Тяжело сглотнув, я трясущимися пальцами достаю таблетки и заправляю их обратно в лифчик. Мне следует вернуться на паркет, но вместо этого я бегу в сторону гардеробной, нуждаясь в еще одном моменте для себя. И вот, когда я уже подхожу к двери, ведущей к моему минутному побегу, я слышу, как кто-то прочищает горло.

Я останавливаюсь почти слишком быстро, покачиваясь на каблуках, и еще до того, как поворачиваю голову, понимаю, что там Лоренцо. Я чувствую запах его одеколона, дорогого, цитрусового и травяного, поверх дешевого тумана в комнате, но это нечто большее. Когда он в комнате, в ней ощущается некое присутствие, слишком сильное, чтобы его можно было игнорировать. Как будто что-то смещается в воздухе, и я знаю, где он, еще до того, как увижу его.

— Мила. — Его голос низкий и тихий, и я вздрагиваю при звуке своего настоящего имени.

Быстро, в два шага, я сокращаю расстояние между нами.

— Не произноси здесь мое настоящее имя, — пробормотала я, и мне захотелось остановить дрожь в своем голосе. Встреча с полицейским слишком выбила меня из колеи, и я не успела восстановить самообладание до того, как увидела Лоренцо.

— Что-то случилось? — Он нахмурился, и я тяжело сглотнула.

— Не здесь. Встретимся на заднем дворе.

Я проскальзываю мимо него в гардеробную и хватаю платье, чтобы накинуть его поверх нижнего белья, пока никто не успел мне ничего сказать. Дик будет в бешенстве, если узнает, что я взяла два перерыва так близко друг к другу, но в данный момент я не могу заставить себя беспокоиться.

Он еще больше разозлится, если я расстрою клиента из-за того, что так нервничаю.

Когда я выскользнула на заднюю аллею, Лоренцо там не было, и я выдохнула с облегчением. Это дает мне возможность успокоиться. Но в конце концов это не имеет значения, потому что, когда он появляется в здании минуту спустя, я чувствую, как мой пульс снова скачет в горле.

— У тебя такой вид, будто ты сейчас выпрыгнешь из кожи, — замечает он. Его взгляд задерживается на моем лице, и мне почти хочется рассмеяться. Единственный мужчина, который я действительно хочу, чтобы смотрел на меня так, как смотрят многие другие мужчины, как бы это ни было неразумно, и он не так восприимчив ко мне. А если и восприимчив, то гораздо лучше это скрывает.

— Почему ты здесь? — Я не уверена, что хочу рассказывать ему о копе. Я уверена, что должна рассказать ему обо всем, особенно если есть хоть малейший шанс, что это может быть связано с ним, но что, если он решит, что риск слишком велик? Я не знаю наверняка, может этот человек был не кем иным, как любопытным копом, который хотел домогаться меня без всякой причины, но вероятность всегда есть. Лоренцо может решить, что подозрение — это уже слишком, особенно спустя всего неделю, и отменить нашу сделку. И где тогда буду я?

— Я пришел узнать, как идут дела. — Его голос низкий и прокуренный, без труда соблазняющий, даже когда я знаю, что он не пытается этого сделать. Судя по нашим предыдущим встречам, он, скорее всего, пытается сделать прямо противоположное. Но он все равно посылает в меня жар, и моя кожа покрывается колючками. Он на расстоянии вытянутой руки от меня, и здесь никто не увидит нас, если он протянет руку и коснется меня.

— Я почти продала все таблетки. — Я прикусила губу. Слова прозвучали более защитно, чем я хотела, но мои нервы расшатаны, и мне вдруг захотелось просто пойти домой. Ночь едва ли закончилась, но от нахлынувшей усталости у меня подгибаются колени.

Лоренцо хмурится и подходит ближе. Я прижимаюсь спиной к стене, и то, как он стоит передо мной на расстоянии вытянутой руки, навевает мысли о том, как легко он мог бы сократить это расстояние. Тепло распространяется, и я вспоминаю, каково это, когда он прижимает меня к стене в темном коридоре, его рука на моей руке, теплый запах его кожи и цитрусовый аромат его одеколона окружают меня.

— Я не сомневался, что ты справишься. — Его взгляд сужается, приковывая меня к себе, при этом его руки не касаются меня. — Но что-то не так. Не лги мне, Мила.

В его тоне звучит слабое предупреждение. Конечно же, он видит, как я нервничаю. Конечно, он хотел бы, чтобы я сказала ему правду, он не может допустить, чтобы на него работал кто-то, кому он не может доверять. Я чувствую страх, когда думаю о том, что случится с тем, кто солгал ему.

То, что он заставляет меня чувствовать, позволяет забыть о том, насколько он опасен. А это само по себе опасно.

— Сегодня вечером здесь был полицейский. — Я говорю это шепотом, глядя на него сверху вниз. — Один мужчина хотел потанцевать в задней комнате. Он спросил мое настоящее имя. Когда я отказалась, он сказал, что может узнать его в любом случае, если захочет… раз уж он работает на полицию Лос-Анджелеса.

Лицо Лоренцо мгновенно потемнело.

— Он угрожал тебе?

Выражение его лица совершенно неожиданно для меня. Лоренцо выглядит разъяренным, и на мгновение мне хочется поверить, что это от моего имени. Что он злится, что кто-то угрожает мне.

Не будь идиоткой. Он злится, потому что угроза от копа, крутящегося вокруг меня, может угрожать его бизнесу. Это может поставить меня перед выбором: сдать его или сохранить его секреты, и он хочет быть уверен, что я не сделаю первое. Я тут совершенно ни при чем.

С чего бы это?

— Это не было прямой угрозой. Но он… — Я не знаю, как объяснить это Лоренцо, как тонко мужчина может угрожать женщине, не произнося этого вслух. Рука на моем бедре, на моей заднице, когда он знал, что лучше не прикасаться ко мне. Предложение подрочить, пока он смотрит, как я танцую. Он намекнул мне, что может узнать мое имя, если захочет. Все это не было реальной угрозой, не было прямым намеком на то, что он будет преследовать меня, причинит мне боль или подозревать в чем-то… но это все равно была угроза. И это похоже на то, что, сказанное вслух, звучит как чрезмерная реакция.

Но я знаю, как все женщины знают, когда им угрожает опасность со стороны мужчины, что это не так.

— Я чувствую, что что-то не так, — шепчу я, и это звучит так же нереально, как я и предполагала. — С ним что-то не так.

Лицо Лоренцо смягчается, и это застает меня врасплох. Я ожидала, что он отмахнется от меня, даже будет раздражен моими страхами, но вместо этого он протягивает руку и зачесывает за ухо выбившуюся прядь моих светлых волос. На его лице появилось странное выражение, как будто он сам удивился этому движению.

— Полиция Лос-Анджелеса у нас в кармане, — мягко говорит он. — Я ничего не говорил раньше, потому что не хотел, чтобы ты думала, что можешь небрежно относиться к тому, что делаешь. Но копы не должны тебя беспокоить, Мила. Даже если бы тебя поймали, семья Кампано делает крупные пожертвования в полицейские фонды, чтобы на нашу деятельность закрывали глаза.

От неуверенности у меня заныло в животе.

— То есть ты хочешь сказать, что, если меня поймают, они меня отпустят?

Лоренцо медленно выдыхает.

— Я не могу ничего обещать наверняка. Иногда приходится делать поблажки. — Похоже, он видит внезапный страх на моем лице, потому что выражение его лица еще больше смягчается и становится почти обнадеживающим. — Я сделаю все возможное, чтобы с тобой ничего не случилось, Мила. Мы заботимся о людях, которые работают на нас.

Я тяжело сглотнула.

— Значит, вы владеете копами. И вы попытаетесь помочь мне выбраться из затруднительного положения. Ты же не думаешь, что этот человек имеет какое-то отношение к тому, что мы… что я…

— Даже если и так, он может преследовать и угрожать сколько угодно, но руки у него будут связаны. Я регулярно встречаюсь с шефом полиции. Дела семьи Кампано остаются в стороне.

Я киваю, но узел в животе не ослабевает. Даже если из этого ничего не выйдет, мысль о том, что этот человек будет и дальше появляться в клубе, копаться во всем, даже копаться во мне и моей семье…

От этого мне становится плохо.

Лоренцо протягивает руку, его пальцы проскальзывают под мой подбородок, и он наклоняет мое лицо так, чтобы я смотрела на него. От этого прикосновения каждый нерв в моем теле воспламеняется, легкие сжимаются, и я стараюсь не показать этого на своем лице. Я не хочу, чтобы он видел мой страх, и еще больше я не хочу, чтобы он видел мое желание.

Он уже показал мне, что не будет этим пользоваться. Но он уже отверг меня однажды, и я не хочу, чтобы он знал, что я все еще хочу его.

Меня достаточно унижали мужчины, которых я не хочу. Еще хуже будет, если меня унизит тот, кого я хочу.

— Мила. — Его голос грубеет, и это заставляет меня посмотреть ему в глаза. — Я не позволю ему причинить тебе боль.

В его взгляде смешались ярость и желание. У меня слабеют колени, жар опускается к пальцам ног, мне становится больно. Он почти не прикасается ко мне, лишь кончики пальцев лежат на моем подбородке, но я чувствую, что задыхаюсь.

Каково это, когда он делает больше, чем сейчас?

— Ты можешь сказать мне, если захочешь уйти, Мила, — тихо говорит он. — То, что ты продала, с лихвой покроет аванс, который я тебе дал, я уверен. Возможно, ты даже останешься в выигрыше. И мы можем пойти разными путями. Тебе не нужно заставлять себя проходить через это, если это слишком.

Мне хочется смеяться и рыдать одновременно, когда он это говорит — потому что он не понимает.

— Я должна, — шепчу я. — Так что нет. Я не хочу уходить.

Последняя часть — ложь. Если бы был другой путь, я бы его выбрала. Если бы он предложил вернуться и принять соглашение, которое я пыталась предложить ему в его кабинете, я бы сделала это и с радостью, думаю я сейчас. Но хочу я уйти или нет, я действительно чувствую, что у меня нет выбора.

Лоренцо смотрит на меня сверху вниз, его зеленые глаза изучают мое лицо.

— Я должен вытащить тебя. — Его голос низкий и серьезный, и еще один толчок страха пронзает меня. — Отчаяние вредно в этой работе. Оно может привести к ошибкам.

— Тогда прими мое другое предложение. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить, но я говорю серьезно. По внезапной тени на его лице, по тому, как сжалась его челюсть, я вижу, что он знает, что я это делаю. — Тогда танец. Мы можем начать с этого. Если ты не хочешь, чтобы я продавала таблетки для тебя, то это не единственное, что я могу сделать.

Лоренцо медленно вдыхает, и меня почти одолевает искушение протянуть руку между нами и дотронуться до него. Я уверена, что если бы я это сделала, то обнаружила бы, что он твердый. Я чувствую, как от него исходит желание, как он прилагает усилия, чтобы удержать свое тело от прикосновения к моему.

Это опьяняет — его контроль и то, как сильно я хочу узнать, что заставит его сорваться.

Опьяняюще и смертельно.

— Нет, Мила. — Мое имя срывается с его языка, с легким акцентом, и я смутно понимаю, что он называет меня по имени. Никаких прежних мисс Илени. Просто мое имя, густое и медовое на его языке, и от этого осознания у меня слабеют колени.

Я не могу удержаться, чтобы не запустить руку в его рубашку и не притянуть его к себе, чтобы ощутить сладость его языка у себя во рту.

Его взгляд опускается к моим губам, словно он думает о том же. Воздух между нами напрягается, и я чувствую, как дрожат мои руки, когда я засовываю их в карманы, чтобы не прикасаться к нему.

Он делает вдох, долгий и медленный, как будто вдыхает мой запах. Мои духи, мою кожу. Я тяжело сглатываю, смотрю на него и думаю, может ли он прочитать все, что я чувствую, по моему лицу.

А потом он выпрямляется, делает шаг назад, и момент рушится.

— Нет, — повторяет он, как будто говорит не только мне, но и себе. — Я уже говорил тебе. Я не заключаю подобных сделок ради секса. Что касается таблеток…

— Они почти все закончились. — Я проговорила это, и страх вернулся с резким холодом. Если он заберет у меня эту работу, я не представляю, что буду делать.

У меня не останется выбора, кроме как забрать Ники и уехать из Лос-Анджелеса.

— Я справлюсь. — Я заставляю себя говорить увереннее, чем чувствую. — Пока что все было хорошо. Полицейский просто напугал меня, вот и все. Если ты говоришь, что все в порядке…

Лоренцо долго смотрит на меня. Я вижу, как он взвешивает варианты и решает, что сказать. Мое будущее зависит от слов этого человека.

Негодование и желание сгорают в моем горле, пока я не чувствую их вкус, горький на языке.

— Тогда позвони мне, когда закончишь их продавать. Думаю, на следующей неделе. Тогда мы поговорим подробнее. — Лоренцо отходит от меня, и мгновение спустя я вижу, как к задней части здания подъезжает машина. Его машина ждет его — черный внедорожник с тонированными стеклами, настолько темными, что, как только он проскользнет внутрь, я не смогу его увидеть.

Он поворачивается и идет к ней, и я хочу, чтобы он оглянулся. Я хочу, чтобы он хоть на секунду пожалел, что ушел, а не пошел со мной внутрь.

Но если он и сожалеет, то никак этого не показывает. Он просто садится в машину и уезжает.

Оставив меня там, страдающую от боли.

10

ЛОРЕНЦО

Я с болью осознаю, насколько близка была к пределу напряженность между мной и Милой в клубе в прошлую пятницу вечером. С тех пор она не выходит у меня из головы, утонченность ее лица, выражение, дико колеблющееся между отчаянием и желанием, то, как она засунула руки в карманы, словно ей требовалось физическое усилие, чтобы не прикоснуться ко мне. Как будто она хотела меня так же сильно, как и я.

Я не могу отделаться от мысли, что неправильно понимаю ситуацию. Что в своем пылком и неожиданном вожделении я вижу вещи такими, какими хочу их видеть, а не такими, какие они есть. Что она устраивает для меня шоу, очень хорошо поставленное шоу, чтобы убедить меня в том, что ее желание равно моему, чтобы я сдался и принял ее предложение.

В тот вечер было ясно, что она предпочла бы зарабатывать на спине, а не продавать наркотики. Ненавижу признавать правоту Данте, но той ночи мне хватило, чтобы понять, что это была ошибка — брать ее в таком качестве. Она в отчаянии и делает это только потому, что чувствует, что у нее нет других вариантов, а это рецепт катастрофы.

Но я отказываюсь платить ей за секс, и это единственный выход, который я вижу, если не считать того, что я буквально даю ей деньги без всякой причины, кроме как для того, чтобы облегчить свою вину. Я никогда не думал, что буду испытывать что-то кроме удовлетворения от того, что расправился с таким засранцем, как Альтьере, но, видимо, моя ахиллесова пята, это когда красивая, хрупкая девушка оказывается сопутствующим ущербом.

Что мешает мне просто оплатить ее счета? Множество богатых мужчин покровительствуют девушкам из балета. Как правило, я представляю себе, что это происходит именно для того, чтобы заключить соглашение, которое Мила заключила с Альтьере, но нет такого закона, который бы предписывал мне трахать ее. Я могу просто дать ей деньги, а если Данте узнает об этом и захочет что-то сказать, скажу ему, куда он может засунуть это мнение.

Стоит подумать. Я дал ей эту работу, потому что мне действительно нужно было найти кого-то, но, если для нее это слишком много, это не значит, что у нее нет вариантов. Я снова и снова прокручиваю эту идею в голове, пока проходят дни и не покидаю мысль о Миле, и решаю, что могу дать ей такой вариант. Возможно, она скажет, что предпочтет заработать, но это, по крайней мере, ослабит ее чувство отчаяния. А это, в свою очередь, уменьшит риск, связанный с этим отчаянием.

Я говорю себе, что нужно подождать, пока она не встретится со мной, чтобы передать деньги, вырученные от продажи таблеток. Что поход в клуб, особенно если мне это не нужно, только усугубит искушение. Но к четвергу я чувствую, что схожу с ума.

Никто еще не задерживался в моей голове так долго. Ни одна женщина, которую я хотел, ни одна женщина, которую я трахал, даже те немногие, которые мне действительно нравились, помимо удовольствия, которое я получал с ними в своей постели. Я понятия не имею, как исправить ситуацию, кроме как трахнуть ее, и мне лучше не размывать границы между нами, позволяя этому случиться. Я знаю лучше.

Но я чувствую, как мой контроль ускользает так, как никогда раньше.

Ответ на это, конечно же, не в том, чтобы посетить Бутон розы. Пусть Мила придет ко мне, в мой офис, где я обладаю всей полнотой власти, где она будет одета и где между нами будет стоять стол. Но вместо этого, идя к своему внедорожнику поздно вечером в четверг после ужина с Данте и Кармином, я обнаруживаю, что говорю своему водителю отвезти меня в Бутон розы, вместо того чтобы везти меня домой.

Всю дорогу я говорю себе, что еще могу передумать. Я могу поступить разумно, контролируемо и взвешенно, попросить водителя развернуться и отвезти меня домой. Или, если это не удастся, я сделаю Миле встречное предложение и уеду.

Я не прикоснусь к ней. Я не позволю ей танцевать для меня. Я не позволю размыть ни одну из тех границ, которые были нечеткими по краям с тех пор, как я впервые прижал ее к коридору того особняка.

И вот я вхожу в клуб и вижу ее.

Не было ни одного случая, чтобы при виде ее у меня в крови не вспыхнул огонь. Но сегодня, когда я отступил на один из диванов в задней части зала и наблюдаю за ней, это похоже на ад. Словно рука сжимает мои легкие, затрудняя дыхание.

Я никогда не хотел женщину так сильно. Прошло две с половиной недели с тех пор, как я впервые встретил ее, и как только я взглянул на нее, я сразу же стал твердым, как будто все это время я возбуждался от одной мысли о ней, а не кончал почти каждую ночь, представляя ее обнаженное тело под своим. А сегодня…

Сегодня вечером она выходит на сцену, когда я вхожу, словно этот момент был создан для того, чтобы мучить меня. Должно быть, она только что вышла, потому что большая часть ее нижнего белья все еще на ней, и у меня пересыхает во рту, когда я вижу ее. Я тяжело сажусь на диван, мой член изгибается под неудобным углом в брюках от костюма, и я пожираю ее взглядом так, как мечтал пожирать ее ртом каждую ночь.

На ней пудрово-голубой бюстгальтер пуш-ап, окантованный серебряным кружевом и усеянный крошечными прозрачными драгоценными камнями, которые ловят свет и преломляют его при каждом движении. Трусики из голубого шелка с серебристой кружевной каймой, пояс с подвязками того же оттенка и чулки с шелковым верхом. Она обута в прозрачные туфли на высоком каблуке, а ее светлые волосы длинным водопадом ниспадают по спине.

Она похожа на эротическую Золушку. Развратная принцесса, посланная взять все мои фантазии и сосредоточить их вокруг себя, потому что прямо сейчас я не могу вспомнить ни одну женщину, которую я когда-либо видел, более потрясающе красивую, чем Мила Илени.

Когда она тянется к шесту и начинает танцевать, мой член пульсирует. Такое ощущение, что вся кровь покинула мой мозг и переместилась в пах, делая невозможным думать. Я никогда не испытывал такого вожделения. Желание для меня всегда было в лучшем случае посредственностью, средством достижения разрядки с женщиной, которую я считаю привлекательной. Но это — эта потребность, эта почти болезненная боль, которая заставляет меня желать спустить ее со сцены и утащить в ближайшую комнату, как грабли, стремящиеся заграбастать девицу в ближайшем алькове, — это совершенно чуждо мне.

И очень, очень неудобно, что именно она заронила в меня эту искру.

И еще что-то жжет мне живот, когда я наблюдаю за ее танцем. Она изысканна, слишком совершенна для этого дешевого клуба, слишком хороша для мужчин, которые окружают сцену, бросая ей долларовые купюры из своих потных ладоней. Когда она подходит к краю сцены, стоя на коленях, она откидывает голову назад и скрежещет о лакированную поверхность, я вижу, как несколько мужчин засовывают купюры в край ее трусиков.

Я знаю, как устроен стриптиз-клуб. За свою жизнь я побывал во многих из них. Но это не останавливает меня от желания пересечь зал и сломать пальцы каждому мужчине, который прикасался к Миле, пока она танцевала на сцене.

Я хочу, чтобы она вот так же отшлифовала меня, и только меня. Я хочу, чтобы только мои руки касались ее нежной бледной кожи. Я хочу, чтобы ее волосы падали на мое лицо, мои руки, мой член, пока она заглатывает меня, пока она скачет на мне, пока она выкрикивает мое имя в наслаждении.

Я мог бы получить все это. Она предложила это мне.

Жгучая ревность уступает лишь пульсирующей боли в моем паху. Я наблюдаю за тем, как она наклоняется, сдвигая трусики вниз по бедрам и обнажая под ними голубые с серебром кружевные стринги. Я вижу нежно-розовые складочки между ее бедер, едва скрытые полоской ткани между ними.

Во рту пересохло, кожа стала горячей, возбуждение вышло из-под контроля. Я хочу попробовать ее на вкус. Я хочу трахнуть ее.

Я хочу погубить ее для любого другого мужчины, а потом оставить ее для себя.

Сила моих эмоций застает меня врасплох. Я должен уйти. Я знаю, что должен. Она та, которая заставляет меня испытывать такие чувства, которая подталкивает меня к грани самоконтроля, та, от кого я должен держаться подальше. Мой брат — именно такой предостерегающий пример.

Я рад за него, что он обрел счастье с Эммой. Но до того, как он влюбился в нее, он неустанно работал над тем, чтобы отделить нашу семью от Сицилии. Чтобы разорвать узы с доном Фонтана, которые связывали нас с незаконной деятельностью, в которой он хотел, чтобы мы больше не участвовали. И неважно, соглашался я с этим или нет, это не меняет того факта, что он добивался именно этого.

А потом в его жизни появилась Эмма и дала Альтьере оружие против него. Теперь он в ловушке, снова втянут в ту же сделку, из которой пытался нас вызволить. Он говорит, что оно того стоит, но я вижу, что, потеряв голову из-за женщины, он потерял все, чего добивался.

А что потеряю я, если позволю себе ослабить контроль и заберу Милу себе?

Музыка стихает, и я вижу, как она уходит со сцены. Бюстгальтера на ней нет, и я мельком вижу ее бледную, увенчанную розами грудь за мгновение до того, как она исчезает за занавесом. Она скоро вернется на паркет, но я чувствую укол сожаления, что пропустил конец ее танца.

Это мой шанс. Я могу уйти сейчас и избегать ее, пока она не придет ко мне в офис. Я могу пойти домой и справиться со своим возбуждением так, как я делал это с того дня, когда буквально столкнулся с ней.

Это был бы более мудрый выбор.

Вместо этого я сижу и борюсь с собой, пока не вижу, как она выходит на главный этаж.

Она замечает меня почти мгновенно, как будто ее притягивает то же чувство, которое я испытываю каждый раз, когда вижу ее. На ней то же самое нижнее белье, а ее волосы рассыпаются по плечам, когда она косится в мою сторону, ее голубые глаза задерживаются на моем лице.

— Лоренцо. — Она произносит мое имя низким и хриплым голосом, и я думаю, не произнесет ли она его именно так, потерявшись в муках желания, когда больше не сможет притворяться.

Я хочу отбросить все ее притворство, чтобы увидеть, кто она такая под практикой соблазнения, под играми, в которые она сама себя научила играть. Я хочу узнать, как она двигается, как звучит, что она делает, когда она только сама, и никого больше.

— Что ты здесь делаешь? — Ее голос дрожит, как будто она боится ответа. Как будто она думает, что с момента нашего последнего разговора я все переосмыслил и пришел сказать ей, что больше не хочу и не желаю, чтобы она работала на нас.

— У меня есть для тебя предложение. — Я остаюсь на месте, сидя на диване, но она делает шаг вперед, между моих раздвинутых ног. Ее духи омывают меня, и мне приходится бороться с тем, чтобы не втянуть их глубоко. Она пахнет теплой женской кожей и бельем с цветочным ароматом, постелью, согретой сексом, и простынями, спутанными вокруг конечностей. Я не думал, что смогу стать еще тверже, но мой член напрягается и болит от толчка желания, похожего на боль.

Ее глаза слегка расширяются, ресницы опускаются на щеки, когда она смотрит на меня из-под век.

— Хочешь обсудить это в задней комнате?

Нет, думаю я, но мой рот выдает другое слово. Слово, с которым я борюсь с того момента, как Мила вошла в мой кабинет и преподнесла мне себя на серебряном блюде.

— Да.

На короткую секунду я могу поклясться, что выражение удовольствия, озарившее ее лицо, было искренним. Она тянется за моей рукой, поднимая меня с дивана, и я позволяю ей это сделать. Ее глаза скользят по моему лицу, и мне кажется, что я вижу там отражение своего желания.

Она как прилив, затягивает меня под себя, и я чувствую себя совершенно беспомощным, чтобы отказаться.

Задней комнаты должно быть достаточно, чтобы избавить меня от желания. Это напоминание о том, насколько дерьмовое это место, когда мы проходим мимо одного скучающего вышибалы и спускаемся в зал, где нет ничего, кроме длинного дивана, который выглядит так, будто пережил лучшие дни, двух столов и док-станции для музыки. Коробка с салфетками на одном из столов заставляет меня вздрогнуть. Мне хочется уйти, но не одному.

Я хочу взять с собой Милу.

Я хочу увести ее из этого места, чтобы убедиться, что мужчинам вроде тех, что толпятся у сцены, больше никогда не позволят к ней прикоснуться. Чтобы она больше никогда не позволяла им прикасаться к себе.

У меня есть эта сила. И в этот момент, когда она ведет меня к дивану, я намерен ею воспользоваться.

— Хочешь выпить? — Ее голос мягкий, музыкальный, и это только усиливает жар в моей крови. Я чувствую себя ошеломленным, как будто под кайфом, как будто я принял те же наркотики, которые дал ей, чтобы продать. Я качаю головой, и она смотрит на меня сверху вниз, ее лицо мягкое и жаждущее, что, как я знаю, опасно для нас обоих.

Она здесь не на своем месте. Это было ясно на сцене, и еще яснее это стало сейчас, когда я наблюдаю за ее тонкими, грациозными движениями, когда она идет включать музыку. Она идет как танцовщица, ее осанка безупречна, каждое движение отточено, плавность балета впитана в нее долгими годами практики.

Я ожидаю, что музыка будет грубой и развратной, вроде тех, что играют на главном этаже, но из колонок льется более медленная и чувственная. Как будто она знает, чего я хочу. Что возбудит меня больше всего.

Такое ощущение, что я слишком долго был твердым. Когда Мила поворачивается, покачиваясь, ко мне в голубом нижнем белье, мой член пытается дернуться и запульсировать в брюках, но для этого нет места. Я сжимаю челюсти, борясь с ощущениями, с желанием схватить ее и повалить обратно на диван. Интересно, что бы она сделала, если бы я попытался овладеть ею здесь? Если бы я поддался тому, чего хочу, в чем нуждаюсь.

Этой мысли достаточно, чтобы на мгновение привести меня в чувство. Даже если бы я собирался принять ее предложение, даже если бы я не смог удержать себя от того, чтобы переступить эту черту, это было бы не здесь. Я бы отвез ее к себе в квартиру, раздел и уложил на простыни, такие мягкие, что они были бы скользкими на ее коже, где я мог бы часами искать все способы, чтобы заставить ее раздеться.

— Ты за тысячу миль отсюда, — шепчет Мила, ее голос звучит так близко, что вырывает меня из фантазий и возвращает в настоящее. Она стоит прямо передо мной, опираясь на мою ногу, одно колено на диване между ними. Она так близко, что я мог бы дотронуться до нее, но здесь, как ни в каком другом месте, я знаю, что не могу.

Это самая сладкая, самая изысканная агония, которую я когда-либо испытывал.

— Ты сказал, что у тебя есть для меня предложение. — Она выгибает спину, двигаясь в такт музыке, ее грудь оказывается совсем близко от моего лица. Я прижимаю руки к дивану, несмотря на свое желание не касаться никаких поверхностей в этом месте, и загибаю пальцы в ладонях. Если я дотронусь до нее, то не смогу остановиться.

Никогда еще мой контроль не был так близок к тому, чтобы сорваться, как в этот момент.

— Тебе не обязательно продавать наркотики. — Я смотрю на ее нежное лицо, широко раскрытые голубые глаза и мягкий, полный рот. — Если ты не хочешь этого делать, я просто дам тебе деньги, которые тебе нужны. Тебе вообще ничего не нужно делать.

Мила вздрагивает, выражение ее лица мгновенно меняется. Вся та мягкость и искренность, которая была мгновение назад, исчезла, застыв на месте, и она продолжает танцевать, но уже без прежнего желания.

— Ничто не достается даром, — шепчет она. — Особенно это.

— Если другие мужчины, посещающие балет, спят с танцовщицами, это не значит, что ты должна спать с ними. Я все еще могу занять место Альтьере в качестве твоего покровителя, не трахая тебя, Мила. Тебе не нужно будет продвигать для меня наркотики, а мне не нужно будет…

— Трахать меня? — В ее голосе прозвучало что-то ноже-подобное, что меня поразило, — боль, которой я не ожидал. — Наш уговор теперь означает, что тебе не придется.

— Я бы не стала, несмотря на…

Эта обида вспыхивает в ее глазах, всего на мгновение, и я понимаю, что сказал.

— Мила. Я имею в виду…

Ее лицо остается безучастным, когда она садится на меня, нависая прямо над моим членом, а ее руки опираются на спинку дивана. Я никогда не контролировал свои мысли и эмоции, даже в постели, но, когда Мила на мне, я чувствую себя так, будто мыслю, как в тумане. Все кажется суженным до дюйма пространства между ее бедрами и моими, того маленького расстояния, которое, если бы оно было закрыто, было бы так изысканно хорошо.

И в то же время я рад, что она этого не сделала. Я не кончал без толку с тех пор, как впервые обнаружил свой член, но впервые я совершенно не уверен, что смогу выдержать, когда Мила будет терзать меня у меня на коленях.

Словно услышав эту мысль, в ее глазах вспыхивает лукавый блеск, и она опускает последний дюйм мне на колени.

Блядь. О, черт возьми.

Я чувствую жар ее киски даже через трусики и ткань брюк. Она тихонько задыхается, когда чувствует, как я прижимаюсь к стыку ее бедер, толстый и твердый, как железный прут.

На ее лице мелькает выражение победы.

— Ты не хочешь меня, да? — Она крутит бедрами, упираясь в мой твердый член. — Ты не хочешь трахать меня. Ты не хочешь быть внутри меня, чувствовать, какая я горячая, влажная и тугая, скользить…

— Мила. — Ее имя прозвучало как придушенный стон. — Прекрати.

— Ты лжешь мне. — Ее бедра снова закручиваются, восхитительное трение о мой каменный член. Боль изысканна и ужасна одновременно. Я чувствую жар моей спермы, скользящей по напряженному стволу, и даже этого ощущения почти достаточно, чтобы переступить через край. Только сила воли удерживает меня от взрыва, пока Мила скрежещет по всей длине моей эрекции, и я крепко сжимаю зубы, чтобы не застонать.

— Я никогда не говорил, что не хочу тебя трахать. — Сейчас это все, чего я хочу. Мне кажется, что я схожу с ума от желания расстегнуть молнию, сдвинуть ее трусики в сторону и вогнать в нее каждый дюйм своего члена. Она будет подпрыгивать на мне не больше минуты, и я наполню ее своей спермой. Я бы не выдержал. Я не смог бы. Она довела меня до грани безумия.

— Но не за деньги. — Она закатывает глаза, ее зубы скребут полную нижнюю губу, и я замечаю на ее лице что-то еще, чего не видел раньше. Мягкий, остекленевший взгляд удовольствия, который заставляет меня затаить дыхание, а мои мышцы напрягаются, пытаясь сдержать желание. Я не кончу от этого, если смогу сдержаться, но думаю, что она может.

Ее возбуждает то, что она скрежещет по мне. Если бы я сейчас потянулся к ее бедрам, то обнаружил бы, что они мокрые.

Очень мокрые.

— Вступать в подобные отношения я не намерен. Я уже объяснял это. — Я пробормотал эти слова сквозь стиснутые зубы, стараясь произносить их осторожно, чтобы не пропустить. Мила снова закручивает бедрами, на этот раз оставаясь у меня на коленях, и трется о мой твердый член так, словно не может остановиться.

Как будто она на грани оргазма.

— Не кончай, принцесса, — тихо прошептал я, и на ее лице на мгновение отразился шок. — Это не входит в наши планы. Ты не можешь кончить.

Она снова впивается зубами в губы, и я вижу, как напрягаются мышцы ее рук, когда она хватается за спинку дивана.

— Я не думаю…, — шепчет она, и слова вырываются из ее губ, когда она крутит бедрами. — Я не думаю, что смогу остановиться.

О, блядь, Боже. Я никогда не был так близок к тому, чтобы потерять контроль над своим оргазмом, как в этот момент. Из моего члена вытекает сперма, стекая по стволу, настолько, что на мгновение мне кажется, что я уже кончил. Услышав, как Мила хнычет, что не может остановиться, что ей это так нужно, что она не может, я почти теряю контроль над собой.

Я должен столкнуть ее со своих коленей. Прекратить это. Это переходит черту, это всего лишь танец, за который я заплатил, а она вот-вот кончит мне на колени. Но я не могу заставить себя двигаться.

Господи, помоги мне, я хочу увидеть, как она разрывается на части.

Музыка затихает на заднем плане. Я не слышу ничего, кроме ее тихого хныканья, не вижу ничего, кроме света, отблескивающего на ее коже, того, как она откидывает голову назад, как на ее горле выступают бисеринки пота, когда ее бедра беспомощно опускаются на мои. Я хочу слизать его, провести языком по ее горлу, почувствовать, как пульс бьется о него, когда она кончает.

А потом она разваливается на мне.

Мила бьется, ее рот открывается в беззвучном крике удовольствия, ее бедра сильно сжимаются, ее киска бешено трется о мой член, а ее голова откидывается назад. Ее волосы задевают мои бедра, и я чувствую, как пульсирует мой член, мой оргазм на волосок от взрыва, когда Мила оргазмирует у меня на коленях. Она впивается зубами в губы, ее спина выгибается дугой, и я сжимаю руки в крепкие кулаки, упираясь ими в диван. Правило запрета на прикосновения никогда не было таким важным, как сейчас: если я прикоснусь к ней, я ее трахну. Я не смогу остановиться. А трахнуть ее здесь будет самым страшным грехом, который я никогда не смогу искупить.

Она заслуживает большего. В миллион раз лучше.

— Лоренцо. — Мое имя задыхается на ее губах, когда она наклоняется вперед, приподнимая меня бедрами. Мне не нужно смотреть вниз, чтобы понять, что она уже успела испачкать переднюю часть моих брюк. — Позволь мне…

Ее пальцы тянутся к молнии, прежде чем я успеваю остановить ее. Мой рот произносит ее имя, но ее нежная рука уже проникает внутрь, обхватывая голую, упругую кожу моего члена, и от этого ощущения моя голова падает обратно на диван.

— Черт, — дышит она, ее ладонь трется о горячую, напряженную длину. — Ты такой твердый. Позволь мне заставить тебя кончить. Пожалуйста, Лоренцо.

От ее мольбы заставить меня кончить у меня голова идет кругом. Ее рука обхватывает меня и уже поглаживает, пальцы касаются мягкого места под кончиком. Я был близок к этому с того самого момента, как увидел, как она извивается на сцене, и сейчас я в дюйме от того, чтобы кончить, когда я хочу, чтобы это длилось долго. Когда я хочу продолжать чувствовать сладкое давление ее руки, поглаживающей меня от корня до кончика, ее большой палец проводит по влажной головке, каждый штрих так изысканно совершенен, что я стону, сам того не желая.

Я никогда не испытывал такого удовольствия от гребаной ручной работы. Это лучше, чем большинство видов секса, которые у меня были. И вместе с ним, с этим совершенным, блаженным наслаждением, надо мной нависает Мила, красивая и изящная, ее полный рот приоткрыт, когда она гладит меня, ее трусики намокли от оргазма. Влажная ткань прилегает к ее плоти, позволяя мне видеть контуры ее киски.

Я хочу попробовать ее на вкус. Я хочу почувствовать ее. Я хочу ввести в нее два пальца и заставить ее кончить снова, почувствовать, как она сжимает мою руку, поглаживая меня.

Если я скажу это вслух, она попросит меня об этом. Я все еще вижу желание на ее лице, и это все, что я могу сделать, чтобы не сказать "да" тому, что она предложила мне несколько недель назад, отвезти ее в ожидающую меня машину, вернуться в свою квартиру и держать ее там в моей постели, пока мы оба не насытимся.

Может пройти целая вечность, прежде чем это случится.

Каждая мысль в моей голове — это безумие. Ее рука вокруг моего члена ощущается как теплый шелк. И впервые в жизни я оказался в полном женском плену.

— Скажи, что ты не хочешь меня сейчас, Лоренцо, — шепчет Мила, и даже если бы я мог заставить себя произнести это вслух, смысла в этом не было бы.

Мой член напрягается, пульсирует, и оргазм обрушивается на меня, как гребаный поезд.

Стон, вырвавшийся из моих губ, — грубый, первобытный, он разрывает воздух между нами, когда мои бедра вздымаются вверх, и моя сперма выплескивается на кожу Милы, покрывая ее живот и груди, бледными полосами проходя по ее бледной плоти. Вид этого усиливает мой оргазм, посылает еще больше спермы из моего пульсирующего члена, и я чувствую, как ногти впиваются в ладони, когда я рычу от удовольствия, видя, как моя сперма окрашивает ее кожу. Еще один рывок, и еще, и еще, больше спермы, чем я когда-либо видел, пока она продолжает гладить меня.

Последняя капля спермы вытекает из головки моего члена, проливаясь на пространство между ее большим и указательным пальцами. Медленно и целенаправленно Мила подносит руку к губам и слизывает ее.

Мой член, который уже начал размягчаться, снова напрягается.

На короткую секунду мой контроль почти ослабевает. Вид моей спермы на ее языке, слизанной с ее пальцев, почти лишает меня сил. Только комната возвращается в фокус, напоминание о том, где мы находимся, удерживает меня от того, чтобы повалить ее на диван и трахнуть до потери сознания.

Музыка затихла. За пределами комнаты слышны звуки клуба. У меня такое чувство, что мы, возможно, уже просрочили время, когда Мила должна была выпроводить меня отсюда.

— Мила. — Мой голос звучит хрипло и грубо.

Она моргает, глядя на меня. Кажется, она осознает, что перестала танцевать. Что она сидит у меня на коленях, прижав руку к губам, а мой член наконец-то, благословенно размякнув, упирается в брюки.

— Я… — Она облизывает губы, и я резко вдыхаю, гадая, ощущает ли она все еще вкус моей спермы на своем языке.

— Это была ошибка, Мила, — говорю я ей так мягко, как только могу. — Это не должно повториться.

Ее лицо мгновенно застывает. Она отстраняется от меня и встает, ее поза жесткая, как у фарфоровой куклы.

— Ты мог бы сказать это до того, как я тебе подрочила. — Она отворачивается, обхватывая руками талию, и мое сердце замирает.

Это невозможная ситуация. Так было с того момента, как она вошла в мой кабинет. И с каждой минутой она становится все сложнее.

Я быстро отстраняюсь и застегиваю брюки, вставая. Приятное послевкусие моего оргазма исчезает, когда я вижу выражение ее лица.

— Ты работаешь на меня, Мила. — Я подхожу к ней ближе, нарушая правило запрета на прикосновения, и кладу руку ей на талию. Сейчас, когда между нами больше нет времени, нет никаких шансов, что я нарушу контроль и трахну ее сейчас, но теплая мягкость ее обнаженной кожи на моей ладони все еще заставляет меня испытывать боль.

Я хочу от нее гораздо большего, чем это. И это невозможно.

Я могу уберечь ее. Я мог бы уберечь все, что для нее важно.

Но захочет ли она этого?

— Я не должен был позволять этому зайти так далеко. — Слова звучат заученно, как банальность, которую я должен произнести. Они звучат пусто и пусто даже для моих собственных ушей.

— Тогда тебе следует уйти. — Она отстраняется от моего прикосновения, и отсутствие ее тепла на моей руке ощущается как потеря.

— Я говорил серьезно, когда сказал, что делаю тебе предложение, Мила. Никакого секса. Только мое покровительство. Тебе вообще ничего не нужно делать. Ты можешь жить своей обычной жизнью, а о том, что тебе нужно, мы позаботимся.

Наконец она поворачивается ко мне лицом. Но на ее лице отражается чистое неверие.

— Ты хочешь, чтобы я поверила, что ты позаботишься обо мне просто так. — Она качает головой, медленно и уверенно. — Я знаю, Лоренцо, что ты пытаешься быть во всем этом достойным человеком, и это впечатляет. Это действительно так. Но я не верю в это. Не могу. Потому что что будет, если я поверю? Я буду брать то, что ты предлагаешь, и брать, и брать, и брать, и стану довольной. Я действительно начну верить, что что-то может достаться мне бесплатно, что ты дашь мне все это просто потому, что можешь. А потом, в один прекрасный день, ты передумаешь и потребуешь свое. И это сокрушит меня, потому что я буду верить, что этого никогда не случится.

Слова вылетают в спешке, и когда последнее срывается с ее губ, Мила стоит передо мной, дрожа. Ее руки все еще крепко обхватывают себя, и я жалею, что у меня нет халата, чтобы накинуть на нее, или пальто, чтобы предложить ей. Сегодня я его не надел.

Когда она отступает к столу с салфетками, мне приходит в голову, что моя сперма все еще на ее коже. Мгновение назад это было отчаянно эротично, но теперь я чувствую себя виноватым. Если бы мы были где-нибудь еще: в моей квартире, в ее, в отеле, я бы вымыл ее. Залез бы с ней в душ. Убогость комнаты, дешевизна всего этого вдруг резко бросаются в глаза, и чувство вины жжет мне живот.

Я зашел слишком далеко. Слишком далеко.

— Какие бы деньги я от тебя ни получила, я хочу их заработать, — жестко говорит она. — Я буду продолжать продавать наркотики, пока ты мне это позволяешь, или мы можем заключить другое соглашение. Но что бы ты мне ни дал, я настаиваю на том, чтобы сделать что-то взамен. Мне ничего не нужно бесплатно.

Я думаю, что последняя часть — ложь. Или, по крайней мере, что Мила готова на все, лишь бы не чувствовать, что она может принять что-то бесплатно. Но я вижу по ее лицу, что она не собирается отступать.

Это не та битва, которую я выиграю сегодня.

Я киваю, делая шаг назад. Из этой комнаты есть запасной выход, и я намерен воспользоваться им, когда буду уходить, но мне кажется, что я пока не хочу покидать ее. Тем не менее, я должен это сделать.

Больше ничего нельзя сказать, и дальнейшие действия только усугубят ситуацию.

— Тогда позвони мне, когда будешь готова. — Я поворачиваюсь, чтобы уйти, и почти уверен, что слышу ее тихий, вздрагивающий вздох позади себя, когда ухожу.

Я быстро иду к ожидающему меня внедорожнику, желая поскорее оказаться дома и в своей постели. Но как только я добираюсь до него, из темноты выходит еще одна фигура, преграждая мне путь.

— Я не в настроении, — отрывисто бормочу я. — Уходи.

— Я уйду. Как только мы поговорим. — Голос прорезает темноту, в нем слышится русский акцент, и мужчина выходит на свет слева от меня.

Я сразу же узнаю его. Один из Братвы, бригадир их пахана, грубый человек, который и раньше доставлял нам проблемы. Их семья, Братва Чехова, хочет получить кусок территории Кампано. Мы долгое время не пускали их сюда. Но с тех пор, как умер наш отец и Данте взял власть в свои руки, они стали давить еще сильнее.

— Твой брат снова отказался от встречи с паханом. — Мужчина — Егор, если я правильно помню его имя, хмурится. — Это оскорбление.

— Это не мое дело. — Я делаю еще один шаг вперед, но он снова преграждает мне путь.

— Я делаю это твоим делом. Ты занимаешься поставками, да?

— Иногда. — Я резко выдохнул, мое раздражение быстро нарастает. Ночь и так выдалась непростой, не нужно добавлять еще и эту проблему. — Но мой брат — дон, а не я. Если у тебя есть проблемы с Данте, решай их с Данте.

— Ты хотел бы стать доном, да? — В его глазах мелькнуло глубокое понимание. Откуда он черпает информацию, я понятия не имею, но это не самый большой скачок. Я веду большую часть бизнеса, особенно нелегального. Нетрудно представить, что я хотел бы получить больше власти, чем есть сейчас.

— Моя семья для меня важнее, чем титул. — Мой голос резкий и отрывистый. — Уверен, ты это понимаешь, поскольку сам принадлежишь к преступной семье. Если у твоего пахана есть проблемы с Данте, они могут решить их сами. Спокойной ночи.

На этот раз, когда я протискиваюсь мимо Егора, он отпускает меня. Но у меня такое чувство, что это не последняя встреча с ним.

Усилия Данте по выводу нас из наркоторговли позволили им проскользнуть внутрь и укрепиться. Теперь, когда мы вернулись в этот преступный мир по приказу Фонтаны, будет не так-то просто избавиться от русской заразы.

Я закрываю глаза, забираясь на заднее сиденье внедорожника, желая, чтобы наступила одна спокойная ночь. Одну ночь, когда не будет ощущения, что мои обязанности, здравый смысл и желания воюют друг с другом.

С тех пор как я встретил Милу, я начал задаваться вопросом, будет ли у меня когда-нибудь снова спокойная ночь.

11

МИЛА

Я никогда ни в чем не была так запутана, как в своих чувствах к Лоренцо.

Проснувшись утром, когда мне суждено встретиться с ним, я испытываю в равной степени обиду и предвкушение — два чувства, которые я стала тесно ассоциировать с ним. Обида, потому что он продолжает игнорировать предложение, которое, как я знаю, ему нужно — и которое, как уже стало ясно, нужно нам обоим, — и предвкушение, потому что я хочу увидеть его снова.

Но это предвкушение еще и с оттенком нервозности после того, что произошло в задней комнате Бутона розы.

Мое лицо пылает жаром при воспоминании об этом. Я и раньше имитировала оргазм, когда терлась о мужчину, — с Альфио, с другими клиентами в клубе, которые, как я знала, дадут больше чаевых, если я притворюсь, что испытываю истинное удовольствие, танцуя для них, — но это никогда не было настоящим.

Я и представить себе не могла, что такое возможно. Но в тот момент…

По моей коже поползло тепло другого рода. Мне было хорошо. Так хорошо, лучше, чем любой другой оргазм, который я когда-либо испытывала. Это было эротично и грязно в самом лучшем смысле этого слова: я извивалась на его коленях в одном лишь нижнем белье, используя его как игрушку, пока доводила его до оргазма. Все это время я знала, что должна остановиться.

И не могла.

Я хотела, чтобы его контроль нарушился. Чтобы он почувствовал, как я содрогаюсь на нем, заливая брюки его костюма своим возбуждением, и сорвался. Я хотела, чтобы он положил меня на спину на том диване и трахнул меня, жестко, быстро и отчаянно, так, как я представляла его сейчас и дюжину раз или больше, с зарытыми в себя пальцами.

Я никогда не мастурбировала так часто, как в последние недели после встречи с ним. Я никогда не испытывала такого желания. Но каждое утро, принимая душ, я не могу остановить свои руки, и боль, которую он вызывает при мысли о нем, захлестывает меня до тех пор, пока не становится невыносимой, если я не кончу.

И теперь я собираюсь увидеть его во плоти. После того, что случилось.

Я все еще чувствую его твердую форму в своей руке. Как он напрягся подо мной, как напрягся каждый мускул. Как он вздрагивал и стонал, словно моя рука, поглаживающая его член, была самой изысканной вещью, которую он когда-либо чувствовал. Как будто он представлял себе этот момент, снова и снова.

Мне отчаянно захотелось узнать, как он будет звучать, что он будет делать, если я возьму его в рот. Если я трахну его. Это заставляло меня хотеть его еще сильнее.

А потом он снова и снова давал понять, насколько это невозможно.

Мы зашли в тупик. Он не хочет трахать меня за деньги или трахать меня, пока я работаю на него, а у меня нет другого способа удержать свою жизнь от развала. Мне нужны деньги, и пока все остается так, как есть, Лоренцо считает, что не должен меня трогать.

Благородный мафиози. Ирония судьбы заставляет меня смеяться, когда я собираю свою одежду и иду в душ.

Я знаю, что не должна одеваться для него. Ничего хорошего из этого не выйдет, кроме возможности еще большего унижения, еще большего отказа, еще больших осложнений. Но я не хочу идти к нему в леггинсах и старой футболке. Я хочу, чтобы он считал меня красивой. Я хочу, чтобы он хотел того же, что и я, даже если это причиняет боль.

Маленькая, обиженная часть меня хочет, чтобы ему было больно. В конце концов, это его бардак. Результат ситуации, которую он создал, когда убил Альфио.

Платье, которое я выбрала, — цветочный сарафан длиной до колена, желтый шифон с яркими цветами, разбросанными по нему. Бретельки хрупкие и тонкие, вырез V-образный, достаточно низкий, чтобы намекнуть на почти несуществующее декольте, которое у меня есть и без бюстгальтера. Я надеваю эспадрильи, маленькие золотые серьги-обручи и наношу легкий макияж, оставляя волосы распущенными. Деньги от продажи таблеток лежат в моей шкатулке, и я кладу их в сумочку, выходя в коридор, чтобы застать Дарси на кухне. Я попросила ее прийти сегодня рано утром, так как знала, что мне придется уйти до завтрака, чтобы навестить Лоренцо.

Я не могу сказать Дарси, что именно я задумала, но пока она не задает лишних вопросов. Я благодарна ей за это, даже если ее доверие усугубляет чувство вины. Могу только представить, что бы она сказала, узнав, какую работу я выполняю для Лоренцо.

Сейчас она вытряхивает хлопья в миску для Ники. Я спешу мимо нее и беру со столешницы банановый кекс.

— Спасибо за это. — Беру кекс, и Дарси улыбается мне.

— Это не проблема. Я испекла слишком много. Куда это ты собралась? — Она смотрит на мой наряд со смесью озабоченности и любопытства, и я понимаю, о чем она думает. Она беспокоится, что есть еще один Альфио, требующий моего внимания в ранний вторник.

Она будет и неправа, и права одновременно.

— Балетная встреча. Спонсоры. — Ложь срывается с языка, усугубляя мое чувство вины. — А потом у меня тренировка. Я не вернусь домой до позднего вечера.

— У меня сегодня выходной, так что все в порядке. Мы с Ники посмотрим фильмы Marvel, которые еще не смотрели. Дарси жестом показывает на свой ноутбук, где она обычно транслирует фильмы для Ники, который я не могу себе позволить.

Хотя, судя по тому, что я сегодня отнесу Лоренцо, все может измениться. Мне придется отдать Джуэл часть этой выплаты, но только на этот раз. В следующий раз я получу еще больше.

Это пугает и обнадеживает одновременно. И я должна быть осторожна, потому что потеря Альфио преподала мне один важный урок.

Неизвестно, как долго это продлится.

Я должна заработать как можно больше и сэкономить как можно больше, пока это есть.

— Ему это понравится. — Я подхожу и ерошу волосы Ники, быстро целую его в макушку и благодарно улыбаюсь Дарси. — Большое спасибо.

— Без проблем. Иди. Ты же не хочешь опоздать.

Я стараюсь не чувствовать груз вины на своих плечах, но это трудно. Дарси проводит свой выходной день, сидя с Ники. Хотя я знаю, что ей искренне нравится быть рядом с ним — она единственный ребенок, и жалеет, что у нее нет братьев и сестер, — тот факт, что я лгу ей, заставляет меня чувствовать себя ужасно.

Но что я вообще могу сказать?

Я предлагала другому боссу мафии секс за деньги, и он отказался. Теперь я продаю для него наркотики. Все в порядке.

Она бы точно не согласилась, что это нормально.

Поездка на автобусе в ту часть города, где находится офис Лоренцо, очень жаркая, и я чувствую себя немного липкой. Я убираю волосы с шеи, пока иду к зданию его офиса, желая, чтобы подул ветерок, и чувствую себя немного увядшей, когда захожу внутрь. Я благодарна кондиционеру, поэтому на мгновение задерживаюсь в холле, предвкушая, как буду подниматься на лифте в его офис.

С каждым этажом мое предвкушение и нервы растут. Я с трудом сглатываю, когда загораются кнопки, приближаясь к его этажу, а когда лифт звенит и двери открываются, мой желудок опускается с нервным рывком, от которого у меня начинает кружиться голова.

Я хватаю сумочку, выхожу в коридор и иду к его кабинету. Я останавливаюсь перед дверью и решительно стучу. Я не хочу, чтобы он понял, как я волнуюсь.

— Входите. — Его голос низкий и глубокий, и я стараюсь не вспоминать, как в последний раз, когда я его слышала, он произносил мое имя. Теперь я знаю, как он звучит, когда стонет. Когда он кончает.

Я открываю дверь, стараясь не обращать внимания на то, как трепещет сердце в моей груди. Когда я делаю шаг внутрь и закрываю ее за собой, то вижу, как взгляд Лоренцо окидывает меня всего один раз, как будто не в силах сдержаться. А потом его взгляд останавливается на моем лице, холодный и пустой, как будто той ночи в клубе никогда не было.

Я напрягаюсь, вскидывая подбородок. Я тоже могу играть в эту игру, говорю я себе, подходя к его столу. Я могу притвориться, что все это не имеет значения, что его отказ не причиняет боли. И что его предложение тоже не причиняет боли, только по-другому.

Я искренне считаю, что он не хотел быть жестоким. Но мысль о том, что он так ясно видит, что мне нужно — выход, который не потребует от меня унижения, риска попасть в тюрьму и навсегда потерять младшего брата, — и бросает его передо мной таким образом, что я не могу его принять… это кажется жестоким. Даже если это было непреднамеренно.

— Мистер Кампано. — Я подхожу к его столу и опускаюсь в одно из кожаных кресел. — Ваши деньги у меня.

Слабая ухмылка подрагивает в уголках его губ.

— Значит, мы к этому вернулись, да?

— Это вы указали на то, что я работаю на вас. — Я открываю сумочку и достаю пачку денег. Передаю ему, и сердце вдруг начинает биться сильнее в груди. Я знаю, что там все, до последнего доллара, но у меня необъяснимый страх, что он обвинит меня в том, что я его обманула.

До сих пор он никогда не использовал меня в своих целях. И сейчас не начнет.

Босс мафии или, в данном случае, брат босса, это последний человек, которому я должна доверять. Но что-то заставляет меня хотеть доверять Лоренцо. Это инстинктивное чувство, и впервые в жизни я сомневаюсь в этом инстинкте. Оно не может быть правильным, когда речь идет об этом человеке.

Он берет рулон денег, его взгляд устремлен на меня.

— Здесь все? — Спрашивает он, но в его тоне есть что-то почти скучающее, как будто он знает, что это так, и задает вопрос только по привычке.

— Да. — Он тоже мне доверяет. Это похоже на хрупкую связь между нами, которая не должна существовать.

Лоренцо все пересчитывает. Он сидит, раскладывая деньги по пачкам и делает пометки, а я все крепче сжимаю руки на коленях. На шее выступает мелкий пот, а легкие словно сжались. Мне вдруг захотелось выйти из кабинета на воздух.

Наконец Лоренцо берет тонкую пачку банкнот и подталкивает ее ко мне.

— Ваша доля, — просто говорит он. — В следующий раз, конечно, будет больше, но мне пришлось вычесть аванс из этой оплаты.

— Конечно. — Я не считаю деньги, но, глядя на них, понимаю, что мне хватит на карманные расходы, и на лечение Ники в течение следующих двух недель. И еще останется достаточно, чтобы купить хорошие продукты. Может быть, даже на месяц "Нетфликс" для него. Меня охватывает трепет счастья, чувство защищенности, хотя бы на мгновение. И это стоит того ужаса, который приходит вслед за ним, когда Лоренцо достает еще одну упаковку таблеток.

— Те же, что и раньше. — Он протягивает их мне. — Позвони мне, когда закончишь их продавать и будешь готова отдать мне деньги.

Вот и все. Холодно, прямолинейно, с фактами. Ничто в его лице или поведении не выдает, думает ли он о том, что произошло в клубе, о его горячем, напряженном члене в моей руке, когда я гладила его, о моем теле, бьющемся о его тело, когда я кончала. Я не вижу на его лице даже проблеска желания.

Я не должна чувствовать разочарование. Я должна почувствовать облегчение. На одно осложнение стало бы меньше. Но вместо этого я чувствую, как мое сердце замирает, когда он поднимает бровь.

— Есть что-нибудь еще, мисс Илени?

Я и не подозревала, как мне будет не хватать, чтобы он произносил мое имя. Формальное обращение звучит слишком жестко, неправильно на его языке, но я просто качаю головой, беру сумочку и встаю.

— Я позвоню вам, когда буду готова.

Деньги и таблетки тяжелеют в моей сумочке, когда я сажусь на автобус и направляюсь в банк. У меня с собой достаточно экстази, чтобы меня арестовали за намерение распространить, если поймают, а я намерена распространять, так что это было бы справедливо, и от этой мысли мне становится не по себе. Нет никаких причин для того, чтобы меня поймали, напоминаю я себе, садясь в автобус. Во мне нет ничего подозрительного, и у полицейского нет причин останавливать меня и заглядывать в мою сумочку. Но тревога остается, скручивая мой желудок, пока я еду на автобусе в банк, чтобы положить деньги на депозит.

К счастью, мой банк привык к тому, что я регулярно вношу на счет большие суммы наличных, благодаря моей работе в клубе. Эта сумма не должна вызывать никаких подозрений. Но беспокойство не поддается рациональному объяснению, и мне приходится подавить желание вернуться в автобус и поехать домой, когда я выхожу из него.

Вид полицейской машины позади автобуса ничуть не облегчает бурчание в моем желудке.

Не смотри. Я должна продолжать идти мимо, даже не взглянув. Так поступил бы обычный, ни в чем не повинный человек. Ведь так? Или они посмотрят, потому что им не о чем беспокоиться?

Зубы впиваются в нижнюю губу, и я не могу удержаться, чтобы не бросить быстрый взгляд на машину. Это похоже на виноватый взгляд. И тошнота в животе только усиливается, когда я вижу офицера на водительском сиденье и понимаю, что узнаю его.

Черт. Черт, черт, черт.

Каждый инстинкт в моем теле кричит, чтобы я шла быстрее. Даже бежать. Офицер в машине — тот самый человек, который приходил в клуб, тот самый, который смутно угрожал мне, и если и есть кто-то, кого мне стоит опасаться, что меня обыщут, даже если я не сделала ничего плохого, так это он.

Я заставляю себя идти ровным шагом. Непринужденно. Прогулка человека, которому нужно куда-то идти, но который не беспокоится о том, кто может преследовать его, пока он это делает. Все это время я напрягаюсь в поисках звука шагов позади меня, догоняющих меня, или звука приближающейся машины.

Ничего, кроме обычного шума пешеходного движения в центре города в ранний вторник днем.

Я не осознавала, что задерживаю дыхание, пока не выпустила его. Оно вырывается из меня мягким порывом, и, хотя я не осмеливаюсь оглянуться через плечо, я уверена, что он не идет за мной.

Совпадение, и ничего больше.

Пополнение счета в банке проходит гладко, и, когда я проверяю телефон, оказывается, что у меня достаточно времени на обед, прежде чем мне нужно будет идти в балетную студию. Обед вне дома, вместо того чтобы приготовить что-то дешевое и быстрое дома, кажется чрезмерной роскошью. Мой пульс немного учащается, когда я иду к близлежащему кафе, мимо которого я уже проходила, и меня охватывает волнение. Сесть за столик на открытом воздухе и пообедать в одиночестве — это как изысканное удовольствие.

Я беру воду и куриный салат "Цезарь" — мне приходится следить за тем, что я ем, даже когда я угощаю себя, — и наблюдаю за прохожими на тротуаре. На мгновение я чувствую, как расслабляюсь. Мои плечи расслабляются, и напряжение уходит из меня. У меня есть время, еще тридцать минут до того, как мне нужно будет сесть на автобус. У меня есть деньги, пока что. В этот короткий промежуток времени кажется, что все может быть хорошо.

Это не продлится долго, но я так давно этого не чувствовала, что позволила себе расслабиться, хотя бы на секунду. Как будто поднимаюсь на воздух, когда тону.

Когда я направляюсь к автобусной остановке, я снова вижу полицейского, и напряжение возвращается. Ничего страшного, говорю я себе, садясь в автобус. Это та же самая улица, только несколькими кварталами выше, вероятно, он патрулирует ее сегодня. Я не заметила никаких признаков того, что он меня узнал, так что беспокоиться не о чем.

Но когда я выхожу из автобуса, в совершенно другом районе, где находится балетная студия, — я снова вижу его.

У меня перехватывает дыхание, и головокружение охватывает меня с новой силой. Я снова с болью вспоминаю о пакетике с таблетками в своей сумочке. Нет никакой причины, никакого совпадения, которое могло бы объяснить его присутствие здесь и сейчас, если только он не преследует меня.

Мне требуется все мое самообладание, чтобы идти к студии размеренным шагом. Оказавшись внутри, я роюсь в сумочке, боясь случайно уронить упаковку с таблетками, пока нащупываю телефон, который дал мне Лоренцо. Я знаю, что он не ожидает услышать меня так скоро, но я не знаю, что еще делать.

Он должен знать, что за мной следят. Я уверена, что он будет в ярости, если я не скажу ему.

Я не могу ему позвонить. Боюсь, что разрыдаюсь, если позвоню. Беспокойство переросло в панику, и я вздрагиваю от каждого шума, уверенная, что полицейский последовал за мной сюда, намереваясь потребовать обыскать мою сумку.

За мной следят. Что же мне делать?

Дрожащими пальцами я набираю сообщение и нажимаю кнопку "Отправить". Я понятия не имею, что еще сказать, это же одноразовый телефон, но, конечно, я должна избегать любой инкриминирующей информации, например имени Лоренцо. Он даже не сохранил свое имя под номером, это просто единственный номер в телефоне. Я даже не знаю, должна ли я писать ему на него. Он всегда говорил мне звонить.

Через мгновение телефон пищит.

Следят?

Я тяжело сглатываю, оглядываюсь через плечо, прежде чем направиться по коридору к шкафчикам. Прислонившись к холодной бетонной стене, я быстро набираю еще одно сообщение.

Полицейский. Из клуба.

Проходит еще мгновение. Телефон снова жужжит.

Где ты?

Я закрываю глаза, пытаясь отдышаться. По крайней мере, кажется, что он воспринимает меня всерьез. Но меньше всего мне хочется, чтобы Лоренцо приехал сюда. Я очень старалась разделить эти части моего мира: мою должность в балете и мою работу в клубе. Приезд Лоренцо может привести к тому, что эти две части окажутся вместе.

Он захочет получить ответ, и я должна сказать ему правду.

Балетная студия. На углу Парка и 9-й улицы.

Не знаю, почему я даю ему адрес, просто инстинктивно чувствую, что это будет следующий вопрос, который он задаст, а у меня так дрожат руки, что я не знаю, сколько еще сообщений я смогу отправить. Но телефон больше не звонит, и через минуту я засовываю его обратно в сумку.

Я не представляю, как я должна танцевать в таких условиях. Но я должна. Одна ночь в клубе, это еще ладно, но Аннализа безжалостна. Любая оплошность, любой признак усталости, напряжения или ошибки, и она будет вне себя. Здесь я должна быть идеальной, всегда. Мы все должны.

Если я не смогу совладать со своими эмоциями и пройти через это, то могу потерять единственную вещь, помимо Ники, которая действительно имеет для меня значение.

Глубоко вздохнув, я подхожу к своему шкафчику и открываю его. Я кладу свою сумку внутрь, стараясь поставить ее вертикально, чтобы не было шанса, что она упадет и рассыплет содержимое, и достаю колготки, купальник и пуанты. Через пятнадцать минут я уже стою на полу в тренировочном зале и зашнуровываю обувь.

Много-много раз эта комната давала мне возможность убежать от всего, что меня мучило. От всех забот, страхов, тревог за будущее, за Ники, от ответственности, которую я теперь несу, чтобы его жизнь была хорошей. Мне часто удавалось потерять себя в нем, в знакомых ритмах и узорах, в музыке, в красоте искусства, которое пленяло меня с детства. Балет — это все, о чем я когда-либо мечтала. Я мечтала об этом с того момента, как впервые увидела балерину, и, по крайней мере, в этом я получила то, что хотела.

Или, во всяком случае, нахожусь на пороге этого.

У меня главная роль в следующем представлении. Шанс доказать, что я достойна быть примой, что все эти долгие годы, часы и потраченные деньги того стоят. Что эта единственная мечта — то, чего я могу достичь, даже если все остальное в моей жизни пойдет не так, как я надеялась.

У меня есть это, и мысль о том, что я могу это потерять, выше моих сил. Именно поэтому мы все еще в Лос-Анджелесе. Именно поэтому я так упорно боролась за жизнь, которую у меня постоянно отнимают, по одному дюйму за раз.

Напряжение наматывается на меня, как узловатая веревка. Я пытаюсь растянуть его, сбросить в разминке, которую делала сотни раз, но оно остается. Я жестче, чем должна быть, моим движениям не хватает грации, и я вижу неодобрительное выражение Аннализы еще до того, как она полностью повернется в мою сторону.

— Вы сегодня в другом месте, мисс Илени?

Мисс Илени. В этом формальном обращении, прозвучавшем из уст моей строгой балетной наставницы, нет ничего соблазнительного. Но от этого обращения у меня в животе все равно поднимается жар, когда я вспоминаю, как Лоренцо называл меня именно так, раньше, в своем кабинете.

Он может быть на пути сюда, прямо сейчас.

Желание немного размягчает мои конечности.

— Простите, — говорю я. — Мне больно, вот и все. Наверное, я перестаралась на последней тренировке.

Аннализа хмурится.

— Если ты правильно делаешь шаги, то ничего не должно болеть. — Это чушь, и она это знает: боль — неотъемлемая часть жизни балерины. Больные мышцы, натянутые нервы, пальцы с почерневшими или отсутствующими ногтями, ноги, сведенные судорогой и скрюченные. Но Аннализа утверждала, пока я танцевала для нее, что совершенство достигается без боли. Что если наши тела болят, это значит, что мы должны заставить их работать усерднее, принять это, а не чувствовать.

Это полная чушь, но ни у кого из нас не хватает смелости возразить.

— Конечно. — Я киваю, прикусив губу. — Я буду стараться лучше.

— Проследи за этим. Твоя дублерша с удовольствием займет твое место, если тебе слишком сложно. Не так ли, Рашель?

Рашель кивает, но бросает на меня извиняющийся взгляд из-под ресниц, когда Аннализа отворачивается, чтобы порицать кого-то другого. Она не может сказать "нет" — Аннализа ее за это ударит, если она предположит, что не будет в восторге от возможности получить главную роль для себя.

Амбиции, это то, что Аннализа находит привлекательным в приме, или будущей приме. Она считает, что лучшие сражаются за себя, а не за других.

Может быть, именно эту слабость она всегда видит во мне, потому что я всегда сражалась за всех, кроме себя. Больше всего за Ники.

Я заставляю себя заниматься, стараясь размять конечности, двигаться с грацией, не думать о катастрофе, которая, возможно, вот-вот разыграется за этими стенами. И когда музыка наконец затихает, замедляясь, когда я выполняю последние шаги и отхожу от партнера, я поворачиваюсь и вижу Лоренцо, прислонившегося к дверному проему.

Мое сердце на короткую секунду замирает в груди. Он выглядит невероятно красивым, освещенный светом из окна в коридоре, его рукава закатаны, чтобы показать мускулистые и, что удивительно, татуированные предплечья. Я никогда раньше не видела его без рукавов рубашки и почему-то не ожидала, что у него есть татуировки. Он казался слишком сдержанным, слишком расчетливым для этого.

Его темные брюки безупречно сидят на нем, рубашка так же хорошо подогнана, а его зеленый взгляд прикован ко мне, когда он наблюдает за происходящим, его темные волосы слегка спадают вперед. Он великолепен и опасен, а взгляд на его лице настолько горяч, что у меня перехватывает дыхание, когда я останавливаюсь и опускаюсь на ноги.

Я чувствую, как все женщины, да и некоторые мужчины в зале, смотрят на него. Я чувствую смесь ревности и гордости. Гордости, потому что я знаю, что он хочет меня, и ревности, потому что он отказывается сделать меня своей.

Он мог бы заполучить любого в этой комнате бесплатно, и я бы никогда об этом не узнала. Но у нас другие обстоятельства.

Медленно, осторожно он наклоняет голову в сторону холла, давая понять, что будет ждать меня там. А затем поворачивается и выскальзывает из дверного проема.

Мое сердце все еще бешено стучит в горле. Я опускаюсь на пол, расстегивая пуанты, не обращая внимания на взгляды и шепот вокруг. Рашель подхватывает меня под локоть и опускается на пол рядом со мной.

— Мила? Это…

— Я не могу об этом говорить. — Я бросаю на нее извиняющийся, умоляющий взгляд, и она колеблется, но через мгновение кивает. Я вижу, что у нее полно вопросов — возможно, она умирает от желания задать их все, — но, к моему облегчению, она уважает мою потребность не говорить об этом.

Дело даже не в том, что я не могу. Я не хочу. Я не хочу пытаться объяснить все это кому-то другому, когда сама едва могу с этим смириться.

Я надеваю мягкие кожаные туфли, морщась от привычной боли в ступнях, и выхожу, чтобы найти Лоренцо.

Он ждет меня в дальнем конце коридора, засунув руки в карманы. Я вижу складку беспокойства между его бровями, когда он смотрит на меня, и я ускоряю шаг, несмотря на боль в ногах, беспокойство снова набирает силу. У меня появилось внезапное, отчаянное чувство, что я должна рассказать ему все, и это пугает меня почти так же сильно, как сама ситуация.

Я абсолютно, однозначно, не могу начать нуждаться в этом человеке. Ни для чего большего, чем я уже имею.

— Ты уверена? — Он задает этот вопрос резко, низким голосом, как только я оказываюсь достаточно близко, чтобы услышать.

Мне не нужно спрашивать, что он имеет в виду.

— Абсолютно. — Это звучит как хриплый шепот, и беспокойство на лице Лоренцо становится еще глубже. Во мне что-то зарождается, усиливая панику, и она выплескивается наружу. — Я не могу попасть в тюрьму. Лоренцо… — Слова вырываются потоком, негромко и хрипло, но все же с бешенством. — У моего брата никого не будет. Его отдадут в приемную семью, его заберут у меня… Я не могу этого допустить. Должен быть способ все исправить, заставить его оставить меня в покое…

— Мила. — Его голос спокоен, спокойнее, чем должен быть в данных обстоятельствах. — Я не позволю ему причинить тебе боль. Я не позволю ничему причинить тебе боль. Я обещал тебе это, помнишь?

— Как ты можешь быть уверен? — Ты сказал, что иногда кто-то должен взять вину на себя, что должен быть козел отпущения, что…

— Я не позволю, чтобы это была ты.

— А что, если они будут настаивать? Что, если денег не хватит…

— Мила. — Звук моего имени, мягкий на его языке, отдается слабым эхом в моих ушах, но этого недостаточно. Теперь, когда паника захлестнула меня, я не могу ее остановить.

— Он что-то знает. Он не оставит меня в покое, пока не выяснит это. Если он последует за мной домой…

Внезапное мягкое прижатие рта Лоренцо к моему останавливает прилив сил.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать все это. Его руки, нежно лежащие на моей талии. Его теплый цитрусовый аромат наполняет воздух вокруг нас. Его рот, мягкий и нежный на моем. Он притягивает меня ближе, но в этом нет ничего жесткого, быстрого или отчаянного. Вместо этого он притягивает меня к себе, как будто предлагает твердую плотность своего тела для моего комфорта, для моей защиты. Мне есть на что опереться, чтобы переждать бурю, которая поднялась внутри меня.

Его рот накрывает мой, так невероятно нежно, что это пугает меня. Я ожидала, что поцелуй будет грубым и требовательным. Я не думала, что в этом мужчине может быть что-то настолько нежное.

Тот факт, что это так, словно разрушает что-то во мне. Он притягивает меня, увеличивая то, как сильно я хочу его, забирая сырое желание и превращая его в нечто другое, в нечто с чувством. Боль от потребности распространяется в моей груди, обволакивая сердце, и я хочу прижаться к нему. Я хочу доверять ему. Я хочу верить, что это не какая-то ловушка.

Его руки скользят по моей талии к бедрам, притягивая меня ближе. При всей странной сладости поцелуя, в нем нет недостатка в похоти. Я чувствую, как он напрягся, прижимаясь ко мне, и толчок чистого вожделения проносится по моим нервам, заставляя меня вздрогнуть. Я слышу тихий стон, который я издаю, вибрирующий от его рта.

В глубине коридора я слышу шум других членов корпуса. Учителя, ученики. Нет ничего плохого в том, что я стою здесь и целую Лоренцо, но какой-то глубинный инстинкт подсказывает мне, что нужно отстраниться.

Это похоже на притягивание двух магнитов друг к другу. Я хочу снова погрузиться в его объятия, как только прерву поцелуй, и, судя по темному, горячему взгляду в его глазах, думаю, он чувствует то же самое.

Он тянется вверх, почти не задумываясь, и убирает за ухо прядь волос, выбившуюся из пучка балерины.

— Ты выглядишь прекрасно в таком виде, — бормочет он, его голос низкий и хрипловатый. — Растрепанная. Мне хочется…

Его голос прерывается, и я чувствую, как наклоняюсь к нему, желая, чтобы он закончил фразу.

— Чего ты хочешь? — Шепчу я, не в силах остановиться, и в его взгляде мелькает сожаление.

Мой желудок медленно опускается. Он снова собирается отстраниться от меня.

— Я хочу, чтобы ты пока вернула мне таблетки, — мягко говорит он. — Я хочу, чтобы ты не продавала их больше, пока не спадет жара. Это лучший способ обезопасить тебя.

Паника снова накатывает, густая и удушливая.

— Я не могу, — вздыхаю я, мой голос дрожит. — Ты знаешь, что я не могу. Лоренцо…

Все прежнее спокойствие, уверенность в том, что хотя бы на какое-то время все наладится, растворяется. Пока этого было достаточно, но это ненадолго…

— Мила. — Он поднимает руку и прижимает ее к моему лицу. — Послушай меня, пожалуйста. Я понимаю твою ситуацию. Я не собираюсь бросать тебя на произвол судьбы. Но мы должны действовать разумно.

Он лезет в карман, и я замираю, чувствуя, что мой разум словно затуманился, когда вижу, как он вынимает толстую пачку банкнот.

— Вот. — Он вкладывает их мне в руку. — Не беспокойся о том, чтобы называть это авансом или чем-то еще. Мы разберемся с этим позже. И ты заработаешь их, когда жара спадет, так что не…

У меня голова идет кругом. Это должен быть подарок, это ясно, но время, проведенное с Альфио, научило меня тому, что ни один подарок не достается даром. Что бы мне ни предложили, я должна быть готова заплатить за это немедленно, пока цена не стала еще дороже.

Лоренцо — не Альфио. Он показал мне это. Но старые привычки умирают с трудом.

И желая его, мне гораздо легче сделать то, что я считаю нужным.

Я хватаю его за руку и тащу в другой конец зала. Там есть подсобка, неиспользуемый кабинет, и я поняла, что буду делать, как только деньги появились в моем кармане.

— Мила…

Он идет за мной, даже когда мое имя звучит в воздухе между нами. Я втаскиваю его в комнату, закрываю за нами дверь и прижимаю его к стене рядом с ней. На краткий миг он позволяет, а затем качает головой.

— Мила, прекрати.

Я игнорирую его, опускаясь на колени. Он все еще наполовину твердый, твердая форма его члена давит на переднюю часть брюк. Я уже знаю, каков он на ощупь в моей руке, но я хочу большего. Я хочу знать, каков он в моем рту.

Затылком я понимаю, что это предлог, чтобы получить от него то, что я хочу. Я могу представить, что делаю это в обмен на деньги, чтобы убедиться, что между нами нет никаких долгов, что впоследствии он не придумает что-нибудь гораздо худшее, чего он хочет. Но на самом деле я хочу быть здесь, на коленях перед ним, мои руки тянутся к его поясу.

— Тебе не нужно этого делать. — Его взгляд, прикованный к моему рту, говорит о другом. Я вижу жар в его глазах, напряжение, пробегающее по его телу. Мышцы его бедер напряжены, член уже стоит на месте, а его рука тянется к моим волосам, как будто он не может удержаться, его большой палец проводит по моей скуле, когда я расстегиваю его ремень и тянусь к молнии. — Мила…

— Я хочу. — Я вдыхаю эти слова, расстегивая его молнию, и мои пальцы проскальзывают внутрь, чтобы почувствовать густой жар его члена. — Я хочу этого. Пожалуйста.

Его глаза закрываются на краткий миг, и я чувствую, как его член подрагивает от моих пальцев.

— Боже, принцесса. Ты хоть представляешь, что это делает с мужчиной?

— Что? — Мои пальцы гладят его по всей длине, освобождая его от брюк.

— Слышать, как ты умоляешь пососать мой член. — Его голос низкий и хриплый, такой густой от желания, что я почти чувствую, как он скользит по моей коже. — Ты знаешь, сколько раз я представлял себе это?

Лоренцо смотрит на меня, стоящую перед ним на коленях, моя рука обхватывает его твердый член в дюйме от моих губ.

— Я кончал дюжину раз, представляя себе именно это, — пробормотал он. — Я должен остановить тебя, но как, черт возьми, я должен это сделать?

— Не надо, — шепчу я, а затем скольжу губами по кончику его члена.

Все его тело напрягается. Его рука прижимается к моим волосам, не отталкивая меня, но я чувствую, как он контролирует себя, чтобы не сделать этого. Я чувствую всплеск желания в своем теле, дьявольское желание снова узнать, что нарушит его контроль, что заставит его сорваться и толкнуть меня вниз на свой член, трахая мое лицо. Я наполовину разочарована тем, что он этого не делает, и наполовину благодарна, его член толстый, длинный и невероятно твердый, и я не уверена, сколько я смогу выдержать.

У нас нет времени медлить. Кто-нибудь может заглянуть в подсобку, которая, как это часто бывает, не используется, в любой момент. Ключи есть у многих. Но я не могу заставить себя торопиться. Вместо этого я наклоняюсь вперед, обхватываю губами только кончик, провожу по нему языком, пробуя на вкус соль его спермы. Осторожно я дразню мягкую плоть под ним, и Лоренцо резко втягивает воздух, его рука сгибается на моем затылке.

— Черт, — вздыхает он, прислоняясь спиной к стене. — Боже, твой рот уже так чертовски хорош…

Он говорит это тихим шепотом, но это как-то более эротично, чем если бы он произнес эти слова вслух. Я никогда не считала себя эксгибиционисткой, но что-то в возможности быть пойманной заставляет мое сердце биться быстрее, кровь приливает к горлу, когда я снова дразню кончик его члена языком. Мысль о том, что кто-то застанет нас, меня, стоящую на коленях с членом Лоренцо во рту, заставляет мое тело напрячься, и я чувствую, насколько я мокрая. Я совсем не трогала себя, но чувствую, как влажная ткань трусиков прилипает к коже под колготками.

Медленно, дюйм за дюймом, я скольжу губами по его длине. Я так давно не получала такого удовольствия. Не могу вспомнить, чтобы я когда-нибудь получала такое удовольствие. Он чистый и слабосоленый на вкус, и мои губы напрягаются, чтобы вместить его весь в рот, толстые вены пульсируют на моем языке. Я провожу кончиком языка по каждой жилке и дюйму его плоти, чувствуя, как он напрягается и задыхается, когда я спускаюсь вниз, а головка его члена скользит к задней части моего языка. Когда я поднимаю взгляд, глаза Лоренцо закрыты, челюсть сжата, и он тяжело сглатывает.

Каждый дюйм его тела кричит о наслаждении, о том, что он пойман в тиски изысканных ощущений, и желание неуклонно пульсирует во мне при виде этого. И еще ощущение власти — этот мужчина, этот опасный, сильный человек, на данный момент находится в моей власти. Сейчас он ничего не хочет так сильно, как чтобы я заставила его кончить.

Медленно, с трудом я ввожу его глубже. Я задыхаюсь, когда головка его члена вонзается в мое горло, и торопливо сползаю с него, задыхаясь. Остекленевшее выражение лица Лоренцо, когда он смотрит на меня сверху вниз, заставляет меня чувствовать головокружение от желания.

Я понимаю, что он имел в виду, когда, глядя на меня, сказал, что ему нравится видеть меня растрепанной. Это самое подходящее слово для того, как он выглядит сейчас: одежда растрепана, волосы упали на напряженное от возбуждения лицо, брюки расстегнуты, а влажный, набухший член жадно торчит, отчаянно желая снова взять меня в рот.

— Боже, Мила… — Он выкрикивает мое имя, и я наклоняюсь, снова обхватывая его губами, как только у меня появляется возможность перевести дух. — Черт, ты заставишь меня кончить…

Его член бьется о мой язык, и я чувствую, как дергаются его бедра, как напрягается его тело, пытаясь не входить слишком глубоко. Я снова медленно скольжу вниз, обводя языком его ствол, пытаясь проникнуть дальше, а его пальцы вьются по моим волосам.

— Ты так чертовски красива в таком виде. — Его рука движется вниз, пальцы проводят по моей челюсти. Его большой палец нажимает на уголок моих губ, где они растянуты вокруг него, и он стонет с низким, почти отчаянным звуком. — Боже, я не могу…

Когда кончик его члена проникает в мое горло, и мои мышцы судорожно сжимаются вокруг него, когда я пытаюсь вогнать его глубже, Лоренцо издает придушенный звук, который повторяет мой.

— Черт, Мила, я…

Он пытается отстраниться, но я тянусь к нему, обхватывая рукой его бедро, чтобы удержать его на месте. Я сжимаю губы вокруг его члена, посасывая его сильнее, когда чувствую, как он напрягается и пульсирует, и успеваю мельком увидеть, как Лоренцо прижимает кулак к своему рту, прежде чем внезапный прилив его спермы заполняет мой рот.

Это так неожиданно и так много, что трудно не задохнуться. Я судорожно сглатываю, продолжая проводить языком по головке его члена и двигая губами по его пульсирующей длине, пока Лоренцо задыхается и содрогается у стены. Я слышу, как он ругается под нос, приглушенные звуки раздаются за его кулаком, когда он старается не шуметь. Где-то посреди всего этого я уверена, что слышу, как он произносит мое имя.

Медленно, когда все до последней капли покрыли мой язык, я позволяю ему выскользнуть из моего рта. Я смотрю на него сверху, обхватывая рукой его все еще твердый член и провожу языком по кончику, чтобы слизать все до последней капли, и Лоренцо испускает резкий вздох, вздрагивая.

— Мила, блядь, это уже слишком. — Он дергается в моей хватке, и рука, которая лежала на моих волосах, тянется к моей руке, поднимая меня на ноги.

Внезапная, странная застенчивость охватывает меня.

— Тебе было хорошо? — Шепчу я, и Лоренцо смотрит на меня так, будто я только что заговорила на иностранном языке.

— Господи, Мила. — Он резко поворачивает меня, меняя положение так, что я оказываюсь спиной к стене, его рука гладит мои волосы, а другой он пытается наклонить мой подбородок вверх, чтобы я посмотрела на него. — Никто никогда в жизни так не сосал мой член.

— Хорошо. — Я даю ему маленькую, трепетную улыбку. Мое тело дрожит, все еще охваченное жаром и желанием, и взгляд Лоренцо темнеет, когда он смотрит на меня.

— После того, что ты только что сделала, я могу чувствовать себя правым только в одном случае, — пробормотал он. Его рука опускается с моих волос, большой палец мягко надавливает на нижнюю губу, оставляя на ней небольшую вмятину.

По мне пробегает еще одна дрожь.

— Что это?

Лоренцо тянется к моей талии, приподнимая меня, как будто я совсем ничего не вешу. Мои ноги сами собой обхватывают его бедра, и на один короткий миг он прижимает меня к стене, а его влажный полутвердый член оказывается зажатым между нами. Я чувствую, как он напрягается, как его бедра бьются об меня, как будто все в нем кричит о том, чтобы он трахнул меня, чтобы я полностью принадлежала ему.

Но вместо этого он разворачивается, несет меня к неиспользуемому столу в задней части комнаты и усаживает на его край.

Осторожно раздвигает мои ноги, проходя между ними. Я дрожу от желания, не в силах смотреть ему в глаза, и Лоренцо поднимает мое лицо, чтобы я снова встретилась с его взглядом.

Желание, которое я вижу в его глазах, заставляет меня чувствовать, будто каждый мой нерв горит. Между ног разливается жидкое тепло, по телу разливается боль, и кажется, что мы можем провести здесь часы, а я все равно не буду удовлетворена. Я хочу сорвать с него каждый сантиметр одежды, увидеть его голым и раздетым передо мной, почувствовать его голую кожу на своей. Сердце колотится в груди, а выражение его лица настолько мягче, чем все, что я когда-либо видела, что я не знаю, возбуждаться мне или ужасаться.

— Когда я представлял, как делаю это, — бормочет он, его большой палец все еще проводит по моей нижней губе, — я слышал, как ты выкрикиваешь мое имя. Но после того, что ты только что сделала, принцесса, я не могу не пробовать тебя на вкус.

И тут его рука обвивается вокруг моего затылка, а другая ложится на талию, откидывая меня назад, а его рот прижимается к моему.

Как будто ему все равно, что мгновение назад он кончил мне в рот. Его язык проводит по шву моих губ, ища вход, и я открываюсь для него. В этот момент я не могу представить, что какая-то часть меня не принадлежит ему.

Я забыла обо всем, кроме того, как это приятно. Все причины, по которым мы не должны этого делать, его и мои, исчезли. Все, о чем я могу думать, это о том, какой теплый у него рот, какой мягкий, как хороша жестокость этого поцелуя. Раньше, в коридоре, он был нежен, но теперь Лоренцо целует меня так, словно хочет съесть меня со дна, его язык переплетается с моим, а другая его рука опускается на бедро и притягивает меня ближе.

Я чувствую, как он, твердый и толстый, прижимается ко мне. Его обнаженный член скрежещет о внешнюю сторону моего купальника и трико балерины, жар напряженной плоти проникает сквозь ткань, и я беспомощно стону в поцелуе.

— Просто трахни меня, Лоренцо, — задыхаюсь я в его губы. — Пожалуйста, просто трахни меня. — Мне больно, я вся мокрая, и я хочу, чтобы он был внутри меня. В этот момент меня больше не волнует, почему мы должны или не должны, и что это значит, если мы это сделаем. Все, о чем я могу думать, это о том, что я чувствую пустоту, что впервые за много лет я вспомнила, что значит хотеть, и я хочу, чтобы он был тем, кто наполнит меня.

По его подтянутому телу пробегает дрожь, и я чувствую, как его пальцы сжимают мое бедро, но он качает головой.

— Нет, — тихо шепчет он мне в губы. — Я не собираюсь трахать тебя сегодня, Мила.

Я хнычу от этого, мои бедра выгибаются от твердости его члена, прижатого между моих ног, и мои щеки краснеют от этого звука. Мне кажется, я никогда раньше не говорила так жадно, так нуждаясь.

— Я…

— Шшш. — Его большой палец проводит по моей скуле, когда он снова целует меня, лениво покачиваясь на стыке моих бедер, как будто у нас есть все время в мире. Как будто мы не занимаемся этим в общественном здании, за запертой дверью, которую кто-то может отпереть в любой момент. — Не волнуйся, милая девочка. Я знаю, что тебе нужно кончить.

От нахлынувшего на меня возбуждения я чувствую себя бескостной, парящей, готовой в любой момент сорваться с места. Его рот переходит от моего, его губы обводят мою челюсть, шею, а его рука опускается между моих ног.

— Боже, — дышит он, прижимаясь к моей коже. — Ты промокла насквозь, ты такая мокрая. Бедняжка. Моя милая, нуждающаяся принцесса.

Его. Это слово должно пугать меня, должно вызывать желание отстраниться и убежать, но оно лишь заставляет меня хотеть быть ближе, погрузиться в него еще больше. Да, бездумно думаю я, пока его пальцы гладят внешнюю сторону плотной ткани между моими бедрами. Я хочу быть его. Я хочу, чтобы он защищал меня. Я хочу принадлежать ему.

Лоренцо оттягивает мой купальник в одну сторону, его пальцы погружаются в тонкую ткань моих колготок, а он нежно теребит внешние складочки моей киски. Его рот оказывается у моих ключиц, язык проводит по впадинке горла, а затем он отстраняется и смотрит на меня.

Никогда еще я не видела столько вожделения на мужском лице.

— Такая мокрая для меня, — дышит он. — Мне нужно попробовать тебя на вкус, принцесса. Мне нужно заставить тебя кончить.

И тут, когда из моего рта вырывается еще один беспомощный стон, он подтаскивает меня ближе к краю стола и опускается на колени.

Все еще держа мой купальник с одной стороны, пальцы скручены вокруг ткани и упираются в бедро, он прижимает свой рот между моих ног. Я прижимаю руку к губам, как только чувствую жар его языка на моих колготках, проникающего сквозь ткань, его слюна и мое возбуждение пропитывают ее, пока я не чувствую, как она прилипает к моей набухшей, возбужденной плоти. Он лижет мои внешние складочки, вылизывая их длинными, медленными движениями, которые заставляют меня извиваться на его рту, отчаянно желая почувствовать его на своей обнаженной коже. Отчаянно желая большего.

— Они мне мешают, — бормочет он, его язык снова скользит по непрозрачным колготкам. — Я думаю мне нужно что-то с этим сделать, детка.

И тут, к моему полному шоку, он берет колготки между зубами и пальцами и разрывает их.

Я взвизгиваю, слегка подпрыгивая от шока, а Лоренцо смотрит на меня, положив одну руку на мое второе бедро.

— Я заменю их, — тихо прошептал он, как будто это было где-то в моей голове в этот конкретный момент, когда самый великолепный мужчина, которого я когда-либо видела, стоял передо мной на коленях. — Ты можешь кончать для меня столько раз, сколько захочешь, детка, — мягко говорит он, прижимаясь губами к моему бедру, а затем его рот плотно прижимается между моих ног, и я забываю, как дышать.

Его рот кажется раем. Его язык не похож ни на что, что я когда-либо чувствовала раньше. Он держит меня широко раскрытой, раздвинув бедра, его язык скользит от моего входа к клитору, как будто хочет попробовать на вкус каждый дюйм меня, плотно обхватывая набухшую плоть там. Он ест меня как голодный, его пальцы впиваются в мое бедро, пока он обводит мой клитор, снова и снова, пока я не чувствую, что приближаюсь к грани. Одной рукой я хватаюсь за стол, а другую прижимаю ко рту, чтобы заглушить стоны.

Когда его язык покидает мой клитор, я едва не вскрикиваю от протеста. Он лижет ниже, проводя языком по моим складочкам и захватывая их зубами, словно хочет вытянуть их. Нас могут поймать, чуть не говорю я, бросая взгляд на дверь, но эта мысль только усиливает мое возбуждение. Когда я представляю, как открывается дверь, как кто-то входит и видит Лоренцо Кампано, стоящего на коленях и пожирающего мою киску, все мое тело сжимается, и я испускаю дрожащий вздох.

Лоренцо хихикает, низко и глубоко, звук вибрирует на моей коже. Я стону, бедра выгибаются навстречу его рту, когда его язык застывает, и он вводит его в меня, как маленький член.

Я едва не вскрикиваю. Я никогда не знала, что это может быть так приятно. Никто и никогда не опускался на меня так. Лоренцо проводит языком внутри меня, маленькими, быстрыми движениями, а затем его язык размягчается, изгибается, касаясь тех мест, которые я никогда раньше не представляла себе лижущими. Он отпускает мое бедро, его рука поднимается и прижимается к моей тазовой кости, а большой палец начинает массировать мой клитор, и я выгибаюсь против его прикосновений, пытаясь заглушить еще один дрожащий стон.

— Лоренцо, пожалуйста. — Ему нравилось, когда я умоляла его раньше, и я представляю, что это может сработать снова. — Пожалуйста, трахни меня. Мне нужен твой член, пожалуйста. — То, как он трахает меня языком, ничуть не облегчило эту жажду. Я хочу, чтобы он толкнул меня обратно на стол и трахнул меня сильнее, чем я хочу дышать.

Он стонет, звук заглушается моей влажной плотью, но он качает головой. Со своего места я вижу, что его все еще обнаженный член снова стал каменно-твердым, жестким и истекает спермой, пока он трахает меня языком.

Это зрелище, в сочетании с давлением его большого пальца на мой клитор и влажным жаром его языка внутри меня, окончательно выводит меня из равновесия.

Каждый мускул в моем теле напрягается, когда оргазм настигает меня, обрушиваясь на меня с силой, не похожей ни на что, что я когда-либо чувствовала. Я сжимаюсь вокруг языка Лоренцо, мой клитор пульсирует, пока я скачу по его лицу, кусая руку, чтобы не закричать. Наслаждение сильнее, чем я могла себе представить, и только его рука на моем бедре, прижимающая меня к столу, не дает мне упасть. Моя спина выгибается дугой, все тело искажается от кульминации, и я чувствую, как мое возбуждение заливает его губы и язык.

Он не останавливается. Он продолжает проникать языком внутрь меня, проводит большим пальцем по моему клитору, и волны удовольствия обрушиваются на меня снова и снова. И вот, когда мне кажется, что все начинает стихать, он убирает язык и руку, а его губы смыкаются вокруг моего все еще пульсирующего клитора.

— Лоренцо! — Я громко произношу его имя, содрогаясь от внезапной чрезмерной стимуляции, но он не останавливается. Он опускается ниже и вводит два пальца в мою все еще сжимающуюся киску, трахая меня без устали, пока он сосет и лижет мой клитор. — Боже, Лоренцо, пожалуйста, трахни меня, пожалуйста…

Мне нужен его член. Мне нужно, чтобы он заполнил меня.

— Ты такой твердый, я вижу это. Пожалуйста…

Он отстраняется, его пальцы продолжают двигаться, а он смотрит на меня сверху. Его рот и подбородок блестят от моего возбуждения, зеленые глаза темные, волосы в беспорядке.

— Я не собираюсь трахать тебя, Мила, — рычит он. — Если ты еще раз попросишь, я не позволю тебе кончить.

Мои глаза расширяются, и я испускаю беспомощное хныканье, качая головой. Я только что кончила, но мысль о том, что он сейчас остановится, невыносима. Я выгибаюсь навстречу его пальцам, и темная ухмылка появляется на его губах, когда он наклоняется вперед и нежно целует мой клитор. Это дразнит, и я умоляюще смотрю на него.

— Если я дам тебе третий палец, ты перестанешь умолять меня о члене, детка?

Я киваю, уже отчаянно желая кончить снова. Ухмылка Лоренцо становится еще глубже, выражение похоти на его лице совершенно уничтожающее, когда он снова наклоняется ко мне, его рот прижимается именно там, где я нуждаюсь в нем больше всего, и я чувствую, как он вводит третий палец в мою ноющую киску.

— Будь хорошей девочкой, — пробормотал он, проводя языком по моему клитору. — И кончай так, как я тебе скажу.

Даже прижав руку к губам, я уверена, что кто-то должен слышать вырывающийся из моего рта звук. Второй оргазм наступает с такой же силой, как и первый, и я дергаю бедрами, впиваясь в рот и руку Лоренцо с такой силой, что я начинаю бояться, что могла причинить ему боль. Он стонет, его три пальца все еще двигаются, загибаясь внутри меня, когда он засасывает мой клитор в рот и посылает поток удовольствия через меня. У меня кружится голова, зрение расплывается по краям, я прижимаюсь к столу и пытаюсь молчать, прижимая руку ко рту и впиваясь зубами в нижнюю губу.

Он был прав, смутно думаю я, все еще содрогаясь от жара его языка и полноты его пальцев внутри меня. Жаль, что мы не можем сделать это где-нибудь, чтобы я могла закричать.

Медленно Лоренцо еще раз нежно проводит языком по моему клитору. А потом его пальцы выскальзывают из меня, и он встает, обхватывая рукой свой твердый член, когда он делает шаг между моими бедрами. Его лицо напряжено от потребности, зеленые глаза пылают, когда он фиксирует свой взгляд на мне, и я ошарашенно смотрю на него, видя, как его влажные пальцы размазывают мое возбуждение по всей длине его напряженного члена. Его рука сжимается вокруг его ствола, поглаживая его быстро и сильно, и я задыхаюсь, когда чувствую, как его горячая сперма пропитывает переднюю часть моего купальника.

Его челюсть сжата, член заметно пульсирует, когда его сперма выплескивается на мой живот, снова отмечая меня так, как он сделал это в клубе той ночью. Как будто я его. Как будто я всегда была его.

— Мила. — Он выдыхает мое имя, его рука гладит головку члена, когда он сжимает себя еще раз, последние капли его спермы впитываются в ткань, когда он наклоняется вперед и еще раз захватывает мой рот в жестком, обжигающем поцелуе.

Я тянусь вверх, зарываясь рукой в переднюю часть его рубашки и удерживая его там. Я не хочу, чтобы это прекращалось, ничего из этого. Я не хочу, чтобы все вернулось на круги своя.

Мы стоим так долгую минуту, пока дыхание Лоренцо не замедляется. Он отступает назад, когда моя рука убирается с его рубашки, и я вижу, как на его лице что-то гаснет, когда он опускает руку и убирает ее обратно в брюки от костюма.

— Я сделал из тебя беспорядок, — медленно говорит он, глядя вниз на мой испорченный купальник и трико. — Прости.

Я быстро качаю головой.

— Если ты выйдешь к моему шкафчику… — слова выходят с трудом. — У меня там есть одежда. Я могу переодеться.

Он кивает, движение все еще медленное и нарочитое, как будто его мысли находятся очень далеко.

— 212, — добавляю я, тяжело сглатывая. — Таблетки тоже там. В моей сумочке.

— Тогда я вернусь через минуту. — Лоренцо отворачивается и направляется к запертой двери, и я быстро закрываю ноги, прежде чем он открывает ее, пряча порванные колготки.

Когда он закрывает дверь, меня пробирает дрожь от осознания того, что мы только что сделали. Я опустилась на него в обмен на деньги, которые он пытался мне дать, а потом он положил меня на этот стол и заставил кончить. Дважды. А потом…

Мое лицо раскраснелось, когда я вспомнила, как умоляла его трахнуть меня. Горячее смущение проникает в меня, и я плотно сжимаю бедра. Я больше не буду этого делать.

Хотя я не уверена, что смогу остановиться. Одна мысль о его толстом члене заставляет меня снова и снова хотеть его. Я не могу перестать хотеть его, даже когда он только что заставил меня кончить сильнее, чем когда-либо в жизни.

Через несколько минут Лоренцо проскальзывает обратно в комнату, снова закрывая за собой дверь. В руках у него моя одежда и сумочка.

— У меня нет привычки рыться в женских сумочках, — говорит он, кривя рот в редкой полуулыбке, которая заставляет мое предательское сердце трепетать. — Вот. — Он подходит к столу, кладет обе вещи рядом со мной, и когда его взгляд скользит по моему пропитанному спермой купальнику и рваным колготкам между ног, жар, наполняющий его глаза, заставляет меня снова почувствовать слабость.

Я хочу его. Я хочу его так сильно, что мне больно, и, если следующее, что прозвучит из его уст, будет означать, что это была ошибка, боюсь, что могу разрыдаться.

Я знаю, что не ошиблась в нежности его первого поцелуя или в мягкости его взгляда. Я знаю, что не представляла, как на мгновение почувствовала, что могу погрузиться в него и быть в безопасности.

В этом мужчине нет ничего безопасного, и я никогда не чувствовала себя такой растерянной.

— Ты можешь отвернуться? — Наконец шепчу я, когда он молчит. Он поднимает бровь, как будто сомневается в необходимости этого, когда, возможно, все еще чувствует мой вкус на своем языке, но он делает то, о чем я попросила.

Сейчас я чувствую себя слишком уязвимой, чтобы позволить ему увидеть меня обнаженной. Он никогда не видел меня полностью обнаженной — почти, если только видел на сцене в клубе… но это как-то по-другому. Наедине с ним, в тишине комнаты, мысль о том, чтобы раздеться перед ним, кажется слишком интимной для этого момента. Что-то, что может раздеть меня догола, если я позволю это сделать.

Я оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что он действительно отвернулся, и чувствую себя при этом глупо. Он все еще стоит лицом ко мне, плечи напряжены, он ведет себя так по-джентльменски, как я только могла пожелать. Слишком по-джентльменски, правда, для человека, который является вторым лицом в лос-анджелесской мафии.

На моих губах вспыхивает смех, и я сдерживаю его. Боюсь, что если засмеюсь, то могу заплакать или и то, и другое, и не знаю, смогу ли остановиться. Сегодня произошло слишком много событий, и я чувствую, что распутываюсь слишком быстро, чтобы ухватиться за края нитей, которые рвутся наружу.

Я снимаю с себя купальник и испорченные колготки, комкая их в руках. Я начинаю выбрасывать их в неиспользуемую корзину у стола, но мысль о том, что их может найти какой-нибудь смотритель, заставляет мое лицо снова и снова пылать. Вместо этого я запихиваю их в сумочку, хватаю свою одежду и поспешно натягиваю ее.

— Теперь можешь повернуться, — шепчу я.

Лоренцо поворачивается, и я оказываюсь не готова к тому, что его лицо снова наполняется желанием. Из одежды у меня с собой было только то, что я надела здесь, — цветистый сарафан, в котором я пришла к нему в офис сегодня утром, и то, как его взгляд скользит по мне, говорит о том, что он представляет себе, как поднимает эту юбку и снова делает со мной невыразимые вещи. На столе или, может быть, перегнувшись через него.

— Вот. — Я тянусь к сумочке и достаю упаковку с таблетками. Мое сердце бьется слишком сильно, и я чувствую, как дрожат руки.

Лоренцо подходит ближе, в дюйме от меня, и берет пакетик из моих рук.

— Мы еще раз повторим это, когда жара спадет, — спокойно говорит он, убирая пакетик в карман. А затем, прежде чем я успеваю что-то сказать, он достает деньги, которые пытался дать мне раньше, и сует их в мою сумочку.

— Это не за то, что ты сделала раньше. — Его голос звучит резко, он тянется к моей щеке, прижимаясь пальцами, чтобы заставить меня посмотреть на него. — Ты понимаешь, Мила? Мы наслаждались друг другом, но я не буду платить тебе за это. Это нужно для того, чтобы о тебе позаботиться, пока мы будем решать эту новую проблему. Это не имеет никакого отношения к тому, что произошло в этой комнате.

Его тон настолько решителен, что у меня по позвоночнику пробегает дрожь. Я медленно киваю, с трудом сглатывая.

— Хорошо.

Значит ли это, что это может случиться снова? Это не должно быть моей первой мыслью, но это так. Мне остается только не поддаться его прикосновению.

— Я разберусь с проблемой этого копа, — успокаивающе говорит он. — И свяжусь с тобой, когда мы снова сможем поговорить. Мы разберемся с этим, Мила. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

Я не должна ему доверять. Я не должна чувствовать, что могу рассчитывать на его заверения, что, если он скажет это, все встанет на свои места. Но, глядя ему в лицо, я чувствую, что могу.

Я разберусь с этим позже, когда у меня будет более ясная голова.

— Тогда я буду ждать твоего звонка. — Слова звучат скованно и неловко, слишком официально, учитывая то, что только что произошло между нами, но я не знаю, что сказать. Я вообще ничего не могу сказать, если все так, как есть.

Лоренцо медленно вдыхает, как будто думает о том же. Затем он слабо улыбается мне и поворачивается, чтобы уйти.

Когда я слышу звук закрывающейся за ним двери, я опускаюсь на стол. Вопреки всем усилиям, я чувствую, что мои глаза начинают гореть от слез.

Я не знаю, что я делаю. Но мне кажется, что все находится на грани срыва. 

12

МИЛА

До того момента, как я снова получу весточку от Лоренцо, пройдет долгая и несчастная неделя. Неделя занятий балетом, танцев в клубе и всего, что я могу сделать, чтобы Ники не уловил моего настроения. Единственное, что сделает все это невыносимым, — это то, что для него все станет не лучше, а хуже.

Я постоянно оглядываюсь через плечо в поисках полицейского. Кажется, я вижу его один раз, на следующий день после того, как Лоренцо пришел в студию, но после этого — нет. Мне становится интересно, что мог сделать Лоренцо, мог ли он воспользоваться теми связями в полиции Лос-Анджелеса, которые ему дали его деньги, чтобы решить проблему.

Я должна чувствовать себя виноватой, думаю я, позволяя человеку, который платит за то, чтобы копы были у него в кармане, решать мои проблемы. Но, в конце концов, рассуждаю я, именно он в первую очередь их и создал. И у меня есть заботы посерьезнее, чем мораль отношений Лоренцо с полицией.

Денег, которые он мне дал, хватит на все. Они пойдут на лечение Ники, а это самое главное. Проблема в том, что, когда я не плачу уже больше года, каждый платеж за все остальное — коммунальные услуги, телефонный счет, продукты — кажется, что он лишь откалывается от горы, с которой я все время скатываюсь вниз.

Каждый вечер в клубе я ловлю себя на том, что ищу Лоренцо. Каждый раз, когда я веду кого-то в заднюю комнату, воспоминания о нем, лежащем подо мной, заполняют мой разум — вид его напряженного выражения лица, его напряженного тела под моим, ощущение его твердого прикосновения ко мне, когда я заставляла себя кончить на его коленях. Это делает мои приваты немного лучше, по крайней мере, я невольно испытываю больше энтузиазма по отношению к мужчинам, для которых танцую, когда представляю себе Лоренцо. Но каждый вечер, возвращаясь домой, я чувствую пустоту.

Тот факт, что он не позвонил мне, лишь подчеркивает то, что он всегда говорил — что это бизнес, и ничего больше. Что ночь в клубе была ошибкой. Что то, что произошло в балетной студии, было… не знаю. Я понятия не имею, что он об этом думает, потому что с тех пор я не слышала от него ни слова.

В следующую пятницу мой телефон зазвонил, и я тут же схватилась за него. Но вибрирует не телефон в моей сумочке, а одноразовый, и волнение, которое охватывает меня, превосходит все мои рациональные ожидания.

Мне не нужно приглядываться, чтобы понять, что сообщение от Лоренцо. Номер есть только у него. Я открываю его, сердце сильно бьется в груди.

Приезжай в офис. Сегодня, если возможно.

Я знаю, почему оно короткое, по той же причине, что и все сообщения, которые я отправляла ему на этот телефон, но все равно обидно.

Ники уже ушел в школу. Я уже собиралась отправиться в балетную студию, чтобы позаниматься дополнительно, но сообщение заставило меня передумать. Сначала я могу навестить Лоренцо.

Через час?

Я быстро отправляю сообщение — возможно, слишком быстро, но я не вижу смысла оставлять его в подвешенном состоянии. В какие бы другие игры мы ни играли, я не хочу играть в них, когда речь идет о наших делах.

Ладно.

Я встаю, хватаю свою сумочку и спешу на автобусную остановку. Поездка до его офиса займет около часа, и я стараюсь не обращать внимания на то, что в ожидании автобуса у меня участился пульс в горле. От предвкушения новой встречи с ним у меня сводит желудок, легкие становятся тугими, и я понимаю, что веду себя нелепо. Но ничего не могу с собой поделать.

Выражение его лица, когда я вхожу в его кабинет, поражает меня. На полпути я вспомнила, что надела сегодня утром, чтобы пойти в студию, — пара свободных черных джоггеров и черная майка, волосы наспех уложены в беспорядочный пучок, который я планировала привести в порядок, как только приду. Это определенно не те усилия, которые я прикладывала, прежде чем прийти в его офис.

Но он смотрит на меня точно так же, как и в прошлый раз, когда я стояла здесь в красивом цветочном сарафане, и как он смотрел на меня, когда стоял в дверях студии, как будто я самое прекрасное, что он когда-либо видел. Как будто он вспоминает, какая я на вкус.

Как будто он хочет попробовать меня снова.

От этого у меня слабеют колени. Я медленно прохожу вперед и опускаюсь в кресло по другую сторону его стола.

— Лоренцо. — Его имя прозвучало с большим придыханием, чем я хотела, хриплый шепот в глубине моего горла. Я вижу, как напрягается его челюсть, когда я произношу его имя, и как подпрыгивает маленький мускул.

— Мила. — Холодность его тона заставляет мой желудок снова подскочить от разочарования. Трудно примирить этого человека, сидящего по другую сторону стола и смотрящего на меня так, будто он едва меня знает, с тем, кто стоял передо мной на коленях всего неделю назад, проводя языком между моих бедер.

— Ты сказал, что хочешь меня видеть. — Мне едва удается сдержать дрожь в голосе. Должно быть, он всю жизнь оттачивал свой покер-фейс, думаю я, глядя на него и желая знать, о чем он думает. Целую неделю я не могла выбросить его из головы — звуки, которые он издавал, его вкус, выражение его лица, когда он кончил, то, как он уложил меня на стол и дважды отплатил за услугу.

Но, глядя на него сейчас, я как будто ничего и не было.

А что, по-моему, должно было случиться? У него, наверное, шесть из семи дней в неделю девушка стоит перед ним на коленях. С чего я взяла, что это было что-то особенное?

При этой мысли я чувствую резкое жжение в глазах и тяжело сглатываю. Меньше всего мне хочется разрыдаться и опозориться, когда Лоренцо явно пригласил меня сюда поговорить о делах и не более того.

— Я посетил участок. — Лоренцо откинулся в кресле, выражение его лица ничего не выражало. — Я говорил с Доусоном — начальником полиции. Я сообщил ему, что один из его копов донимает человека, работающего на меня, и что я был бы признателен, если бы он переговорил с ним. У меня не было имени, чтобы дать ему…

— Он не назвал мне своего имени. — Я прикусила губу. — Прости. Продолжай.

— Верно. Итак, я дал ему физическое описание, которое ты мне дала. Честно говоря, он очень похож на офицера, с которым я столкнулся несколько недель назад, сразу после смерти Альтьере, когда выходил из участка. Он немного нагрубил мне. Тогда я не придал этому значения, но у меня такое чувство, что он из тех молодых, новых полицейских, которые думают, что изменят мир, и неравнодушны к мафиозным организациям в этом городе. Возможно, он уловил, что ты как-то связана с нами, и пытается использовать это в своих целях.

Холодный завиток страха обвивает мой позвоночник, прокладывая себе путь по спине. Я сжимаю губы, стараясь не показывать, как я нервничаю. Если Лоренцо увидит, что меня пугает мысль о том, чтобы снова иметь дело с этим человеком, он больше не позволит мне продавать для него наркотики. Это будет не просто пока не спадет жара, с нами будет покончено полностью.

— Я говорил с Доусоном, — повторяет он, продолжая, словно не замечая никакой реакции. — Он сказал, что поговорит с этим человеком, кстати, его зовут Карл. Карл Адамс.

Я почти смеюсь. Мне приходится впиться зубами в нижнюю губу, чтобы остановить смех, боясь, что он выйдет истерическим, как реакция на весь тот стресс и давление, которые вот уже год не перестают действовать мне на нервы. Карл Адамс. Это простое, безобидное имя. При свете дня и в кабинете Лоренцо трудно понять, как я могла так бояться человека по имени Карл Адамс.

— Доусон сказал, что напомнит ему, что в городе есть определенные дела, которые не подлежат преследованию. Бизнес семьи Кампано входит в эту сферу. Так что, если он снова тебя побеспокоит, скажи мне, а я передам Доусону. Все будет улажено. И… — Лоренцо достал маленькую визитную карточку, лежащую рядом с компьютером. — Если по какой-то причине офицер Адамс проявит излишний энтузиазм и однажды доставит тебя в участок, позвони по этому номеру. — Он протягивает мне визитку. — Это адвокат нашей семьи, которого мы держим в резерве. Когда он появится, чтобы помочь тебе, будет ясно, что ты находишься под нашей защитой и не подлежишь задержанию или обвинению.

Я беру карточку дрожащими пальцами. Когда Лоренцо впервые предложил мне работу, было легко выбросить из головы мысль о возможных последствиях. Но Адамс пришел в клуб, следил за мной, Лоренцо отстранил меня от работы на неделю, а теперь это — смотрю на визитку адвоката, зажатую между пальцами…

Сердце колотится слишком сильно, и я чувствую, как на шее выступили капельки пота. Это кажется слишком реальным.

— Ты сказал, что иногда нужно показать пример, — слабо шепчу я. — Кто-то должен быть брошен под автобус. Как ты можешь вручить мне это и пообещать, что это буду не я?

Выражение лица Лоренцо ничего не выдает. Мне отчаянно хочется, чтобы так и было. Чтобы он позволил мне увидеть что-то от себя, как он сделал это в студии тем днем, когда нежно прикоснулся ко мне и заставил меня погрузиться в мнимую безопасность его рук.

— Потому что, — спокойно говорит он. Я решаю, кого "бросить под автобус", если кому-то это нужно. И я обещаю тебе, Мила, что это будешь не ты.

Я медленно киваю, убирая карточку в сумочку.

— Значит, я снова буду продавать? Сегодня я работаю в клубе. — Я знаю, что Черри спрашивала меня, когда у меня появится снова.

Лоренцо медленно выдохнул.

— Это зависит от тебя, Мила. — Я замечаю, что он не стал снова называть меня мисс Илени, похоже, время для этого давно прошло. — Жара, так сказать, должна была утихнуть. Адамс должен оставить тебя в покое. Но ты не должна возвращаться к этому. Ты уже попробовала, что это такое и чем чревато. Я обещал оградить тебя от некоторых из этих рисков, но это не значит, что тебе не придется столкнуться с осложнениями. И если ты просто не захочешь больше этим заниматься… — Он пожал плечами. — Я пойму. Это не для всех.

— А если я не захочу? — Вопрос прозвучал шепотом, мои руки сцепились на коленях, и я понимаю, насколько я сейчас прозрачна. Я знаю, что он видит вопрос в моих глазах, если я больше не хочу продавать для него наркотики, примет ли он мое другое предложение? Будет ли между нами хоть какой-то шанс, когда мне нужно будет как-то договориться, и если не с ним, то с кем-то другим?

Лоренцо долго смотрит на меня.

— Тогда мы расстанемся полюбовно, мисс Илени.

Резкое жжение слез заставило меня вздрогнуть. Вот оно. Формальное использование моей фамилии, напоминание о том, кем мы должны быть друг для друга, никем иным, как работодателем и работником, пусть и незаконным. Что я работаю на него и что он отклонил все мои предложения о более близких отношениях. И каждый раз, когда между нами возникала какая-то грань, это происходило потому, что кто-то из нас оплошал.

Сидя здесь, я понимаю, что мне невыносима мысль о том, чтобы уйти к кому-то другому. Мне невыносима мысль о том, чтобы пойти на очередной гала-ужин, устраиваемый для меценатов балета, и провести вечер, флиртуя и строя робкие глазки богатым мужчинам, пока один из них не заинтересуется мной. Оказаться в чужой постели, как это было с Альфио, и желать, чтобы это Лоренцо прикасался ко мне. Был внутри меня.

От этой мысли у меня сводит живот, сердце разрывается, и в этот момент я понимаю, что чувствую к Лоренцо больше, чем когда-либо должна была. Те несколько мгновений нежности в студии, сплетенные с горячим желанием, которое я испытываю к нему, что-то сделали со мной.

Что-то, что я не смогу так просто отменить.

— Я хочу продолжать работать на тебя. — Я говорю это быстро, почти слишком быстро. Что бы ни было между нами, я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Лоренцо медленно выдыхает, его зеленый взгляд встречается с моим. Если он и испытывает какие-то эмоции, я их не вижу.

— Если это так, — тихо говорит он, — то то, что случилось на прошлой неделе, не может повториться.

Мне не нужно спрашивать, о чем он говорит или что он имеет в виду. Я также не могу говорить, чтобы ответить. Горло как будто сжимается, грудь сдавлена. То, что произошло в студии, было началом чего-то, а теперь это похоже на конец. Я не готова к этому, пока не готова, хотя должна была быть готова с самого начала.

— Это должно быть только по делу, — продолжает он, его голос пустой и ровный. — Если границы будут размыты, это станет еще опаснее.

Эти границы были стерты, хочу сказать я. Но, конечно, не полностью. Мне кажется, что это так, когда у меня так давно не было такого контакта с тем, кого я действительно хотела, когда я никогда не испытывала такого желания или удовольствия, как с ним. Но мы еще так многого не сделали. Линии, которые мы не пересекли, и Лоренцо, кажется, намерен сделать так, чтобы мы остались по другую сторону.

Он по одну сторону, а я по другую.

Я чувствую себя неловко, как будто он читает мне лекцию. Предупреждает, чтобы я не соблазняла его снова, когда именно он первым поцеловал меня в коридоре. Но воспоминания об этом поцелуе смягчают жжение, и я чувствую, как по шее ползет румянец, а губы покалывает. Больше всего на свете я хочу, чтобы он поцеловал меня снова. Чтобы холодный, сдержанный мужчина за столом превратился в ту теплую, нежную версию Лоренцо, которая заставил меня потерять весь свой самоконтроль с ним. Это было всего неделю назад, но из-за прохладной атмосферы нашего разговора сейчас кажется, что прошла целая жизнь.

— Мила. — Серьезность его тона не допускает никаких возражений, никаких шансов для меня заиграть и поддразнить его, чтобы он признал, что не хочет, чтобы это был только бизнес, больше, чем я. — Я знаю, ты можешь подумать, что это был бизнес, то, что случилось, я предложил тебе деньги, чтобы ты продержалась на плаву, пока не уладится дело с полицией, а ты попыталась предложить свои услуги взамен. Но я постарался дать понять, что не считаю это обменом, который произошел между нами. И то, что произошло, не может продолжаться, если ты собираешься выполнять для меня эту работу.

От того, как жестко он это говорит, мне почти хочется смеяться. Как будто мы говорим о чем-то другом, а не о том, что я стою на коленях, его глаза расширены от удовольствия, когда он борется за то, чтобы не впиться в мой рот, пока я сосу его. Он стоял на коленях несколько минут спустя, изучая мягкие контуры моих внутренних бедер, прежде чем впервые попробовать меня на вкус. Как будто в этой встрече не было ничего интимного, как будто это не было самым горячим, самым страстным, что когда-либо случалось со мной.

Но все это не имеет значения. Если бы я была полностью предоставлена самой себе, если бы у меня не было никаких обязательств перед кем-либо еще, это могло бы случиться. Я могла бы сказать ему нет, что больше не хочу продавать для него наркотики, что вообще не хочу на него работать. Я могла бы подойти к нему с другой стороны стола, сесть к нему на колени и целовать его до тех пор, пока он не забудет обо всем, кроме своего имени и меня.

Я прикусываю губу, пытаясь сдержать учащенное дыхание при этой мысли.

— Если бы я сказала, что хочу прекратить… — Я смотрю на него, пытаясь оценить его реакцию, пока говорю. — И я договорюсь с кем-то еще, разве между нами что-то изменилось бы?

По внезапной вспышке темноты в его глазах и по тому, как сжалась его челюсть, я понимаю, что мне не нужно объяснять, что я имею в виду. Лоренцо резко качает головой.

— Я не делюсь тем, что принадлежит мне, мисс Илени, — говорит он, его голос понижается на октаву, и по моей коже пробегает дрожь, которая оседает прямо между ног.

— Тогда позволь мне быть твоей. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю остановить их, и повисают в воздухе между нами. — Лоренцо…

Медленно он встает. Выражение его лица еще больше потемнело, это первая настоящая эмоция, которую я увидела на его лице с момента моего прихода. Он медленно обходит вокруг стола, где сижу я, и его приближение заставляет мое сердце биться так сильно, что становится больно.

Он тянется ко мне, и мне кажется, что я не могу дышать. Его рука обхватывает мое запястье, поднимая меня со стула, и я понимаю, что вижу в его глазах вожделение. Я знаю, что он представляет, как снова ставит меня на колени, насаживая на свой стол, повторяет все, что мы делали в студии, и даже больше.

Когда его рука касается моего подбородка, а пальцы ложатся под него, когда он убеждается, что я смотрю на него сверху, мои колени слабеют. Каждый сантиметр моей кожи умоляет о его прикосновении, и я знаю, что он это видит.

Я начинаю тянуться к нему, чтобы прижать руку к передней части его брюк, чтобы почувствовать, насколько он тверд, но он снова хватает меня за запястье другой рукой. Когда он заговорил, его голос был низким и тихим — почти рычание.

— Нет, Мила. Ответ — нет. И если ты спросишь еще раз, все наши совместные дела закончатся.

На первый взгляд, это отказ. Но в темных глубинах его голоса я слышу и другое, потому что шаги этого танца мы уже проделывали вместе. Его контроль находится на острие ножа. Он угрожает бросить меня, если я снова попрошу, не потому что не хочет меня, а потому что хочет меня слишком сильно.

Он боится, что если я снова попрошу, то он не сможет сказать нет.

Я так сильно хочу оттолкнуть его, что мне становится больно. Я все равно хочу попросить еще раз, посмотреть в эти измученные зеленые глаза и отвадить его от желания трахнуть меня прямо здесь, в его кабинете, так, как, я знаю, он себе представляет, пока обхватывает рукой свою собственную горячую и напряженную плоть.

Но если я вызову его блеф и потерплю неудачу, все будет намного хуже.

Поэтому вместо этого я тяжело сглатываю и медленно киваю.

— Я понимаю, — шепчу я, пытаясь скрыть мягкий треск в своем голосе. Пытаюсь скрыть, как сильно я хочу его.

Судя по выражению его лица, думаю, он все равно знает.

Он долго держит мой взгляд, все еще касаясь моего подбородка, пока мои колени не начинают подгибаться под меня, и только эти два пальца удерживают меня в вертикальном положении. А потом его выражение лица затихает, желание стирается и запирается за какой-то невидимой дверью, ключ от которой есть только у него, и его рука убирается с моего лица.

Лоренцо проходит за стол и что-то достает из своего стола. Я вижу упаковку с таблетками, когда он выпрямляется и протягивает их мне.

— Позвони мне, когда они будут проданы, — просто говорит он. — Тогда и поговорим.

Коротко и ясно. Только бизнес. Я стараюсь сохранять спокойное выражение лица, когда беру пакет из его рук и кладу его в сумочку. Я чувствую, как на мои плечи опускается тяжесть, как будто то, что он их забрал, давало мне кратковременный прилив свободы.

Но, конечно, деньги — это единственное, что даст мне настоящую свободу.

— Если ты снова увидишь офицера Адамса, позвони мне, — добавляет Лоренцо. Я все еще слышу невысказанную фразу после — не для чего-то другого. Я должна обращаться к нему только в экстренных случаях и когда продаются таблетки.

Мы не друзья и не любовники. Я должна помнить об этом.

Он снова садится за свой стол и смотрит на меня, словно ожидая, что я скажу еще что-нибудь, а я не знаю, что сказать. Ни одна мысль, пришедшая мне в голову, не кажется правильной и не кажется, что она что-то сделает, кроме как усугубит ситуацию.

Поэтому я просто поворачиваюсь и ухожу.

***

— Зачем Лоренцо Кампано пришел к тебе?

Шипящий, любопытный вопрос Рашель — последнее, что я хотела бы услышать, придя в студию час спустя. Я выдохнула, глядя на свои пуанты, на толстые и неуклюжие пальцы с лентами, и напомнила себе, что знала о предстоящем вопросе. Не могло быть и речи о том, чтобы она не спросила. После того как он стоял в дверях и смотрел на меня, у половины труппы наверняка возникли вопросы.

Ни для кого не секрет, что балерины часто спят с богатыми мужчинами, чтобы оплачивать их жизнь, пока они посвящают себя танцам. Нравится это Лоренцо или нет, осознает он это или нет, но, появившись здесь, он нечаянно предъявил на меня права. Все будут думать, что теперь у меня с ним именно такие отношения. С легким чувством вины я понимаю, что мне это не противно. Если бы он пришел на одно из гала-представлений, мало кто из других девушек стал бы приставать к нему, думая, что он уже занят.

Одна мысль о том, что он может быть с кем-то еще, заставляет меня чувствовать себя больной от ревности. Это идиотское чувство, даже если он не с одной из других балерин, у него кто-то есть. У такого мужчины постель долго не пустует.

Хотя…

Есть в нем что-то, что заставляет меня задуматься. Его жесткий самоконтроль, то, как он прикасался ко мне в те несколько раз, как будто боится, что зайдет слишком далеко, если отпустит на мгновение. Иногда он говорит со мной об этих моментах так скованно, как будто заставляет себя говорить об этом в максимально доступной форме.

Это заставляет меня задуматься, не является ли он тем самым лотарио, которым, как я слышала, является его брат. Если его постель на самом деле пуста чаще, чем нет.

Если часть его самоконтроля включает в себя отказ себе в слишком больших удовольствиях.

— Мила. — Рашель смотрит на меня, опираясь одной ногой на перекладину, и выражение ее лица — смесь разочарования и жадного любопытства. — Что происходит?

Глядя на нее, я понимаю, что не могу ответить на этот вопрос так, чтобы не намекнуть на то, что мы с Лоренцо вместе. Ему это не понравится, если он узнает об этом, возможно, он даже разозлится на меня, но ничего другого я придумать не могу. Я точно не могу сказать ей, что продаю наркотики для него. В мире нет другого оправдания, которое могло бы объяснить, почему мы с одним из братьев Кампано имеем какое-то отношение друг к другу.

Тем более что в последний раз, когда мы говорили об этом, я даже не знала, кто они такие.

— Я не должна говорить об этом. — Притворяться скрытной несложно, а румянец, который ползет по моей шее при мысли о том, чем мы с Лоренцо занимались неделю назад, позволяет легко это изобразить.

Что, конечно, совершенно не мешает интересам Рашель.

— Ты обязательно должна, — настаивает она, опускаясь на пол, чтобы потянуться. Я хочу все услышать. Ты знаешь, что его старший брат покровительствовал одной или двум другим танцовщицам пару лет назад. Я до сих пор слышу истории о нем. Лоренцо так же хорош? — Она усмехается, шевеля бровями, и я сдерживаю вздох.

— Пока не знаю, — признаюсь я. — Прошло всего несколько недель. — Последнее, по крайней мере, правда, а первое — ну, я не знаю всего, насколько хорош может быть Лоренцо, хотя, если то, что произошло в пустой подсобке, хоть как-то свидетельствует об этом, я не могу себе этого представить.

— Подожди. — Глаза Рашель стали круглыми, как блюдца. — Ты хочешь сказать, что еще не трахалась с ним? Он действительно ждет этого? — В ее голосе звучит зависть, и это заставляет меня задуматься о том, какова же может быть ее личная ситуация.

— Я действительно не хочу об этом говорить. — Слова прозвучали резче, чем я хотела, с резким отзвуком правды, и Рашель выглядит слегка огорченной.

— Мне очень жаль, — говорит она с укором. — Я не пыталась заставить тебя рассказать мне то, чего ты не хотела. Мы просто обычно сплетничаем, и… — Она пожимает плечами. — Мне было любопытно.

— Все в порядке. Я просто устала, и мне нужно сосредоточиться на тренировках. С учетом предстоящего показательного выступления…

От одной мысли об этом у меня сводит живот. До шоу осталась неделя, и впервые я не знаю, готова ли я. Предупреждения Аннализы постоянно звучат в моей голове, и я знаю, что если не преуспею в этом единственном шансе, который у меня есть, то больше его не получу. Это выступление — разница между потенциалом блестящего будущего в балете и дверями, которые начнут закрываться перед моим носом.

Я отвлечена как никогда, и сейчас не время.

— Я поняла. — Рашель встает, снова потягивается на барре и смотрит на часы. До официального начала тренировки осталось двадцать минут, а мне еще нужно сделать разминку. — Я бы тоже волновалась, будь у меня главная роль. Быть дублером достаточно сложно.

Но в ее голосе звучит нотка зависти, которую я не могу не заметить, как бы она ни старалась ее скрыть. Это напоминает мне, что за то, что есть у меня, другие танцоры здесь убили бы. Мне нужно сосредоточиться на этом и не растрачивать время впустую.

Но это трудно, как никогда, когда я чувствую, что меня тянут в разные стороны.

И это не собирается заканчиваться в ближайшее время.

***

К тому времени, когда я приезжаю в клуб на работу, я вымотана и чувствую, что день прошел как в тумане. Тренировка прошла достаточно хорошо, без того, чтобы Аннализа огрызалась на меня больше обычного, но я чувствую себя более уставшей, чем обычно. Я смотрю в зеркало, когда начинаю накладывать макияж, добавляя консилер, чтобы скрыть темные круги под глазами. Мне придется найти способ больше спать.

— Привет, Ангел. — Черри прислонилась к краю моего стола, на ее лице застыло выражение надежды. Она не собирается спрашивать меня напрямую, но я знаю, на что она надеется. Когда я достаю свою косметичку, я вижу, что выражение ее лица становится ярче.

Меня снова охватывает чувство вины. Очевидно, что она становится зависимой. Но я не могу ни помочь, ни изменить это, говорю я себе, протягивая ей таблетку и забирая деньги, чтобы положить их обратно в косметичку. Она все равно получит их от кого-то, если сильно в них нуждается, и это вполне могу быть я.

— Я смотрю, снова в деле. — Джуэл подходит ко мне сзади и смотрит на меня в зеркало поверх моей головы. — Полицейский перестал тебя донимать?

Я рассказала Джуэл немного о том, что происходило на прошлой неделе. У нее возникли вопросы, когда я отдала ей деньги, которые должна была, и, если я не хотела врать, а я не хотела, мне пришлось сказать ей, что какое-то время я больше не буду продавать. Я знаю, что она надеялась получить еще один небольшой кусок.

— Пока. — Я осторожно подбираю слова, глядя на нее. Я не могу позволить себе больше ничего из того, что я делаю, но я могу сказать, что то, что она получила от меня, разожгло ее аппетит.

— Я могу помочь тебе сбывать их. — Ее голос низкий и шелковистый, она прислонилась к моему столу и пристально смотрит на меня. — Ты сможешь продавать больше и быстрее.

— Не думаю, что он этого хочет. — На самом деле, я в этом уверена. Лоренцо производит на меня впечатление человека, который ценит осторожность и качество, а не количество — не думаю, что речь идет о том, чтобы продать как можно больше и как можно быстрее. Такой подход заставил бы его нервничать, я думаю. — Он осторожен в своих делах. У нас есть сроки продажи, и я думаю, что он хочет их придерживаться.

Джуэл хмурится.

— Не думаю, что он откажется от прибыли.

— Я знаю его лучше, чем ты. — Что совсем не так. Слова выходят резкими, более резкими, чем я хотела, уже второй раз за сегодня я срываюсь на того, кто должен быть другом. У меня их не так много, чтобы я могла быть с ними беспечной.

Но выражение лица Рашель не слегка обиженное. Она сужает глаза.

— Я бы не стала вступать в интимные отношения с твоим поставщиком, Ангел. Это никогда ничем хорошим не заканчивается.

В ее голосе нет угрозы, но в нем есть что-то острое, от чего у меня сводит желудок. Я сглатываю, киваю и возвращаюсь к макияжу, надеясь, что она поймет намек и оставит меня в покое. Она так и делает, но я не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Что она обиделась на меня за то, что я отмахнулся от нее, и я потом за это заплачу.

Я создаю проблемы, которых еще нет, говорю я себе, вынимая волосы из пучка балерины и пытаясь завить их утюжком. Моя бабушка называла это заимствованием неприятностей, а у меня их и так хватает.

Я говорю себе не думать о Лоренцо, когда выхожу на сцену. Он ясно дал понять, что между нами должна быть дистанция, и я знаю, что сегодня он не появится, как бы мне этого ни хотелось. Мне удается вытеснить его из головы, пока я на сцене, и заставить себя не смотреть в сторону диванов в конце зала, пока я танцую двадцатидолларовые танцы. Но через час я получаю запрос на заднюю комнату, и мой желудок сжимается.

Я не могу перестать думать о том, что мы с Лоренцо делали там, иногда даже больше, чем о том, что произошло в студии, потому что это был первый момент, когда я увидела, что его контроль ускользает. Мужчина, с которым я иду, совсем не похож на него — невысокий, мускулистый, со светлыми волосами и темными глазами, но от него пахнет цитрусовыми, и это заставляет меня представлять, кого бы я предпочла видеть на диване вместо него.

— Предлагаешь что-нибудь, кроме танца? — Голос мужчины уже густой от вожделения, он скользит по моей коже так, что мне хочется провести руками по рукам и избавиться от этого ощущения. Я кладу таблетки в коробку и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, стараясь не скривиться от того, как его темный взгляд коварно скользит по моему красному нижнему белью.

— Зависит от того, чего ты хочешь. — Это переход к тому, чтобы продать ему таблетки, если он заинтересован. Я уже делала это раньше, но сегодня я чувствую себя настолько на взводе, что почти жалею, что не приняла таблетку сама хотя бы для того, чтобы все это было проще. Это одна из тех ночей, когда я начинаю задаваться вопросом, как долго я смогу продолжать заниматься тем, что является еще одной причиной продолжать работать на Лоренцо и не позволять ничему встать на пути к этому. Если я потеряю это, мне придется удвоить количество смен.

— Давай, просто дай мне меню. — Он садится на диван, раздвигает ноги, явно желая привлечь мое внимание к растущей между ними выпуклости. — Сколько нужно погладить меня и заставить кончить, сколько использовать руку, сколько устроить для меня шоу, пока я дрочу. Или, может быть, твой рот? Я бы заплатил вдвое больше за эти красивые губы вокруг моего члена. — Он подмигивает мне, и по моей коже ползет отвращение.

— Я не предлагаю таких услуг. — Я сохраняю голос настолько прохладным и мягким, насколько это возможно. — Но я могу дать тебе кое-что, чтобы усилить ощущения, если хочешь. Только без прикосновений.

Он понимает, о чем я говорю, я вижу, как на его лице проступает узнавание.

— Сколько? — Спрашивает он, и когда я называю цену, он кивает.

— Давай сюда, милая. С водкой.

Я вздрагиваю от этой просьбы — мало какой алкоголь я ненавижу так сильно, как водку, и мне придется чувствовать ее запах на его дыхании, пока я буду танцевать для него. Но я наливаю ему рюмку, достаю таблетку и несу ему.

Он протягивает мне деньги, а когда я берусь за них, отдергивает, одаривая меня еще одной развратной ухмылкой.

— Наклонись, милая, — бормочет он, и мне хочется отпрянуть. Но вместо этого я выгибаю спину, позволяя его пальцам провести по изгибу моей груди достаточно долго, чтобы затолкать деньги в лифчик.

Его толстые кончики пальцев касаются моего соска, всего на мгновение, и я закрываю глаза, чтобы не дать ему увидеть, как сильно я это ненавижу. Он, конечно, воспринимает это как жест возбуждения и, откинувшись на спинку дивана, издает низкий хрюкающий звук.

— Ну вот и все, — говорит он с ухмылкой, кладя таблетку на язык и запивая ее водкой. — Включи музыку, детка.

Мне хочется дать ему пощечину. Но он уже заплатил, а у меня есть работа.

Музыка заполняет комнату, и я начинаю танцевать. Мужчина облизывает губы, наблюдая за мной, и я вижу признаки того, что таблетка начинает действовать на его чувства. Его взгляд блуждает по мне, он смотрит на меня так, будто видит цвета, о существовании которых и не подозревал, будто я какая-то богиня, которая раскачивается и скачет перед ним.

— Посмотри на эти сиськи, — густо пробормотал он. — Как круглые персики. Держу пари, на вкус они такие же сладкие. Давай, детка, забирайся ко мне на колени.

Я отчаянно надеюсь, что он не собирается стать одним из тех парней, которые непрерывно болтают под кайфом. Но слова начинают обрываться по мере того, как действует наркотик, и я сажусь на него, потираясь под музыку, но не прикасаясь к нему. Кажется, что это будет еще один заученный танец, пока рука мужчины не ложится на мое бедро и не сжимает его, притягивая меня к себе на колени.

— Не трогать! — Я начинаю отстраняться, от тепла его руки, прижимающейся к моей коже, от твердого гребня его эрекции, неловко прижимающегося к моему бедру. Я хочу быть подальше от всего этого, отстраниться от всего этого и делать все, как обычно, но тут он лезет в карман, достает три смятые стодолларовые купюры и бросает их на стол.

— Я не буду ничего снимать, милая, обещаю. — Его голос густой от наркотика, а обе его руки теперь лежат на моих бедрах. — Просто покатайся на мне, чтобы я мог представить это, и ты сможешь получить все это.

С экстази в его организме, я, извивающаяся на его коленях, вероятно, чувствуюсь так же хорошо, как настоящий секс, или близко к этому. Я смотрю на деньги и чувствую, как еще одна моя граница ускользает.

Мне нужно все, что я могу получить. Если я сделала это один раз, это не значит, что я должна сделать это снова. Но я слышу, как оправдываюсь, даже когда устраиваюсь на коленях у мужчины, позволяя его рукам блуждать, а сама начинаю притворяться, что скачу на нем в такт музыке.

Это кажется жалким. Невозможным. Мне хочется закричать, и если я это сделаю, то знаю, что сюда придет вышибала и положит этому конец. Но я сомневаюсь, что получу деньги. Более того, у меня такое чувство, что Дик наверняка узнает, что я продаю клиентам его клуба наркотики. Если он не вышвырнет меня за это за задницу, то потребует долю, последний вариант более вероятен. А все потому, что я не могу вынести, когда меня слегка лапают, и несколько минут извиваться на коленях у незнакомца.

Но меня от этого тошнит. А от напоминания Лоренцо о том, как хорошо все это может выглядеть, становится еще хуже…

Лоренцо. Я цепляюсь за него, за воспоминания, которые уже несколько дней пытаюсь отогнать от себя, потому что нет смысла фантазировать о том, чего у меня не должно быть. Потому что это только усугубит ситуацию. Но сейчас я ухватилась за воспоминания о нем, здесь, в этой комнате, подо мной, о его лице, напряженном от желания, когда он пытался не поддаться. О том, как он чувствовал себя в моей руке, о выражении его лица, когда я заставляла его кончать для меня. О том, как это было — отпустить себя, хотя бы на мгновение, с тем, кого я действительно хотела.

Мужчина подо мной исчезает, его место занимает Лоренцо. Его мускулистое тело, красивое лицо, темно-зеленые глаза. В одно мгновение я забываю о том, как сильно не хочу здесь находиться, отвращение сменяется желанием, а по коже разливается жар. Лоренцо, бормочущий мне вслед, — его голос у моего уха, его руки на моих бедрах — длинные и сильные, а не толстые и неуклюжие. Стон желания — его, мольба не останавливаться.

Я чувствую свое собственное желание, горячее скопление между бедер, мое тело жаждет большего. Больше трения, больше полноты, больше всего. Мои фантазии уносятся прочь от меня, минуя воспоминания о Лоренцо, содрогающемся подо мной на этом самом диване, к воспоминаниям о том, как я стою на коленях, а потом о нем, а потом о том, чего мы еще не делали. Его руки на моем обнаженном теле, его член, толкающийся внутри меня, его стон удовольствия, когда я сжимаюсь вокруг него. Я задыхаюсь, отталкиваясь от того, что, как я представляю, он подо мной, его руки впиваются в мою плоть, и чувствую, как волна удовольствия охватывает меня, прокатываясь по телу.

Стон, который я слышу, вырывает меня из фантазий и возвращает в неприятное настоящее. Мужчина подо мной красен и вспотел, зрачки расширены, рот приоткрыт для низкого стона, когда он кончает в штаны подо мной. Я плотно сжимаю губы, напрягаясь, чтобы не отстраниться, но он просто принимает это за часть моего собственного удовольствия в данный момент.

— О боже, — стонет он, прижимаясь ко мне еще на мгновение, когда музыка стихает. — О боже, это было так хорошо, ты так хорошо чувствовалась…

Медленно я высвобождаюсь из его хватки, стараясь не обращать внимания на расползающееся пятно на его джинсах и неловкое, оскорбленное чувство, которое вызвала у меня вся эта встреча. Он смотрит на меня расфокусированным взглядом и кивает в сторону скомканных купюр на столе.

— Ты это точно заслужила, детка, — прохрипел он, прежде чем начать неуверенно подниматься на ноги.

Я хватаю деньги, заправляю их в лифчик и отступаю назад. Я выключаю музыку и киваю в сторону двери, забирая упаковку с таблетками.

— Увидимся, — удается мне, не самое соблазнительное аутро, но меня трясет, и я отчаянно хочу уйти.

Сейчас только восемь — я пробыла в клубе всего три часа, но у меня внезапно возникает отчаянное желание пойти домой. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и хочу уйти.

Джуэл уже в задней комнате, когда я проскальзываю внутрь.

— Можешь сказать Дику, что я неважно себя чувствую, если он спросит, куда я ушла? — спрашиваю я, снимая с себя нижнее белье и надевая уличную одежду. — Мне нужно домой.

— Почему? — Прямо спрашивает она, и я бросаю на нее умоляющий взгляд.

— Мне просто нужно. Пожалуйста, ты можешь просто сказать ему?

Я могу сказать, что Джуэл все еще недовольна мной, но она кивает.

— Хорошо.

— Спасибо, — благодарно вздыхаю я, запихиваю деньги, заработанные за ночь, в сумочку вместе с таблетками, я не осмеливаюсь оставить их в клубе, и выскальзываю через заднюю дверь, чтобы дойти до автобусной остановки.

Только когда я выхожу на остановке возле своего дома и уже почти подхожу к входной двери, я вижу полицейскую машину, простаивающую в полу-квартале от меня.

Возможно, мне все привиделось. Трудно разглядеть черты офицера, и я не могу быть на сто процентов уверена, что это Адамс. Но волосы на затылке встают дыбом, кожа колючая от нервного предупреждения, и я ускоряю шаг.

Сзади меня раздается звук медленно отъезжающей от обочины машины. Я слышу, как полицейская машина едет ко мне, крадучись по улице, и мой пульс подскакивает к горлу, сильно бьется. Мне хочется бежать, но я знаю, что лучше этого не делать.

Если он включит фары и сирены, мне придется остановиться. Я чувствую, как он наблюдает за мной, ожидая, в какое здание я войду. Я продолжаю идти, сердце у меня в горле, я остро чувствую вес таблеток в сумке. Я напоминаю себе о заверениях Лоренцо, о его обещании, что даже если меня заберут, со мной ничего не случится, но сейчас эти заверения кажутся очень далекими.

Я прохожу мимо своего дома, сохраняя ровный темп. Еще полквартала. И тут мимо меня проезжает полицейская машина, фары по-прежнему не горят, и я мельком вижу мужчину на водительском сиденье.

Это он. Я уверена в этом.

Мне хочется блевать. Моя рука обхватывает ремешок сумочки, а другая рука крепко обхватывает ребра, и я продолжаю идти медленным шагом, ожидая, когда машина исчезнет за следующим углом. Я прохожу еще немного, чтобы убедиться, что он не собирается возвращаться, а затем поворачиваюсь и начинаю идти обратно к своему дому.

Как только я оказываюсь внутри, я достаю телефон.

На этот раз я тоже не звоню ему. Я знаю, что не должна, и сейчас мне кажется, что я разорвусь на части, если услышу его голос. Вместо этого я быстро набираю сообщение, торопливо поднимаясь по лестнице, не в силах остановиться, ожидая, что в любой момент услышу за спиной голос Адамса, который идет за мной домой.

Коп снова следит за мной. Пытается узнать, где я живу. Удалось его обойти, но он наверняка попытается снова.

Никакого ответа. Я жду, что телефон зазвонит, когда отпираю входную дверь, но ничего не происходит, и мое сердце замирает. Лоренцо, похоже, действительно покончил с тем, что между нами есть что-то, не связанное с расстоянием, и, похоже, его тоже не очень волнует то, что происходит с офицером Адамс.

Как только я вхожу в квартиру, раздается топот маленьких ножек, и в гостиную врывается Ники. Его глаза горят от волнения, хотя он не издает ни звука, и он бросается ко мне и обнимает за талию. Дарси появляется в дверях кухни и с любопытством смотрит на меня.

— Я рано ушла. — Я не предлагаю никаких других объяснений, и, к счастью, она их не требует. — Ты готовишь ужин?

— Я как раз собиралась начать. Я знаю, что уже поздно, но мы засиделись за раскраской, а Ники так веселился, что я не хотела его прерывать. — Дарси бросает на меня многозначительный взгляд, и я киваю. Расписание, похоже, не помогает ему, на самом деле, прерывание Ники, когда он расслаблен и наслаждается собой, чаще всего приводит к паническим атакам, и его терапевт советует сосредоточиться на моменте, а не придерживаться строгого расписания. Это сложнее на неделе, когда ему нужно ложиться спать к определенному времени, чтобы утром идти в школу, но в выходной вечер лучше поздно поужинать, чем прекратить, если он хорошо проводит время.

— Я могу закончить. — Я бросаю сумочку на диван, обдумываю возможность того, что Ники ее подберет, и решаю вместо этого отнести ее в спальню. — Я просто быстро приму душ, а потом приготовлю ужин, если ты хочешь уйти.

— Ты уверена? Я не против… — Дарси колеблется, и я вижу, что она рассматривает возможность провести вечер дома, с вином и плохим реалити-шоу. — Если ты уверена.

По правде говоря, я бы хотела, чтобы она осталась. Меньше всего мне хочется сейчас оставаться одной, с призраком полицейского, висящим над моим плечом, и с тем потрясением, которое я испытываю после танца в клубе. Но Дарси заслуживает лишней ночи отдыха, если я могу ей ее предоставить.

— Я уверена. — Я киваю. — Ники, дружище, можешь посмотреть мультики, пока я схожу в душ, а потом я закончу ужин?

Он кивает, отстраняясь от меня, чтобы пойти и плюхнуться перед телевизором. Дарси тут же отправляется помочь ему выбрать что-нибудь, а я говорю спасибо и иду по коридору в свою комнату.

Я кладу сумочку в ящик и беру чистую одежду, сразу же направляясь в душ. Перед этим я еще раз проверяю телефон — от Лоренцо по-прежнему ничего нет, и чувствую укол разочарования. Я не могу не задаваться вопросом, что и с кем он может делать, и знаю, что не должна чувствовать укол ревности, который пылает в моей груди. Он не мой, и никогда им не был.

И никогда не будет.

Я быстро отмываюсь в душе, надеваю леггинсы, длинную майку без рукавов и убираю волосы на макушку. Из гостиной доносятся звуки "Людей Икс", и, выскользнув из ванной в коридор, я вижу, что Дарси все еще сидит на диване.

— Я подумала, что подожду тебя, — говорит она, вставая. — Я пойду.

— Спасибо тебе за все. — Я быстро обнимаю ее. — Ты все еще сможешь привести его на балетный спектакль в следующие выходные?

Дарси кивает.

— Я бы не пропустила. И ему понравится. После я отвезу его домой, я знаю, что ты не можешь пропустить вечеринку.

— Спасибо. — Я благодарно улыбаюсь ей. — Не знаю, что бы я без тебя делала.

— О, я знаю. — Она смеется. — Увидимся завтра вечером.

Как только она уходит, закрывая за собой дверь, я запираю ее и поворачиваюсь к Ники.

— Мультфильмы или раскраски, пока я готовлю ужин?

Он хмурится, глядя то на телевизор, то на кухню, а потом кивает на экран телевизора.

— Хорошо, дружище. Я буду в соседней комнате. — Я взъерошиваю его волосы на спинке дивана, а затем прохожу на кухню, где вижу, что Дарси достала все необходимое для приготовления спагетти. Говяжий фарш, лапша, банка соуса и несколько свежих ингредиентов, которые мне удалось раздобыть — зубчик чеснока вместо порошка, луковица и немного свежего базилика. Я знаю, что в морозилке есть коробка с чесночным хлебом, и достаю ее, кладу на прилавок и достаю нож.

При этом краем глаза я замечаю бутылку вина, которую купила в прошлый раз, когда ходила за продуктами. Я никогда не пью, всегда боюсь, что с Ники что-нибудь случится, и мне не хватит присутствия духа, чтобы справиться с этим, и это всегда роскошь, которую я все равно не могу себе позволить. Мне даже не стоило покупать эту бутылку, но, имея немного лишних денег, я поддалась искушению немного раскошелиться. Я еще не притронулась к ней, но идея выпить бокал вина, пока я готовлю ужин, после вечера, что у меня был, звучит очень похоже на то, что мне нужно.

Я откупориваю бутылку, достаю из шкафа бокал для вина. И вот, когда я уже собираюсь поставить его на стойку, я едва не роняю его, так как слышу внезапный стук в дверь.

— Черт! — Я задыхаюсь, прикрывая рот рукой и надеясь, что Ники меня не услышал. Быстро поставив стакан на место, я спешу в гостиную, когда стук раздается снова. Ники смотрит на дверь через спинку дивана с растерянным выражением лица. Дарси — единственный человек, который когда-либо приходил к нам, и она уже ушла.

Моя грудь напрягается.

— Сади, приятель, — рассеянно говорю я ему, направляясь к двери, и мой желудок подрагивает от нервного напряжения. Все, о чем я могу думать, это то, что Адамс все-таки узнал мой адрес, и теперь он на другой стороне и требует ответов. Он не может войти без ордера, снова и снова повторяю я про себя, надеясь, что это правда, а не просто что-то, услышанное когда-то в криминальном шоу.

Я отпираю дверь и медленно распахиваю ее.

— Ты… — начинаю говорить… и тут слова замирают на моих губах.

По ту сторону двери стоит вовсе не Адамс.

Это Лоренцо.

13

МИЛА

На мгновение мне становится трудно дышать.

— Что ты здесь делаешь? — Слабо шепчу я, и Лоренцо поднимает бровь.

— Ты написала мне сообщение и сказала…, — он прерывается, и я вижу, как его взгляд скользит по моему плечу. Мне не нужно поворачиваться, чтобы понять, что он увидел Ники. — Могу я войти?

Я сильно прикусываю нижнюю губу. Впускать Лоренцо в мой дом — ужасная идея по целому ряду причин. Он встретит Ники. Он будет здесь, в моем пространстве, и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью избавиться от него. Он пытался установить границы между нами, а это пробьет их все, разрушив.

— Ты не можешь просто так приходить, — бормочу я, и Лоренцо кивает.

— Я знаю. Мне очень жаль, Мила. Но как только я получил твое сообщение, я уже был в пути. Я должен был убедиться, что ты в безопасности… — Он внезапно прерывается, его челюсть сжимается, как будто он осознает, что только что сказал, и слышит в этом эмоции так же ясно, как и я.

На мгновение он перестал быть холодным, безжалостным боссом мафии, и он не был сдержанным бизнесменом. Он был просто самим собой, тем самым человеком, который отпустил меня в особняке Альфио. Тот самый человек, который обнял меня и поцеловал так нежно в балетной студии, что на мгновение я почувствовала себя в безопасности.

В этом человеке есть много слоев, так много разных сторон. Я боюсь, какую сторону я увижу, если впущу его в свой дом.

— Почему? — Я шепчу, глядя на него, в его нечитаемые зеленые глаза. — Почему ты должен был убедиться, что я в безопасности? Потому что я работаю на тебя?

Он медленно вдыхает, его челюсть работает, но он ничего не говорит. Он ничего не может мне ответить, и это уже само по себе ответ.

— Как ты узнал, где я живу? Я никогда тебе не говорила.

Лоренцо бросает на меня узкий взгляд.

— Мила. Мой брат — дон семьи Кампано. Думаешь, я не знал о тебе всю необходимую информацию через час после того, как ты назвала мне свое имя?

— Не думаю, что мне от этого легче. — У меня слабеют колени от мысли, что еще он знает. О несчастном случае с моими родителями, конечно, хотя я бы не стала скрывать, если бы он спросил. Просто я так мало знаю о нем, и очевидно, что он знает обо мне гораздо больше, чем я предполагала.

— Можно войти? — Лоренцо снова заглядывает мне через плечо, и мой разум ненадолго замирает. Я пытаюсь представить его в своей маленькой квартире, наблюдающим за тем, как я готовлю спагетти для нас с братом из бакалейной лавки. Эта картинка вызывает смех.

— Я… — Я начинаю говорить, что ему лучше уйти, что мы можем поговорить обо всем этом позже, но тут чувствую, как рука тянется к майке, и опускаю взгляд, чтобы увидеть рядом с собой Ники.

Я даже не услышала, как он подошел, настолько была поглощена своими переживаниями по поводу нашего с Лоренцо разговора. Отвлеклась. Он снова задирает мою рубашку, а затем жестом указывает на Лоренцо.

Я не поднимаю глаз на Лоренцо. Не хочу сейчас видеть его лицо, если он будет выглядеть потрясенным отсутствием речи у Ники, я возненавижу его навсегда. Я не смогу выносить его вид даже настолько, чтобы работать на него, а это откроет еще одно гнездо проблем.

— Он просто уйдет, — успокаиваю я Ники, но, к моему удивлению, Ники яростно качает головой. — Ты хочешь, чтобы он остался?

Ники кивает, улыбаясь, и тогда я решаюсь взглянуть на Лоренцо.

Он тоже улыбается, выражение его лица мягче, чем я когда-либо видела или даже могла себе представить.

— Что-то происходит, из-за чего мне стоит остаться? — Спрашивает он с оттенком веселья в голосе, и мои щеки вспыхивают.

— Я готовлю ужин. Но ничего особенного. Просто спагетти из банки. Я смотрю вниз на Ники. — Не думаю, что он сможет остаться.

Мне не нужно слышать, что говорит Ники, чтобы узнать его мнение на этот счет. Его злобное выражение лица говорит мне все, что мне нужно знать.

Лоренцо хихикает.

— Кажется, я приглашен на ужин, Мила.

Я резко выдыхаю и делаю шаг назад, а Лоренцо заходит внутрь. Он закрывает за собой дверь, и я поспешно запираю ее, бросив взгляд на Ники.

— Почему бы тебе не вернуться к просмотру мультфильмов, пока я готовлю? — Мягко спрашиваю я, глядя на телевизор, где начался очередной эпизод, и тема весело звенит по гостиной. — Мистер Кампано собирается мне помочь.

— Я? — В голосе Лоренцо явно слышится юмор, и я бросаю на него раздраженный взгляд, возвращая Ники на диван. Он явно получает от этого слишком большое удовольствие.

Устроив Ники, я возвращаюсь на кухню. Я чувствую Лоренцо позади себя и поворачиваюсь, стараясь не вздрогнуть. Его присутствие кажется слишком большим для этого места, слишком властным. Его дорогой костюм, итальянские кожаные туфли, идеальная стрижка и классически красивые черты лица. Здесь он выглядит неправильно, и я делаю медленный вдох, стараясь не представлять, что нужно сделать, чтобы он выглядел правильно. Пытаюсь не представлять его в джинсах и футболке или в джоггерах, стоящим со мной у стойки, пока я готовлю ужин.

— Чем могу помочь? — Взгляд Лоренцо скользит по ассортименту ингредиентов на прилавке, и я чувствую, как горят мои щеки. Я чувствую себя крестьянкой в лачуге, выставляя свой скудный ужин на обозрение тому, кто, вероятно, никогда не готовил сам, кто никогда не ел ничего менее изысканного, кто определенно никогда не был в продуктовом магазине и не ел соус для спагетти из банки, тем более из магазина, который стоит всего доллар.

Я хочу исчезнуть. Я очень жалею, что уступила и пригласила его войти.

— Сомневаюсь, что ты умеешь готовить. Ты, наверное, отрубишь себе палец. — Я прикусываю губу, отворачиваясь к стойке, и Лоренцо плавно проходит мимо меня, прислоняясь к другой стороне. Бутылка с вином стоит рядом с ним, слишком близко, чтобы я могла налить себе бокал. А сейчас мне кажется, что он мне просто необходим.

— Я готовил для себя, — мягко говорит он. — Время от времени, хотя обычно я беру еду на вынос. Это проще, и я могу быть немного ленивым, когда прихожу домой.

— Ты? Ленивый? — Я смотрю на него, пораженная настолько, что слова вылетают сами собой, без моего на то желания. Трудно представить его ленивым — этого человека с его мускулистым телом, идеально выверенным воздухом и аурой бизнесмена вокруг него. — Сомневаюсь.

— У каждого из нас дома есть свои пороки. — Его голос гладкий и шелковистый, а слово "порок" навевает мысли о самых разных вещах, о которых я не хочу сейчас думать. Моя шея нагревается, и я тянусь за ножом.

— Ну, в любом случае, эта кухня не настолько велика, чтобы готовить вдвоем. — Я тяжело сглатываю, раздавливаю зубчик чеснока и начинаю его измельчать.

— Хочешь бокал вина? — Лоренцо смотрит на откупоренную бутылку и пустой бокал. — Кажется, я тебя прервал.

— Да. Но ты просто ответил на мое сообщение.

— Расскажи мне об этом. — Он наливает вино, потом тянется вверх и начинает без спроса открывать шкафы, пока не находит свой бокал и не наливает себе. Это как-то невозможно высокомерно и разрушительно сексуально одновременно — самоуверенная уверенность, с которой он чувствует себя как дома, — и я нащупываю бокал, когда он придвигает его ко мне и отпиваю глоток вина.

— Я вышла из автобуса и увидела полицейскую машину. — Я говорю очень тихо, достаточно тихо, чтобы Ники ни за что не услышал, о чем мы говорим, за звуками его мультфильмов. — Я не могла понять, был ли это тот самый полицейский, и подумала, что, возможно, я слишком остро реагирую. Но потом он начал преследовать меня. Я продолжала идти мимо своей квартиры, потому что решила, что если это он, то он будет пытаться определить, где я живу.

— Скорее всего, он просто пытается тебя напугать. — Лоренцо делает глоток вина, и я жду, когда он вздрогнет, бутылка стоила всего двенадцать долларов. Не могу представить, что на вкус оно может показаться ему чем-то иным, кроме как уксусом. Но он не подает никаких признаков того, что ему это не нравится, если вообще нравится. — Уверен, он уже знает, где ты живешь, полицейскому достаточно просто это выяснить. Я не пытаюсь тебя напугать, — добавляет он, видя выражение моего лица. — В сложившихся обстоятельствах ты поступила разумно.

— Он продолжал ехать, а я прошла еще немного, а потом повернула назад. И написала тебе, как только зашла внутрь. — Я заканчиваю измельчать чеснок, иду к плите, чтобы налить масло в сковороду, и все мои движения кажутся методичными и слегка оцепенелыми. Он знает, где я живу.

— Ты все сделала правильно. Он беспокоит тебя, пытается вывести из равновесия.

— Это работает, — бормочу я, включая плиту.

— Я еще поговорю об этом с Доусоном. — Лоренцо делает еще один глоток вина, такой расслабленный, словно для него это обычная обстановка. А если он и не расслаблен, то делает вид, будто все в порядке.

— Что мне делать? — У меня сводит живот, когда я добавляю чеснок в сковороду и начинаю давить его, оставляя на мгновение, пока я режу лук. Мои пальцы дрожат, и Лоренцо отходит от стойки и встает рядом со мной, осторожно вынимая нож из моей руки.

— Позволь мне, — спокойно говорит он. — Ты готовь чеснок, а я займусь этим.

— Ты не знаешь, как…

— Я могу разобраться. — Он усмехается, отодвигая меня в сторону, и от короткого прикосновения его бедра к моему, смешанного с непринужденной узнаваемостью этого движения, по моему телу разливается жар. Я тихонько вдыхаю, желая, чтобы он снова прикоснулся ко мне.

— У нас есть зрители, — говорит Лоренцо через мгновение, отворачиваясь от стойки. Я повторяю его движение, оглядываюсь на дверь и вижу стоящего там Ники. Он наблюдает за Лоренцо, на его лице любопытное выражение, но он не выглядит расстроенным или испуганным. Наоборот, он выглядит счастливым.

— Ты закончил с мультиками, приятель? — Я знаю, что нет, я все еще слышу это из гостиной, но Ники не двигается с места. — Хочешь посмотреть, как мы готовим ужин?

Он кивает, и я отхожу от плиты.

— Тогда садись за стол. Вот, твоя книжка-раскраска и мелки все еще ждут тебя. — Я веду его к столу, усаживаю за него, а когда поворачиваюсь, чтобы вернуться к плите, вижу, что Лоренцо добавляет лук в сковороду и помешивает.

Босс мафии на моей кухне. Это похоже на очень странный сон, из тех, от которых просыпаешься и удивляешься, как вообще воображение могло такое придумать. К этому добавляется еще и то, что сегодня я готовлю самые безвкусные спагетти, которые он, возможно, когда-либо ел, но Лоренцо не сказал об этом ни слова.

— Свежий базилик, да? — Он поднимает бровь, когда я подхожу к плите и забираю у него деревянную ложку. — Это приятный штрих.

— Лишние деньги, которые у меня были, заплатили за это. — Я достаю говяжий фарш и добавляю его в сковороду. — Обычно мы не такие прихотливые.

— Я рад, что смог помочь улучшить ваши спагетти. Моя бабушка сейчас улыбается мне. — В его голосе снова звучит сухое веселье, и я вижу, как уголки его рта загибаются вверх, когда я смотрю на него. Это чувство заставляет меня снова потянуться за вином.

Через несколько минут Лоренцо с опаской смотрит на меня, затем берет свой бокал с вином и идет к столу. Когда я вижу, как он садится рядом с Ники, я понимаю, что это была за нерешительность на его лице.

— Могу я посмотреть, над чем ты работаешь? — Небрежно спрашивает он, и мой желудок сжимается.

Мой первый защитный инстинкт — сказать ему, чтобы он оставил Ники в покое, а может, и вовсе уехал. У меня нет иллюзий, что Лоренцо — не кто иной, как опасный человек. Но он не выглядит опасным, наклонившись вперед над столом с бокалом дешевого вина в одной руке, пока он с улыбкой смотрит на книжку-раскраску Ники.

На самом деле все, что я чувствую, глядя на него, это разрушительное ощущение, что при других обстоятельствах я могла бы влюбиться в этого человека.

Он кивает, когда Ники указывает на что-то, похвалив его за выбор цветов. Я смотрю, как Ники хихикает, берет карандаш и протягивает его Лоренцо, и чувствую, как таю.

Я никогда не видела, чтобы Ники так быстро открывалась кому-то. Это доказательство того, что терапия помогает, но это и нечто другое. Часть меня жалеет, что я пустила Лоренцо в дом, потому что он не может остаться. Скорее всего, он больше никогда сюда не вернется, а Ники встретил его, и он ему понравился, а Лоренцо исчезнет.

Я чувствую обиду на то, что он вообще появился в доме, в сочетании с болезненным желанием, чтобы он остался. Клубок запутанных чувств рассекает только запах пережаренного мяса, и я быстро поворачиваюсь к плите, чувствуя горячий ожог в глубине глаз, когда быстро измельчаю базилик и смешиваю его с говядиной, собираясь начать варить лапшу и разогревать соус.

К тому времени, когда ужин оказывается в трех мисках, а чесночный хлеб выкладывается на большую тарелку, чтобы поставить ее в центр стола, Ники и Лоренцо заканчивают раскрашивать очередную страницу. Пока я откладываю хлеб, он серьезно объясняет Ники теорию цвета, и на минуту я действительно не могу поверить в то, что вижу и слышу.

Он ни слова не говорит о чесночном хлебе из морозильной камеры и о том, что, как я уверена, даже настоящий чеснок и базилик не могут скрыть дешевизну ужина. Он откусывает кусочек и, словно почувствовав мое напряжение через стол, улыбается. Настоящей улыбкой.

— Очень вкусно. — Лоренцо накручивает кусочек на вилку, и я качаю головой.

— Тебе не обязательно мне врать.

— Я и не лгу. — Он смотрит на Ники. — Разве твоя сестра готовит не вкусно?

Ники с энтузиазмом кивает, соус для спагетти уже размазан по его рту. Лоренцо наполняет свой бокал вином, наливает мне еще, и я чувствую себя так, словно нахожусь вне тела. Как будто я вижу что-то, чего я даже не знала, как хотеть, пока это не оказалось прямо передо мной.

За ужином мы почти не разговариваем. Я не знаю, что сказать, а мы с Ники обычно не очень много говорим во время еды. Я задаю ему несколько вопросов о его дне, но их слишком много, поэтому я всегда не тороплю его.

— В школе все хорошо? — Спрашиваю я, и Ники кивает. — Твой учитель терпелив?

Еще один кивок.

— Вы с Дарси пойдете завтра за мороженым, пока я на работе?

Он снова кивает, на его лице появляется улыбка. Я чувствую, как Лоренцо наблюдает за нами и медленно ест, разглядывая сцену перед собой.

Когда ужин закончен, я встаю и начинаю убирать со стола. Лоренцо встает в тот же момент, берет мою тарелку, пока я тянусь за тарелкой Ники, и я вижу, что Лоренцо съел каждый кусочек своей еды.

— Тебе не обязательно было съедать все только для того, чтобы сделать мне приятное, — бормочу я, пытаясь вырвать посуду из его рук. Видеть, как он помогает убирать за собой, одновременно и странно, и щемит сердце.

— Мне понравилось. Неужели в это так трудно поверить? — Он пожимает плечами, говорит тихо, и я поднимаю бровь

— Да.

— Не должно быть. — Он берет посуду и ставит ее в раковину. — Тебе нужно что-нибудь сделать с Ники?

— Подготовить его ко сну. — Я делаю паузу. — Ты не должен этого делать. — Я ожидала, что он уйдет, и не знаю, почему он этого не сделал. Должно быть, есть какой-то разговор, который он хочет провести, когда мы останемся вдвоем, после того как Ники уснет, и от этого у меня нервно скручивает живот. Я боюсь, что это как-то связано с копом и концом моей работы на него.

— Я в порядке. — Он кивает в сторону стола. — Позаботься о своем брате.

Я вздыхаю, сдерживая крик, который автоматически рвется на губы, и иду за Ники.

После всех этих волнений мне не требуется много времени, чтобы надеть на него пижаму и уложить в постель. Я укладываю его, оставив ночник, и возвращаюсь в холл, чтобы застать Лоренцо у раковины с засученными рукавами рубашки, в процессе мытья посуды.

— Лоренцо. — Я подхожу к раковине и достаю полотенце для мытья посуды. — Тебе не нужно этого делать.

— Нет, не нужно, — мягко отвечает он, но не останавливается. — Ты приготовила мне ужин, я думаю, это вежливый поступок.

— Не могу поверить, что ты его съел. Лоренцо Кампано, на моей кухне, ел чесночный хлеб из морозилки, спагетти с соусом из банки и пил вино из бакалейной лавки. — Я качаю головой. — Что происходит?

Он смотрит на меня, выражение его лица не поддается прочтению.

— Что происходит с учителем Ники?

В тот момент, когда он задает этот вопрос, он, кажется, понимает, что это было не по правилам. Он моргает, словно поймав себя, и качает головой.

— Прости, это не мое дело.

Его это не касается. Это вообще не его дело. Но я смотрю на него, красивого и слегка взъерошенного, когда он моет посуду, одновременно выглядящего совершенно неуместным здесь и как будто ему самое место на моей кухне, и мне хочется ему сказать. Единственный человек, с которым я могу поговорить, — Дарси, и я даже не рассказываю ей обо всем, потому что не хочу волновать ее еще больше, чем она уже волнуется. Она взяла меня и Ники на себя, как ответственность, которая ей не принадлежит, и я всегда опасаюсь добавлять к этому еще больше.

— Его учительница английского за последний год несколько раз жаловалась на то, что Ники не говорит. Она хочет, чтобы его посадили в класс с детьми, у которых проблемы с обучением. Он не говорит. То есть у него нет проблем с обучением. Ничего не изменилось ни в его оценках, ни в скорости обучения, ни в чем-либо еще, кроме того, что он не говорит. Я не хочу, чтобы его из-за этого задерживали с обучением.

— И она все еще создает проблемы? — Выражение лица Лоренцо пустое, и я не могу сказать, о чем он думает. Это бесконечно раздражает.

Я качаю головой, вытирая тарелку.

— В последнее время она ослабла. Терапия помогла Ники научиться другим способам общения, хотя он все еще не говорит. Вот почему… — Я прерываюсь, но Лоренцо уже знает, что я собиралась сказать дальше.

— Почему тебе понадобился Альтьере и зачем тебе нужны деньги.

Я киваю.

— Почему я должна продолжать работать на тебя.

Он молчит несколько долгих мгновений, пока моет посуду и передает ее мне. Почти не задумываясь, он тянется к моему бедру, чтобы отодвинуть меня в сторону, пока он тянется, чтобы бросить вилки в другую сторону раковины, и когда его рука касается меня, я чувствую, как резко вдыхаю. На мгновение кажется, что все вокруг замирает. Тепло его руки проникает сквозь мои леггинсы, и он замирает рядом со мной, но не убирает руку. Я чувствую, как его пальцы загибаются к моему бедру, слегка надавливая, и я поворачиваюсь к нему, прежде чем успеваю остановить себя.

Выражение лица Лоренцо по-прежнему не поддается прочтению, когда он смотрит на меня сверху вниз, но его рука все еще лежит на моем бедре, а кончики пальцев касаются острой линии кости. Я остро ощущаю силу его рук, хрупкость своего тела, то, как легко он может сдвинуть меня с места, поднять, сломать.

Я тянусь вверх, медленно, прежде чем успеваю остановить себя. Моя рука задевает переднюю часть его рубашки, пальцы проникают в отверстие над пуговицей. Кончиками пальцев я ощущаю легкую пыль волос на теплой коже, и звук, который издает Лоренцо, очень похож на рычание.

Он резко поворачивает меня, заставляя задохнуться, и его резкое движение говорит мне о том, как сильно он, должно быть, хотел этого, как долго он, должно быть, думал об этом. Кончики моих пальцев все еще прижаты к его груди — легчайшие прикосновения, но они словно разожгли в нем что-то дикое, что-то отчаянное.

Его пальцы перебирают ленту, удерживающую мои волосы в свободном узле на макушке, и освобождают их. Длинные светлые волосы каскадом рассыпаются по моим плечам, падают на лицо, и я успеваю почувствовать, как его пальцы впиваются в них, прежде чем он откидывает мою голову назад и приникает к моему рту.

Я задыхаюсь, и этот звук превращается в тихий стон, когда его язык проникает в мой рот, а его твердое тело прижимает меня к прилавку. Его рука на моем бедре задирает майку, проскальзывая под ткань, его пальцы обвивают голую кожу моей талии, и он жадно целует меня. Я чувствую, как он прижимается к моему бедру, толстый, твердый и жаждущий меня, и стон, который я ощущаю на своих губах, говорит мне о том, как сильно он хочет меня.

— Мила. — Он выдыхает мое имя мне в ухо, разрывая поцелуй, его рот тянется к моему горлу, облизывая и целуя, пока я пытаюсь перевести дыхание. Его рука поднимается к моей груди, обхватывая ее через тонкую ткань майки, а надетый под ней бюстгальтер почти не мешает. Я хочу его, мокрая и желанная, и когда он снова целует меня, мне остается только умолять о большем.

Он поднимает меня, усаживая на край прилавка, его пальцы путаются в моих волосах. Его рот теплый, язык мягко прижимается к моему, и я тянусь к нему, проводя руками по его густым темным волосам. Он задыхается, когда мои кончики пальцев скользят по его шее, а рука на моем бедре притягивает меня к краю прилавка, и я чувствую, как его толстый член упирается мне в бедра.

На нас по-прежнему вся одежда, но это ощущение до боли интимное. Здесь, на моей кухне…

Я тихонько вздыхаю и оглядываюсь на него через плечо.

— Черт, Лоренцо, мы не можем делать это здесь. — Я наполовину ожидаю, что в любой момент сюда ворвется Ники, захочет воды или еще чего-нибудь, что он забыл попросить перед сном. Меньше всего мне хочется пытаться объяснить, что происходит между мной и странным мужчиной, с которым он познакомился только сегодня вечером, и уж тем более объяснять что-то, связанное с птицами и пчелами. Я с ужасом жду того дня, когда нам придется об этом поговорить.

— Куда нам идти? — Голос Лоренцо приглушенно звучит на моей шее, его зубы и язык все еще прокладывают дорожку к моим ключицам. Каждый волосок на моем теле встает дыбом, словно от удара статическим разрядом, и от этого удовольствия я снова почти стону, вцепившись в его плечи.

Я хочу притянуть его ближе, но вместо этого отталкиваю его, соскальзывая со столешницы. Я начинаю пытаться пройти мимо него, но он хватает меня за бедро, снова притягивая к своему телу. Он чувствуется так близко, что на мгновение я не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я, и хочу, чтобы он был еще ближе. Я хочу большего.

— Я хочу тебя, — шепчет Лоренцо, словно повторяя мои собственные мысли. Когда я поднимаю взгляд на его лицо, оно уже не кажется мне нечитаемым. Оно напряжено, желание написано на каждом сантиметре его черт, а глаза темны от вожделения. — Куда идти?

Я поджимаю губы, тяжело дыша. Мысль о том, что он сейчас уйдет, почти болезненна. Я молча беру его за руку и вытаскиваю из кухни, веду через гостиную и дальше по коридору.

Как только мы оказываемся в моей спальне с закрытой дверью, Лоренцо снова тянется ко мне. Я задыхаюсь, когда его рот прижимается к моему, его руки ложатся на мою талию, бедра, изгибаются вокруг моей задницы, и он без труда поднимает меня, а мои ноги обхватывают его бедра. Он несет меня к кровати, опрокидывая на нее, и, когда он присоединяется ко мне, я кладу руку ему на грудь, останавливая его, когда он склоняется надо мной.

— Я работаю на тебя. — Шепчу эти слова, чувствуя, как они повисают в воздухе между нами.

— Мне уже все равно. — Его взгляд горяч и голоден, он смотрит на меня так, будто умирает от голода, а я — пир. — Я думал о тебе каждый день с тех пор, как увидел тебя в том особняке. Каждую ночь. Я только фантазирую о тебе. Я не прикасался к другой женщине с тех пор, как увидел тебя. Я не могу хотеть никого, кроме тебя. И как только я попробовал тебя на вкус… — Его глаза закрываются, его колени раздвигают мои, когда он проникает между моих ног, горячий, тяжелый вес его члена давит мне на бедра. — Ты нужна мне, Мила.

Он имеет в виду сегодняшнюю ночь. Он не может иметь в виду ничего другого. Это невозможно. Но этого достаточно, чтобы ослабить мою защиту до предела — как будто ее и так не было.

— Лоренцо, я…

— Ничего не изменится. — Он поднимает руку и убирает мои волосы со щеки, кончиками пальцев проводя по скуле. — Только на сегодня, Мила. Мне нужно…

— Ты сказал, что это что-то изменит. Как это может ничего не изменить? — Я делаю жест между нами двумя, на его тело, распростертое на моем, на дикое желание в его глазах, на то, как мы почти прижались друг к другу, даже когда пытаемся придумать, почему нам стоит остаться врозь. — Как ты можешь говорить все это и думать, что это ничего не изменит?

— Может, я лгу тебе. Может быть, я лгу себе. — Его лицо напрягается, по нему пробегает дрожь, когда он снова проводит большим пальцем по линии моей скулы. — Я пришел сюда, как только подумал, что могу быть тебе нужен. Я не… я не такой, Мила. Я не тот мужчина, которому нужен кто-то еще. Я не тот мужчина, который так хочет. Кто испытывает такое вожделение. Я никогда им не был. Но сейчас…

Он испускает вздрагивающий вздох, другой рукой тянется к моей ноге и обхватывает ее за бедро. Он опирается на меня всем весом, чтобы я почувствовала, какой он невероятно твердый.

— Прямо сейчас, Мила, — дышит он, — я чувствую, что могу умереть, если не смогу быть внутри тебя.

Моя защита рушится. Я никогда не слышала, чтобы мужчина говорил со мной так, даже не представляла себе этого, и я беззащитна перед этим. Я знаю, что есть дюжина причин, по которым я должна вышвырнуть его из своей постели, почему я должна сказать ему, чтобы он ушел, почему я вообще не должна была позволять ему появляться в моей квартире. Но я тянусь к нему, притягиваю его рот к своему, а мои ноги обхватывают его бедра, и я чувствую, как он прижимается ко мне, словно испытывая облегчение от того, что я не сказала ему уйти.

Мы лежали так очень долго, дольше, чем я могла себе представить. Я думала, что все будет быстро, жестко и грязно, если мы наконец сдадимся, но в Лоренцо есть такая глубина тоски, что я чувствую, как она вытягивается из него по сантиметру, как будто он мужчина, который никогда не был нежным, никогда не был мягким и наконец поддается желанию почувствовать это со мной. Где-то на задворках сознания я слышу, как кричу, что это слишком нежно, слишком интимно, что то, чем мы являемся друг для друга, не должно так ощущаться. Но я не могу заставить себя торопиться.

Он целует мой рот сначала медленно, потом сильнее, поглощая меня, а затем снова отступает, пока его руки скользят по моим волосам и прослеживают столбик моей шеи, спускаясь к груди. Я чувствую, как он снимает с меня майку, оставляя кожу обнаженной в прохладной комнате, и первое прикосновение его губ к изгибу моей груди заставляет меня выгнуться дугой и задохнуться.

Я должна молчать, но это кажется невозможным. Даже простое прикосновение его губ к моему соску, скольжение языка по нему, когда он напрягается, заставляет меня потянуться вверх и запустить пальцы в его волосы, удовольствие разливается по всем моим нервам. Все, что я могу сделать, это не застонать вслух.

Его рот прокладывает влажную дорожку к другой груди, повторяя движения, пока оба моих соска не становятся твердыми и пикообразными, а моя голова не откидывается на подушки, а бедра не бьются о его бедра. Рот Лоренцо опускается между моих грудей, по гладкой вогнутой плоти живота, вниз, к пространству между бедрами, когда его пальцы впиваются в ткань моих леггинсов. Он проводит зубами по первой линии кости, затем по другой, а потом резко стягивает леггинсы вместе с трусиками.

Через мгновение я оказываюсь полностью обнаженной под ним, в то время как он все еще полностью одет. Он смотрит на меня сверху, темные волосы растрепаны по лицу, зеленые глаза горят вожделением, когда он обхватывает меня одной рукой за бедро. Он отводит мою ногу назад, его рука скользит по моему животу, пальцы тянутся вниз, чтобы раздвинуть складки моей киски, а его взгляд скользит между моих ног.

— Ты чертовски красива, — дышит он, его глаза снова встречаются с моими, и тут я чувствую горячий прижим его рта к моей ноющей плоти.

Он стонет, звук приглушенно отдается во мне, его язык скользит от моего входа к моему клитору в одном горячем, долгом лизании, которое заставляет меня дрожать, моя голова откидывается на подушку, чтобы заглушить мой крик удовольствия. Не знаю, как мне удается справиться с необходимостью молчать, мне хорошо, слишком хорошо, и каждый мускул моего тела дрожит от усилий, пока он целует и облизывает мои складочки и клитор с той же медлительностью, с какой он использовал мой рот. Сначала нежно, а потом все сильнее, его мягкое внимание переходит в голодное пиршество, когда его губы смыкаются вокруг моего клитора, всасывая мою набухшую плоть в рот. Его язык порхает по ней, и я чувствую, как мои пальцы впиваются в его волосы, дергая за корни и царапая кожу головы, пока я все ближе и ближе подхожу к краю, не находя выхода своей потребности кричать о том, как это хорошо.

Я хочу оказаться там, где нам не придется молчать. Я хочу стонать, выть и кричать, пока он лижет и сосет, стремясь отправить меня за грань, и мои пальцы впиваются в одеяло, когда я выгибаюсь навстречу его рту. Я чувствую, какая я мокрая, мокнущая на его лице, и едва не прикусываю язык, пытаясь сохранить молчание, когда давление его рта становится все сильнее, все жарче, и из меня врывается оргазм.

Мои бедра выгибаются навстречу его губам, и я сильно кончаю ему на лицо, оседлав его язык, а мои бедра сжимаются вокруг его головы. Это так хорошо, что почти невыносимо, удовольствие настолько сильное, что почти больно, и я чувствую, как он прижимает меня к кровати, обхватив рукой мою ногу, пока я извиваюсь на нем. Кажется, что это не прекратится, волна за волной наслаждения, настолько сильного, что я задыхаюсь, когда оно наконец стихает, а пульсация между ног становится интенсивной и все еще ноющей.

Лоренцо поднимает голову, его рот блестит от моего возбуждения, а глаза темны как никогда от потребности.

— Боже, Мила…

— Пожалуйста. — Я задыхаюсь, тянусь к нему, отчаянно желая почувствовать его обнаженную кожу на своей, его обнаженное тепло, заполняющее меня. — Иди сюда. Пожалуйста.

Он двигается вверх по моему телу, не оказывая никакого сопротивления, когда я начинаю дергать за пуговицы его рубашки. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, на его губах все еще ощущается мой вкус, яркий, острый привкус, когда я расстегиваю его рубашку в торопливой лихорадке. Кажется, я чувствую, как одна из пуговиц отрывается, но он, похоже, не замечает этого, или ему просто все равно.

Когда он освобождается от рубашки, я окидываю его взглядом, впервые видя его без одежды. Его грудь худая и мускулистая, с россыпью темных волос и татуировками, идущими по внутренней стороне плеч, по грудным мышцам и огибающими бока. Татуировки, которые могут быть скрыты футболкой, которых я никогда раньше не видела, и это делает их еще более сексуальными, когда я вижу их сейчас. Я тянусь вверх, проводя кончиками пальцев по линиям, и чувствую, как он вздрагивает от моего прикосновения.

Он тянется вниз, чтобы расстегнуть ремень, и резким движением спускает молнию. Мне приходится подавить очередной стон, когда его член вырывается на свободу, толстый, длинный и невероятно твердый, а толстая вена на его вершине заметно пульсирует. Я тянусь к нему, обхватывая пальцами горячую, напряженную длину, и глаза Лоренцо закрываются.

— Иди сюда, — шепчу я, раздвигая ноги чуть шире, и провожу его между бедер.

Лоренцо слегка приподнимает меня, его руки лежат на моей талии, прижимая меня спиной к подушкам. Его член упирается в мой вход, тупое давление говорит мне о том, насколько он велик — почти слишком велик для моей миниатюрной фигуры. Я далеко не девственница, но предвкушение растяжения его члена заставляет меня чувствовать себя таковой.

Он тоже это чувствует.

— Боже, какая ты тугая, — бормочет он, одной рукой упираясь в подушку, а другой устраиваясь между моими бедрами и потирая кончиком члена скользкую влагу. — Тугая и горячая…

Похоть в его голосе почти осязаема. Я чувствую, как он снова прижимается ко мне, как толкается набухшая головка, а затем он проникает в меня на дюйм. Почти слишком туго, и я испускаю вздох, который быстро заглушаю.

Лоренцо замирает, каждый мускул его тела напрягается.

— Я не могу…, — дышит он, его бедра раскачиваются, и он проскальзывает в меня еще на дюйм. — Это слишком хорошо, блядь…

Болезненное желание в его голосе, то, как он содрогается надо мной, словно вот-вот потеряет последний клочок самоконтроля, заставляет меня крепче сжаться вокруг него, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать его.

— Тогда трахни меня, — вздыхаю я, и его руки судорожно сжимают одеяло и подушку, за которые он хватается, словно за жизнь.

— Я не хочу причинять тебе боль. — Он наклоняется и нежно целует меня, его бедра толкаются вперед, когда он вводит еще один дюйм. Это мучительно приятно, больше удовольствия, чем боли, ощущение того, что я заполнена до отказа, когда я обхватываю его ногами и пытаюсь заставить его войти глубже.

— Я не сломаюсь, — шепчу я. Я наклоняюсь к его рту, подталкивая его, проводя ногтями по его плечам и спине. — Я хочу твой член, Лоренцо. Я хочу больше.

Я хочу, чтобы он сломался. Я хочу узнать, каков он, когда отпускает, каково это, когда он полностью разрушает меня, полностью опустошает. Но он подается вперед, дрожа, его член медленно заполняет меня, пока он целует меня снова и снова, тихо стонет в мои губы.

— Я могу сломать тебя, — шепчет он, его тело напряжено. — Часть меня хочет этого, Мила. Я хочу трахать тебя, пока ты не выкрикнешь мое имя. — Еще один дюйм. — Пока ты не сломаешься подо мной, снова и снова. — Еще дюйм. — Пока ты не выдохнешься от удовольствия настолько, что не сможешь двигаться, а я буду использовать твое тело для собственного удовольствия, трахая тебя на своем члене, пока не наполню тебя своей спермой. — Его голос глубокий, хриплый, напряженный от потребности. Еще один дюйм, и он погружается в меня целиком, его бедра прижимаются к моим, пока он удерживает себя там. — Я могу причинить тебе боль, Мила, а я не хочу этого делать. Как бы я ни хотел трахать тебя, пока ты не станешь мокрой, сломанной и полностью моей, я не хочу причинять тебе боль.

Эти слова звучат у меня над ухом и сопровождаются медленным скольжением его члена, когда он вынимает себя из меня почти до самого кончика, а затем снова начинает входить в меня, дюйм за дюймом. Это медленное нарастание не похоже ни на что, что я когда-либо чувствовала, блаженное и мучительное одновременно, позволяющее мне ощутить каждую частичку его члена, когда он снова заполняет меня.

Его рот втягивается в мое горло, спускаясь к груди, а спина выгибается дугой, когда он слегка приподнимается на коленях. Его ладони прижимают мою грудь к себе, его язык выводит узоры на моей коже, на моих сосках, пока он делает неглубокие толчки, находя внутри меня место, о существовании которого я даже не подозревала. Я задыхаюсь, когда его язык и его член поднимают меня все выше, и от этого удовольствия у меня сводит живот, когда я чувствую, как нарастает второй оргазм.

Я выгибаюсь дугой вверх, насаживаясь на его член, стремясь к большему. Я чувствую, как он напрягается, как его бедра подаются вперед, когда он делает еще один толчок, а затем вновь обретает контроль над собой. Меня еще никто не трахал так медленно, так осторожно, и мне кажется, что я вот-вот разойдусь по швам.

— Я заставлю тебя кончить для меня снова, детка, — дышит он, и в его словах столько уверенности, что меня пробирает дрожь удовольствия. — Ты кончишь на мой член, принцесса.

Это кажется слишком интимным, более романтичным, чем следовало бы, медленным и тихим, как и должно быть. Я закрываю глаза, вжимаясь ртом в подушку, пока он трахает меня длинными, уверенными движениями, а оргазм висит на самом краю. Моя кожа горячая, тугая, чувствительная, все это постоянно на грани, и когда он поворачивает мою голову так, что я вынуждена смотреть на него, я пытаюсь встряхнуться.

— Я не могу молчать, — шепчу я с нотками паники в голосе. — Когда я… я так близко, я не могу…

— Ты можешь, детка, — шепчет Лоренцо. А потом его вторая рука скользит между нами, кончиком пальца обводит мой клитор, когда он всаживается в меня до упора, и я вижу звезды.

Приглушенно я понимаю, что он закрыл мне рот рукой, заглушая мой крик, когда я выгибаюсь и проваливаюсь под ним. Я задыхаюсь, чувствуя, что не могу дышать, ощущение настолько подавляющее, что грозит разбить меня на части. Это слишком много, и в то же время я никогда не хочу, чтобы это прекращалось.

Я чувствую, как он глубоко входит в меня, его дыхание сбивается, и у меня хватает ума понять, что мы не использовали презерватив за мгновение до того, как он выскочил. На его лице почти выражение боли, а рука обхватывает член, поглаживая его, и дыхание становится тяжелым.

— Хотел наполнить тебя, блядь! — Он вырывает последнее слово под дых, мышцы на его бедрах и животе сжимаются, и от вида их напряжения у меня пересыхает во рту, а тело снова начинает страдать по нему, пока его член пульсирует в его кулаке. Первая горячая струя его оргазма разливается по моему животу, затем по груди, ослепляя сосок, пока Лоренцо стискивает зубы и работает членом надо мной, в его глазах плещется потребность, которую, как я знаю, можно было утолить, только войдя в меня.

Он наклоняется вперед, опираясь на одну руку, а другой поглаживает свой член, и горячие брызги его спермы все еще стекают по моей коже. Он тяжело дышит, когда его рука замедляется, кончик его члена упирается мне в живот, а глаза закрываются, и тогда он перекатывается на бок, положив руку мне на бедро и притягивая меня к себе.

— Я забыл презерватив, — тихо говорит он. — Прости. Я не планировал…

— Все в порядке, — шепчу я. Я не хочу, чтобы момент между нами прервался, он кажется слишком хрупким, как будто если говорить слишком много, то он разрушится. — Ты не… планировал.

Лоренцо медленно кивает. Он поворачивается ко мне лицом, притягивая меня к себе все ближе и прижимаясь рукой к моему бедру, и мне очень хочется прижаться к нему и заснуть на его плече. Я не должна доверять этому человеку, не должна подпускать его так близко или так сильно доверять ему, но я ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда я мельком вижу, что скрывается под его жесткой внешней оболочкой, я хочу его еще больше. Я хочу его. И я обнаруживаю, что не хочу, чтобы он уходил.

Было бы легко заснуть с ним вот так, в моей постели, свернувшись калачиком. Даже липкое ощущение его спермы на моей коже не вызывает у меня желания встать и немедленно смыть ее. В этом есть что-то такое, что мне нравится, — собственническое чувство, что я отмечена им, которое посылает мне мягкое ощущение свежего возбуждения.

Но если он останется на ночь, есть вероятность, что он не успеет проснуться и уйдет утром до того, как его увидит Ники. Это вызовет другие невысказанные вопросы, другие предположения, к которым я не готова.

Лоренцо ясно дал понять, что мы занимаем мало места в жизни друг друга. А раньше, в этой постели, он сказал: "Только на сегодня".

Я не хочу проснуться утром и столкнуться с тем, что все вернулось на круги своя.

Я медленно сажусь, вырываясь из его объятий.

— Ты должен уйти, — тихо говорю я, не глядя на него. — Ты не можешь остаться на ночь.

На мгновение он замолкает.

— Я понимаю, — говорит он наконец. Он встает, потянувшись за одеждой, и я вижу его худое, обнаженное тело, когда он выпрямляется. Оливковая кожа, черные татуировки, идущие по торсу, резкий разрез мускулов, ведущий к его уже поникшему члену. У меня возникает желание опуститься на колени и вернуть его к жизни, снова почувствовать его внутри себя, и тихое рычание, которое я слышу в горле Лоренцо, говорит мне, что он видит эту мысль на моем лице. — Я должен идти, — пробормотал он. — Или я снова окажусь внутри тебя, детка.

Разве это так плохо? Меня пронзает боль, и мне требуется все, чтобы не схватить его за руку и не потянуть обратно в постель. Я хочу его снова, уже сейчас, и от этой силы у меня слезятся глаза и сжимается грудь, поднимается чувство опасности, предупреждающее, что все зашло слишком далеко.

Я влюбилась в него гораздо глубже, чем следовало бы. Мы не можем вернуть все назад, но мы не должны делать это снова. Интересно, сохранится ли эта решимость, когда он поцелует меня в следующий раз? Потому что, глядя на выражение его лица, я не могу не думать о том, что вопрос не в том, поскользнется ли он и поцелует меня снова. А в том, когда.

Лоренцо натягивает на себя одежду, на его лице снова нечитаемое выражение. Он смотрит на меня, поджав губы, а затем кивает в сторону двери.

— Хочешь, чтобы я просто тихонько вышел?

Я обхватываю себя руками за грудь и киваю. Еще минуту назад мы были так близки, как я никогда ни с кем не чувствовала. Теперь я чувствую, как пропасть между нами снова расширяется, отдаляя нас друг от друга так, что я остро осознаю все различия, все причины, по которым мы не должны быть вместе.

Он медленно кивает, а затем поворачивается, чтобы уйти. Я хочу, чтобы он оглянулся на меня, чтобы увидеть там хоть какие-то эмоции, но он словно отгораживается от всего этого, снова замыкаясь в себе.

Он выскользнул за дверь, закрыв ее за собой. Мгновение спустя я слышу тихий звук закрывающейся входной двери, и единственное, что заставляет меня подняться и накинуть халат, это необходимость выйти и запереть ее.

Мне нужен душ. Мне нужен сон. И я не знаю, сколько из них я получу сегодня.

14

ЛОРЕНЦО

Обычно, когда я кончаю с кем-то в своей постели, то потом отключаюсь. Но когда я возвращаюсь в свою квартиру после того, как покинул Милу, я долго лежу без сна, несмотря на удовлетворенную расслабленность, пронизывающую каждый сантиметр моего тела.

Я не стал принимать душ, когда вернулся, — хотел, чтобы теплый, сладкий аромат ее тела еще немного оставался на моей коже. Я все еще чувствую отголосок ее кожи на своей, ощущение ее губ на моем рту, на моем ухе, теплое прикосновение ее тела ко мне. Я хочу этого снова, отчаянно. Мне это необходимо. Я слишком давно не был с кем-то, но это было нечто большее, и я знаю это, как бы я ни пытался убедить себя в обратном. То, что я чувствовал с Милой, было другим.

То, чего я никогда не испытывал раньше. Что-то опасное для нас обоих.

Все, что происходило сегодня вечером, было плохой идеей. Я знал это с того момента, как получил ее сообщение. Я знал, что не должен был идти к ней в квартиру, не должен был давать себе шанс увидеть эту сторону ее жизни, то, ради чего она все это делает. Я никогда не должен был ставить себя в такое положение, чтобы позволить своим стенам рухнуть вокруг нее.

Теперь мне гораздо сложнее снова оставить дистанцию между нами. Теперь, когда я знаю, какая нежная у нее кожа, какие звуки она издает, когда я вхожу в нее, какая она горячая, тугая и изысканно влажная… Я чувствую, как мой член дергается при одной мысли об этом, угрожая снова набухнуть и затвердеть от воспоминаний.

Если бы она была здесь, в моей постели, мы бы провели так остаток ночи. Я бы заставил ее кончать для меня снова и снова, выяснил бы, сколько раз я смогу напрячься для нее, трахал бы ее до тех пор, пока утром мы оба не изнывали бы от боли и усталости.

Боль охватывает меня, и я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от нее. Секс никогда не был для меня приоритетом, а романтика — тем более. Я искал удовольствия, когда чувствовал, что нуждаюсь в них, это была функция, о которой нужно заботиться, как голод или жажда. Но я никогда не жаждал никого так, как Милу сегодня. Я никогда не говорил ничего подобного тому, что вылетало у меня изо рта, слова, которые я говорил без смысла, не думая. Потом их невозможно было взять обратно, и не в последнюю очередь потому, что я имел в виду именно их. Было бы ложью пытаться заставить ее думать иначе.

Но теперь все это открыто между нами. То, что она заставляет меня чувствовать, то, что она заставляет меня нуждаться. И это не меняет того факта, что это не должно повториться.

Я сжимаю руки в кулаки, думая о том, что именно привело меня в ее квартиру сегодня вечером. Этот гребаный, вмешивающийся кусок дерьма коп. Я стискиваю зубы, борясь с желанием самому выследить его и проучить за то, что он лезет в дела, которые его не касаются. Утром, рассуждаю я, снова глядя в потолок, я пойду и еще раз поговорю с Доусоном. На этот раз более настойчиво, чтобы убедиться, что Адамс оставит Милу в покое.

Я снова закрываю глаза, пытаясь погрузиться в сон. Мой член неприятно пульсирует, и я морщусь, изо всех сил стараясь не обращать на это внимания. В любую другую ночь я бы потянулся вниз и погладил себя, чтобы быстро достичь кульминации, но сегодня я знаю, что это бессмысленно. Это не сравнится с тем, что я чувствовал, лежа в постели с Милой, а все, что меньше, только заставит меня хотеть ее еще больше.

И это тоже проблема, которую нужно решить скорее раньше, чем позже. Я не намерен проводить остаток жизни в безбрачии, размышляя о женщине, которую не могу иметь, и у нас с Милой нет будущего. Сама мысль об этом так же нелепа, как то, что Данте влюбился в свою татуировщицу.

Но ведь сейчас они счастливы, не так ли? Этот вопрос эхом отдается в моей голове, когда я наконец засыпаю, и все мои сны наполнены Милой.

***

Утром боль по ней не утихает, как и моя злость на то, что Адамс последовал за ней. Я одеваюсь, все еще игнорируя постоянную пульсацию похоти, которая, кажется, поселилась в моем паху, и стараюсь не думать о том, что, когда я проснулся сегодня утром, моей первой мыслью было желание, чтобы она лежала в постели рядом со мной. Я перевернулся, задев рукой гладкие простыни на другой стороне кровати, и почувствовал волну разочарования от того, что коснулся ткани, а не мягкой плоти.

Я никогда ни с кем не просыпался. И никогда не хотел. Даже когда мне нравилось трахаться с кем-то до поздней ночи, я всегда отправлял ее домой. Я всегда старался, чтобы секс был именно таким — физическим удовольствием, и не более того. Все остальное размывает границы, которые я никогда не был заинтересован смягчать.

До Милы. Внезапно оказалось, что я не могу не размывать эти границы. Превысить их. Стереть их совсем.

Я выхожу из дома без завтрака, попросив водителя заехать в кафе по дороге. Я беру кекс и черный кофе, съедаю его по дороге в участок, но почти не чувствую его вкуса. Я чувствую, как холодная злость завязывается узлом в моем животе, и она только растет, когда я вхожу через парадную дверь.

Меня встречает та же секретарша, что и всегда, и ее кокетливая улыбка немного тускнеет — предположительно от выражения моего лица.

— Шеф Доусон на совещании…

— Скажите ему, что я здесь. Я хочу поговорить с ним прямо сейчас.

— Его совещание…

Я стиснул зубы, делая шаг ближе. Я знаю, что лучше не устраивать сцену посреди полицейского участка, даже с нашими пожертвованиями придется постараться, чтобы замять это дело, но я чувствую себя на острие ножа от ярости.

— Скажи ему, что это срочно. Или я зайду туда и сам ему все расскажу.

Я не совсем уверен, что последняя угроза — пустая. Похоже, секретарша думает так же, потому что она быстро выскальзывает из-за стола и бежит в сторону заднего кабинета.

Когда она снова появляется, то выглядит еще более нервной, чем раньше.

— Мистер Кампано…

Это не пустая угроза. Я проскакиваю мимо нее, и мое терпение лопается, когда я направляюсь обратно в кабинет Доусона. Перед глазами проплывает нервное лицо Милы прошлой ночью, и у меня сводит челюсти, когда я открываю дверь кабинета Доусона и делаю шаг внутрь.

Офицер Адамс сидит по другую сторону, его лицо приятно пустое. Доусон открывает рот, когда я вхожу, видит, что это я, и останавливается на полуслове.

— Мистер Кампано.

Лицо Адамса темнеет, когда он видит меня. Я подозреваю, что это зеркальное отражение моего собственного, мне требуется все, чтобы не сделать шаг вперед и не поднять его со стула, бросив через всю комнату, чтобы я мог загнать его в угол и избить до полусмерти. Пульс бьется в венах, краснеет лицо, и я не уверен, что когда-либо был так зол.

Из братьев Кампано я самый уравновешенный. Тот, кто хладнокровен в кризисной ситуации, практически безэмоционален, способен смотреть на свои чувства сквозь пальцы. Меня часто обвиняют в том, что у меня их вообще нет. Но сейчас я чувствую, что переполнен ими.

— Мистер Кампано, присядьте, пожалуйста. — Голос Доусона ровный. — Адамс, мы поговорим позже.

Выражение лица Адамса слегка темнеет. Он проталкивается мимо меня, слегка задевая плечом, с тихой угрозой. Я вижу блеск в его глазах, его желание что-то сделать со мной.

И для этого он выбрал Милу.

— Врываться в чужой офис невежливо. — Доусон сжимает пальцы, когда я сажусь. — Но деньги автоматически не придают человеку хороших манер. Как и власть, если уж на то пошло.

— С моими манерами все в порядке. Тебе нужно беспокоиться о манерах твоего офицера. — Я киваю в том направлении, откуда только что вышел Адамс на случай, если Доусон не понял, что я имел в виду. — Я говорил тебе, что хочу, чтобы мои люди не напрягались. Мы вносим слишком большой вклад, чтобы мне приходилось постоянно приходить сюда и вести этот разговор.

Доусон пристально смотрит на меня.

— У тебя проблемы с одним из моих офицеров, мистер Кампано?

— Да, — говорю я прямо, уже не желая изящно обходить с ним пресловутый куст. — Офицер Адамс преследует и домогается моего друга. Я подозреваю, что это происходит исключительно потому, что она связана со мной. Он вбил в свою смелую юную голову идею, что именно он должен что-то сделать с мафиозной проблемой Лос-Анджелеса. Ты должен был разубедить его в этом.

— Я так и сделал. — Доусон нахмурился. — Когда он в последний раз беспокоил этого твоего друга?

— Прошлой ночью.

— И что именно он делал?

— Он проследил за ней от автобусной остановки до ее квартиры на своем круизере.

Доусон приподнял густую серую бровь.

— Он заговорил с ней? Вышел из машины? Включил фары и потребовал, чтобы она остановилась?

Я чувствую, как мои пальцы снова скручиваются в ладони. Я уже понимаю, к чему все идет.

— Нет. Он медленно ехал за ней по улице, пока наконец не проехал мимо.

— И он вернулся? Постучал в ее дверь?

Я стиснул зубы.

— Нет.

— Похоже, твою подругу просто напугала полицейская машина поблизости. — Доусон откинулся в кресле. — И как будто она в чем-то виновата, если ее это так расстроило. — Он пожимает плечами, поднимая одно плечо. — Может, Адамс и прав, что присматривает за ней.

— Она под моей защитой. Он уже домогался ее однажды, на ее работе, а потом снова следил за ней. Мы это обсуждали. Ты не убедишь меня в том, что вчерашний вечер был случайным совпадением.

— Как бы то ни было, ваши пожертвования многое делают для этого участка. Но они не делают вас полностью выше закона. Вернее, делают, но не всех, кто с вами связан. Иногда кому-то приходится брать вину на себя.

Я медленно выдыхаю, напоминая себе, что нападение на полицейского, особенно на начальника полиции, ничего не даст для исправления сложившейся ситуации.

— Я не собираюсь играть в эти игры, Доусон, — говорю я ему ровным голосом. — Убедись, что офицер Адамс найдет себе новое дело, которое будет отстаивать. Я хочу, чтобы он был подальше от моей семьи и тех, кто с нами связан. Пусть оставит в покое девушку, к которой он приставал. Оставит в покое все мои контакты. Я не хочу, чтобы мы снова обсуждали это.

— Я тоже. — Доусон долго рассматривает меня и, наконец, выдыхает, качая головой. — Ладно. Я поговорю с ним еще раз. Но подумай о том, чтобы переосмыслить свой подход, Кампано. Ваши деньги не могут полностью компенсировать ваше вмешательство.

Когда я выхожу из участка, меня не покидает ощущение, что все прошло не совсем в мою пользу. Это чувство не покидает меня в течение всего дня, пока я пытаюсь справиться с делами, а мои мысли снова и снова возвращаются к Миле. Она не пыталась связаться со мной со вчерашнего вечера.

Я хочу позвонить ей. Я хочу снова услышать ее голос, вспомнить, как она звучала подо мной. Я хочу снова увидеть ее. Не разговаривать с ней, не видеть ее после того, что мы сделали, это четкий сигнал. Кстати, именно тот сигнал, который я должен был бы послать. Но не тот, который я хочу.

Мы не можем сделать это снова.

Я отвлекаюсь на весь день. Не помогает и то, что сегодня вечером мне предстоит разбираться с грузом в доках, и я должен быть начеку. Закончив работу над бумагами, я не иду домой, а отправляюсь в бар неподалеку от офиса, намереваясь поужинать и выпить. Я не могу позволить себе быть сегодня в тумане, но один стаканчик не повредит. Я беру с собой часть незаконченных бумаг, на которых так и не смог сосредоточиться, и занимаю столик у заднего входа, где могу расположиться со своей работой, хорошим стейком и бокалом коньяка.

Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть, думаю я про себя, устраиваясь за столиком и бросая взгляд на официантку, когда она уходит. Она высокая, красивая, фигуристая, с мягкими каштановыми волосами, которые завиваются вокруг плеч, и я не пропустил ее взгляд, когда она принесла мой напиток. Но один взгляд на нее, и мой разум снова заполняют мысли о Миле. Нравится мне это или нет, но встреча с ней изменила порядок моей жизни.

Я больше не погружен полностью в работу, в бизнес, в собирание осколков семьи, с которыми Данте не хочет иметь дело. Поиск женщины, чтобы снять напряжение, больше не сводится к выбору той, которая подойдет на ночь. Когда я думаю о боли, все еще неуклонно пульсирующей в моих венах, я вспоминаю бледную кожу Милы. Ее мягкие, розовые губы. Маленькие, кошачьи звуки, которые она издает, когда я прикасаюсь к ней, и то, как она умоляет меня о руках, рте, члене.

Боже, да у меня сейчас будет стояк в ресторане. Мой член неловко прижимается к ширинке, и я вдруг радуюсь, что у меня есть дела на сегодня. Если бы я не сделал этого, у меня было бы тревожное чувство, что я снова окажусь у двери Милы и в ее постели, когда вечер подойдет к концу.

Ничто в этой ночи не соответствовало моему представлению о себе. Я очень забочусь о своей семье, но никогда не был неравнодушен к детям или самой идее их появления. Одно время я допускал, что они могут стать для меня необходимостью, поскольку Данте вряд ли остепенится, а Кармину точно нельзя доверить семейную линию… Но все изменилось. Мне больше не нужно обеспечивать наследников Кампано. А это означало, что я мог спокойно задвинуть все мысли о необходимом браке и детях на задворки своей головы, туда, где я хотел их видеть в первую очередь.

Но я почувствовал нечто иное, когда младший брат Милы приглянулся мне. Я почувствовал мягкость, желание быть нежным с чем-то хрупким. У меня было некоторое представление об их обстоятельствах, хотя я все еще не знал, что именно произошло, и мне захотелось увидеть, как засветилось лицо маленького мальчика. Быть с ним дружелюбным. Мне редко приходилось иметь дело с детьми, но то немногое время, которое мы провели вместе, показалось мне естественным.

Я видел выражение лица Милы. Его невозможно было не заметить. Вспышка защитного чувства, инстинкт оттащить брата от опасности — от меня, а затем то, как она растаяла, увидев, что происходит на самом деле. На мгновение я почувствовал в комнате свечение, чего никогда раньше не испытывал. Комфорт. Счастье.

Я сидел там и ел один из худших обедов в своей жизни, и он мне нравился, потому что его приготовила она. Из-за того, что она приложила к этому усилия. Вино было ужасным, но я не обращал на это внимания. Я бы вернулся и снова съел то же самое, поменял бы филе, которое подали к моему столу, на ту ужасную тарелку спагетти, если бы это означало снова увидеть такую улыбку Милы.

Не так уж много нужно, чтобы понять, что я влип гораздо глубже, чем следовало бы. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы отверг ее в тот день, когда она вошла в мой кабинет. Или, с другой стороны, перекинул бы ее через плечо в ту ночь, когда увидел ее в особняке Альтьере, и никогда бы не отпускал.

Я стиснул зубы, стараясь не думать о ее предложении. О том, как я мог бы иметь ее в своей постели каждую ночь, по любой своей прихоти, в безопасности от вмешательства этого копа, если бы принял ее предложение. Но сейчас, как никогда, когда она была мягкой, готовой и умоляющей без всякой сделки между нами, я не мог представить, что превращу это в контрактное обязательство. Обмен секса на деньги — то, чем я никогда не занимался и не собираюсь начинать сейчас.

И дело не в напитке, который мутит мне голову, когда мой водитель подъезжает к краю доков в одиннадцать часов вечера и паркуется в тени, чтобы я мог выскользнуть и присоединиться к мужчинам, ожидающим груз и охраняющим его во время разгрузки. Такое ощущение, что половина моей головы находится здесь, где и должна быть, а половина — с Милой.

Из-за этого я чуть не погиб.

Я наблюдаю за тем, как мужчины поднимают ящики на причал, а часть моего сознания размышляет о том, как поздно я смогу проскользнуть в ее квартиру в субботу вечером, захочет ли она увидеть меня после ночи на работе. Мысль о ее работе заставляет мое нутро сжиматься от негодования — мысль о том, что другие мужчины смотрят на нее, прикасаются к ней, возбуждаются от нее. Я почти не обращаю внимания, когда воздух внезапно рассекается рядом с моим ухом, и почти сразу же раздается тихий стук пули, ударившейся о дерево.

Все сразу приходит в движение. Люди у ящиков падают, доставая оружие, те, кто охраняет их, достают свое. Мой пистолет рефлекторно оказывается у меня в руке, когда я отступаю назад и нахожу Федерика, мою правую руку. Он подходит ближе, чуть подавшись вперед, и ищет источник выстрела.

Справа от меня стреляют несколько моих людей. Я улавливаю направление их прицела как раз вовремя, чтобы увидеть, как падает фигура в черной одежде, а тени других расходятся в темноте. Еще один падает, а потом они исчезают, растворяясь в ночи.

С нашей стороны потерь нет, но это не проблема. Теперь нужно быстро вынести эти ящики, пока не приехали копы. С телами нужно разобраться. За несколько секунд моя ночь значительно усложнилась.

Сегодня я не увижу Милу. Я должен был бы почувствовать облегчение от того, что решение принято за меня, но все, что я чувствую, это сжимающее разочарование. Чувство, что после этого, особенно после такого, я хочу, чтобы она была рядом со мной. Этого должно быть достаточно, чтобы заставить меня бежать за холмы — от мысли о том, что мне нужно не просто удовольствие, а ее компания. Ее тепло в моей постели. Ощущение моих рук вокруг нее.

Но это не так. Все, что я чувствую, это раздражение от того, что моя ночь будет поглощена осложнениями, вместо того чтобы быть предоставленной мне.

Ближайшее к нам тело в черной одежде не имеет никаких опознавательных знаков — кроме татуировки на запястье. Орел с расправленными крыльями, символ Братвы.

— Один из людей Егора, — бормочу я, глядя на Федерика. — Избавься от тел. Сделай так, чтобы не осталось никаких следов.

Уже после часа ночи ящики благополучно перевезли в другое место, на другой склад. Я возвращаюсь в свою квартиру, с трудом принимаю душ и падаю, обессиленная, в постель. По телу пробегает дрожь желания, в нем вновь вспыхивает тоска по ней, но я слишком устал, чтобы отвлекаться на это надолго.

И снова, когда я засыпаю, все мои сны — о ней.

15

ЛОРЕНЦО

Обычно в прошлом я пропускал представления и гала-концерты, связанные с патронажем балета семьей Кампано. Этим всегда больше интересовались Данте и Аида, а поскольку один из них всегда появляется на сцене, я редко это делал. Но сегодня, спустя неделю после того, как я в последний раз видел Милу, я обнаружил, что надеваю хорошо сшитый костюм в своей старой спальне в семейном особняке, готовясь к вечернему выходу.

Я никогда не видел, как Мила танцует на сцене. Я мельком видел, как она танцует в студии в тот день, когда пришел туда, чтобы встретиться с ней, и если это был хотя бы намек на то, каким будет ее выступление, то я не сомневаюсь, что оно будет потрясающим. У меня нет никаких реальных знаний о том, из чего состоит хороший балет, но я не уверен, что это имеет значение.

Все остальное, кроме нее, — просто декорации. Она — все, что я хочу увидеть сегодня вечером.

Когда я спускаюсь, Данте и Аида уже внизу, тихо беседуют в гостиной. Эмма сидит рядом с Данте, одетая в темно-зеленое вечернее платье, которое выглядит слишком элегантно для ее обычного стиля. Она постаралась привести себя в порядок — ее обычно дикие вьющиеся каштановые волосы уложены и зачесаны назад в аккуратный пучок, легкий макияж подчеркивает ее милые черты. Она даже надела туфли на высоком каблуке, и рядом с моим братом, даже я должен признать, что они составляют прекрасную пару. В Эмме есть черствость, которую я не ожидал увидеть в Данте, но в ее взгляде есть и мягкость, которая сглаживает все эти острые углы.

Я не одобрял их отношения, а иногда до сих пор не уверен, одобряю я их или нет. Но я не могу отрицать, что то, как они смотрят друг на друга, не позволяет не видеть, как они влюблены.

Каково это? Не обращать внимания на все причины, по которым что-то не должно произойти, и просто… позволить этому случиться? Каково это — позволить себе испытывать такие чувства к Миле?

Аида одета в элегантное черное платье с золотой отделкой, ее темные волосы свободно завиты вокруг лица и убраны назад спереди. Я подхожу к ней и обнимаю, когда она встает. Она чаще бывает в колледже, чем дома, и мы все скучаем по ней, когда ее нет. У нас с Данте бывает мрачное настроение, а Аида — всегда лучик солнца.

— Ну, я смотрю, Данте и Эмма все-таки остепенились, — говорит Аида, одаривая Данте дьявольской ухмылкой. Щеки Эммы слегка розовеют. — Так когда ты приведешь кого-нибудь домой, Энцо?

— Не в ближайшее время, — заверяю я ее. Эта мысль уже давно не давала мне покоя, но сейчас, когда Мила занимает первое место в моем сознании, она кажется еще более реальной. Все остальное между нами невозможно, но, так же невозможно хотеть кого-то, кроме нее.

Моя челюсть сжимается, Аида приподнимает бровь, но ничего не говорит.

— Мы опоздаем. — Эмма встает и берет Данте за руку. — Готовы?

У нас есть ложа в театре, и мы вчетвером устраиваемся в ней с напитками, перед нами открывается лучший вид на сцену. Оркестр играет разогрев, занавес сцены закрыт, и я чувствую странное беспокойство. Даже не терпится увидеть ее.

В последний раз, когда я разговаривал с Милой, она говорила мне, что я не могу остаться на ночь. Когда я видел ее в последний раз, она сидела обнаженная на краю кровати, обхватив себя руками, ее кожа была испачкана моей спермой. Мои мышцы напряглись при воспоминании об этом, член дернулся. Мысль о том, что на нее может смотреть кто-то, кроме меня, что кто-то может просто увидеть ее и подумать, что она красива, желать ее, заставляет горячий язык ревности лизнуть меня по позвоночнику, а мои руки скручиваются внутрь. Моя.

Вот только она предлагала мне себя, чтобы я купил и заплатил за нее, а я отверг ее. Снова и снова. Потому что, если бы она была моей, я бы хотел ее свободно. Или, как оказалось, совсем нет.

Когда поднимается занавес, я сразу же ищу ее. Я ничего не знаю ни о сюжете разыгрывающегося балета, ни о том, что все это значит, но это не важно. Все, что имеет значение, это момент, когда я вижу Милу, выходящую на сцену.

Она одета во все белое — приталенный лиф, облегающий ее маленькую грудь, струящаяся тюлевая юбка до щиколоток, а ее ноги обуты в белые пуанты. Небольшие лоскуты белого тюля на ее руках развеваются при каждом грациозном движении. Она выглядит элегантно и изящно, грациозно, как лебедь, ее волосы убраны в пучок, а каждая линия тела выгнута дугой и напряжена до совершенства. Я видел, как она танцует в клубе, и это было возбуждающе. Манящим. Соблазнительно во всех смыслах этого слова.

Но это нечто совсем другое.

Я всегда был деловым человеком. Музыка, поэзия, чтение для удовольствия, все это меня никогда не привлекало. Я никогда не находил во всем этом особой красоты. Но наблюдая за танцем Милы, я словно вижу, как все это оживает в одном человеке. Музыка оркестра словно течет сквозь нее, формируя ее тело, ее движения, как будто она и ноты — одно существо, становящееся чем-то большим, чем она когда-либо была вне сцены. В каждом ее шаге, каждом повороте, каждом прыжке — жидкая поэзия. Она — произведение искусства, воплощенное в плоть, нечто бесплотное и непознаваемое, вот только я знаю ее самым интимным образом, и от этой мысли меня словно охватило собственническое безумие.

Когда я вижу руки ее партнера, по моим венам снова течет горячая ревность, густая и удушливая, как масло. Я никогда не был особенно жестоким человеком, готов запачкать руки, когда это необходимо, но никогда не получал от этого удовольствия, до сих пор. От одного его прикосновения к ней мне хочется ломать кости, скалить зубы, оттащить его от нее и спрятать подальше, пока никто больше не увидит того, что вижу я в этот момент. Это безумие, и я прекрасно это осознаю, это неконтролируемое чувство, которое мне совершенно незнакомо, и я не настолько неуправляем, чтобы не держать его на поводке. Но оно рычит у меня под кожей, красота исполнения Милы, окутанная внезапной, движущей потребностью обладать ею целиком.

Сделать ее своей на самом деле.

Кажется, что балет длится слишком долго и недостаточно долго, причем одновременно. Я мог бы смотреть на нее всю ночь, и в то же время я чувствую, что мне не терпится увидеть ее, прикоснуться к ней, узнать, думает ли она обо мне так же, как я думал о ней с тех пор, как в последний раз был в ней.

Это не поддается моему контролю. Безрассудное желание, которое, вырвавшись наружу, может поглотить нас обоих.

Я чувствую на себе взгляды Данте и Аиды. Они оба знают, что мне нет дела до балета, что мое пристальное внимание должно быть вызвано чем-то другим. У них будут вопросы, и, как и ожидалось, едва опустился занавес, как Аида повернулась ко мне.

— Какая балерина привлекла твое внимание? — Дразняще спрашивает она, переплетая свою руку с моей, когда мы направляемся к лестнице. Я бросаю взгляд в сторону кулис, размышляя о том, чтобы вернуться туда и найти Милу, с разрешения или нет. Но Аида берет меня за руку и поворачивает к входу в театр, где проходит вечеринка.

— Возможно, у меня появился вкус к искусству. — По крайней мере, к какой-то его части. Эта мысль проносится в моей голове вместе с чувственным воспоминанием о Миле, лежащей подо мной, о ее мягкой коже под моей ладонью, когда я вылизывал ее до содрогания.

Аида фыркает, вырывая меня из неуместной задумчивости.

— Я не верю в это ни на минуту. Ты еще больший грубиян, чем Данте, — по крайней мере, он ценит балет сам по себе, а не только красивых девушек.

— Они были очень красивыми. — Я сразу же беру бокал шампанского с подноса, когда мы входим, желая выпить чего-нибудь покрепче, и наблюдаю за баром в дальнем конце зала. К тому времени, как я допью шампанское, я уже доберусь туда и смогу заказать коньяк или виски.

Аида все еще смотрит на меня оценивающим взглядом.

— Ты мне что-то не договариваешь, — наконец говорит она, наливая себе бокал шампанского. — В конце концов я выведаю это у тебя. А пока, думаю, я собираюсь завести себе друзей. — Она бросает взгляд на одного из танцоров балета, худощавого, мускулистого, красивого, темноволосого мужчину, который мгновенно заставляет меня снова почувствовать жжение ревности. Я понятия не имею, был ли он партнером Милы по танцам, но это неважно.

Я хочу, чтобы на ней были только мои руки.

Словно услышав мои мысли, большие двери слева снова открываются, и комната словно замирает, когда она входит.

Она переоделась в белое шифоновое вечернее платье, напоминающее одновременно балетный костюм и статую греческой богини. Лямки шириной в два пальца обнимают ее плечи, глубокий вырез подчеркивает острые ключицы и маленькую грудь, талия платья заужена, а затем спускается по бедрам и ногам. Ее волосы по-прежнему убраны в тугой пучок, губы накрашены помадой, глаза подведены тенями, а щеки раскраснелись. Сначала она не замечает меня, ее взгляд скользит по комнате, пока она берет бокал с шампанским, и горячая ревность на мгновение вспыхивает в моем нутре, когда я думаю, не рассматривает ли она свои возможности.

Сегодня вечером здесь будет много богатых мужчин, желающих покровительствовать балету. Если Мила устала бегать за наркотиками, если она хочет положить конец преследованиям со стороны Адамса, если она просто хочет, чтобы я исчез из ее жизни, она найдет варианты здесь сегодня вечером. От этой мысли я чувствую себя так, словно сгораю изнутри.

Я не хочу, чтобы кто-то еще прикасался к ней. Я едва могу вынести мысль о том, что на нее сейчас смотрят все, кто ее видит, что здесь есть мужчины, которые представляют ее обнаженной. Я хочу, чтобы это было только для меня, и я прекрасно понимаю, насколько это нелепо, когда мне предлагали именно это, а я отказывался.

Потому что это было не на моих условиях.

Я не должен так себя чувствовать. Я достаточно сознателен, чтобы понимать это. Но это похоже на навязчивую идею, которую я едва контролирую. Как будто в любой момент я могу потерять контроль.

Она поворачивается, ее взгляд встречается с моим, когда она подносит шампанское к губам, и она становится очень неподвижной.

На мгновение никто из нас не двигается. Ее бокал покоится на нижней губе, и я представляю, как шипят пузырьки на ней, как покалывают, если я проведу языком по тому же месту. Мои мышцы напрягаются, член подрагивает от нетерпения. Я хочу ее — чувство, настолько близкое к потребности, что оно пугает меня, когда проносится сквозь меня, пока ее голубой взгляд удерживает мой.

Медленно Мила опускает бокал. Она идет ко мне, переставляя одну ногу перед другой, медленной, грациозной походкой, которая подражает ее движениям на сцене. Все, что она делает, изящно, элегантно. Я замечал это и раньше, но никогда так сильно, как сейчас.

— Лоренцо. — Мое имя прозвучало шепотом на ее губах, и я почувствовал, как у меня сжалась грудь. — Я не думала, что ты будешь здесь сегодня вечером. Я подумала, что ты не придешь.

— Почему бы и нет? — Я говорю тихо, но даже я слышу в нем напряжение. — Моя семья покровительствует балету.

— Может быть, ты не захочешь, чтобы тебя видели рядом со мной. Кто знает, кто еще здесь находится? — Она окидывает комнату взглядом, и я смеюсь во все горло.

— Я уверяю тебя, что никто из полиции Лос-Анджелеса недостаточно культурен, чтобы прийти на балет. Даже Доусон. А я с ним уже поговорил.

— Правда? — Она все еще не смотрит на меня. — Мне не надо задерживать дыхание, чтобы Адамс оставил меня в покое?

От этих слов у меня внутри все переворачивается. Она не верит, что я смогу защитить ее, и эта мысль ранит сильнее, чем следовало бы. Я хочу защитить ее. Я вспоминаю тот короткий момент в балетной студии, когда она погрузилась в меня, когда она, казалось, хотела, чтобы я обнял ее, и моя грудь снова болит. Я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности рядом со мной.

В этот момент меня осеняет, почему я так и не смог принять ее предложение.

— Мила. — В том, как я произношу ее имя, есть настоятельная необходимость, которая пугает ее, я вижу это по ее лицу. На мгновение безразличное выражение сменяется серьезным, когда она поворачивается ко мне лицом.

— В чем дело? — Она поднимает подбородок, в ее глазах любопытство и намек на замешательство. — Я не могу стоять здесь и разговаривать с тобой всю ночь, мне нужно идти…

— Я знаю. — Я тяжело сглатываю, рука рефлекторно дергается от желания дотянуться до нее, но я останавливаю себя. — Я хочу тебя, Мила. Я не переставал хотеть тебя с того момента, как ты вошла в мой кабинет. И все же я отклонял твое предложение снова и снова, даже когда это означало, что мы не должны быть так близко друг к другу, как сейчас. Я все время спрашиваю себя, почему.

— Потому что у тебя моральное отвращение к тому, чтобы платить за секс. — Ее голос по-прежнему тихий, но я слышу в нем нотки обиды. Мои отказы причиняли ей боль, я это знаю. Даже те моменты, когда я уступал, когда мы оба уступали, не могут полностью избавить ее от боли. — Я понимаю, Лоренцо…

— Нет. То есть да, это так. — Я вижу, как ее взгляд скользит по моему плечу, и говорю быстрее, пытаясь объяснить, пока она не отстранилась от меня. — Я продолжаю чувствовать…что хочу защитить тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности рядом со мной. А как ты можешь, если я могу забрать у тебя все в один миг? Как ты можешь чувствовать себя в безопасности, лежа со мной в постели, в моих объятиях, если твоя безопасность зависит от того, чтобы угодить мне, и моим прихотям? Ты никогда не почувствуешь себя настоящей. И я хочу…

— Ты можешь сделать это сейчас, при нынешнем положении вещей. — Мила тяжело сглотнула и сделала шаг назад. — Если ты не позволишь мне продолжить… — Она поднимает взгляд, и выражение ее лица меняется, снова превращаясь в нечто приятное и безвкусное. — О. Аннализа. Позволь представить тебе моего инструктора — это мисс Аннализа Лоран. Аннализа, это Лоренцо Кампано.

Женщина, с которой она меня знакомит, маленькая и невысокая, ниже Милы, с седеющими каштановыми волосами, собранными в такой же тугой пучок, одета в темно-синие брюки с высокой талией и белую шифоновую рубашку, завязанную бантом у горла, поверх которой надет такой же синий жакет. Она окидывает меня оценивающим взглядом.

— Ваша семья внесла большой вклад в балет, месье Кампано. Я уже встречалась с вашим старшим братом, но с вами или другими вашими братьями и сестрами — никогда. Остальные члены вашей семьи здесь?

— Аида развлекается, знакомясь с некоторыми из ваших танцоров. — Я киваю в сторону того места, где моя сестра с горящими глазами обсуждает танцора-мужчину, которого я видел в паре с Милой. — Данте где-то здесь со своей девушкой.

— Ах, да. Я помню, он привел ее сюда на последнее шоу. — Она кивает. — Что ж, возможно, я познакомлю вашу сестру. Мила, не задерживайся слишком долго с одним гостем.

Она уходит, а я смотрю на Милу. Момент между нами упущен, и мне жаль, что я не могу его вернуть.

— Она, конечно, с характером.

— Она ужасающая. — Мила поджимает губы, она явно на взводе. — Она может покончить со всей моей карьерой по одной прихоти. Она в совете директоров, и ее слово имеет большой вес.

— Ну, тебе не о чем беспокоиться. Твое выступление было невероятным. — Я смотрю в ту сторону, куда ушла Аннализа. — Не могу поверить, что она помнит, кого Данте привел в прошлый раз.

— Она мало что забывает. — Мила разглаживает руками юбку. — Я рада, что тебе понравился балет. Увидимся. — Она колеблется, ее губы почти складываются в форму моего имени, но она не произносит его. А потом она отходит от меня, растворяясь в толпе.

Наблюдая за ее уходом, я чувствую себя дергано и беспокойно, как будто моя кожа слишком тесна для моего тела. Мне потребовалось все, чтобы не прикоснуться к ней на глазах у всех, вести себя так, будто мы всего лишь знакомые, и это только усиливает мое волнение. Ни одна женщина никогда не заставляла меня чувствовать себя так. Никто никогда не доводил мой самоконтроль до предела и не занимал мои мысли так, как она. Это кажется почти невыносимым.

Я хочу пойти за ней, и мне требуется все, чтобы удержать себя от этого.

Вечеринка проходит как в тумане. В какой-то момент Данте находит меня и говорит, что они с Эммой собираются уйти пораньше, его рука обхватывает ее талию и ложится на ее бедро таким образом, что мне становится ясно, почему они не остаются. Это только подчеркивает, что женщина, которую я хочу, очень далека от того, чтобы быть у меня на руках.

Я едва могу уследить за Милой. Она порхает от гостя к гостю, как стрекоза в белой марле, ее изящная фигура то исчезает в толпе, то появляется. У меня легкий гул от шампанского и коньяка, оба они тепло горят в моей крови и лишь слегка смягчены несколькими закусками, которые мне удалось урвать. Некоторые балерины пытаются завязать разговор, светская беседа, которая, как я знаю, предназначена для того, чтобы я подольше оставался рядом и замечал их очарование, но я не могу ни на чем сосредоточиться в течение долгого времени. Все, о чем я могу думать, это Мила и то, удастся ли мне снова поговорить с ней до конца вечера. Каждый раз, когда я вижу, как с ней разговаривает другой мужчина, каждый раз, когда я вижу, как она откидывает голову назад от смеха, ревность бурлит в моих венах. Я хочу запустить руку в ее волосы, провести пальцами по тонкому, бледному горлу и целовать ее до тех пор, пока в ее голове не останется ни одной мысли, кроме меня.

Это похоже на безумие, и я полностью захвачен им.

Я иду к бару, чтобы взять еще один бокал коньяка, ревность и разочарование бурлят во мне, и возвращаюсь с бокалом в руках как раз вовремя, чтобы мельком увидеть ее за столиком в нескольких футах от себя. Она стоит рядом с мужчиной, которого я узнаю.

Мужчина высокий, темный блондин, широкоплечий, в костюме, который сидит на нем хорошо, но не настолько хорошо, чтобы быть сшитым на заказ. Еще до того, как он поворачивается настолько, что я вижу его профиль, я понимаю, что это Егор Вилев.

Я стискиваю зубы так сильно, что слышу звук их скрежета. Мне и так было неприятно наблюдать, как она разговаривает со всеми остальными мужчинами здесь, но вид этого ублюдка из Братвы, ведущего с ней беседу, заставляет меня потерять то немногое чувство самоконтроля, которое у меня еще осталось. Было бы верхом глупости пересечь комнату и врезать ему кулаком в лицо, а еще хуже — из-за женщины, на которую я совершенно не претендую. Еще хуже, потому что она работает на меня, и это подтолкнет Братву к более глубокому изучению дел моей семьи. Это усложнит нашу жизнь и поставит под угрозу Милу.

Но все равно, когда я наблюдаю, как она улыбается и смеется над его словами, мой самоконтроль ослабевает. Неважно, что я уверен, что она разыгрывает спектакль. Так было с каждым человеком, с которым я видел, как она разговаривала. Мои мысли перекликаются с одним ярким, жгучим словом, прокладывающим путь по моим венам, пока я наблюдаю за ней.

Моя.

С наступлением позднего вечера вечеринка начинает редеть, гости расходятся парами и группами. Мила что-то тихо говорит Егору, с улыбкой касается его руки, и я стискиваю зубы, когда она поворачивается и уходит, пробираясь сквозь толпу к двойным дверям в дальнем конце зала.

Прежде чем я успеваю остановить себя, я начинаю следовать за ней. Я допиваю последний коньяк и ставлю бокал на стол, проходя мимо нее, единственная мысль — мне нужно увидеть ее. Мне нужно поговорить с ней. Мне нужно…

Она нужна мне.

И теперь меня не остановит даже здравый смысл.

16

МИЛА

Я хочу защитить тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности рядом со мной.

В тот момент, когда эти слова прозвучали из уст Лоренцо, я не знала, что мне делать: дать ему пощечину или разрыдаться. Сейчас, в безопасности своей гримерки, я закрываю рот рукой и стараюсь не плакать.

Я могла бы, если бы захотела.

Как у балерины, исполняющей главную роль, у меня есть своя личная гримерная, и состояние моего макияжа сегодня не имеет никакого значения. Спектакль закончен, вечеринка окончена. Мне ничего не остается, кроме как отправиться домой, где меня будет ждать Дарси, уложив Ники спать, чтобы рассказать, как им понравилось представление.

Но я не хочу плакать.

Я устала от этого. Устала плакать из-за всего, что происходит в моей жизни и кажется неконтролируемым. Устала хотеть того, чего не могу иметь. Устала от того, что мне говорят, что то, чего я хочу, я хочу не так.

Лоренцо не ошибается, что наши отношения не могут быть равными, если бы от этого зависела моя безопасность. Но это было бы лучше, чем то, что мы имеем сейчас, — украденные, виноватые моменты, которые он всегда готов назвать ошибкой, в то время как я выполняю для него опасную и незаконную работу, с которой, как мне кажется, совершенно не справляюсь.

Мы находимся на пути столкновения друг с другом с того момента, как он поймал меня в особняке Альфио, и теперь это кажется неизбежным. Как будто мы просто боремся с чем-то, в чем лучше было бы уступить.

И при этом делаем друг друга несчастными.

Я смотрю на свое усталое отражение в зеркале. Сегодня я хорошо поработала. Аннализа никогда не похвалит меня, но отсутствие ее жалоб говорит мне о том, что мне нужно знать. Пока я могу удерживать свою жизнь от крушения и сгорания вокруг себя, у меня есть все шансы занять место примы в балете. Я буду продолжать получать главные роли, делать карьеру, о которой всегда мечтала. И все же, стоя здесь, я не могу найти в себе ликующую радость, которую, как я знаю, должна испытывать.

Всю вечеринку я думала о Лоренцо. Разговаривала с мужчинами, которые могли бы захотеть стать моим покровителем, которые могли бы облегчить мой путь вперед, и знала, что неизбежно откажу любому, кто сделает попытку, потому что мне не нужен никто, кроме Лоренцо. Ночь в моей квартире еще больше убедила меня в том, что под холодной, деловой внешностью скрывается человек, который является всем, чего я хочу. Я могла бы полюбить его, если бы он позволил себе быть таким человеком, а не тем, кто все переосмысливает.

Звук хлопнувшей двери в гримерку выбивает меня из колеи. Я чуть не выпрыгиваю из кожи, издавая недостойный писк, когда мои пальцы хватаются за край туалетного столика, а затем мое сердце замирает, когда я вижу Лоренцо позади себя, отраженного в зеркале.

Как будто мои мысли вызвали его. Как будто он услышал все, о чем я думала, и пришел сюда за мной.

Я поворачиваюсь, сердце колотится в груди, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как он резко закрывает дверь и поворачивает замок. Он движется ко мне длинными, быстрыми шагами, которые сокращают расстояние между нами, а затем обе его руки оказываются на моем лице, притягивая меня к себе, и его рот накрывает мой в обжигающем, пожирающем поцелуе.

Мой рот открывается без раздумий. Я тянусь вверх, хватаясь за переднюю часть его пиджака, зная, что должна оттолкнуть его, но желая лишь притянуть ближе. Поцелуй получается жестким и наказуемым, его зубы скребут по моей нижней губе, его язык проникает в мой рот и жарко сплетается с моим, но я не могу думать о том, как хорошо все это ощущается. Как сильно я хочу того, что он делает со мной прямо сейчас.

Лоренцо стонет, его твердое тело прижимается к моему, когда он толкает меня обратно к столу. Его член упирается в мое бедро сквозь тонкую ткань костюма, твердый и настойчивый, и я стону в поцелуе, понимая, что должна требовать объяснений, но не в силах сделать ничего, кроме как поцеловать его в ответ.

Он наконец разрывает контакт, тяжело дыша, его зеленые глаза темны и дики от вожделения. Его челюсть стиснута, на лице отражаются какие-то неразборчивые эмоции, и я не знаю, ужасаться ли мне или возбуждаться, поскольку вижу, что он возбужден.

— Тебе не следует здесь быть, — шепчу я, и Лоренцо мрачно усмехается, его бедра все еще прижаты к моим.

— Я Лоренцо Кампано, — выдыхает он, его взгляд темнеет и тяжелеет, когда он задерживается на мне. — Замглавы самой могущественной мафиозной организации в Лос-Анджелесе. Я могу заходить, куда захочу.

Мое сердце колотится сильнее от этого, восхитительное сжатие глубоко в моем сердце, воюющее со всплеском страха, который пронзает меня. Этот мужчина может делать со мной все, что захочет, но сейчас я хочу этого. Я хочу быть полностью в его власти, так, как никогда не была ни с кем. Это должно пугать меня, и так оно и есть.

Его рука скользит по моим волосам, пальцы перебирают тугой пучок на затылке.

— Ты знаешь, почему я последовал за тобой сюда, детка?

Я качаю головой. Я могу придумать сколько угодно причин, но я хочу услышать его. Я хочу услышать, что он скажет.

— Я видел, как ты разговаривала с другими мужчинами на вечеринке. Я видел последнего мужчину, с которым ты разговаривала, флиртовала с ним. Смеялась над его шутками. — Пальцы Лоренцо впиваются в мой пучок, откидывая мою голову назад. — Ты знаешь, кто он?

Я снова качаю головой, небольшое, быстрое движение против напряжения пальцев в моих волосах, колеблющихся между страхом и желанием. То, с какой силой Лоренцо держит меня, будоражит что-то глубоко внутри меня, разжигая горячее, новое желание, о котором я и не подозревала. Мне никогда не нравилось, когда меня сдерживали или причиняли боль, как это делал Альфио, но с Лоренцо все по-другому. Я доверяю ему, хотя, возможно, и не должна. Я не верю, что он действительно причинит мне боль.

— Он сказал, что его зовут Егор, — шепчу я. — На самом деле я мало что знаю, кроме этого.

Взгляд Лоренцо темнеет, зрачки расширяются, челюсть сжимается, когда он наклоняется ко мне.

— Он из Братвы, — бормочет он, его глаза скользят по моему лицу, спускаясь к вырезу платья. — Я стоял и смотрел, как ты флиртуешь с мужчиной из братвы, в то время как последнее воспоминание о том, как я тебя видел, это твоя постель, твоя кожа, заляпанная моей спермой. — Его бедра снова впиваются в мои, его член упирается в мое бедро, точно говоря мне, как сильно он хочет повторить этот опыт.

Кусочки начинают складываться в единое целое.

— Ты ревнуешь, потому что я разговаривала с кем-то из Братвы, — шепчу я. Маленькая, безрассудная часть меня хочет подтолкнуть его дальше. — Что бы ты сказал, если бы я сказала, что он упомянул о том, что его организация хочет внести свой вклад в балет? Покровительствовать ему? Хорошее русское развлечение, сказал он и упомянул, как высоко ценятся балерины в России…

Я не успеваю закончить то, что хотела бы сказать дальше. Лоренцо снова прижимается к моему рту, горячему и жесткому, целуя меня так грубо, что на мгновение я задумываюсь, не пустят ли его зубы мне кровь на губе.

— Ты моя, — рычит он мне в губы, тяжело дыша. — Моя, Мила Илени, и…

Я отшатываюсь назад, несмотря на его руку в моих волосах и бедра, удерживающие меня, задыхающуюся от нехватки воздуха.

— Я пыталась стать твоей! — Я отшатываюсь назад, глаза расширены, грудь вздымается. Рука Лоренцо лежит на моем бедре, задирая юбку, его ладонь впивается в ткань. — Ты продолжаешь отказываться от того, что я предлагаю…

— Я хочу, чтобы ты была моей без всяких условий. — Его рот снова притягивается к моему, язык лижет те места на губе, где он меня укусил. — Я хочу, чтобы ты умоляла меня быть внутри тебя, потому что ты хочешь меня, и ни по какой другой причине.

Его рука скользит под юбку, поднимается по гладкой длине бедра и проникает между ног, прежде чем я успеваю запротестовать. Он застонал, почувствовав тонкий шелк стрингов под моим платьем, влажный и прилипший ко мне, пропитанный желанием.

— Вот так, — пробормотал он, его взгляд стал горячим и темным, когда его губы снова прижались к моим. — Капай на меня, потому что ты жаждешь меня, как и я тебя. — Его рот скользит по моему, сильно прижимаясь. — Я собираюсь трахнуть тебя, Мила, — прорычал он мне в губы, его пальцы обвились вокруг шелковых стрингов. — Но сначала ты кончишь на мои пальцы. А потом ты будешь умолять.

Его два пальца проникают в меня, грубые и требовательные, и я вскрикиваю, когда мои руки скручиваются в кулаки на передней части его пиджака. Его рука в моих волосах натягивается, удерживая мою голову на месте, пока он начинает трахать меня пальцами, сильно и быстро, пока его большой палец нащупывает мой клитор. Его рот прижимается к моему уху, его дыхание согревает его оболочку, пока мое возбуждение стремительно нарастает.

Я собираюсь трахнуть тебя. Прямота его слов только еще больше разжигает мое желание, заставляя меня трепетать между его руками и ртом, пока он доводит меня до жесткой, безжалостной кульминации. Я чувствую, как он прижимается к моему бедру, его возбуждение так же остро, как и мое, и задыхаюсь, когда его пальцы проникают внутрь меня.

— Не задерживай меня, Мила, — дышит он мне в ухо. — Кончи для меня, детка.

Как по команде, мое тело разрывается на части. Мой рот открывается в крике, когда я сжимаю его пальцы, мои бедра выгибаются в его руках, и я стону достаточно громко, чтобы любой, кто пройдет мимо моей гримерки, понял, что именно здесь происходит. Эта мысль заводит меня еще больше, по телу пробегают мурашки удовольствия, а в момент кульминации напрягается каждый мускул, рот Лоренцо оказывается на моем горле, и он жестко трахает меня своими пальцами. Мои руки так крепко вцепились в край стола, что костяшки пальцев побелели, все тело пульсирует от потребности, даже колени слабеют от облегчения, когда разрядка проникает в меня. Мне нужно больше, чем просто его пальцы, и он это знает.

Лоренцо освобождает руку и подносит пальцы к губам с мрачным выражением лица. Его язык вьется вокруг них, когда он хватает меня за талию, слизывая мое возбуждение со своей руки, а другой рукой задирает мое платье.

Он раздвигает мои ноги, убирая платье с дороги, и рывком расстегивает молнию, освобождая свой толстый член. Я вижу в зеркале, как он проводит рукой по его длине, и сперма уже капает с кончика, когда он отпускает себя ровно настолько, чтобы снова скользнуть пальцами по тонкому шелку моих стрингов.

Лоренцо дергает, и шелк влажно рвется, вырывается на свободу, когда он подается бедрами вперед и вонзает в меня свой член.

— Лоренцо! — Я выкрикиваю его имя, когда он погружается в меня, слишком толстый, слишком быстрый. Я чувствую, как мое тело растягивается вокруг него, сжигая боль и наслаждение в одном горячем скольжении, когда он входит в меня до упора, и мой туалетный столик раскачивается от силы его первого толчка.

— Моя, — рычит он мне в ухо, а рука, которая придерживала мое платье, поднимается, чтобы снова запустить пальцы в мою теперь уже распущенную гульку. — Моя. Скажи это, Мила. Каждое слово сопровождается жестким толчком его бедер, и каждый раз его твердый, толстый член заполняет меня.

Я выгибаю шею, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. Во мне вспыхивает негодование: сколько раз я умоляла его сделать именно это, трахнуть меня и сделать своей, хотеть меня так сильно… а теперь он требует этого, как будто я не хотела этого с того самого момента, как он поставил меня на колени в своем кабинете.

— Сделай меня своей, — шепчу я, и в глазах Лоренцо сверкает что-то темное и опасное.

— Ты хочешь, чтобы я сделал тебя своей? — Его голос — низкое, хриплое рычание, его член вонзается в меня снова и снова, его темп карает. Стол раскачивается под нашим общим весом, каждый жесткий толчок грозит его опрокинуть, и я издаю очередной пронзительный стон, когда он упирается бедрами в мою задницу. Он так чертовски хорош, такой толстый, заполняет меня именно так, как я хочу. Я могу кончить, если он только прикоснется к моему клитору…

— Я так близка, — хнычу я, выгибая спину. — Я собираюсь кончить на твоем члене, Лоренцо…

— Нет, не кончишь. Пока не скажешь. — Он рывком выходит из меня, заставляя меня снова вскрикнуть от внезапно возникшей ноющей пустоты. Он вертит меня как куклу, его рука все еще держит мои волосы, толкая меня на колени перед ним. Мои губы в дюйме от его твердого члена, заметно пульсирующего, блестящего от моего возбуждения и капающего с него. Мой рот открывается прежде, чем я успеваю остановить себя, и я смотрю на него, когда он проводит кончиком по моим губам.

— Ты моя, — бормочет Лоренцо, проталкивая набухшую головку в мой рот. — Посмотри на себя. Стоишь на коленях и умоляешь меня трахнуть тебя в горло. Я буду трахать каждую твою дырочку, не позволяя тебе кончить, пока ты сама не скажешь. Ты этого хотела, Мила? Чтобы я взял тебя вот так? Трахал тебя вот так?

Мои глаза слезятся, когда он вводит свой член мне в рот, мои губы растягиваются вокруг его ширинки, но я беззвучно киваю. Вот чего я хочу: какое-то темное, глубоко запрятанное желание, о котором я и не подозревала, поднимается на поверхность, заставляя меня желать того, о чем я никогда не думала. Я хочу, чтобы он поглотил меня, чтобы я стала его, чтобы он взял то, что хочет.

Все это время я хотела узнать, что нужно сделать, чтобы он потерял контроль над собой. Сегодня ночью я узнала. И это сводит меня с ума от желания так же, как и его.

Его рука вцепилась в мои волосы, удерживая мою голову неподвижно, и он начал трахать мое лицо.

Неустанно. Его член снова и снова заполняет мой рот, скользит по языку, проникает в горло, пока я не захлебываюсь им. Я кашляю, когда он вырывается, и он дает мне лишь секунду, чтобы отдышаться, прежде чем снова сильно всадить в меня, увлекая за собой, пока мои губы не касаются его пресса, и все, что я чувствую, это его вкус и ощущение.

— Боже, Детка, — рычит он, его голос дрожит от возбуждения, а глаза такие темные, что уже почти не зеленые. — Я так чертовски тверд. Я мог бы кончить на твое милое личико и остаться твердым после. Ты хочешь этого, принцесса? Чтобы твое лицо было залито моей спермой, пока я трахаю твои другие дырочки?

Я не могу говорить, но пытаюсь кивнуть, когда он снова вставляет свой член в мое горло, его рука хватает меня за затылок, а его бедра бьются о мои губы, проталкивая себя глубже. На его лице дикая похоть, его пальцы впиваются в мой затылок, когда он внезапно освобождается, а другая рука обхватывает его длину и начинает лихорадочно гладить.

— Блядь, Мила, — дышит он, крепко сжимая свою руку, когда влажный звук плоти о плоть заполняет комнату. — Боже, я сейчас кончу на твое милое личико…

Первая струя падает мне на губы, на язык, его вкус заполняет мой рот, когда следующая горячая полоска его спермы стекает по моей щеке. Она брызжет мне на переносицу, в рот, лицо Лоренцо напрягается от удовольствия, он стонет, член пульсирует, окрашивая мое лицо своей спермой.

— Боже, ты выглядишь так чертовски великолепно…, — дышит он, продолжая поглаживать, его член все еще твердый, когда он трется набухшим кончиком о мою щеку. — Я мог бы держать тебя так. Покрытую моей спермой, готовую и мокрую для меня…

Он резко поднимает меня на ноги, все еще твердый, и снова поворачивает лицом к столу.

— Скажи это, детка, — дышит он, снова задирая мою юбку. Скажи, что ты моя.

Мое отражение в зеркале подсказывает, что так и должно быть. Я вижу себя, раскрасневшееся лицо, заляпанное его спермой, его вкус все еще на моих губах, моя аккуратная гулька уже почти без шпилек, когда Лоренцо обхватывает рукой мое горло.

— Скажи это, и ты сможешь кончить, Мила.

Мой клитор набух и болит, желание уже почти мучительно. Мне жарко, я раскраснелась, моя кожа слишком напряжена, каждая частичка меня умоляет об оргазме. Но какая-то часть меня хочет узнать, что еще он сделает, чтобы заставить меня сказать это.

— Нет, — вызывающе шепчу я, встречая его взгляд в зеркале, и глаза Лоренцо снова темнеют.

Он отбрасывает мою юбку в сторону, его пальцы раздвигают мои складочки, проникая в мою намокшую киску.

— Это говорит об обратном, — вздыхает он. — Но, возможно, ты еще недостаточно сильно хочешь оргазма, детка.

От ощущения его пальцев во мне, его большого пальца на моем клиторе, когда он гладит свой член другой рукой, возвращая себя к полной эрекции, у меня слабеют колени. Я задыхаюсь от желания кончить, дрожу, но хочу довести его до предела. Его контроль наконец-то ослаб, и я хочу довести его до неизбежного конца.

Только тогда, в конце всего этого, я узнаю, кто он на самом деле.

Тупая головка его члена упирается в мой вход, его бедра снова подаются вперед, и я задыхаюсь, когда он погружается в меня. Его толчки жесткие и безжалостные, одна рука по-прежнему обвивает мои волосы, пока он смотрит на мое отражение в зеркале.

— Скажи это, и ты сможешь кончить, детка, — мурлычет он, протягивая руку вверх, чтобы прижать большой палец к уголку моего рта, где мои губы все еще липкие от его спермы. Я чувствую запах своего возбуждения на его пальцах. Комната полна этого, запахов пота и секса, жестких, грубых звуков, когда его бедра снова и снова встречаются с моими, шум влажный и очевидный для любого прохожего. От этой мысли я вздрагиваю, сжимаясь вокруг его члена, и Лоренцо низко рычит в горле.

— О чем ты думаешь, принцесса? — Пробормотал он, снова сильно толкаясь бедрами о стройный изгиб моей задницы. — Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня. — Его губы касаются моего уха. — Подумай об этом еще раз.

Я закрываю глаза, представляя, как другие балерины останавливаются в коридоре и перешептываются при звуках жесткого траха по ту сторону двери, вызывая очередной спазм удовольствия. Лоренцо сильно дергает меня за волосы.

— Держи глаза открытыми, детка, — рычит он. — Я хочу все видеть.

Он овладевает мной по сантиметру за сантиметром, завладевает каждой моей частью, и я хочу отдаться ему полностью. Его рука убирается с моего рта, задирая юбку на талии и затягивая ее так, что я полностью обнажаюсь перед ним от пояса вниз. Я чувствую, как он ласкает ладонью изгиб моей попки, слегка замедляя толчки, позволяя мне ощутить каждый толстый дюйм, когда он входит и выходит из меня. И вот, когда очередной беспомощный стон вырывается из моего рта, я чувствую, как его пальцы, все еще влажные от моего возбуждения, скользят по тугой дырочке чуть выше того места, где его член заполняет меня.

— Лоренцо! — Его имя вырывается из меня, наполовину шокированный вздох, наполовину испуганный писк. Его большой палец прижимается к тугой мышце, обводит ее, и я испускаю задыхающийся стон, который заставляет его хихикать в глубине горла.

— Тебя трахали здесь, Мила? Кто-нибудь трахал эту красивую попку? — Его большой палец нажимает сильнее, погружаясь внутрь, и я непроизвольно сжимаюсь вокруг его все еще стоящего члена.

— Нет, — шепчу я, и не успевает это слово сорваться с моих губ, как я уже знаю, что именно он собирается сделать.

— Хорошо, — рычит Лоренцо. Он снова делает жесткий толчок, покачивая бедрами, когда трахает мою задницу кончиком большого пальца. Я стону, переполненная чувством обладания, мои губы все еще имеют вкус его спермы, в то время как он заполняет меня во всех остальных местах. Я чувствую себя развратной, грязной, и это все, чего я хотела. — Скажи, что ты моя, Мила, и я заставлю тебя кончить, прежде чем трахну твою задницу. В противном случае ты кончишь на мой член, пока я буду наполнять твою попку своей спермой.

Дрожь вожделения охватывает меня, прокатываясь по телу, и мой рот раскрывается, а из него вырывается пронзительный стон.

— Пожалуйста, — шепчу я, дрожа, колени едва держат меня, когда Лоренцо фиксирует свой взгляд на мне в зеркале, темная улыбка кривит его губы.

— Ты сама напросилась, детка, — пробормотал он и освободил свой член.

Я стону, снова ощущая пустоту и желая, чтобы он заполнил меня всю сразу, пока он скользит членом от моей киски до тугой дырочки, из которой выскользнул его большой палец, смачивая меня моим собственным возбуждением. Я чувствую, как его набухшая головка толкается, его бедра напрягаются, когда он начинает проникать в мою задницу, но я слишком тугая, а он слишком толстый.

— Расслабься, — рычит Лоренцо, рукой дергая меня за волосы. — Я собираюсь трахнуть эту милую попку так или иначе, детка. Расслабься, и все будет проще.

Этот приказ что-то успокаивает во мне, требовательность его слов позволяет мне расслабиться в его руках. Его пальцы скользят между моих бедер и начинают дразнить мой клитор, а рука, запустившаяся в мои волосы, освобождается от свободных шелковистых прядей и переходит к горлу.

— Впусти меня в себя, Мила, и я буду ласкать твой клитор, пока ты не кончишь. Ты сможешь кончить столько раз, сколько захочешь, детка, когда мой член будет в твоей попке.

Даже легкое поглаживание его пальцев заставляет меня быть на грани. Мой клитор набух и стал таким чувствительным, как никогда раньше, его дразнят так, как я никогда не чувствовала, каждый дюйм моей киски блестит и капает от возбуждения. Лоренцо убирает руку, чтобы смазать ею свой член, и я стону от мысли, что он смазывает себя моей собственной влагой, заставляя меня вздрагивать и выгибаться от эха того места, где мгновение назад были его пальцы.

— Моя маленькая красивая шлюшка, — промурлыкал он, и его пальцы вернулись к моему клитору. — Будь хорошей девочкой, Мила, и позволь мне трахнуть твою попку.

Я беспомощно хнычу, когда его пальцы перебирают мою чувствительную плоть, а его бедра толкаются вперед, когда его слишком толстый член начинает проникать в мою задницу. Никто никогда раньше не трахал меня туда, никто не делал больше, чем просовывал внутрь палец, и я вскрикиваю от этого ощущения. Я слышу, как Лоренцо стонет сквозь стиснутые зубы, и издаю стон, который наполовину похож на крик, когда его толстая головка члена проникает в меня, и жжение проносится по моему телу, сменяясь трепетным удовольствием.

— Я… — Он тяжело выдыхает. — Боже, твоя задница такая чертовски тугая, я не могу… Боже, я буду трахать тебя так чертовски жестко…

Его бедра подаются вперед, как бы выполняя обещание, и он быстро и жестко заполняет меня своим членом. Я вскрикиваю от внезапного вторжения, боль уменьшается только от ощущения, что его пальцы неустанно перекатываются по моему клитору.

— Я не могу этого вынести…, — вздыхаю я, хныча, когда он снова делает толчок. Я заполнена им до отказа, его член входит и выходит из моей задницы с тем же карающим ритмом, с каким он трахал мою киску минуту назад, и я знаю с внезапной разрушительной уверенностью, что сейчас кончу.

Боль и наслаждение слились воедино: его пальцы гладят мой клитор, его рука крепко сжимает мое горло, а его член жестко трахает меня. Я наблюдаю за ним в зеркале, его взгляд темнеет за моей спиной, когда он захватывает мое горло и полностью меня поглощает.

От оргазма я едва не падаю. Я падаю вперед на стол, мои волосы выбиваются из пучка и длинными клочьями падают на лицо, я хватаюсь за край туалетного столика, чтобы спастись. Я слышу, как выкрикиваю имя Лоренцо, задыхаясь от удовольствия, когда он снова погружается в мою задницу, а его пальцы все еще перекатывают мой клитор под кончиками, словно он намерен поддерживать мой кульминационный момент так долго, как только сможет.

Кажется, что это продолжается вечно. Я слышу его приглушенный стон, слышу, как он пыхтит позади меня, когда он снова вставляет в меня свой член, а его рука на моем горле сжимается.

— Блядь, Мила, я сейчас кончу…

Его пальцы перекатываются по моему клитору, посылая еще одну волну удовольствия, и я испускаю всхлипывающий стон, чувствуя, как его бедра впиваются в меня.

— Я собираюсь наполнить твою задницу своей спермой, блядь…

Он никогда раньше не кончал в меня. Я выгибаюсь назад, чувствуя, как он заполняет меня, как горячие струи спермы бьют в мою задницу, когда я сжимаюсь вокруг него, удовольствие все еще искрится в каждом моем нерве. Я чувствую себя разбитой, лишенной костей, разрываемой на части от удовольствия, и наблюдаю в зеркале, как его лицо искажается от ощущения собственного освобождения.

Лоренцо долго стоит так, тяжело дыша, его член все еще погружен в меня, он держит меня между двумя руками, глядя на меня в зеркало. А затем, медленно, я вижу, как меняется его лицо, и его выражение начинает дрожать.

Он выходит из меня, отстраняясь, и я быстро оборачиваюсь, когда моя юбка падает вокруг моих лодыжек. Где-то на полу валяются рваные обрывки моих трусиков, я вся мокрая от собственного возбуждения и его спермы, но я вижу, что он уже на грани того, чтобы снова сбежать от меня, и это последнее, чего я хочу.

— Лоренцо…

— Мне жаль. — В его голосе звучит что-то слишком похожее на сожаление, чтобы меня это утешило. — Я видел, как ты разговаривала с Егором, и я…

— Ты приревновал. — Я тянусь к его руке, пытаясь не дать ему отстраниться. — Я понимаю…

— Дело не только в этом. — Лоренцо окидывает меня взглядом: раскрасневшееся лицо, все еще липкое от его спермы, растрепанные волосы, измятое платье. — Черт, Мила… — Он почти с отчаянием смотрит на мой туалетный столик и едва не набрасывается на меня, когда видит упаковку салфеток для макияжа. — Не дергайся.

Он тянется к ним, вырывая одну, и я пытаюсь выхватить ее из его рук.

— Я могу…

— Нет. — Команды в его голосе достаточно, чтобы я застыла на месте, не сводя с него глаз, и он берет мой подбородок между пальцами одной руки, а другой начинает аккуратно стирать разводы на моем лице. — Позволь мне.

От его нежности, заботы, контрастирующей с грубостью секса, у меня снова слабеют колени. Я смотрю на него, пока он мягкими движениями очищает мое лицо, его взгляд пристален.

— Я знаю Егора, — тихо говорит Лоренцо, выбрасывая одну салфетку для макияжа в мусорное ведро и доставая другую. — Я ревновал, да. Но это еще не все. Он и раньше создавал проблемы для моей семьи и нашего бизнеса. Я беспокоился, что он может узнать, что ты работаешь на меня.

Он заканчивает вытирать последнюю каплю спермы с моей щеки и отбрасывает вторую салфетку. Его ладонь прижимается к моей чистой, влажной коже, удерживая мое лицо, пока он смотрит мне в глаза.

— Я действительно имел в виду, когда говорил, что хочу уберечь тебя, Мила, — пробормотал он. — Это зашло слишком далеко. Но я больше не могу заставить себя заботиться об этом.

Его большой палец проводит по моей нижней губе.

— Ты все еще не сказала этого, — шепчет он.

— И ты позволил мне кончить. — Я поднимаю на него глаза, боясь этих слов. Боюсь того, что будет означать принадлежать ему, этому человеку, который попеременно то горяч, то холоден, который может быть как самым бесстрастным, так и самым дико напряженным человеком, которого я когда-либо знала. У меня такое чувство, что никто еще не видел его так, как я сегодня.

— Я никогда ни с кем так не трахался, — пробормотал Лоренцо, словно услышав мои мысли. — Я никогда…, — прочищает он горло, выглядя почти смущенным после этого. — Я никогда не делал этого как в последний раз…

— Ты никогда раньше не трахал никого в задницу? — Я поднимаю на него глаза и чуть не лопаюсь от смеха, когда вижу, что его щеки слегка покраснели. Этот холодный главарь мафии, человек, который, без сомнения, наводил ужас на всех, кто попадался ему на пути, который, скорее всего, всегда имел женщину в своей постели, когда хотел этого, краснеет.

Это восхитительно. Я наклоняюсь и провожу губами по его губам. Он медленно кивает.

— Никогда. Я думал об этом. Я фантазировал об этом — с тобой. В тот день в особняке, когда я впервые встретил тебя. В моем кабинете. Каждый раз, когда я видел тебя, я думал о том, чтобы взять тебя и сделать каждую частичку твоего тела своей. Но я боялся, что ты убежишь от меня, если я это сделаю. И я не хотел, чтобы это было…

— Я все еще здесь. — Я поднимаю руку и касаюсь его щеки. Старый страх поселяется где-то глубоко в моем животе. — Я не могу перестать работать на тебя, Лоренцо. Я… — Я тяжело сглатываю. — Я работаю в стриптиз-клубе. Если ты ревнуешь меня к другим мужчинам, ты не можешь расстраиваться, когда я флиртую с другими. Когда я танцую для других. Только если ты не хочешь заменить все это чем-то другим, каким-то другим способом оплачивать мои счета. И даже тогда я не знаю, захочу ли я перестать танцевать стриптиз. Мне это не нравится, но я не могу полностью довериться одному человеку. Даже с…

— Не говори этого. — Рука Лоренцо плотно прижимается к моему лицу. — Я не хочу слышать его имя на твоих губах. Я понимаю. Но Мила, я не могу…

— Я знаю. — Я наклоняюсь вперед, импульсивно кладу голову ему на плечо. Я чувствую, как он напрягается, всего на мгновение, а затем его рука обхватывает меня, прижимая ближе к себе. — Ты сказал, что хочешь, чтобы я чувствовала себя в безопасности рядом с тобой, — шепчу я. — Я чувствую, даже если знаю, что, возможно, не должна. Но это сложно. И я не единственный человек, о котором мне нужно беспокоиться. Теперь ты это знаешь.

— Я знаю. — Подбородок Лоренцо упирается мне в макушку, его рука гладит мои распущенные волосы.

— Я не знаю, что делать.

— Я тоже не знаю. Ты продаешь для меня, это конфликт интересов, Мила. Если ты работаешь на меня, а я сплю с тобой…

— Или так, или ты принимаешь мое предложение. Или мы прекращаем. — Я отстраняюсь, глядя в его красивое лицо. Моя грудь болезненно сжимается при мысли о том, что он больше никогда не прикоснется ко мне, не поцелует меня, что это будет последний раз, когда он будет во мне. Глаза горят и наполняются непролитыми слезами. — Я могу сказать тебе, что я бы выбрала. — Мой голос слегка дрожит.

Лоренцо испускает долгий вздох.

— Пока что все может оставаться так, как есть, — тихо говорит он. — Мы будем жить одним днем за раз.

— Мы? — Я чувствую, как сильно бьется сердце в груди. — Мы?

Лоренцо наклоняется и снова ловит мой подбородок в свои пальцы, прижимаясь поцелуем к моим губам.

— Об этом, — тихо говорит он, — мы можем поговорить в моей квартире. Не хотите ли вы пойти со мной домой на ночь, мисс Илени?

Я не могу сдержать улыбку, расплывающуюся по моему лицу.

— Да, — тихо шепчу я. — Да, я бы очень этого хотела.

17

МИЛА

Проснувшись на следующее утро, я разрываюсь между восторгом и чувством вины. Я не осталась у Лоренцо — не смогла. Но, несмотря на это, я вернулся очень рано утром, разбудив Дарси, которая, должно быть, заснула на диване после того, как я отправила ей сообщение о том, что задержусь.

Все это до сих пор кажется сном. Лоренцо ждал водитель, который отвез нас к нему домой, не в пентхаус, а в просторную квартиру на верхнем этаже одной из городских высоток. Я не успела ничего толком рассмотреть, потому что он сразу же отвел меня в спальню.

Это отличалось от того, что было в моей гардеробной, больше похоже на первую ночь, которую мы провели вместе в моей постели. Он был медленнее, осторожнее, следя за тем, чтобы мне не было слишком больно для второго раза. Он опустился на меня, вылизывая меня до медленного оргазма, от которого все мое тело словно расплавилось изнутри, а затем вошел в меня, трахая меня длинными медленными движениями, которые довели меня до еще одного кульминационного момента, прежде чем он вырвался и кончил мне на живот.

Я ненадолго задумалась о том, что мне следовало попросить использовать презерватив. Это было бы безопаснее. Но, почувствовав его горячий и голый член внутри себя, я не хочу, чтобы между нами что-то было. Особенно когда я не знаю, сколько еще раз мы сможем это сделать.

Не было никаких обещаний относительно того, что будет дальше. Пока что, решили мы, все остальное останется прежним. Но я видела его взгляд, собственническое беспокойство, то, как сжались его губы, когда я сказала ему, что должна работать в клубе сегодня вечером. Я знаю, что это не может длиться вечно.

Я приняла душ в его огромной ванной, привела себя в порядок и снова оделась в три часа ночи, совершенно измотанная. Уже в четыре я вернулась к себе домой, стараясь на цыпочках пройти мимо Дарси, но она все равно проснулась.

— Ники понравился балет, — прошептала она, вызвав во мне новую волну вины за то, что я сразу же не вернулась домой, чтобы увидеть его и разделить с ним восторг от представления. Дарси увидела выражение моего лица и покачала головой. — Все в порядке, — пообещала она. — Он отключился еще до того, как мы вернулись домой. Ты заслужила веселый вечер.

Она не стала спрашивать, где я была, и я была рада. Мне не хотелось пытаться объяснять или, что еще хуже, лгать. Она ушла домой несмотря на то, что было уже поздно или рано, в зависимости от точки зрения, а я легла спать, едва успев забраться под одеяло, прежде чем отключилась.

Теперь я вытряхиваю хлопья в две миски для Ники и себя, оглядываясь, чтобы увидеть, как он лучится на меня, когда тянется за молоком. Как никогда, мне хочется, чтобы он заговорил, я хочу услышать, что он думает. Но выражение его лица говорит мне о том, как ему было весело, и когда я перевожу взгляд на книжку, на которой он раскрашивает страницу, я вижу, что это балерина.

Он хмурится, смотрит на меня, на картинку, а потом берет карандаш. Медленно, большими печатными буквами он пишет:

— Сохранил это для тебя. Красивая.

На глаза сразу же наворачиваются слезы.

— Она красивая, — говорю я ему, слыша, как дрожит мой голос, когда я это говорю. За последние несколько месяцев Ники стал лучше справляться со школьными заданиями, но все попытки заставить его общаться с помощью письма, а не речи, упирались в тупик. Но сейчас, впервые после аварии, он написал предложение.

— Это хорошо, Ники, — говорю я. — Это действительно хорошо.

Сегодня у нас выходной от балета, так как вчера был показательный концерт, а значит, я могу провести весь день с Ники, пока мне не нужно будет идти на работу. Я хочу использовать его по максимуму, поэтому после завтрака стряхиваю с себя усталость и собираю его в парк. Мы играем во фрисби около часа под ярким полуденным солнцем, пока я стараюсь не обращать внимания на то, как сильно я устала, а после я использую немного драгоценных денег, которые я припрятала, чтобы сводить его в бургерную возле воды, а после съесть мороженое. Я редко ем что-то настолько калорийное, как гамбургер, этого требует балет, но в этот раз я позволила себе побаловать себя, сказав, что заслужила удовольствие. В любом случае, если учесть вчерашнее выступление и все, что мы делали с Лоренцо после него, я думаю, что сделала более чем достаточно кардио.

Мы идем обратно пешком, пока кварталы не становятся немного грубее, а затем садимся на автобус и возвращаемся в квартиру. Я включаю мультики для Ники и немного дремлю на диване, пока не слышу ключ Дарси в двери, и внутренне стону. Это значит, что пора собираться на работу, к которой я совершенно не готова.

После прошлой ночи последнее, чего я хочу, это вернуться к танцам для отвратительных, лапающих мужчин, которые видят во мне лишь объект, чтобы возбудить их, а они могли бы отвязаться. Вчера вечером я так настойчиво говорила Лоренцо, что не хочу бросать работу в клубе, но правда в том, что это не имеет ничего общего с желанием, а все связано с ощущением, что я не могу.

Если бы я доверилась Лоренцо, а он бросил бы меня, я бы снова начала все с нуля, как после аварии, имея только сбережения нашей матери и небольшую зарплату за балет, чтобы продержаться, пока я что-нибудь не придумаю, только на этот раз у меня не будет сбережений.

Я поднимаюсь с дивана, когда Дарси опускается рядом с Ники и иду в душ. Через полчаса я надела черные джоггеры и обтягивающий черный топ, нижнее белье и все остальное, что мне понадобится для вечера, было сложено в сумку, а волосы уложены на макушке. Я закончу готовиться в клубе, как обычно.

Начало ночи проходит по привычной схеме. Джуэл прохладно относится ко мне с тех пор, как я отказалась посвящать ее в продажу наркотиков, но она ничего не сказала Дику, и это действительно главное. Черри покупает свою обычную таблетку, а я переодеваюсь в нижнее белье для своего сценического танца, проделывая те же шаги, что и каждый вечер, выходя к шесту. Боль от показательных выступлений и тщательного использования Лоренцо моего тела не проходит, но я использую ее как отвлекающий маневр, вспоминая ночь с ним, вместо того чтобы обращать внимание на косые взгляды, скользящие по мне, когда я кручусь и извиваюсь на шесте.

Его руки, скользящие по мне, его теплое дыхание у моего уха. Его теплое, твердое тело, прижатое к моему, его член, скользящий в меня и выходящий из меня, медленные толчки, заставляющие меня стонать снова и снова…

Я хочу увидеть его снова. Вчера вечером не было ни обещаний, ни упоминаний об этом. Я была немного разочарована, мне хотелось, чтобы он попросил меня вернуться. Чтобы он так сильно хотел меня, что не мог не попросить. Но он этого не сделал, и я не собиралась настаивать на этом.

Когда мое сценическое шоу закончилось, я вернулась в гримерную, чтобы переодеться в нижнее белье для выхода на паркет. Я повторяю движения танцев в партере, кончики пальцев текут немного лучше, чем обычно, и это радует. Я уже собираюсь подойти к бару, чтобы взять стакан воды, как вдруг рука вырывается, хватает меня за запястье и останавливает.

Я мгновенно отдергиваю руку.

— Ты не можешь прикасаться…

— Мила. — Глубокий, гравийный, с русским акцентом голос произносит мое имя, и я поворачиваюсь к его источнику. Сердце едва не замирает в груди, когда я вижу того самого из братвы, который подошел ко мне на вечеринке, того, к кому Лоренцо ревновал и за кого переживал.

Егор.

— Здесь Ангел, — огрызаюсь я. — И ты не можешь прикасаться.

— Я делаю то, что мне нравится. — Его голос грубый, достаточно низкий под музыку, и мне приходится немного напрячься, чтобы его услышать. — Я хочу танец. В задней комнате.

— Я не уверена, что я…

— Заплачу вдвойне.

Это предложение заставляет меня колебаться. Каждый инстинкт в моем теле кричит, чтобы я бежала от этого, что этот человек опасен, даже более опасен, чем коп. Адамс представляет угрозу, но он связан законом, по крайней мере, в основном связан. Даже грязный коп может преступать его до бесконечности. У этого человека нет границ. Его сдерживает только его пахан и его собственный моральный кодекс. Подозреваю, что последний весьма слаб, а возможно, и вовсе отсутствует. Но в то же время я не уверена, что он согласится на отказ. И хотя это делает перспективу более опасной, за дверью комнаты все равно стоит вышибала. Удвоить деньги и при этом подыграть ему, чтобы выяснить, чего хочет этот человек, кажется самым безопасным вариантом.

— Тогда следуй за мной. — Я стараюсь, чтобы мой тон был легким, флиртующим, как тогда, на вечеринке, но крошечная толика страха окрашивает его. К сожалению, я думаю, что это только усилит его интерес.

Егор следует за мной, и мне кажется, что меня преследуют, как будто хищник возвращается за мной в маленькое, замкнутое пространство. Я смотрю на вышибалу, когда мы проходим мимо, новый парень, имени которого я не знаю, что заставляет меня чувствовать себя еще более неловко, но он не встречает мой взгляд. Мой живот сводит от нервного напряжения, но я продолжаю идти.

— Можешь положить деньги на стол, — говорю я ему, стараясь, чтобы мой голос был легким, пока мы входим в комнату, кокетливым и немного игривым. Мое сердце бьется так сильно, что я наполовину боюсь, как бы он не увидел чего, ни при каких обстоятельствах он не должен видеть таблетки, которые лежат у меня в лифчике.

Лоренцо беспокоился о том, что этот человек узнает, что я продаю товар для семьи Кампано, и вот я здесь, в такой же ситуации.

Осторожно включив музыку, я начинаю тянуться, чтобы вытащить таблетки. Вовремя услышав звук шагов, я поворачиваюсь и вижу Егора, стоящего у меня за спиной. Я напрягаюсь, чувствуя, как маленький пакетик вот-вот выскользнет из лифчика.

— Ты должен ждать на диване. Тебе не терпится, да? — Я слегка поддразниваю его, стараясь, чтобы в моем голосе не было страха и дискомфорта. — Терпение делает это намного лучше.

— Я не очень терпеливый человек. — Его голос — низкое рычание, но он не напоминает мне голос Лоренцо. В нем нет ничего возбуждающего. Он просто заставляет меня бояться, заставляет мое сердце колотиться в груди, а пульс биться сильнее, что имеет отношение только к ужасу. Я боюсь, что если не возьму ситуацию под контроль, то окажусь у стены, буду кричать вышибале и надеяться, что он придет раньше, чем Егор причинит мне боль.

— Разве ты не хочешь получить то, за что заплатил? — Я улыбаюсь ему. — Это все часть шоу.

Он сужает глаза, хрюкает во все горло, но отступает к дивану. Я ровно вдыхаю и выдыхаю, жду, пока он успокоится, а затем одной рукой запускаю музыку, а другой незаметно высыпаю таблетки в коробку из-под салфеток.

По тому, как он смотрит на меня, пока я плыву к нему, я вижу, что ему придется нелегко. Как только я подхожу ближе, он тянется ко мне, обхватывая мою задницу одной толстой рукой и притягивая меня ближе.

— Не трогать. — Я отталкиваю его руку, так легко, как только могу, но его рука тут же возвращается на мое бедро.

— Я достаточно заплатил, — рычит он. — Я знаю, чем вы, девочки, занимаетесь.

— А я нет, — твердо говорю я ему, снова отстраняя его руку. — Я не предлагаю таких услуг.

— Нет? — Он качает головой, его темно-синие глаза резко сужаются. — А как насчет брата Кампано, на которого ты работаешь? Ты предлагала ему подобные услуги?

Моя кровь мгновенно холодеет. Мне требуется все, чтобы не показать этого на своем лице, сохранить ровное дыхание и смотреть Егору в глаза. Но все же я чувствую, что дрожу, пропускаю такт музыки, и знаю, что он это видит.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. — Я откидываю волосы, поворачиваясь к нему спиной, но его толстые руки ложатся на мою талию, грубо разворачивая меня обратно.

— Ты лжешь. Хорошенькая маленькая балерина, трахающаяся с боссом мафии. Сказка стара как время, не так ли? Но он заставляет тебя торговать наркотиками. Я хочу знать больше. — Его пальцы впиваются в мою талию, и я отступаю назад, отстраняясь.

— Ты выбрал не того человека. — Я отхожу еще на шаг. — Я станцую для тебя, но не более того. Я ничего не знаю ни о наркотиках, ни о мафии.

— Я видел, как ты с ним разговаривала. На вечеринке после балета.

Мой пульс, словно живое существо, пытается вырваться из горла.

— Мы должны вести светские беседы со всеми на вечеринке. Особенно с такими семьями, как Кампано, которые вкладывают в балет огромные деньги.

Егор поднимает светлую бровь.

— Вот как? Светская беседа. А наш разговор был светской беседой, Девочка?

— Да. А теперь ты пришел сюда за танцем. — Я подчеркиваю последнюю фразу, и он хихикает.

— Тогда танец. И никаких прикосновений?

Я медленно выдыхаю, надеясь, что он принял мою историю.

— Никаких прикосновений ко мне. Если ты хочешь этого, тебе придется поговорить с одной из других девушек.

— Хм. — Он откидывается назад, положив одну мясистую руку на бедро. — Ну ладно.

Прежде чем я успеваю отреагировать, он расстегивает молнию, и его толстые пальцы проворно вытаскивают его твердый член. Я на мгновение замираю от шока, когда его рука обхватывает его, короткий и толстый, совсем не похожий на тот, которым я наслаждалась с Лоренцо прошлой ночью. Это не первый раз, когда клиент пробует это, но у меня есть ощущение, что его так просто не остановить.

— Себя тоже не трогать. — Я делаю паузу, к этому моменту танец настолько потерян, что я сомневаюсь, смогу ли я снова его подхватить.

— Мм. Танцуй, красуйся, Девочка. Танцуй, пока я наслаждаюсь тобой. — Его рука лениво подергивает член короткими движениями, пока его взгляд скользит по моему телу, обтянутому розовым бельем. — Принесешь мне салфетку, когда я кончу, а, Девочка?

Девочка. Девочка. Я скриплю зубами.

— Ты не можешь этого делать. Это запрещено, если только я не предлагаю это как услугу, а я не предлагаю. Убери свой член, или я позову вышибалу.

Он смеется, потирая ладонью кончик и опускаясь обратно.

— Я хочу кончить, Девочка. Делай, что я говорю.

— Я оставлю деньги себе, — предупреждаю я. — И позову на помощь.

Егор выглядит невозмутимым, он продолжает поглаживать, наблюдая за мной. Кажется, мои протесты только ускоряют его возбуждение.

— Не беспокойся, — говорит он резко, его акцент усиливается по мере того, как напрягается его член. — Я еще до того, как поймал тебя, принял меры, чтобы нас не беспокоили. Ты можешь кричать, но никто не придет.

— Ты не можешь быть уверен…

— Деньги покупают все. — Он замедляет свои движения, обхватив член у основания так, что я вынуждена видеть его. Он — образ мужчины, который с полной уверенностью знает, что в этот момент может получить все, что захочет, и никто его не остановит.

Мои колени слабеют от страха. Живот сжимается, и я открываю рот, но Егор смеется.

— Я заплатил вышибале, чтобы он тебя не замечал. А теперь подай мне салфетку, Девочка, и потанцуй для меня, иначе я найду другое место для своего члена и своей спермы. В твою киску или в твой рот. А может, и в твою симпатичную попку, если ты будешь сильно протестовать. — Пока он говорит, он снова начинает гладить себя, раздвигая ноги шире, насаживаясь на кулак, словно демонстрируя, что он представляет, как делает это со мной, а не со своей рукой.

На глаза наворачиваются слезы, но я их сдерживаю. Я вспоминаю, как вышибала избегал моего взгляда, и понимаю, что Егор не лжет. Онемев, я пробираюсь к коробке, достаю салфетки и перезапускаю песню, прежде чем вручить их ему. Я начинаю двигаться, заставляя себя пройти через рутину, которую я повторяла столько раз, стараясь не думать о Лоренцо, когда я это делаю. О том, как я хотела, чтобы это произошло с ним.

Егор стонет от удовольствия, насаживаясь с уверенностью человека, которому оргазм гарантирован. Он гладит себя то медленно, то быстрее, наблюдая за мной с выражением безудержного вожделения в глазах, и мне кажется, что в комнате заложена тикающая бомба. Как будто, если я хоть немного оступлюсь или не смогу достаточно развлечь его своими танцами, все будет намного хуже.

Он ворчит, когда я поворачиваюсь к нему спиной, выгибаю спину и имитирую скрежет на его коленях, а его рука движется все быстрее.

— Вот так, Девочка. Покажи мне, как бы ты оседлала мой член.

Слезы наворачиваются на глаза, и я думаю, как мне вообще удастся вернуться сюда после такого. У меня бывали плохие клиенты и плохие ночи, но никогда все не было так плохо и не заходило так далеко. Я чувствую себя оскорбленной, будто мне нужно вымыться, будто в обозримом будущем я буду паниковать каждый раз, когда буду входить в эту комнату. Мне нужна эта работа, и я не знаю, как я смогу заниматься ею снова.

— Вот так, да, бля…, — стонет Егор, когда я поворачиваюсь, его взгляд горячо скользит по мне, пока он ищет салфетки, его бедра дергаются вверх, когда он начинает кончать. Все, что я могу сделать, это не дать желчи подняться в горле, чтобы меня не стошнило, когда его член выплескивается в ладонь, а зубы сжимаются, когда он наблюдает за мной.

Он еще раз хрипит, вздрагивая, а затем вздыхает. На мгновение он замирает, его член размягчается, а затем он убирает его обратно и встает.

— Хорошая девочка, — небрежно говорит он, отбрасывая салфетки в сторону. — Может быть, я вернусь и снова поласкаю твою симпатичную попку.

Мне удается не разрыдаться до того момента, когда Егор выходит из комнаты. Спотыкаясь, я подхожу к столу и достаю таблетки, слезы текут по лицу. Я не выдержу до конца вечера, после этого у меня будет красное лицо и опухшие глаза, но я не думаю, что смогла бы танцевать для кого-то еще, в любом случае. Я хватаюсь за край стола, готовая вот-вот рухнуть, все мое тело содрогается от страшных рыданий. Я наполовину боюсь, что он может вернуться в любой момент, и пытаюсь взять себя в руки, чтобы уйти.

Когда я выхожу из комнаты, я нигде его не вижу. Я также не вижу этого куска дерьма вышибалы, который не выполнил свою работу, и на мгновение я задумываюсь о том, чтобы рассказать обо всем Дику. Но я не уверена, что Дику будет до этого дело. Я уже давно считаю, что вышибалы здесь скорее для того, чтобы показать, что нас есть кому защитить, чем для того, чтобы они действительно выполняли эту функцию. Насколько я знаю, Дик получает часть взятки за то, чтобы Егора оставили со мной наедине.

Я, спотыкаясь, возвращаюсь в гримерку и онемевшими пальцами натягиваю на себя одежду. Комната пуста, и я благодарна за это, сейчас я бы не выдержала никаких вопросов. Я хватаю сумку, запихиваю в нее таблетки и спешу к задней двери. Даже дымный, едкий запах задней аллеи за заведения кажется облегчением после приторного аромата одеколона и секса внутри.

Проверяю телефон и вижу, что автобус должен подойти с минуты на минуту. Я начинаю идти к остановке, но мгновение спустя темная фигура преграждает мне путь, встав на моем пути.

Я поднимаю глаза и едва сдерживаю крик, когда вижу стоящего Егора.

— Я решил подождать тебя снаружи, Девочка, — пробормотал он. — Я знаю, что ты лжешь мне о брате Кампано. Но мне хотелось насладиться тобой внутри, и я подумал, почему бы не сделать и то, и другое? Почему бы не насладиться хорошим поглаживанием, пока я смотрю, как ты танцуешь, а потом снова допросить тебя здесь, где нас никто не потревожит? — Он протягивает руку и хватает меня за плечо, его пальцы впиваются в мягкую плоть. — Здесь нет правил, запрещающих прикосновения. Так что будь честной, Девочка, или мы закончим с того, с чего начали. Там. — Он мотнул головой в сторону мусорного бака. — Ты бы хотела этого, Грязь? Чтобы тебя трахнули за мусоркой, где тебе самое место?

Мое лицо краснеет.

— Отстань от меня! — Я выхватываю руку, пульс бешено бьется, страх поднимается во мне, как в диком животном. — Отойди от меня! — Я поворачиваюсь и сильно бью его локтем в грудь. Она твердая, как камень, и я вскрикиваю от боли, но он просто шокирован настолько, что дает мне мгновение, чтобы вырваться.

Я бросаюсь вперед, спасая свою жизнь.

— Сука! Шлюха! — Он ругается по-русски, и я слышу его тяжелые шаги позади себя. Я ускоряюсь, сворачиваю за угол в сторону более ярко освещенной парковки, не посмотрев до конца, куда иду, и моя нога задевает парковочный блок.

Гравий царапает колено и ногу, но эта боль не идет ни в какое сравнение с изматывающей, ослепляющей болью в лодыжке. Мне кажется, я слышу, как она ломается, и я поднимаю взгляд, страх перед травмой борется со страхом перед человеком, который спешит ко мне. Сломанная лодыжка его не остановит, я это знаю. Моя жизнь может закончиться здесь, сегодня, за грязным мусорным баком стрип-клуба, или он сделает со мной что-то похуже, что-то, что заставит меня желать смерти.

Я закрываю глаза и пытаюсь уползти. Мне удается пройти несколько сантиметров, прежде чем я слышу удивленный возглас Егора и внезапный жесткий удар кулака по плоти. Снова и снова, и я открываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть то, что, как мне на мгновение кажется, было моим воображением.

Лоренцо стоит там, рубашка забрызгана кровью, нависая над телом Егора на земле, его руки сжаты в кулаки. Егор скулит в гравии, его кулаки поднимаются, чтобы закрыть лицо, и я вижу кровь и на руках Лоренцо.

Как только я понимаю, что это действительно он, я разражаюсь слезами.

18

ЛОРЕНЦО

От звука плача Милы мне хочется бежать к ней. Но я ни за что на свете не позволю этому ублюдку снова подняться. Я наклоняюсь, хватаю его за рубашку, чтобы поднять и ударить лицом в землю, и тут слышу низкий стон боли Милы сквозь рыдания. Я резко оборачиваюсь к ней, мой кулак все еще обмотан окровавленной рубашкой Егора, и кровь стынет в жилах, когда я вижу, под каким углом вывернута ее лодыжка.

Она сломана. Я вижу это отсюда. Может, я и не разбираюсь в балетном искусстве, но одно я знаю точно: если я не доставлю ее в больницу быстро, она может больше никогда не танцевать.

Я врезаю кулаком в нос Егора, достаточно сильно, чтобы вырубить его, и наношу сильный удар ногой в живот. Я хочу убить его, я планировал убить его за то, что он посмел подойти к ней, но у меня нет времени. Я не взял с собой пистолет, а Мила важнее мести. С Егором можно будет покончить позже, но это не может ждать.

Я почти бегу к ней, быстрыми шагами преодолеваю расстояние и приседаю рядом. Ее лицо залито слезами, опухло и покрыто пятнами, как будто она уже плакала сегодня, но она все равно кажется мне невероятно красивой.

— Мила, — тихо прошептал я ее имя, протягивая руку, чтобы коснуться ее щеки. — Мне нужно тебя поднять. — Здесь, ближе, я вижу, что перелом серьезный. Ее лодыжка уже распухла вдвое больше своего обычного размера, багровеет, и я морщусь, когда тянусь к ней. — Это может быть немного больно, — мягко говорю я, пытаясь успокоить ее. — Но если мы доведем тебя до моей машины, то сможем быстро доставить тебя в больницу.

Она кивает, прикусив губу, когда я начинаю осторожно поднимать ее. Ее небольшой крик при смещении лодыжки словно режет мне грудь, и я обхватываю ее рукой, просовывая вторую руку под ее колени, чтобы поднять ее на руки. Ее лодыжка снова смещается, и она стонет от боли, но прижимается к моей груди так, что мне становится больно от незнакомого желания.

Я хочу прижать ее к себе и никогда не отпускать. Я хочу, чтобы она всегда была в безопасности. И я хочу убить любого, кто встанет на этом пути. Все эти чувства разом сталкиваются в моей груди, заставляя дыхание сбиваться.

Даже в тусклом свете парковки я вижу страх в ее глазах.

— Моя лодыжка, — тихо шепчет Мила, ее голос срывается, и я прижимаю ее к себе еще крепче.

— Мы отвезем тебя в больницу, — обещаю я ей, стараясь не слишком ее толкать, пока быстро иду к черному внедорожнику, ожидающему на парковке. — Они все исправят, и с тобой все будет в порядке. Я обещаю.

Я не могу быть уверен, что обещание будет выполнено, но это все, что я могу сказать в данный момент. Мысль о том, что она больше никогда не будет танцевать, вызывает во мне волну почти безумной ярости, если ее карьера будет разрушена из-за Егора, я буду рад, что оставил его в живых, чтобы потом обеспечить ему более медленную смерть. Его, и всех, кто связан с тем, что он сделал.

Я осторожно усадил ее на заднее сиденье внедорожника, забравшись следом и прижав ее к себе.

— Отправляйся в ближайшую больницу, — резко говорю я водителю, гладя рукой волосы Милы. Она все еще тихо плачет, всхлипывая и скуля от боли, и я стискиваю зубы. Егор заслуживает большей боли, чем я причинила ему сегодня, и я намерен сделать так, чтобы он ее почувствовал.

Как только мы приезжаем в больницу и ее усаживают в инвалидное кресло, медсестра пытается сказать мне, что я должен остаться в приемной. Я бросаю на нее пристальный взгляд и кладу руку на плечо Милы, защищая ее.

— Я пойду с ней.

Медсестра сужает глаза.

— Вы член семьи? Ее муж? Правила гласят…

— Мне плевать на правила. Спросите того, кто здесь главный, что значит имя Лоренцо Кампано. Я пойду с ней.

Медсестра слегка бледнеет и кивает.

— Хорошо, — жестко говорит она и ведет меня в палату, где Милу укладывают на кровать, вытянув перед ней ногу. — Мне просто нужно узнать ее показатели.

Я опускаюсь на стул рядом с кроватью и сжимаю челюсти, пока медсестра измеряет Миле температуру и давление. Через минуту она уходит, и я начинаю говорить, но тут меня прерывает кто-то, пришедший получить медицинскую страховку Милы. Ее лицо сразу же падает.

— У меня страховка от балета Лос-Анджелеса. — Она тяжело сглатывает. — У меня нет с собой карточки. Но я не могу позволить себе…

— Я все оплачу, — перебиваю я ее. — Доплату, любые счета. Все будет улажено. Убедитесь, что она получит лучший уход, — резко говорю я медсестре, стоящей со своим ноутбуком. — Она балерина. Ведущая балерина. Я хочу, чтобы у нее было только самое лучшее.

Медсестра кивает, бросая на меня подозрительный взгляд, но ничего не говорит. Я протягиваю руку Милы, и ее пальцы тут же обвиваются вокруг моей, цепляясь за нее, словно за жизнь.

— Я, наверное, никогда больше не буду танцевать, — шепчет она, в шоке глядя на свою распухшую лодыжку. — Все из-за того, что он…

— Шшш. — Я качаю головой и провожу большим пальцем по тыльной стороне ее руки. — Не думай так. Ты можешь рассказать мне о том, что случилось, позже. А пока просто сосредоточься на разговоре с доктором, когда он придет. Все будет хорошо.

— Ты не можешь знать этого наверняка. — Свежие слезы наворачиваются на глаза и текут по щекам. — Я не могу туда вернуться. То, что он сделал… Но если я не…

— Мила. — Я сжимаю ее руку, и она смотрит на меня, ее глаза стеклянны и слегка расфокусированы. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Ты не должна туда возвращаться. Ты не должна больше продавать для меня, если не хочешь. О тебе позаботятся, я обещаю. О том, что это значит, мы поговорим позже, но сейчас я не хочу, чтобы ты беспокоилась об этом. Я буду защищать тебя. Тебя и Ники, — мягко добавляю я и вижу, как смягчается ее лицо, как дрожит ее подбородок, как льются слезы.

— Черт, — вздыхает она. — У меня нет телефона. Дарси…

— Тебя все равно не было бы дома несколько часов. Если это займет слишком много времени, я позвоню ей.

Мила бросает на меня суровый взгляд.

— Откуда ты знаешь номер Дарси?

— Я стараюсь знать все о людях, окружающих тех, кто работает на меня. И о тех, кто мне дорог. — У меня защемило в груди от мысли, не испугает ли ее это. Не скажет ли она мне уйти, рассердившись, что я знаю о ней слишком много. Но вместо этого она откидывает голову назад и закрывает глаза, ее рука все еще в моей.

— Это должно меня пугать, — шепчет она, словно услышав эхо моих мыслей. — Но, как ни странно, с тобой я чувствую себя в безопасности. Как будто ты всегда знаешь, как добраться до меня, если ты мне понадобишься.

— Так и было задумано. — Я поглаживаю тыльную сторону ее руки большим пальцем, наблюдая за тем, как ее глаза остаются закрытыми, а тело слегка расслабляется. Должно быть, ей все еще ужасно больно, но истощение и шок могут утянуть за собой любого, если все достаточно плохо.

Я сижу и наблюдаю за ней, не понимая, что чувствую, и испытывая от этого тревогу. Каждое другое взаимодействие с Милой, которое заставляло меня чувствовать себя так, я оправдывал, объясняя это своим желанием к ней, мол это вожделение заставляло меня вести себя и чувствовать себя странно. Но это не имеет ничего общего с похотью. Она прекрасна, как всегда, но сейчас я не думаю о том, чтобы трахнуть ее. Все, о чем я могу думать, это как лучше заботиться о ней, что ей может понадобиться от меня. Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств. Я никогда не хотел этого.

Но сейчас все, чего я хочу, это оставаться рядом с Милой, пока не буду уверен, что она в безопасности — делать и быть тем, что ей нужно.

Это пугает и в то же время радует. Я никогда не знал, что могу испытывать такие чувства. Во многих отношениях она не та женщина, к которой я мог бы испытывать такие чувства. Но я чувствую, и теперь не могу ничего изменить.

Я бы не стал, даже если бы мог.

Я сижу с ней до прихода врача, жду, пока ей сделают рентген, снова жду, пока Мила напряженно сидит на кровати, ожидая результатов. Когда доктор возвращается, даже я не могу прочитать его лицо.

— Это плохой перелом, — спокойно говорит он. — Но если вы будете следовать инструкциям, отдыхать и давать заживать, то с помощью правильной физиотерапии вы снова будете танцевать.

Мила облизывает губы, ее голос дрожит.

— Просто танцевать? — Шепчет она. — Или танцевать так же хорошо, как раньше?

— Это зависит от вас. — Доктор смотрит на нее, его лицо серьезно. — Я видел, как девушки возвращались после подобных травм. Даже те, у кого были такие престижные роли, как у вас. Но вы должны следовать моим указаниям, приходить на приемы, ходить на терапию и не торопиться. Если вы поспешите с выздоровлением или переусердствуете, вы уже не будете такой, как прежде. Переборщите — и больше не сможете танцевать

Лицо Милы побледнело, пока он говорил. Когда он уходит за материалами для гипса, предварительно дав ей обезболивающее, чтобы он мог зафиксировать перелом, Мила смотрит на меня, свежие слезы на грани пролития.

— Я не могу отдыхать, — шепчет она. — Пока я на больничном, я буду получать половину своей зарплаты в балете, но это даже не покроет…

— Я позабочусь об этом. Я позабочусь о том, чтобы о тебе с Ники позаботились. Если тебе понадобится кто-то, кто будет убирать, готовить и помогать с ним, я найму кого-нибудь. Я буду приезжать сам, когда смогу. Если Дарси нужно будет платить, чтобы она проводила там больше времени, я сделаю это. Все, что необходимо, Мила. Ты слышала доктора. Ты должна делать это медленно. — Я придвигаюсь ближе, протягиваю руку, чтобы нежно коснуться ее лица. — Я знаю, что для тебя значат танцы, детка. Ты не можешь это потерять.

Она испускает небольшой, задушенный всхлип.

— Почему? — Шепчет она. — Зачем ты все это сделал?

Потому что я люблю тебя. Мысль приходит незамеченной, так быстро, что я пугаюсь.

— Потому что я могу, — говорю я вместо этого, потому что не готов рассказать ей о своих чувствах. Не здесь, не так. Я едва могу признаться в этом самому себе.

— Это слишком, — шепчет она. — Этих таблеток, наверное, уже нет. Я провалила все, что ты хотел, я все испортила, и…

— Нет, — говорю я слишком резко и вздыхаю, когда она вздрагивает. — Это вина Егора, а не твоя. И он заплатит за это, в свое время. Но сначала я позабочусь о том, чтобы о тебе позаботились.

Мила тяжело сглатывает, испуская дрожащий вздох.

— Мафиози, откладывающий месть. Странно. — Ей удается улыбнуться, и я сдерживаю то, что еще не готов ей сказать. Оно словно висит на кончике моего языка, ожидая момента, чтобы вырваться на свободу.

Когда врач возвращается, чтобы вправить ей лодыжку и наложить гипс, я отхожу на минутку. Я отправляю сообщение Федерику, чтобы он дал мне домашний адрес Егора. Я готов отложить месть надолго, чтобы убедиться, что Мила устроилась и находится в безопасности, но не настолько, чтобы Егор успел скрыться. Он будет знать, что я приду за ним, и я не собираюсь давать ему время на бегство.

Как только врач заканчивает, я звоню своему водителю, чтобы он подъехал. Мила бледна и молчалива, когда ее отводят к внедорожнику, — от обезболивающего ее мутит. Она прижимается ко мне, когда я сажусь рядом с ней, и я снова ощущаю в груди боль, неослабевающую потребность обеспечить ее безопасность. Это все еще странно, но не нежелательно.

Когда мы добираемся до ее дома, я несу ее наверх. Я чувствую, как она прижимается к моей груди, расслабляясь по мере того, как я поднимаюсь по лестнице, и к тому времени, как я добираюсь до ее двери, я понимаю, что она спит. Я достаю ключи, которые она дала мне, когда мы садились в машину, медленно открываю дверь и вижу, как Дарси резко поднимается с дивана, когда я вхожу.

— Что… — Она начинает вставать, а я качаю головой, кивая на спящее тело Милы в моих объятиях, а затем устремляю взгляд на гипс. Я вижу подозрение на ее лице, но она хмурится и садится обратно. — Ее комната в конце коридора…, — начинает шептать она, и я киваю.

— Я знаю, где она, — пробормотал я и увидел, как ее глаза расширились от удивления. Даже в нынешних обстоятельствах мне приятно осознавать, что Мила, должно быть, не часто ходит на свидания или приглашает к себе мужчин. Похоже, это необычно, что кто-то знает, где находится ее комната.

Хорошо, шепчет ревнивая, собственническая часть меня. Но я отбрасываю ее в сторону, несу Милу в ее комнату и осторожно укладываю в кровать.

Она просыпается, совсем чуть-чуть.

— Лоренцо, — шепчет она, ее рука прижимается к моей груди, и желание остаться с ней вспыхивает и поднимает голову, когда я смотрю вниз на ее хрупкую фигуру. Она никогда не выглядела более хрупкой, более нуждающейся в защите, чем в этот момент.

Но если я останусь, Егор может сбежать. Это странное чувство, когда мой долг Кампано вступает в войну с моими чувствами к кому-то. С таким я еще не сталкивался. Но не только долг перед семьей требует от меня что-то сделать с ним. Я до сих пор не знаю, что именно он сделал с Милой, но догадываюсь, и от одной мысли об этом ярость в моем нутре разгорается с новой силой, а руки сжимаются в кулаки.

С ним нужно разобраться. Ради блага моей семьи, нашего бизнеса и ради Милы. Пока он жив, он представляет угрозу для всех нас.

— Я вернусь, — тихо пробормотал я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. — Я обещаю.

Федерик прислал мне адрес. Я натягиваю на Милу одеяло и тихо закрываю за собой дверь, проходя по коридору и возвращаясь в гостиную.

— Ты можешь остаться с ней? — Спрашиваю я Дарси, которая все еще сидит на краю дивана, не спит и смотрит на меня с тем же подозрением.

— Я не планировала уезжать, — отвечает она с трудом. — Ты собираешься рассказать мне, что случилось?

— Она попала в аварию за пределами клуба. К счастью, я был рядом, чтобы отвезти ее в больницу. У нее сломана лодыжка.

Лицо Дарси белеет.

— Черт, — шепчет она. — О Боже…

— Доктор сказал, что все заживет, если она будет следовать инструкциям и ходить на физиотерапию. — Я прикрываю рот рукой. — Я сказала Миле, что буду заботиться о ней, пока она восстанавливается. Но она упрямая, поэтому ей понадоблюсь не только я, чтобы убедиться, что она не переусердствует.

Рот Дарси уже сложился в упрямую линию.

— Я работаю в кабинете физиотерапевта. Я прослежу, чтобы она этого не сделала. И я могу помочь ей со всем этим.

Я чувствую мгновенный прилив облегчения.

— Отлично. Я скоро вернусь. Мне нужно уладить кое-какие дела, а потом я вернусь, чтобы увидеть ее.

Дарси поднимает бровь.

— Она не упоминала о тебе, — непринужденно говорит она, опираясь локтем на спинку дивана. — Вы двое…

— Да. Нет. Я не знаю. — Я провожу рукой по волосам. — Мы выясняем это. — Я слышу себя так, будто нахожусь вне своего тела, говорю незнакомому человеку вещи, которые никогда не мог бы произнести вслух. Как будто Мила полностью разделила меня. — Сейчас это неважно. Важно то, что она мне небезразлична. И как только я улажу кое-какие дела, я вернусь.

— Дела. — Дарси повторяет это, выражение ее лица не поддается прочтению. — Кстати, как тебя зовут? Я Дарси.

— Я знаю. — Я снова смотрю на нее. — Я Лоренцо Кампано.

А затем я выхожу из подъезда и направляюсь к своей машине.

Дорога по адресу, который мне прислал Федерик, занимает тридцать минут. Я попросил водителя припарковаться в квартале от дома, за переулком, вышел из машины и стал держаться в тени, приближаясь к зданию. Это низкий, приземистый, бетонный многоквартирный дом, и мне без труда удается взломать замок на наружной двери и проскользнуть внутрь.

Подняв воротник пальто, чтобы немного скрыть лицо, я поднимаюсь по лестнице на третий этаж. Тихонько нащупываю под курткой пистолет, одновременно жалея, что оставил его в машине, когда столкнулся с ним в клубе, и радуясь, что сделал это. Если бы он был у меня, Егор был бы уже мертв. Но раз я его оставил, он будет умирать медленнее, и это вызывает у меня прилив адреналина.

Обычно я не получаю удовольствия от крови, пыток и убийств. Убийство — необходимая, но грязная часть нашего мира. Но впервые я предвкушаю, что сделаю с этим человеком, который посмел напугать Милу, причинить ей боль, поставить под угрозу самое важное для нее в мире, кроме Ники.

Осторожно взламываю замок на его двери. Медленно, бесшумно открываю ее, вижу черную полоску, которая говорит о том, что свет погашен. Он в постели, скорее всего, спит или с женщиной, и я смогу подкрасться к нему.

В квартире царит тишина, когда я проскальзываю внутрь. Я осторожно закрываю за собой дверь и тихо передвигаюсь по квартире, держа пистолет наготове. В каждой комнате темно и пусто, но квартира маленькая, и, вернувшись в спальню, я готовлюсь наброситься на него. Быстрота имеет значение — если он возьмет надо мной верх, это будет драка. К счастью, я не думаю, что он будет в состоянии драться после того, что я сделал с ним раньше.

Но когда я проскальзываю в спальню, там темно и пусто. Квартира пуста.

Мое нутро напрягается. Возможно, он вернулся к кому-то другому, чтобы залечить раны, или отправился отвечать перед паханом. Даже вероятно. Но инстинкт подсказывает мне, что что-то не так. А я никогда не находил причин, чтобы не верить своему чутью.

Я быстро выхожу из квартиры, закрывая за собой дверь на засов. На мне перчатки, нет причин беспокоиться об отпечатках пальцев, но оставлять следы — последнее, о чем я сейчас думаю. Я думаю о Миле, хрупкой и незащищенной в своей квартире, где есть только Дарси и ее брат, и ускоряю шаг.

— Назад к Миле, — срочно говорю я своему водителю, еще не успев полностью сесть в машину. — Поторопись.

Мне еще никогда не приходилось опасаться, что меня остановят, даже когда мой водитель превышал скорость. В городе вообще сложно превысить скорость, учитывая пробки, но в этот час это возможно. Тем не менее, как только любой полицейский видит мои номера, он не пытается включить фары. Они знают, что в этом нет смысла.

Именно поэтому я с удивлением вижу, как позади нас мигают красно-синие полицейские огни.

— Мистер Кампано? — Мой водитель слегка поворачивается, явно спрашивая, что делать. Я подумываю сказать ему, чтобы он продолжал ехать, но я не хочу, чтобы за нами гналась полицейская машина. Часть соглашения с полицией Лос-Анджелеса подразумевает соблюдение их правил, даже если это означает раздражающий обмен мнениями с офицером, который явно не понимает, что меня нельзя останавливать или мешать мне.

— Остановись, — процедил я сквозь стиснутые зубы, а мои руки сжались в кулаки. Я чувствую, как тикают драгоценные секунды, и паника холодом сковывает мое нутро. Есть все основания думать, что Егор удрал в штаб-квартиру Братвы зализывать раны, и еще больше, что он уже снова отправился за Милой, но инстинкт страха поднимает голову, и я резким движением опускаю стекло, пока водитель подчиняется моим указаниям.

— Это крайне неудобно, — огрызаюсь я, когда полицейский приближается. — Я позвоню шефу Доусону и…

— Конечно вы это сделаете. — Офицер смотрит на меня, и я отчетливо вижу его лицо. Мое нутро сжимается, гнев накатывает на меня горячей волной. Это Адамс, тратит мое гребаное время и снова подвергает Милу риску. Все, что я могу сделать, это не распахнуть настежь дверь, выпрыгнуть и добавить нападение на офицера в список моих преступлений на эту ночь.

Черт возьми, это было бы здорово. Но это все усложнит, а мне и так хватает забот.

— Когда я в последний раз разговаривал с Доусоном, он сказал, что собирается тебя встряхнуть. — Я сужаю глаза. — У нас с Доусоном есть договоренность. Она заключается в том, чтобы не иметь дела с подобными вещами.

— О, я знаю. — На губах Адамса расплывается холодная улыбка. — Я не собираюсь выписывать тебе штраф, Кампано. Я знаю, что это ни к чему не приведет, кроме как к тому, что на меня напишут заявление. Но я сделаю тебе предупреждение, между нами, мужчинами, пока у меня есть шанс.

— Предупреждение. — Мой голос звучит глухо, не впечатляюще, но ярость все еще бурлит в моем нутре. Где-то в мысленном списке мужчин, которых я должен зарыть в землю, когда у меня появится шанс, записано имя Адамса.

К счастью для него, сегодня у меня нет времени.

— Предупреждение, — повторяет он. — Я не смогу ничего с тобой сделать ни сегодня, ни завтра. Возможно, даже на следующий день, или неделю, или месяц. Но я буду продолжать наблюдать, и скоро найду способ. Лос-Анджелес должен избавиться от таких животных, как ты. И я намерен решить эту проблему, так или иначе.

Холодная улыбка на его лице не сходит с лица.

— Спокойной ночи, мистер Кампано.

Адамс кивает мне, а затем поворачивается и идет обратно к своей машине. Чувство предчувствия наполняет меня, пока он идет, чувство, что это вернется, чтобы преследовать нас позже, если не Милу и меня, то остальную часть моей семьи.

Но сейчас, если только не выстрелить ему в спину, когда он будет уходить, а у меня есть такое искушение, я ничего не могу с этим поделать.

— Поехали, — говорю я отрывисто. — Мне нужно попасть к Миле, и как можно быстрее. — Никто больше не остановит нас, Адамс был единственным, кто осмелился бы. Тревожное чувство в моем нутре только усугубилось, ощущение, что пока меня держат, что-то еще разворачивается.

Как только мой водитель подъезжает к дому Милы, я выхожу из машины еще до того, как она полностью останавливается. Я торопливо поднимаюсь по лестнице, преодолевая ее по две ступени за раз, пульс в моем горле учащается, а чувство ужаса нарастает.

Что-то не так. У мужчин моей профессии есть какое-то шестое чувство — когда ты оказываешься под дулом пистолета, когда ты попадаешь в ситуацию, когда знаешь, что твоя жизнь может быть поставлена на кон. Изменения в воздухе, чувство предчувствия, что что-то плохое здесь есть, или где ты находился, мгновение назад.

Я останавливаюсь на лестничной площадке на этаже Милы, и этот ужас превращается в тошнотворную уверенность.

Ее входная дверь висит открытой. И у меня такое чувство, что я точно знаю, кто находится внутри.

19

МИЛА

Я просыпаюсь от темноты и ощущения тяжелой руки, закрывающей мне рот.

— Шшш, девонька, — напевает голос, парящий надо мной в черноте моей комнаты. — Не кричи, Сука. Не пытайся бороться. Ты пожалеешь, если сделаешь это.

Затуманено проносится мысль, что я не уверена, что смогу бороться, даже если попытаюсь. Я чувствую, как сонливость от болеутоляющего все еще притупляет мои чувства, и в сочетании с тем фактом, что еще мгновение назад я спала, меня словно протаскивают сквозь густой туман. Я должна бояться, должна очень бояться, но на мгновение я не могу вспомнить, почему.

А потом голос с акцентом пробивается сквозь туман, и я понимаю, кто это.

Я пытаюсь вскарабкаться наверх, втягивая воздух, чтобы выпустить крик. Но прежде, чем мне это удается, я чувствую, как рука на мгновение поднимается, достаточно долго, чтобы по щеке пронеслась горячая боль, а лицо повернулось набок. Мне требуется секунда, чтобы понять, что меня ударили.

Рука снова закрывает мне рот, вдавливая обратно в подушки. Я корчусь, брыкаюсь, на мгновение забыв о своей лодыжке. Эта боль присоединяется к остальным, когда мой гипс ударяется о кровать, и я издаю приглушенный крик, пытаясь ухватиться за запястье мужчины-Егора.

— Пусти меня! Отпусти меня! — Кричу я, но крик получается приглушенным, и я слышу всхлипы с другого конца комнаты.

Ники. Холодный страх пронзает меня насквозь, заставляя застыть на месте. Я шепчу его имя, прижимая ладонь к губам, и слышу темную усмешку над собой.

— Теперь ты начинаешь понимать, Девочка.

Я закрываю глаза, плотно прижимая их к лицу. Я не хочу видеть то, что, как я знаю, происходит — Ники здесь, в этой комнате, и он тоже в опасности. То, чего я боялась все это время, — вещи, которые я сделала, чтобы помочь нам, вернулись, чтобы преследовать нас, подвергая его опасности, — произошло.

Где Лоренцо? Я не произношу этого вслух, слишком боясь ответа и не желая предупредить человека надо мной, что Лоренцо может прийти, если он еще не здесь. Что, если он мертв? Или ранен? С моих губ срывается еще один хрип, а на глаза наворачиваются слезы. Я не совсем уверена, что в больнице мне все не приснилось.

Он оставался со мной. Он держал меня за руку. Он успокаивал меня. Он сказал, что хочет уберечь меня. Меня и Ники. Сердце заколотилось в груди от воспоминаний. Как бы я ни была напугана, в течение этих нескольких часов я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо за долгое время. Это подтвердило все, что я думала о нем, все, что я чувствовала, и я хочу его. Я хочу рассказать ему о своих чувствах, потому что больше не вижу смысла их игнорировать.

Я не знаю, будет ли у меня вообще шанс сказать ему об этом, и от этой мысли на глаза наворачиваются слезы.

Егор издает нетерпеливый звук, протягивает руку и включает свет. Яркость резкая, даже против моих закрытых глаз, и когда я снова слышу тоненький плач из другого конца комнаты, а затем знакомый шепот, мои глаза распахиваются, несмотря на боль от внезапного света.

— Нет! — Кричу я, схватив Егора за руку, и он бьет меня наручниками по голове, да так сильно, что у меня плывет перед глазами.

— Я сказал, заткнись, сука, — рычит он, ненадолго переходя на русский, чтобы убедиться, что я поняла оскорбление. Ему это и не требовалось — мой русский заржавел, но я все еще помню большую его часть. Я знаю, что значит "сука".

На другом конце комнаты, прижавшись к стене, стоит Дарси, ее щеки залиты слезами, а лицо белое, и прижимает к себе Ники. Его лицо прижато к ее животу, из его дрожащего тела доносятся тоненькие всхлипывания, и я вижу, как в темных глазах Дарси вспыхивают страх и гнев. Она смотрит на меня и коротко качает головой.

— Не зли его, — шепчет она, ее голос дрожит, и Егор испускает мрачный смех.

— Я и так зол, Девочка. — Он достает что-то на поясе, и меня пробирает дрожь страха, когда я вижу, что это.

В его руке пистолет. Я никогда не видела его так близко. Он улыбается мне, на его лице читается чистый восторг, когда он читает ужас в моих глазах.

— Ты видишь всю серьезность ситуации, Девочка. Теперь я могу сказать, что этот мальчик что-то значит для тебя. Твой? — Он делает паузу, как бы раздумывая, потому что я не могу ответить, даже если бы думала, что он действительно этого хочет. Его рука все еще лежит на моем рту, плотно закрывая его. — Нет, я так не думаю. — Его взгляд скользит по моему телу. — Я видел тебя совсем голой в клубе, Девочка. У тебя точно нет детей. Значит, твой брат.

Он бросает взгляд на Ники, и я вижу, что Дарси зажимает руками уши Ники, пытаясь не дать ему услышать, что говорит Егор.

— Нет, так не пойдет. — Егор смотрит на Дарси. — Ты. Девочка. Иди сюда. — Он смотрит на меня сверху вниз. — Ты сидишь молча.

Я закрываю глаза, чувствуя, как слезы вытекают из уголков. Я чувствую, как Егор беспокойно ворочается рядом со мной, слышу его недовольное ворчание, а когда открываю их снова, вижу, как он смотрит на Дарси.

— Оставь мальчишку там и иди на хрен сюда! — Кричит он, его грубый голос с акцентом наполняет комнату. Он приставляет ствол пистолета к моему виску, и я издаю придушенный крик, все мое тело холодеет. — Сейчас же, сука! А ты… — Он хватает меня за руку и тащит вверх, прижимая к подушкам. — Я сказал, блядь, сядь!

Я хочу быть храброй. Ради себя, ради Ники, ради Дарси, но я в ужасе. Слезы текут по моему лицу, меня трясет так сильно, что зубы едва не клацают, когда я начинаю садиться, толкаю себя вверх и плачу от боли в лодыжке. Я вижу, как Дарси наклоняется и что-то шепчет Ники, прежде чем она начинает медленно двигаться к кровати, с белым лицом и трясущимися руками.

Ники опускается на пол, его глаза зажмурены, он закрывает уши руками. Я догадываюсь, что Дарси должно быть ему сказала. Остается надеяться, что этого будет достаточно, чтобы он не увидел и не услышал того, что Егор планирует с нами сделать.

Лоренцо, где ты? Этот вопрос эхом отдается в моей голове, когда Дарси останавливается в нескольких дюймах от кровати, ее глаза расширены и испуганы. Она умоляюще смотрит на Егора, и он снова мрачно усмехается.

— Садись на кровать, — рычит он. — Прямо рядом с ней. Сейчас же!

Дарси подпрыгивает, когда Егор кричит, и ее глаза перебегают на то место, где пистолет прижат к моему виску, прежде чем она начинает ползти на кровать. Медленно она перебирается на кровать и садится рядом со мной, от нее исходит страх, когда она подчиняется.

Егор улыбается, на его лице появляется довольное выражение.

— Хорошая девочка. Мне нравится, когда мои женщины подчиняются. А теперь…

Лицо Дарси искажается, на нем появляется гнев, и я вижу, как она напрягается. Она отступает назад, плюя в лицо Егору, и он мгновенно реагирует. Я не успеваю даже вздохнуть, как он проводит пистолетом по ее лицу, вытирая плевок со щеки, а Дарси вскрикивает, и кровь начинает стекать по ее лицу.

— Попробуй еще раз, сучка, и я всажу тебе пулю в колено. Не настолько, чтобы убить тебя, но достаточно, чтобы было больно, пока я буду делать то, зачем пришел сюда.

Я хочу закричать, но мне слишком страшно. Ужас словно забил мне горло, заставляя бояться кричать, умолять, делать что-либо, кроме как сидеть здесь и дрожать, гадая, что будет дальше. Я боюсь того, что он сделает с Ники, если я буду бороться, и что он сделает со мной и Дарси.

Я в ужасе от того, что это будет означать для Ники, даже если мы переживем это, наложившись на травму от несчастного случая.

Сейчас. Егор смотрит между нами двумя.

— Вот как это будет происходить, Девочка. — Его взгляд фокусируется на мне. — Я знаю, что ты занимаешься наркотиками для Лоренцо Кампано.

Рядом со мной с губ Дарси срывается тоненький шепот.

— Что?

Я закрываю глаза. Я должна была сказать ей. Я не хотела расстраивать ее, не хотела слышать, как она говорит мне, что это плохая идея, но то, что она узнает об этом вот так, гораздо хуже. Чувство вины и стыда захлестывает меня, и я слышу тоненькое хныканье Дарси, когда Егор бьет меня по лицу. На этот раз я почти не чувствую его под лавиной эмоций.

— Сука. Смотри на меня, или я начну проделывать дырки в твоей подруге.

Я открываю глаза и смотрю на него сквозь мутное зрение.

— Чего ты хочешь? — Беспомощно шепчу я. Я не могу больше лгать ему. Не сейчас, когда здесь Дарси и Ники, которые тоже в опасности. Даже если бы я была достаточно храброй, чтобы дать отпор, я не могу подвергать их опасности. Даже если это означает отказ от Лоренцо.

— Мне нужна информация. — Егор оседает на край кровати, пистолет по-прежнему прижат к моему лицу. Еще одна дрожь страха пробегает по мне, и я стучу зубами. Я не совсем понимаю, как смогу говорить, ведь мне так страшно.

— В последний раз, когда мы вмешивались в поставки Кампано, — продолжает он, — все пошло наперекосяк. В следующий раз мне нужна более полная информация. И ты мне ее предоставишь, Девочка.

По моему позвоночнику пробегает беспомощная дрожь.

— Я не могу помочь тебе с этим, — шепчу я. — Я почти ничего не знаю. Лоренцо мне почти ничего не рассказывает. Он просто дает мне наркотики для продажи и мою прибыль после этого. Он не дает мне никакой информации… ах! — Я вскрикиваю, когда Егор снова дает мне сильную пощечину. Рядом со мной Дарси издает тоненький испуганный стон. Я не смотрю на нее, слишком боюсь, но представляю, какое разочарование увижу в ее глазах.

— Ты говоришь немного правды. — Он кивает мне. — Это хорошее начало. Мы еще поработаем над этим, или я свяжу тебя и твою подругу и буду наслаждаться вами обеими, пока это отродье наблюдает. А потом, когда я закончу, я начну снимать кусочки с твоей подруги. А потом и с тебя. — Он холодно улыбается. — Если ты скажешь мне то, что я хочу знать, я сделаю это быстро. Разве это не лучше? Если ты не будешь тянуть, я даже убью парня первым. Тогда ему не придется видеть. Как тебе такая сделка, Девочка? Ты же не хочешь, чтобы он видел всю эту мерзость?

Его голос стал мягким, певучим, как будто он верит, что предлагает мне что-то значимое. Я стараюсь не закрывать глаза снова, зная, что это не поможет, что это только разозлит его еще больше.

— Я не могу сказать тебе то, чего не знаю, — шепчу я. — Не могу. Я просто продаю наркотики в клубе. Лоренцо никогда не рассказывал мне ничего о своем бизнесе. Что бы ты ни делал, я не могу сказать тебе больше ничего, потому что я не знаю… Пожалуйста! — Я снова вскрикиваю, когда Егор протягивает руку, вцепившись в тонкую ткань майки, которая была на мне. Он рвет ее, отрывая от меня с такой силой, что кажется, будто футболка сделана из папиросной бумаги. Я рефлекторно пытаюсь прикрыться, но он смеется, отбивая мои руки.

— Я уже видел это, сучка. Ничего такого, на что бы я еще не дрочил. — Он облизывает свои толстые губы и смотрит на Дарси, когда та испуганно хнычет. — Она тебе не сказала? Она заставила меня сильно кончить сегодня вечером, пока я смотрел, как она танцует. Но не волнуйся, сладенькая. У меня еще много для тебя осталось.

— Оставь нас в покое, — шепчет Дарси. — Она ничего не знает.

— Ты уверена в этом? — Егор ухмыляется. — Я знаю только один способ это выяснить.

— Пожалуйста, отпусти нас, — шепчу я. Мне невыносимо слышать, как Дарси умоляет, и невыносима мысль о том, что собирается сделать Егор. — Я не знаю, что сказать. Я ничего не знаю. Но если ты просто уйдешь, я ничего не скажу, клянусь…

Егор смеется, звук наполняет комнату.

— Ты думаешь, я дурак, Сука? — Пистолет сильнее упирается мне в висок, и я испуганно хнычу. — Думаешь, я верю, что ты не расскажешь Кампано? Что в тот момент, когда ты снова увидишь его, ты не пошлешь его за мной?

— Моя лодыжка — я больше не буду танцевать, — солгала я. — Ему не нужно то, что сломано. Я ему не нужна, если я испорчена. Он ушел сегодня вечером, сказав, что не хочет меня больше видеть.

— Хм… — Егор поднимает бровь. — Что ж. Давай проверим, правда ли это. Подними руки над головой, Сука. И ты, слабачка, — добавляет он, кивая на Дарси. — Посмотрим, сколько в этом правды. Если ты лжешь, то быстро сломаешься…

— Нет. Ты сломаешься.

Из дверного проема доносится жесткий, холодный голос. Сердце едва не замирает в груди, а с губ срывается крик облегчения, когда я поднимаю взгляд, потому что я знаю, кто это, еще до того, как вижу Лоренцо, стоящего в дверном проеме.

Он все-таки пришел. И теперь есть шанс, что мы выживем.

20

ЛОРЕНЦО

Я думал, что знаю, что такое гнев. Я думал, что понимаю, что такое ярость. Но я никогда не знал ничего подобного той холодной ярости, которая проникает в мои кости, когда я переступаю порог и вижу Милу, скорчившуюся на кровати и плачущую, Дарси рядом с ней, Егора, держащего обеих женщин на мушке. Когда я вижу Ники на полу, раскачивающегося взад-вперед, с глазами, зажмуренными так сильно, что они почти скрылись в его маленьком лице, и руками, закрывающими уши.

— Брось пистолет. — Мой нацелен на Егора, он держит его перед собой, а я одним стремительным движением оказываюсь между ним и Ники.

— Я пристрелю ее. — Егор прижимает пистолет к виску Милы, откидывая ее голову в сторону, и я чувствую, как холодная ярость превращает мою кровь в лед.

Позже я почувствую ее жар. Я почувствую весь прилив эмоций, которые должен испытывать сейчас. Но в данный момент я не чувствую ничего — только твердое, бескомпромиссное осознание того, что этот человек должен умереть.

Быстро, если придется, чтобы сохранить Милу. Но, как мне кажется, все будет гораздо медленнее.

— Ты можешь. — Мой голос настолько ровный и холодный, что это шокирует даже меня. — Но я убью тебя раньше, чем ты успеешь убить хотя бы одного из них. И если ты хотя бы дрогнешь, чтобы направить пистолет на мальчика, я убью тебя прежде, чем ты успеешь нажать на курок. — Я не свожу взгляда с Егора и не свожу с него пистолета. — Ники, беги. Иди в свою комнату и закрой дверь. Сейчас же!

Мой голос звучит резче, чем мне хотелось бы, когда я говорю с ребенком, но необходимо, чтобы он послушался. Я скорее чувствую, чем вижу, как он смотрит на Милу из-за моей спины, и она делает крошечный, почти незаметный кивок.

Я слышу позади себя шум возни — Ники рвется к двери. Я готов к тому, что Егор даже не вздрогнет, но что бы он ни услышал в моем голосе, он в это верит. Он не двигается, его пистолет по-прежнему прижат к голове Милы в противостоянии, которое делает нас обоих неподвижными.

— Теперь, когда ты здесь, — говорит Егор, его голос звучит почти скучно, — мне плевать на этого мальчишку. Я собирался использовать его, чтобы заставить эту сучку дать мне информацию, но теперь я могу использовать ее, чтобы заставить тебя дать ее мне. Или ты будешь смотреть, как я проделываю дырки в ней и ее подруге, а потом трахаю их?

Мои глаза встречаются с глазами Милы через плечо Егора. На мгновение я ничего не говорю. А потом, когда он переводит пистолет на Дарси и собирается сделать выстрел, я делаю свой.

Я знаю, что есть шанс, что он ранит Дарси. Но у меня есть один момент, чтобы одержать верх. Дарси вскрикивает, бросаясь в сторону, и в тот же миг я нажимаю на курок, пуская пулю в колено Егора.

Его рука дергается вверх, пуля вылетает из руки. Где-то в глубине души я надеюсь, что она не задела никого в соседней квартире, но в данный момент мне все равно. Единственное, что сейчас имеет для меня значение, — убрать его подальше от Милы. Я бросаюсь вперед, всаживая пулю ему в другое колено, а затем врезаюсь плечом в его бок и валю его на пол.

Егор издает всхлипывающий стон боли, его пистолет все еще зажат в руке. Прежде чем он успевает навести его на меня, я делаю шаг вперед, упираясь носком сапога в его запястье и наваливаясь всем своим весом.

В воздухе раздается хруст костей, и он вскрикивает. Краем глаза я вижу, как Мила обхватывает Дарси руками и прижимает к себе, пока они обе сидят на кровати. Я хочу пойти к ней, но сначала мне нужно разобраться с этим.

— Я отпустил тебя сегодня вечером, — холодно пробормотал я, не сводя взгляда с его покрытого синяками лица. — Потому что не смог удержаться от того, чтобы не пойти к Миле после того, что ты сделал с ней. Но это больше не повторится.

Я скрежещу ботинком по его запястью, наслаждаясь звуками, которые срываются с его губ, звуками боли, наполняющими комнату. Другой ногой я сильно пинаю его по ребрам, а затем тянусь вниз, поднимая его с пола и отталкивая пистолет. Я хочу по возможности избежать повторного выстрела — пули, пролетающие сквозь стены и пол в жилом комплексе, представляют собой опасность, которая может вызвать больше осложнений, чем я хочу, но, если придется, я выстрелю.

Я бы предпочел убить его своими собственными руками.

При этой мысли холодная ярость снова овладевает мной, блокируя все рациональные мысли. Я смотрю в его глаза и вижу страх, сменивший его победную ухмылку, и комната сужается до нас с ним.

Я забываю, что Мила и Дарси все еще наблюдают за нами. Я забываю, что обычно я спокойный и рассудительный человек. Я забываю обо всем, кроме того, что Егор угрожает и причиняет боль тому, кого я люблю, и та нить самоконтроля, за которую я цепляюсь, обрывается.

Я чувствую себя почти вне своего тела, когда начинаю бить его. Мои кулаки встречаются с плотью и костью, снова и снова, я чувствую, как она прогибается и сминается под тяжестью моих ударов, как горячая кровь заливает мои руки. Я слышу, как его крики превращаются в стоны, в хныканье, в тишину, а я все еще продолжаю бить его. Мне кажется, что этого будет недостаточно, пока он не станет неузнаваемым, и на месте человека останется лишь кусок плоти.

— Лоренцо! Лоренцо!

Я слышу голос Милы. Задыхаясь, я замираю, сжимаю в кулаке окровавленную рубашку Егора, смотрю на его безжизненное лицо, мои плечи вздымаются.

— Он мертв, Лоренцо, — слышу я шепот Милы у себя за спиной. — Он мертв.

Я поднимаю глаза и вижу, что она сидит на краю кровати, колеблясь между желанием подойти ко мне и невозможностью сделать это из-за гипса на ноге. Оцепенев, я позволяю телу Егора упасть на пол с тяжелым стуком и выпрямляюсь, чувствуя себя так, словно смотрю на Милу в оцепенении.

Рядом с ней Дарси свернулась в клубок, обхватив руками ноги, и трясется, и всхлипывает. Мила протягивает руку и кладет ее ей на руку, все еще глядя на меня.

— Лоренцо, — тихо повторяет она, и это выводит меня из тумана.

— Черт, — вздыхаю я. — С тобой все в порядке? А как Дарси…

Дарси дергается, как будто испугавшись, и смотрит на меня влажными карими глазами.

— Что за черт? — Шепчет она, все еще дрожа. — Какого черта…

— Теперь ты в безопасности. — Я тяжело сглатываю. — Мне нужно позвонить, попросить кого-нибудь приехать и разобраться с этим, но ты в безопасности. Никто больше не попытается причинить тебе вред.

— Откуда ты знаешь? — Голос Дарси слабый и дрожащий, но в нем чувствуется и гнев. — Что все это значит, Мила…

— Я могу объяснить. — Голос Милы тоже дрожит. — Но сначала мне нужно увидеть Ники.

— Мне нужно вытащить вас всех отсюда. — Я поворачиваюсь к Миле, пересекаю пространство между нами и тянусь к ней, притягивая ее в свои объятия. — Чистильщики придут и разберутся с этим, но мне нужно, чтобы вы были в безопасности. — Я глажу рукой ее волосы, чувствуя, как она напряжена, как ей нужно добраться до брата, но не хочу ее отпускать. — Вот. Я помогу тебе. Дарси, я отвезу тебя домой…

Ее рот сжался в тонкую линию.

— Я сама доберусь до дома. Мне не нужна помощь… что бы это ни было…

— Дарси, пожалуйста. — Мила поворачивается к ней, ее глаза все еще влажные. — Лоренцо может помочь. Я обещаю. Он не такой, как тот мужчина, с которым я была раньше. Он поможет нам. Я клянусь. Я объясню все позже, но просто, пожалуйста, доверься мне. Он вытащит нас отсюда, и тогда я все тебе расскажу. Пожалуйста.

В глазах Дарси мелькает подозрение, я не могу ее винить, но она наконец кивает.

— Хорошо, — пробормотала она, испустив дрожащий вздох. — Давай уйдем отсюда.

Она сползает с кровати рядом с Милой, обходя мертвое тело Егора с настороженным выражением лица. Она помогает мне поднять Милу, и мы вдвоем поддерживаем ее, чтобы она могла ковылять по коридору к комнате Ники. Дверь закрыта, и мы слышим тихий плач по ту сторону. Моя грудь сжимается от эмоций, и я чувствую, как тяжело Миле от того, что она не может прибежать к нему.

Я открываю дверь, и Ники тут же поднимает глаза. Его взгляд скользит по нам троим, по лицу текут слезы, а затем он спрыгивает с кровати и бежит к Миле и Дарси. Он бросается между ними, едва не сбивая Милу с ног, но я достаточно крепко держу ее, чтобы она не упала и не наступила на ногу.

— Все хорошо, дружище, — шепчет Мила, поглаживая его по волосам. — Теперь мы в безопасности. Лоренцо помог нам. Он заставил страшного человека уйти. А теперь мы пойдем в более безопасное место, хорошо?

Ники напрягается, смотрит на Милу, а та смотрит на меня. Я говорю "в квартиру", и она кивает.

— Мы пойдем в башню, где мы будем в безопасности от этого страшного человека и всех, кто ему подобен. Сейчас его нет, но мы должны убедиться, что никто больше не сможет прийти. Хорошо? Лоренцо спрячет нас, как… — она ищет, что сказать, поджав губы. — Как профессор Икс укрывает всех этих детей в твоих мультфильмах. Хорошо? Мы пойдем в такое же безопасное место, как его школа.

Ники хмурится, прижимаясь головой к бедру Милы, но в конце концов кивает. Она выдыхает и берет его за руку.

— Когда Лоренцо убедится, что все страшные люди ушли, мы сможем вернуться, — обещает она. — Но пока мы пойдем с ним.

Он смотрит на Дарси, которая хмурится. Я выдохнул.

— Может, Дарси тоже с нами? — Тихо спрашиваю я, и Мила слегка кивает.

— Если она захочет.

Губы Дарси поджались, но она медленно выдохнула и кивнула.

— На сегодня, — соглашается она. — Пока он не убедится, что все кончено. Чтобы помочь позаботиться о тебе с Ники.

Мой водитель все еще ждет у обочины. Дарси уже достаточно оправилась, чтобы помочь Ники, а я подхватываю Милу и несу ее по лестнице к ожидающему внедорожнику.

— Дайте мне минутку, — говорю я ей и Дарси, помогая им троим забраться в кузов, и отхожу на достаточное расстояние, чтобы позвонить чистильщикам по телефону. Закончив, я сажусь в машину рядом с Милой и обхватываю ее руку, пока водитель отъезжает от обочины и направляется к моей квартире.

Есть и другие звонки, которые нужно сделать, есть вещи, которые нужно уладить. Данте должен знать, что произошло, и после этого состоится разговор между ним и паханом Братвы. Но сейчас я думаю только о том, чтобы Мила оказалась в безопасности за моими собственными запертыми дверями. Она, ее брат, и ее подруга.

Все как в тумане. Я привожу их всех в свою квартиру и провожаю Дарси в гостевую спальню с прилегающей душевой. Она негромко благодарит меня и исчезает за дверью, а я поворачиваюсь к Миле.

— Приведи Ники, — говорю я ей. — Мы его устроим. Я могу спать в одной из гостевых комнат, так что вы двое сможете занять мою кровать.

Мила смотрит на меня, и на ее лице появляется дымка замешательства.

— Я… ты не хочешь… — Она прикусывает губу, и я не могу понять, то ли она не уверена, что я хочу спать рядом с ней, то ли действительно думает, что после всего этого я буду требовать секса.

Я веду их обоих в спальню, выжидая момент, чтобы сказать хоть что-нибудь. Ники забирается на огромную кровать, сворачивается в клубок, глаза плотно зажмуриваются. Мила опускается на ее край, а я помогаю ей, протягивая руку, чтобы нежно погладить его по волосам.

Я тянусь к ней, проводя тыльной стороной пальцев по ее шее. Через несколько мгновений я вижу, что дыхание Ники становится ровным, и он засыпает, обессиленный страхом и событиями этой ночи. Я не сомневаюсь, что он проснется ночью, поэтому и хотел убедиться, что Мила сможет остаться с ним.

— У нас есть все время в мире, чтобы наслаждаться друг другом, — мягко говорю я, и она оборачивается ко мне, ее глаза расширяются.

— Что ты имеешь в виду…

Прежде чем я успеваю остановить себя, я опускаюсь перед ней на колени, моя рука ложится на ее бедро.

— Я люблю тебя, Мила, — тихо шепчу я. — Я хотел сказать это не так, как сейчас, по-другому, но после того, что произошло сегодня ночью, я не могу больше ждать. Я хочу, чтобы мы были вместе. Я буду оберегать тебя, я буду обеспечивать тебя, между нами не должно быть никаких договоренностей, если мы будем вместе. Я забочусь о женщине, которая…

— Которая принадлежит тебе. — Это слово прозвучало слабым шепотом. — Разве это не одно и то же?

— Нет. — Я качаю головой, наклоняюсь, чтобы поцеловать тыльную сторону ее руки, лежащей рядом с моей. — Потому что я тоже принадлежу тебе. Я люблю тебя, Мила Илени. И мой мир был бы разрушен, если бы в нем не было тебя.

Я поднимаю руку и убираю прядь волос с ее лица.

— Тебе не обязательно говорить это в ответ. Я просто хочу провести этот момент с тобой, чтобы ты была здесь, в безопасности, со мной.

Она тяжело сглатывает.

— А как же Ники?

— Я позабочусь и о нем. Здесь много места, если ты хочешь остаться со мной. Или мы можем придумать что-нибудь еще.

— Он не твой. — Она прикусила губу. — Он тебе не родственник. Почему тебя это должно волновать?

— Потому что он — твоя семья. Ты любишь его, и поэтому он важен и для меня. Моя семья близка мне, Мила. — Я нежно касаюсь ее подбородка, поворачивая ее лицо к себе. — Еще один член нашей семьи — это повод для радости, а не для расстройства. Я знаю, что пройдет много времени, прежде чем у нас с тобой появятся дети. Твоя балетная карьера будет для тебя важнее. Я помогу тебе позаботиться о Ники. Он ни в чем не будет нуждаться. А в будущем, возможно, у нас с тобой будет другая семья.

Мила смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Как долго ты об этом думал? — Шепчет она, и я тихо смеюсь.

— Дольше, чем, думаю, хотел себе признаться. — Я бросаю взгляд на Ники, а затем на нее. — Это быстро, я знаю. Если тебе нужно время, чтобы все обдумать, я понимаю. Но я люблю тебя и не могу больше оставлять это без ответа…

Она снова смотрит на меня и тянется вверх, ее пальцы обводят край моей челюсти.

— Я тоже тебя люблю, — пробормотала она. — Об остальном нам придется поговорить позже, разобраться, не сейчас, когда ты только что убил человека, а я все еще в шоке. Но я знаю это, Лоренцо. Я люблю тебя.

Я наклоняюсь и беру ее лицо в обе руки, прижимаясь губами к ее губам и задерживая их на долгий миг. Это поцелуй, который сейчас может ни к чему не привести, но это неважно. Достаточно того, что она прикасается ко мне, что она прижимается ко мне, что ее руки прижаты к моей груди, что я вдыхаю ее и знаю, что она в безопасности.

Медленно встаю.

— Я буду в коридоре, — тихо говорю я ей. — Отдохни немного. Мне нужно позвонить брату, и тебе придется остаться здесь на несколько дней, пока я буду следить за тем, чтобы не было возмездия. А после этого мы сможем решить, что делать дальше.

Мила кивает.

— Хорошо, — просто говорит она и ложится обратно на кровать. Она ложится рядом с Ники, и, глядя на них, я ощущаю тишину и покой, которых никогда раньше не испытывал.

До этого момента я понимаю, что никогда не знал, что значит быть по-настоящему счастливым.

Я начинаю поворачиваться, идя к двери, но слышу ее голос позади себя.

— Я люблю тебя, — шепчет она, и я чувствую, как по моему лицу расплывается улыбка.

— Я тоже тебя люблю.

Когда я оглядываюсь, чтобы проверить, услышала ли она меня, она уже спит. Но это неважно.

Утром она будет здесь, чтобы я повторил это снова.

А если повезет, то и каждое последующее утро.

21

МИЛА

Если бы кто-нибудь спросил меня в первый вечер, я бы поклялась, что через несколько дней мы с Ники вернемся домой. Может быть, не в ту же самую квартиру, в тот вечер, когда Лоренцо привел нас к себе, я задавалась вопросом, смогу ли я когда-нибудь вернуться туда. Но я думала, что мы с Ники найдем другую квартиру. В основном потому, что я была уверена, что Ники захочет уехать, как только проснется в незнакомом месте.

Как оказалось, все совсем не так.

Проснувшись на следующее утро, я вижу кофе и завтрак на подносе рядом с кроватью, а рядом — записку, в которой говорится, что Лоренцо ушел на встречу с братом и вернется сегодня днем. Я медленно встаю, — Ники еще спит — и ковыляю в ванную. Вчера вечером я была слишком измотана, чтобы принимать душ, а с гипсом, как оказалось, душ невозможен. Вместо этого я набираю горячую ванну, надеясь, что Ники будет спать достаточно долго, чтобы я могла привести себя в порядок, и неловко перекидываю ногу через край. На двери висит толстый халат, и я заворачиваюсь в него, а потом, ковыляя, возвращаюсь к Ники, который только что проснулся, а Дарси свернулась калачиком на кровати рядом с ним.

Она смотрит на меня, испуская медленный вздох.

— Давай поедим, — тихо говорит она, — и устроим Ники так, чтобы было что посмотреть. Потом мне нужно, чтобы ты мне все рассказала.

Завтрак, как выясняется, когда я снимаю крышки с тарелок, это яичница с сыром, бекон и блинчики. Подозреваю, что Лоренцо заказал все это откуда-то — не верю, что он умеет готовить, — но для меня это не имеет ни малейшего значения. От мысли, что он делает это для нас, мне становится тепло и мягко внутри. Мы втроем поглощаем еду, после чего Дарси помогает Ники подняться, чтобы отнести его в гостиную и усадить перед телевизором.

После этого она возвращается и закрывает дверь с серьезным выражением лица.

— Я даю тебе добро, — тихо говорит она. — Но мне нужно знать все.

И я рассказываю ей. Все, начиная с убийства Альфио и встречи с Лоренцо в особняке, до моего предложения, которое я ему сделала, и его встречного предложения о работе, всех тех случаев, когда мы виделись между тем и сейчас. Я рассказываю ей о Егоре на вечеринке и в клубе, о том, как я сломала лодыжку, и о реакции Лоренцо.

— Прости меня, — шепчу я, когда все закончила. — Теперь я понимаю, что должна была рассказать тебе с самого начала. Я думала, что будет лучше, если я этого не сделаю, ты будешь в большей безопасности и не будешь волноваться. Но ты все равно ввязалась в это, а если бы знала, то, по крайней мере, могла бы решить сама. Я не думала, что для тебя есть какой-то риск, я действительно не…

Я чувствую, как по моему лицу снова начинают катиться слезы, и Дарси, вздохнув, садится рядом со мной на кровать.

— Я знаю, — тихо говорит она. — Я знаю, что ты не стала бы специально подвергать меня опасности. Или Ники. Не думаю, что кто-то из нас мог понять, насколько это опасно. И я понимаю, почему ты это сделала.

— Понимаешь? — Я прикусываю губу, глядя на подругу, и она медленно кивает.

— Я понимаю. Но это не значит, что я считаю, что это было правильно. Ты должна была поговорить со мной. Я бы помогла. У меня есть сбережения…

— Я не могла просить тебя об этом…

— Это было бы лучше, чем если бы ты продавала наркотики. — Дарси резко выдыхает. — Я знаю, что тебе трудно полагаться на других, Мила. Правда, знаю. Но ты должна была довериться мне. Мы бы нашли способ. Ты мне как сестра. Я забочусь о Ники как о брате. Мы бы во всем разобрались.

— А что сейчас? — Шепчу я, и она вздыхает, бросая взгляд на дверь.

— Я думала об этом всю прошлую ночь, и сегодня утром. Я должна сказать, что мне нужно пространство, что я собираюсь дать себе некоторое время и посмотреть, хочу ли я все еще быть частью этого. Я видела, как Лоренцо смотрел на тебя, не думаю, что он куда-то уйдет. — Дарси проводит рукой по волосам.

— Но… — Тихо говорю я, и Дарси качает головой.

— Как я уже сказала, вы с Ники для меня как семья. Я люблю вас обоих. Мне будет ужасно вас не хватать. — Дарси смотрит на свои руки. — Я немного боюсь. Его… того, что случилось. Этой жизни, частью которой ты, похоже, являешься. Но я не хочу не быть частью твоей.

В ее голосе звучит что-то маленькое и мягкое, и я наклоняюсь к ней, обнимая ее за плечи. Дарси наклоняется ко мне, возвращая объятия, и мы остаемся так на долгий миг, прежде чем она отстраняется.

— Ты собираешься остаться здесь? — Наконец спрашивает она, оглядывая комнату. — С ним?

— Я не знаю, — честно отвечаю я ей. — В основном это зависит от Ники и от того, что он чувствует. Но я не знаю, сможем ли мы вернуться туда. Новое место, может быть… — Я прикусила губу, глядя на дверь. — Я просто не знаю.

Как выясняется, Ники не хочет уезжать. Дарси остается еще на день, а Лоренцо посылает людей присматривать за ее квартирой после того, как она вернется домой, — с ее разрешения, чтобы убедиться, что никто не следит за ее жилищем. В течение недели мы с Ники делим главную спальню, Лоренцо спит в коридоре, пока наконец не чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы спать в гостевой спальне одному. К тому времени Лоренцо забрал все наши вещи из старой квартиры и расторг договор аренды с хозяином, и я привожу Ники в новую комнату, чтобы узнать, что Лоренцо обустроил ее точно так же, как комната Ники в нашей квартире.

Я прикрываю рот рукой и удивленно смотрю на него.

— Ты не должен был…

— Я знаю, — мягко говорит он. — Но я подумал, что так ему будет легче остаться. И я очень хочу, чтобы ты осталась.

Ники перебегает через комнату и прыгает на кровать, которая гораздо больше и гораздо мягче, чем его прежняя. Он сворачивается в клубок и смотрит на нас, а Лоренцо крепко сжимает мою талию. Всегда, когда он дома и я нахожусь в вертикальном положении, его рука обхватывает меня, как будто он постоянно беспокоится, что я перетружусь, если он не будет меня держать.

— Тебе нравится, приятель? — Спрашиваю я, и Ники с энтузиазмом кивает. — Ты сможешь здесь спать?

Он снова кивает, и я ковыляю к нему, укладываю его и целую на ночь. Лоренцо даже принес свой ночник, и, оглядываясь назад, прежде чем мы с Лоренцо уйдем, я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

— Спасибо, — тихо шепчу я, когда мы снова оказываемся в коридоре. — Это так много значит для меня. Ты даже не представляешь.

— Думаю, я догадываюсь. Он наклоняется и нежно целует меня в макушку, а затем подхватывает на руки.

Он несет меня до самой кровати и ложится рядом со мной, пока я переодеваюсь в одежду для сна и забираюсь под одеяло. Только когда я лежу рядом с ним, прижавшись к его груди, он наконец заговаривает.

— Я никогда раньше не проводил ночь с кем-то в своей постели, — тихо говорит он, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, пораженная.

— Никогда?

Лоренцо качает головой.

— Никогда, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в висок. — Я никогда не хотел.

Я переворачиваюсь на спину, прижимаясь к нему. Все мое тело жаждет его, но в этот конкретный момент я хочу, чтобы меня просто обняли. Интересно, будет ли он возражать, ведь прошло столько времени с последнего раза, но, похоже, нет. Его рука проводит по моей талии, по бедру, и он медленно выдыхает.

— Я думал об этом все ночи, пока жил в гостевой комнате. Я надеялся, что ты останешься достаточно долго для этого. Чтобы я мог спать с тобой рядом в своей постели. — Он колеблется на слове "моя", как будто чуть не сказал "наша". Но это не наша кровать, пока нет.

— Я хочу остаться, — мягко говорю я. — Мы просто должны посмотреть, как пойдут дела. Я…

— Я знаю. — Лоренцо сдвигается с места, чтобы слегка поцеловать меня в губы. — Мы не должны ничего торопить. Даже с этим. — Его рука слегка сжимает мое бедро, и я понимаю, что он имеет в виду.

— В клубе той ночью… — Я тяжело сглатываю, глядя на него. — Он не заставлял меня. Но он угрожал. И он… пока я танцевала… — Я не могу заставить себя закончить фразу, сказать ее вслух, но, судя по выражению лица Лоренцо, мне это и не нужно.

Его выражение мрачное и холодное.

— Если бы я мог убить его снова, я бы это сделал, — говорит он наконец. — На этот раз медленнее.

— Он мертв. — Я касаюсь голой груди Лоренцо и чувствую, как по ней проходит легкая дрожь. Я вижу, что он хочет меня, это было слишком долго для нас обоих. — И он больше не причинит нам вреда. А кто-нибудь еще…

Лоренцо быстро качает головой.

— Данте говорил с паханом. Егор действовал без разрешения. Договор между семьями пока в силе. — Его голос тихий, слегка зловещий, когда он говорит "пока", но я понимаю, что это вопросы за пределами этой комнаты, за пределами того, что он или я можем контролировать.

— Значит, мы в безопасности. — Я медленно выдыхаю, и Лоренцо поворачивается ко мне, кивая. Он тянется вниз и берет мои руки в свои.

— Да. Я серьезно, Мила. Я всегда буду оберегать тебя. Тебя и всех, кто имеет для тебя значение. Теперь они тоже важны для меня.

Моя грудь напрягается. Я придвигаюсь ближе к нему, наклоняюсь и освобождаю одну из рук, чтобы прижать ее к его лицу.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Я рада, что могу сказать это сейчас.

— Я тоже. — Он снова целует меня, нежно, и когда я выгибаюсь в его руках, он издает низкий стон. — Мила…

— Я хочу тебя. — Я притягиваю его ближе, чувствуя, как его член упирается в мое бедро, как он нетерпеливо двигается мне навстречу, даже когда пытается дать мне возможность сказать "нет". — Я хочу чувствовать, что я твоя.

— Так и есть. И я тоже твой. — Он переворачивает меня на спину, и его руки уже движутся, чтобы стянуть с меня одежду, спуская мягкие штаны для сна. — Боже, Мила…

Его член проникает между моих бедер, его руки гладят меня. Он застонал, почувствовав, какая я мокрая, его колено мягко раздвигает мои ноги, когда кончик его члена проникает внутрь меня.

— Черт, ты так ощущаешься…

Это медленно и сладко, так, как я никогда не знала, что секс может быть таким. Лоренцо покачивается на мне, каждое скольжение его члена длинное и медленное, как будто он хочет, чтобы я почувствовала каждый дюйм, и чтобы он почувствовал каждый дюйм в ответ. Его рот пробегает по моим губам, челюсти, горлу, ключицам, по груди, когда я выгибаюсь и вскрикиваю, прикрывая рот рукой, когда я обхватываю его член, чувствуя, как втягиваю его глубже, когда Лоренцо стонет.

— Я…, — вырывается у него дрожащий вздох, и я тянусь вниз, чтобы прижать руку к изгибу его задницы, подталкивая его глубже.

— Я принимаю таблетки, — шепчу я. — Я ничего не говорила раньше, потому что не была уверена, что хочу, чтобы ты… — Я тяжело сглатываю, чувствуя, как пульс бьется в горле. — Я хочу этого сейчас.

Я приподнимаюсь, притягивая его к себе, и прижимаюсь губами к его уху, когда он снова начинает двигаться внутри меня.

— Войди в меня, — шепчу я. — Кончи в меня.

Он вздрагивает, его рука сжимает подушку рядом с моей головой, и я чувствую, как он пульсирует, когда он глубоко входит в меня, наполняя меня жаром, когда я кончаю вокруг него во второй раз.

***

Неделя превращается в две, потом в три, а затем в месяц. Лоренцо не хочет, чтобы мы уезжали, а я не хочу уезжать, и, к моему удивлению, Ники тоже. Если бы я еще не доверяла Лоренцо так полностью, то доверие Ники к нему было бы решающим фактором. С того вечера, когда Лоренцо пришел на ужин, Ники полюбил его, и, похоже, ему тоже нравится жить в этой квартире. Я уверена, что огромный телевизор, бассейн на крыше и общий комфорт, окружающий нас, имеют к этому самое непосредственное отношение. Тем не менее, здесь ему так же спокойно, как и дома, и я не вижу причин снова все менять ради новой квартиры, когда мы счастливы.

Счастливы. Я и не знала, что можно чувствовать себя так. Мы втроем входим в ритм, почти не думая об этом. Лоренцо не позволяет мне платить ему ни за что, предлагая вместо этого откладывать ползарплаты с балета, а я не могу найти причину, чтобы заставить его это сделать. Оставаясь с ним, я не могу заплатить ни за что, кроме как оставить наличные там, где он может их найти, — нет никаких счетов, которые я могла бы оплатить. Первые пару недель ему доставляют продукты. Затем, на третьей неделе, он небрежно подносит ко мне свой телефон с открытым приложением и говорит, чтобы я сама выбрала, что мне нужно. Его водитель отвозит нас с Ники на приемы к терапевту, которые, как я узнаю, он полностью оплачивает автоматически, когда я пытаюсь заплатить за следующий прием, на который мы идем. И когда я отмечаю, что это очень близко к тому соглашению, которое я пыталась предложить ему с самого начала, Лоренцо становится очень тихим.

— Если ты так считаешь, — говорит он мне, — то я буду спать в коридоре и не трогать тебя. Это не сделка между нами, Мила, и не какой-то контракт. Я люблю тебя и хочу заботиться о тебе. На этом все начинается и заканчивается.

Правда в том, что я не знаю, как позволить кому-то заботиться обо мне. И никогда не знала. Но я знаю, что он это имеет в виду, и это последний раз, когда мы говорим об этом.

Вместо этого я пытаюсь научиться получать от этого удовольствие. Позволять заботиться о себе и о Ники. Я вижу, как он постепенно расцветает в новой обстановке, он все еще не говорит, но уже в первый месяц он начинает писать послания Лоренцо и мне на блокноте. Впервые после аварии у меня состоялся настоящий разговор с братом, и я разрыдалась за обеденным столом, читая его.

В тот вечер я рассказываю Лоренцо о том, что произошло. Я рассказываю ему об автокатастрофе, о том, что они приехали за мной, и о том, что Ники больше не разговаривал с тех пор, как его вытащили. Лоренцо держит меня, пока я плачу, пока я не засыпаю у него на груди. А утром я просыпаюсь с облегчением.

Дарси приезжает в гости, и хотя я вижу, что ей требуется некоторое время, чтобы простить мою скрытность, с течением времени отношения между нами налаживаются. Когда месяц превращается в два, и гипс меняют на мягкий сапог, она приходит помочь мне с физиотерапевтическими упражнениями. Какое-то время она напряжена рядом с Лоренцо, но со временем это тоже проходит.

Через два с половиной месяца после случившегося Лоренцо приходит в постель и видит, что я сижу, уставившись вдаль. Он присаживается на край кровати и смотрит на меня.

— Могу сказать, что у тебя что-то на уме, — тихо говорит он. — Ты можешь рассказать мне все, что угодно.

— Я знаю. — Я прикусила губу. Последние два с половиной месяца были похожи на сон, прекрасный, идеальный сон, и я боюсь, что то, что я собираюсь сказать, изменит это. Это разрушит наш покой и сделает так, что мы не сможем продолжать жить так, как живем. Но я также знаю, что не могу держать это в себе.

— Доктор сказал, что через две недели я смогу снова начать танцевать. Мне придется делать это медленно, но я смогу вернуться к тренировкам. Еще через месяц я смогу вернуться к работе. — Я выдохнула, глядя на лицо Лоренцо, и он повернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Что ты об этом думаешь? — Тихо спрашивает он, и я глубже впиваюсь зубами в нижнюю губу.

— Я не могу дождаться, когда вернусь в балет. Я словно из кожи вон лезу, желая снова танцевать. А все остальное… — Я настороженно смотрю на него. — Я не хочу возвращаться в Бутон розы. Не думаю, что смогу, после того, что там произошло. Но я подумала, что другой клуб, где-нибудь в более приятном месте…

Выражение лица Лоренцо становится жестким, и я чувствую, как у меня сводит живот.

— Ты хочешь, чтобы я перестала танцевать стриптиз, не так ли?

— Я… — Он начинает говорить, но я врываюсь, говоря так быстро, что мои слова начинают спотыкаться друг о друга.

— Я люблю оба вида танцев. Я скучаю по ним. Я знаю, что это может тебя расстроить, но дело не только в деньгах, есть такое чувство… — Я смотрю на него, пытаясь дать ему понять. — Я не знаю, как это объяснить. Я просто знаю, что если я уйду, то мне будет чего-то не хватать.

Лоренцо протягивает руку, его пальцы касаются тыльной стороны моей ладони.

— Я понимаю, — тихо говорит он. — Но я не могу тебе лгать, мне неприятна мысль о том, что ты танцуешь для других мужчин. То, о чем я думал, когда видел, как ты танцуешь в клубе, то, что я хотел бы сделать с тобой, я не могу вынести мысли об этом, пока мы вместе, каким бы хорошим ни был клуб.

Мой желудок снова опускается.

— Но ты сказал, что понимаешь…

— Понимаю. — Он внимательно смотрит на меня. — У меня есть другая идея. Я бы хотел, чтобы это был сюрприз. Если ты доверишься мне…

Предложение повисло между нами. Он терпеливо смотрит на меня, его зеленый взгляд прикован к моему, и я киваю.

— Хорошо, — шепчу я. — Я доверяю тебе.

***

Вечером в пятницу я нахожу на кровати красное платье, а рядом с ним пару нюдовых балеток. Это великолепное платье — тонкие бретельки, V-образный вырез, заходящий далеко за грудь, юбка с разрезом до бедер с обеих сторон. Рядом с ним лежит записка, написанная размашистым почерком Лоренцо.

Дарси придет сегодня вечером, чтобы присмотреть за Ники. Надень это для меня. Под ним ничего нет. Будь готова к восьми.

Я перечитываю записку дважды, и волнение подстегивает мой желудок, а вместе с ним и нервозность. Это, несомненно, тот самый сюрприз, о котором говорил Лоренцо, и я понятия не имею, что он может иметь в виду. Я должна доверять ему, как и обещала, и я доверяю.

В семь я собираюсь, надеваю платье, под которое ничего не надеваю. Волосы распускаю по спине, длинные и шелковистые, и наношу простой макияж — тонкий кошачий глаз, розовая помада. Лоренцо ждет в гостиной, когда я выхожу, а Дарси, увидев меня, свистит.

— Куда вы двое идете? — Спрашивает она, глядя на Лоренцо и оценивая его костюмные брюки и рубашку на пуговицах, а он ухмыляется.

— Это сюрприз, — говорит он, а затем берет меня за руку и ведет к ожидающей машине.

— Мне нравится, когда ты на каблуках, — говорит он, открывая дверь машины. — Но я не думал, что твоя лодыжка еще выдержит.

— Это было правильное решение. — Я чувствую себя тронутой тем, что он подумал об этом. — Ты не собираешься говорить мне, куда мы едем?

— Ни слова. — Он так же ухмыляется и закрывает дверь, а машина отъезжает от обочины.

Здание, к которому он нас привозит, — неприметное каменное строение чуть дальше от центра города, с тяжелой черной дверью на входе без ручки. Я чувствую нервозность в животе, перехватываю руку Лоренцо и поднимаю на него глаза.

— Что это?

— Ты доверяешь мне? — Снова спрашивает он, и я киваю.

— Да.

— Тогда следуй за мной. Скоро ты все поймешь.

Он сильно и быстро стучит в дверь, и через мгновение она открывается. Женщина, стоящая по ту сторону, потрясающе красива, одета в наряд, который представляет собой не более чем набор черных кожаных ремней и туфель на высоком каблуке. Ее темные волосы собраны на голове, макияж тяжелый, но все же искусный, и она жестом указывает на черную глянцевую дверь в конце коридора перед нами.

— Наслаждайтесь, — говорит она, и Лоренцо ведет меня вперед.

Мы входим через черную дверь в большую комнату, и моим глазам требуется мгновение, чтобы адаптироваться. Когда это происходит, я начинаю понимать.

Комната огромна. Пол из гладкого камня, а в дальнем конце я вижу барную стойку, верхняя часть которой покрыта лаком, как и дверь, через которую мы только что прошли. Освещение мягкое и радужное, и я вижу винтовую лестницу, ведущую на этаж выше нас. Но из-за всего остального в комнате я не знаю, куда смотреть.

По всей комнате разбросано множество аппаратов, которые я узнаю теоретически, хотя сама никогда ими не пользовалась. В одном конце комнаты — крест Андрея Первозванного, скамейки для шлепков. В центре комнаты — помост, и я вижу, что, хотя он пока пуст, взгляд Лоренцо тут же устремляется на него, а затем обратно на меня.

Я не могу перестать смотреть по сторонам. Пока что комната заполнена людьми наполовину, но, думаю, с наступлением вечера здесь станет еще оживленнее. Женщина лежит лицом вниз на одной из скамеек для шлепков и стонет, а мужчина стоит позади нее и лениво бьет ее по заднице и бедрам флоггером. Мужчина прикован наручниками к Андреевскому кресту, перед ним женщина и другой мужчина поочередно дразнят его эрегированный, связанный член. По всей комнате происходит то же самое, и, оглядываясь по сторонам, я ощущаю жар между бедер, медленно осознавая, зачем Лоренцо привел меня сюда.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя себя немного неуверенно.

— Почему мы здесь? — Тихо спрашиваю я, и его рука ложится на мою талию, притягивая меня ближе.

— Потому что, детка, — бормочет он, убирая волосы с моего лица. — Кажется, я понимаю, почему ты любишь танцевать на сцене в клубе, и не только ради балета. Думаю, это та же причина, почему ты так сильно кончила на мой язык, когда услышала шаги за пределами комнаты в студии, и почему я почувствовал, как ты обхватила мой член, когда услышала то же самое за пределами своей гримерки. Почему ты так громко закричала, когда кончила, хотя тебя могли услышать.

По позвоночнику пробегает дрожь, меня обдает жаром, и Лоренцо наклоняется, прижимаясь губами к моему уху.

— Тебе нравится, когда за тобой наблюдают. Хвастаешься. Чтобы тебя увидели. Тебе нравится мысль о том, что тебя вожделеют, даже если ты не осознаешь этого. Тебе нравится мысль о том, что другие знают, что тебя трахают, что они слышат и видят, как ты кончаешь.

Когда он отстраняется, я понимаю, что он видит, как покраснело мое лицо. Я чувствую, как дрожат мои колени, и меня охватывает тепло.

— Так ты привел меня сюда? Чтобы…

— Делать все, что ты хочешь, чтобы другие смотрели, как ты это делаешь. — Лоренцо протягивает руку и проводит костяшками пальцев по моей щеке. — Если тебе нравится заниматься сексом на публике, моя милая, мы можем делать это здесь. Вместе. Так много или так мало, как ты захочешь. Меня это тоже возбуждает, хотя и не так сильно, как, думаю, тебя, — добавляет он с ухмылкой.

— Но если ты не хочешь, чтобы за мной наблюдали другие…

— Я чувствую себя по-другому, если это мы с тобой, вместе. Если другие смотрят, как я доставляю тебе удовольствие, или как ты делаешь то же самое со мной. Если они возбуждаются, глядя, как я трахаю тебя или как ты делаешь то же самое для моего удовольствия.

При этих словах меня пробирает дрожь, и Лоренцо смеется, темный звук, звучащий низко в его горле. Его рука скользит вниз по моей спине, прижимая меня к себе, и я чувствую, что он тверд.

— Я знаю, что тебе понравилось, как тебя чуть не поймали в балетной студии, принцесса, — пробормотал он, его голос приобрел густой оттенок возбуждения. — С тех пор я фантазирую об этом. Если хочешь, мы можем не спешить, нам не обязательно трахаться здесь сегодня. Мы можем возвращаться так часто, как ты захочешь. И когда ты захочешь сексуально показаться другим, моя милая, чтобы они смотрели на тебя и мечтали прикоснуться к тебе, ты сможешь сделать это здесь, где они увидят, что я наслаждаюсь тобой так же, как и ты мной.

— А как же балет? — Меня охватывает внезапный страх, но Лоренцо быстро качает головой.

— Это совсем другое дело, — сразу же говорит он. — Я никогда не отниму это у тебя. Но стриптиз, это мой компромисс, — тихо говорит он. — Это то, что я хотел бы тебе предложить. Деньги тебе не нужны, я позабочусь об этом. Но выступление, потребность выразить себя сексуально таким образом, я это понимаю. Я подумал, что это может быть другой способ — способ, где мы оба можем быть счастливы и наслаждаться.

Меня охватывает прилив счастья, которого я никак не ожидала. Я никогда не думала, что кто-то может так хорошо меня понять, и я импульсивно наклоняюсь, прижимаясь к его губам поцелуем.

— Давай сначала выпьем, — тихо шепчу я. — Это нечто большее, чем я когда-либо делала, гораздо большее, чем просто стриптиз. Но мне нравится эта идея. Мне нравится твой компромисс.

Лоренцо улыбается, его рука прогибается к моей спине.

— Выпьем, — говорит он. — И посмотрим, куда нас приведет эта ночь.

В комнате царит атмосфера секса. Даже в клубе он никогда не был таким откровенным. Повсюду мужчины и женщины на разных стадиях раздевания, звуки удовольствия наполняют воздух, смешиваясь с мягким ритмом музыки. Лоренцо подводит меня к бару, и мы садимся, красное платье спускается между бедер, обнажая их до самого верха, а Лоренцо наклоняется и заказывает нам обоим по напитку. Когда он поворачивается ко мне и видит мои ноги, его взгляд становится горячим.

— Так или иначе, — пробормотал он, скользя пальцами по моему бедру, — сегодня ночью они будут обхватывать меня.

Меня охватывает похоть, и я чувствую тепло и влагу между бедер, пульсирующий пульс поселяется там. Я бросаю взгляд в сторону одной из скамеек, где разложена обнаженная женщина, мужчина между ее ног вылизывает ее до оргазма, а другой мужчина впивается в ее рот сверху.

— Никто больше не прикоснется ко мне, — тихо говорю я, и Лоренцо кивает.

— Я бы никогда этого не позволил. — В его глазах появляется темный блеск, который говорит мне, что он имеет в виду именно это. — И я никогда не позволю никому другому прикасаться ко мне.

— Хорошо, — тихо пробормотала я, потянувшись за джин-тоником, который заказал для меня Лоренцо. За последние недели, прожитые в его квартире, у меня появилась возможность узнать свои вкусы, чего я никогда не делала раньше. Спиртные напитки, которые я раньше считала ненавистными — например, джин, — как выяснилось, мне просто не нравились, потому что я пила низкопробное пойло. Вкус восхитительный — травяной с нотками цитрусовых, сверху плавает свежий лайм, и я вижу, как взгляд Лоренцо переходит на мои губы, когда я подношу бокал ко рту.

Возможности клуба кажутся почти непреодолимыми. Я делаю еще один нервный глоток напитка, и Лоренцо протягивает руку, его пальцы снова скользят по моему бедру.

— Нам не обязательно идти дальше, чем ты хочешь сегодня вечером, — тихо говорит он, делая глоток своего старомодного коктейля. — Мы можем просто посмотреть, если хочешь. Или немного понаблюдать, а потом подняться наверх в отдельную комнату.

Я киваю, тяжело сглатывая. Я уже чувствую ровный пульс желания, просто от того, что нахожусь так близко к такому большому вожделению. В другом конце комнаты раздается женский крик наслаждения, и я робко смотрю мимо Лоренцо. Я краснею, когда вижу, как женщина на скамье выгибается и стонет, когда мужчина между ее бедер заставляет ее кончить. Мгновение спустя я вижу, как мужчина над ней снова вводит свой член ей в рот, заглушая ее стоны, а затем вытаскивает его, выплескивая сперму на ее грудь, рука сгибается вокруг его ствола, когда его голова откидывается назад. На кресте Святого Андрея связанный мужчина смотрит на них расширенными глазами, умоляя женщину, дразнящую его член, позволить ему кончить. И я вижу, как зал начинает заполняться, другие ждут своей очереди, подходят к барной стойке, и в воздухе разливается предвкушение.

— О чем ты думаешь? — Спрашивает Лоренцо, его голос слегка грубоват, и я понимаю, что это означает, что он возбужден. Я смотрю на него, делая еще один глоток своего напитка, и вижу, что он тоже возбужден. Очертания его члена упираются в бедро, немного напрягая брюки от костюма.

— Все это заставляет меня хотеть чего-то, — шепчу я. — Но я не знаю, с чего начать.

Призрак улыбки трогает губы Лоренцо.

— Тогда иди сюда. — Он дотрагивается до своей ноги, жестом указывая на меня. — Садись ко мне на колени, детка.

Я прикусываю губу, и его взгляд становится жестче, совсем чуть-чуть.

— Ты хочешь, чтобы я приказал тебе это сделать? Или ты предпочитаешь сделать это по собственной воле?

— Я не знаю. — Мои зубы впиваются в губу чуть сильнее. — Мы можем попробовать оба варианта.

Рот Лоренцо подергивается.

— У тебя было не так много возможностей выяснить, что именно тебе нравится, не так ли, детка? — Он слегка хмурится, и я качаю головой. — Ну, теперь мы это узнаем. — Он кладет ладонь на ногу. — Садись ко мне на колени, принцесса. Сделай это сейчас, или в этой комнате я тебя накажу.

У меня перехватывает дыхание от этой угрозы, но не в неприятном смысле. Пульсация поселилась между бедер, и я вижу, как Лоренцо ухмыляется, когда я задыхаюсь, совсем чуть-чуть. Он поднимает бровь, и я медленно встаю со своего места, чувствуя себя как во сне.

Как только я начинаю садиться на его бедро, его рука обхватывает мою талию, полностью притягивая меня к себе. Теперь мы далеко не единственные люди в баре, вокруг нас другие мужчины и женщины, которые разговаривают и прикасаются друг к другу на разных стадиях. Я чувствую, как вспыхивают мои щеки, когда Лоренцо крепко прижимает меня к себе. Я чувствую смущение, когда его твердый член плотно прижимается к моей попке, но это согревает меня пульсирующим светом желания, ощущение того, что меня показывают, возбуждает меня, обещание быть использованной с моего разрешения заставляет меня дрожать от предвкушения.

— Хорошая девочка, — тихо дышит Лоренцо мне в ухо. Его рука скользит по моему бедру, а другой рукой он подносит свой напиток к губам, так же небрежно, как если бы он не медленно продвигался пальцами к верху моей юбки. Я чувствую, как усиливается боль между бедер, и поворачиваю голову, касаясь губами его уха.

— Лоренцо… — Я шепчу его имя, в моем голосе звучит мольба, и я чувствую вибрацию его низкого хихиканья в глубине его горла.

— Ты этого хочешь? — Его пальцы проникают под разрез моей юбки и скользят вверх к складке на внутренней стороне бедра. Под платьем у меня ничего не было, как он и просил, и он застонал.

— Такая хорошая девочка. Ты так хорошо меня слушаешься, детка. Ты будешь ждать, пока я не разрешу тебе кончить?

Его пальцы так близко к тому месту, где они мне нужны. Постоянная пульсация потребности в моем клиторе похожа на биение сердца, и я чувствую, как между ног появляется влага, почти невыносимая для меня. Я киваю, задыхаясь, несмотря на то, как сильно я хочу кончить прямо сейчас, уже сейчас — потому что сама мысль о том, что нужно ждать разрешения, меня заводит.

Лоренцо, похоже, это понимает. Он делает еще один глоток своего напитка, его пальцы дергаются выше, скользя по тонкому шву моих складок. Я задыхаюсь от этого прикосновения, слегка извиваясь на его коленях, и чувствую, как он пульсирует подо мной.

— Уже такая мокрая для меня. — Он поворачивает голову и проводит губами по моему уху. — Ты собираешься кончить прямо так, да? На моих коленях, пока все смотрят.

Мои бедра мгновенно выгибаются в его руке, и он хихикает. Его рука, лежащая на моем бедре, крепко сжимает меня на коленях, прижимая к своему члену, а его пальцы раздвигают мои складочки. Кончики его пальцев скользят по влажной слизистой, поднимаются к моему клитору, слегка кружась, пока я задыхаюсь.

— Вижу, я был прав, когда говорил, что тебе это понравится. — Его кончик пальца надавливает чуть сильнее, потираясь о мой клитор, и я стону, не успевая сдержаться.

Теперь я чувствую на себе все взгляды. Чуть дальше по бару я вижу, как женщина прильнула к мужчине рядом с ней, его рука лежит на ее попке, опускаясь ниже края короткой обтягивающей юбки. Ощущение, что за мной наблюдают, заставляет меня хотеть этого еще больше, и мои бедра раздвигаются чуть шире.

Пальцы Лоренцо опускаются вниз, обводя мой вход, и я задыхаюсь, когда он проталкивает их внутрь. Я качаюсь на его члене, впиваясь зубами в губы, а он тянется вверх другой рукой, прижимая палец к моему рту.

— Я хочу услышать, как ты кричишь, детка, — пробормотал он. — Я хочу слышать, как ты умоляешь об этом, когда хочешь кончить.

— Я хочу кончить сейчас, — шепчу я, мой голос срывается. Я чувствую себя натянутой, ноющей, каждый дюйм моего тела жаждет большего.

— Пожалуйста…

— Еще нет, принцесса. — Его пальцы погружаются внутрь меня, а большой палец проводит по моей влажной коже до набухшего клитора. — Ты так хорошо ощущаешься на моих пальцах. Горячая, тугая и такая мокрая. Я хочу поиграть с тобой еще немного.

Он слегка поворачивается, его пальцы погружаются в меня еще глубже, а он смотрит на бармена.

— Еще один старомодный, — произносит он так непринужденно, словно не ласкает меня пальцами у себя на коленях, и я задыхаюсь. Его пальцы начинают двигаться в медленном, ленивом ритме, проникая в меня и выходя из меня, а подушечка его большого пальца обводит мой клитор.

Это похоже на лихорадочный сон. Бармен приносит Лоренцо его напиток, его взгляд скользит по мне, ухмылка кривит его губы. Он знает, что рука Лоренцо делает под моей юбкой. Все знают, но все превратились в размытое пятно лиц и голосов, в туманную аудиторию, когда мое возбуждение начинает захлестывать меня.

Я задыхаюсь, извиваясь на его коленях, желая большего. Пальцы Лоренцо ускоряются, и он делает глоток своего напитка, поворачиваясь, чтобы еще раз прикоснуться губами к моему уху.

— Умоляй, детка, — шепчет он. — Умоляй, чтобы я позволил тебе кончить.

— Пожалуйста. — Я стону еще до того, как он закончил говорить, мои мышцы напрягаются от усилия не кончить раньше, чем он разрешит. — Пожалуйста, пожалуйста…

— Ты так сладко говоришь, когда умоляешь. — Лоренцо вводит в меня свои пальцы, загибает их, медленно потирая взад-вперед, а большим пальцем надавливает вниз. — Кончи для меня, детка, — бормочет он, цепляясь зубами за мочку моего уха. — А потом я тебя трахну.

Я задыхаюсь, все мое тело напрягается, спина выгибается дугой, одна рука вслепую хватается за край барной стойки, а другая обхватывает его ногу. Его пальцы впиваются в меня, большой палец искусно теребит мой клитор именно в том ритме, который я хочу, и я отчетливо осознаю, что кончаю на глазах у целой комнаты, что все они видят и слышат меня. Я чувствую себя выставленной напоказ, обнаженной, и теперь все это — мой собственный выбор, все это происходит потому, что любящий меня мужчина знает, чего я хочу. Что доведет меня до таких высот наслаждения, о которых я даже не подозревала.

Я разваливаюсь на его коленях, дрожа от его пальцев и оргазма, его дыхание согревает мою шею, когда я сжимаюсь вокруг его пальцев. А потом он освобождает руку, лениво слизывая мое возбуждение с кончиков пальцев, и комната вокруг меня медленно возвращается в фокус.

В клубе стало оживленнее. Я слышу другие стоны и вздохи, звуки мужского и женского удовольствия, и смутно осознаю, что Лоренцо слегка приподнимает меня со своих колен, а его рука тянется к молнии.

— Скажи мне, если хочешь остановиться, детка, — шепчет он мне на ухо. — Но сейчас я хочу трахнуть тебя здесь и наполнить своей спермой. А потом мы вернемся домой, и я снова трахну тебя в нашей постели.

Он наклоняет свой член к моему мокрому отверстию, когда говорит это, и где-то в глубине моей головы я понимаю, что больше никогда не буду думать о том, чтобы сидеть в баре и пить так же, как раньше. Моя юбка сдвинута в сторону, и я задыхаюсь, чувствуя, как он поднимает бедра вверх, и его набухшая головка скользит внутри меня, когда он усаживает меня на свой член.

Осторожно, чтобы никто не видел, он поправляет передо мной юбку. Его член запульсировал во мне, погрузившись до самой рукояти, и Лоренцо потянулся за своим напитком, разворачивая кресло так, чтобы мы оказались лицом к главной комнате.

Его правая рука снова проскальзывает под юбку, пальцы упираются в мой клитор и лениво поглаживают его, пока он делает глоток. Его бедра двигаются внутри меня, едва заметные движения, но я чувствую каждый дюйм его члена, погруженного внутрь меня.

— Что мы сделаем в следующий раз, детка? — Спрашивает он, продолжая потягивать свой напиток, пока он скачет внутри меня, поглаживая мой клитор. Я знаю, что кончу еще раз до того, как мы закончим, и от этого, пока мы смотрим шоу перед нами, я словно таю от вожделения. — Может, мне пристегнуть тебя к одной из этих скамеек и отшлепать, потом трахнуть тебя в лицо и наградить за то, что ты проглотила мою сперму, вылизав тебя до оргазма? — Его бедра слегка подаются вверх, член входит глубже, и я задыхаюсь. — Или мне положить тебя на спину, выставить на всеобщее обозрение твою текущую киску, пока я буду гладить себя по этим красивым сиськам, и отказывать тебе в удовольствии, пока ты не взмолишься об этом?

Его член пульсирует и набухает внутри меня, и я понимаю, как близко он был, просто от того, что ласкал меня пальцами здесь, на публике. Он трахает меня вот так, медленно, едва заметными движениями, чтобы это длилось долго. Чтобы он мог затянуть это, пока я снова не кончу.

Из меня вырывается стон, и Лоренцо целует мою шею, его бедра качаются чуть настойчивее, а пальцы поглаживают быстрее.

— А может, мне перегнуть тебя через тот помост, — бормочет он, кивая на небольшую сцену в центре комнаты, — и трахнуть тебя так, чтобы все видели?

— Да, — шепчу я, и слово вырывается наружу прежде, чем я успеваю его остановить. — Мы должны… ох… работать над этим… но однажды… о боже…

Он опрокидывает в себя последний бокал, мышцы его бедер напрягаются, и одна его рука обхватывает мою ногу, а другая трепещет на моем клиторе.

— Я сейчас кончу, — дышит он мне в ухо, его слова становятся все более напряженными. — Я… ох, блядь, Мила, я кончаю в тебя, ох…

Лоренцо застонал, его рука скользнула по моему животу, когда он прижал меня к себе на колени, совершенно неподвижно сидя подо мной. Без ощущения его толчков в меня все внутри меня увеличивается. Я чувствую каждый толчок и пульсацию его члена, когда он стонет, жар его спермы, когда она выплескивается внутрь меня, и моя спина выгибается, а крик вырывается наружу, когда я сжимаюсь вокруг него и разрываюсь на части во второй раз.

— Лоренцо! — Я стону его имя, извиваясь у него на коленях, и он испускает задыхающийся стон, так как ощущение моих движений снова возбуждает его пульсирующий член. Его пальцы впиваются в мое бедро, его рот прижимается к моему плечу, а его пальцы трутся о мой клитор, и его член продолжает проникать в меня, и мы оба заперты вместе в очень публичном оргазме.

— Ты… — Лоренцо прижимается к теплой коже моего плеча, тяжело дыша, — ты — все, о чем я только мог мечтать, принцесса. Моя Мила. Моя любовь.

Он шепчет мне на ухо последнее слово, мы оба все еще так близки, как только можем быть, и я откидываю голову назад, поворачиваясь так, чтобы прижаться губами к его губам.

Осторожно он спускает меня со своих коленей. Я сжимаю бедра вместе, но все еще чувствую теплую липкость его спермы, стекающей на мою кожу, и краснею от смущения. Вместе с этим приходит новая волна желания, и я тянусь к его руке, глядя на него раскрасневшимся лицом и блестящими глазами.

Взгляд Лоренцо темнеет. Он достает бумажник и бросает несколько купюр на стойку, не удосужившись посмотреть, сколько он переплатил бармену.

— Пойдем домой, — бормочет он, в его глазах плещется собственническая похоть, когда его взгляд скользит по мне. — Я хочу трахать тебя в нашей постели, пока не взойдет солнце.

— Мне нравится, как это звучит, — тихо шепчу я. Я переплетаю свои пальцы с его пальцами, пока он ведет меня к двери, шум клуба исчезает на заднем плане. — Мы сможем вернуться?

— Так часто, как ты захочешь, — обещает Лоренцо с озорной ухмылкой. Он ведет меня через дверь к ожидающей машине, и мое сердце словно переполняется всем, что в нем есть — желанием, любовью, счастьем. Все то, что я так долго считала недоступным для себя.

Теперь все это мое. Навсегда.

22

ЛОРЕНЦО

После волнения прошлой ночи я позволил Миле поспать. За тот месяц, что она здесь, мы с ее младшим братом нашли общий язык. Для меня стало нормой пытаться приготовить завтрак для нас обоих, когда Миле нужен дополнительный сон. Я засыпаю хлопья и включаю мультики, в глубине души удивляясь тому, как легко я смирился с тем, что у меня в доме есть нечто похожее на маленькую семью.

По правде говоря, мне кажется, я всегда этого хотел. Моя собственная семья всегда была важна для меня, и я никогда не отказывалась от идеи жениться и родить детей, когда казалось, что эта обязанность ляжет на меня. Я выбросил эту мысль из головы после того, как Данте нашел Эмму, но теперь, когда здесь Мила и Ники, это кажется таким естественным, как будто, так и должно было быть.

Я бы сделал ей предложение сегодня, если бы думал, что ей не нужно немного времени, думаю я про себя, намазывая сливочный сыр на поджаренные рогалики, наливая апельсиновый сок и еще раз поглядывая на Ники, чтобы убедиться, что он благополучно устроился перед телевизором со своим завтраком, прежде чем спуститься в холл и проверить, проснулась ли Мила.

У меня нет никаких сомнений в том, что то, что у нас есть, это то, чего я всегда хотел, что для меня нет никого другого. Но за последние два месяца с ней многое произошло, и я хочу дать ей время. Я хочу, чтобы она знала, что я никуда не ухожу, и чтобы она осталась, потому что хочет этого, а не потому, что чувствует, что ей больше некуда идти.

Она как раз садится в постели, когда я открываю дверь, неся поднос с завтраком, и сонно улыбается мне, откидывая волосы с лица. Она обнажена, простыня натянута на ее груди, и я чувствую пульсацию желания при воспоминании о прошедшей ночи.

Я привел ее домой из клуба и сразу же вернулся в постель, уже твердый и жаждущий ее еще до того, как мы легли на матрас. Я трахал ее долго и медленно, не торопясь, заставив ее кончить еще дважды, прежде чем снова наполнить ее своей спермой. Прошло много времени с тех пор, как я смог кончить внутри кого-то, так долго, что я забыл, как это хорошо, как хорошо кончать внутри этого влажного жара.

Еще лучше, потому что это была Мила. Впервые в моей постели был кто-то, кого я любил. Это делало все по-другому. Это было так интенсивно, как я и представить себе не мог, и никогда не хотел бы потерять.

— Почему ты так смотришь на меня? — Тихо спрашивает она, когда я ставлю поднос и опускаюсь рядом с ней на кровать, дотягиваясь до ее подбородка и слегка целуя ее в губы.

— Потому что я люблю тебя. И мне нравится видеть тебя в своей постели по утрам.

— Мила краснеет. — Из-за того, что мы в ней делаем?

— Потому что это ты. — Я снова целую ее, на этот раз чуть более крепко, и легкий вздох, который она издает в ответ на мои губы, почти заставляет меня убрать поднос, чтобы опрокинуть ее обратно на кровать и снова войти в нее. Я никогда еще не был таким твердым, всегда на грани эрекции, всегда мучился от желания почувствовать, как она снова обхватывает меня.

— Никто еще не приносил мне завтрак в постель. — Мила потянулась за апельсиновым соком. — Я могу привыкнуть к этому.

— Привыкай. — Я буду приносить тебе завтрак в постель так часто, как только смогу. — Я оглядываюсь на нее, когда достаю кусочек фрукта. — У меня для тебя есть еще один сюрприз.

— Еще один? — Она моргает, в уголках ее губ появляется дразнящая улыбка. — Он такой же хороший, как вчерашний?

— Надеюсь, что да. Только по-другому. — Я делаю глоток сока, чувствуя странное беспокойство в груди. Сюрприз, который я приготовил для нее сегодня, что-то значит для меня, и, если ей не понравится идея, это изменит наши отношения. Я этого не хочу, но я также хочу, чтобы мы двигались вперед, и это важный шаг.

— Моя семья ужинает вместе в семейном доме одно воскресенье в месяц, — объясняю я. — Сегодня я хочу пригласить на него тебя и Ники. Я знаю, что это неожиданно, но я хотел сделать тебе сюрприз.

Мила делает паузу, и на мгновение меня охватывает паника. Слишком рано. У нас не все так серьезно. Я не знаю, хочу ли я этого. В голове проносятся все возможные варианты того, что она может сказать, и мне приходится моргать и пытаться сосредоточиться, когда через минуту она действительно заговорила.

— Ты же знаешь, что Ники до сих пор не разговаривает. — Мила поджимает губы. — Как это будет?

— Они все поймут, — обещаю я ей. — Никто не будет на него давить. Они все будут его обожать, честное слово. И я хочу, чтобы они познакомились с тобой — с вами обоими. Я хочу, чтобы они увидели… — Слова прижимаются к моим губам, пугающие и необходимые одновременно. — Я хочу, чтобы они увидели, как вы важны для меня.

Мила мягко улыбается.

— А как насчет этого, — медленно, словно раздумывая, говорит она. — Что, если я поеду, сегодня? И мы поработаем над тем, чтобы взять с собой Ники. Может быть, в следующем месяце. Дарси может пригласить его на ужин и в кино сегодня вечером, она как раз на днях говорила мне о том, что хочет это спланировать.

Напряжение мгновенно покидает мои мышцы.

— Звучит идеально. — Я наклоняюсь вперед, целую кончик ее носа, а затем рот. — Ужин в шесть.

Остаток дня проходит в тихом, спокойном гуле. Мила и Ники ненадолго уходят в бассейн, а я занимаюсь делами в своем кабинете, принося им на обед сэндвичи, которые я взял в кафе на соседней улице. Мила растянулась в шезлонге, ее бледная кожа затенена зонтиком, а Ники плещется в мелком бассейне.

Домашняя обстановка снова поражает меня, и делает счастливым так, как недавно я и представить себе не мог. Я люблю ее, думаю я, неся обед к длинному столу в конце палубы. Эти слова звучат так уверенно и определенно, что теперь я не знаю, как я вообще мог сомневаться, правда это или нет.

После обеда Мила исчезает, чтобы принять душ, вздремнуть, а затем снова появляется в пять, одетая в темные джинсы и светло-розовую шифоновую блузку без рукавов, ее волосы собраны в свободный пучок. Дарси уже забрала Ники, и ей ничего не остается, как спуститься вниз, где ждет мой водитель, и отправиться в особняк.

Я вижу, что она нервничает во время поездки, ее пальцы крутятся на коленях.

— Все в порядке, — бормочу я, протягивая руку и касаясь ее руки. — Они тебя полюбят.

— А они знают, как мы познакомились? — Она тяжело сглатывает. — Что я раньше работала на тебя? Или о…

Я прерываю ее, прежде чем она произносит имя Альтьере. Теперь он часть ее прошлого, но мне все равно неприятно слышать, как оно звучит на ее губах.

— Данте знает все, — тихо говорю я ей. — Аида знает немного. Кармин — это мой младший брат, не знаю, сколько он знает, но поверь мне, что из всех них его меньше всего волнует, какое у тебя прошлое.

— А остальные? — Ее голос слегка дрожит, и я поднимаю ее руку, целуя костяшки пальцев.

— Данте и Аида не будут тебя осуждать, — обещаю я ей. — Я люблю тебя, и это все, что будет иметь для них значение.

Когда мы входим в особняк, до меня доносится аромат готовящегося ужина. Я веду Милу в парадную комнату, где уже налито вино, а Эмма и Аида пьют по бокалу, сидя близко друг к другу и о чем-то тихо переговариваясь. Кармин разговаривает с Данте, в каждом из их бокалов что-то покрепче, и я вижу, что они о чем-то не согласны. Если честно, трудно устроить ужин, во время которого они бы ни о чем не спорили.

Войдя в комнату, я прочищаю горло.

— Это Мила, всем привет. — Я кладу руку ей на спину. — Мила-Кармин, Данте, Аида и Эмма. Эмма — девушка Данте.

Эмма ухмыляется.

— Не говори так, будто тебе больно это говорить.

— Не больно, — обещаю я ей. Больше нет. Не теперь, когда я понимаю. Я так не одобрял отношения Данте с ней, считая, что это только усложняет ситуацию, что это может только сделать его несчастным. Но теперь я понимаю.

Любовь делает все это неважным. Из-за нее все препятствия, все трудности кажутся несущественными. И неважно, что нужно сделать, чтобы преодолеть их.

В конце концов, преодолевать их так же необходимо, как дышать.

Мила уже входит в комнату, улыбаясь и приветствуя мою семью. Кармин машет ей рукой, Данте встает и пожимает ей руку, Аида отходит в сторону, чтобы освободить для нее место, и начинает наливать ей бокал вина. А я стою, не шевелясь, и наблюдаю, как все это происходит у меня на глазах.

Она не из такой семьи, как моя, не из такой богатой и влиятельной. Все, что связано с моей семьей, должно быть чуждым для нее, но это не так, потому что в основе своей мы готовы на все друг для друга. Так же, как Мила сделала бы все для своего брата. Так же, как и я.

Я никогда не боялся, что они будут смотреть на нее свысока за это. Не только потому, что я люблю ее, но и потому, что любой из нас сделает все необходимое, чтобы защитить друг друга.

Даже когда мы ссоримся, как мы с Данте и Кармином, это никогда не меняется. И все, что Мила когда-либо делала, было направлено на защиту ее семьи.

Здесь она своя.

Так же, как и для меня, с самого начала. Когда я опускаюсь на диван рядом с Данте с напитком, наблюдая, как Мила смеется над тем, что говорит Аида, как она наклоняется вперед и обводит контур одной из татуировок на предплечье Эммы, когда та протягивает ей руку, я чувствую, будто выпустил дыхание, которое задерживал дольше, чем мог предположить.

Я чувствую себя как дома, как никогда раньше. Полноценный, как никогда раньше. И когда Мила поднимает голову и смотрит на меня, ее глаза сияют, я понимаю, что она тоже это чувствует.

— Я люблю тебя, — произносит она со своего места.

Я делаю то же самое в ответ.

— Я тоже тебя люблю. — И в этот момент я понимаю, о чем мне нужно ее попросить. Я не могу попросить ее выйти за меня замуж, пока не могу. Но есть кое-что еще, что я не могу больше ждать, чтобы сказать.

После ужина, пока мы ждем, пока повар приготовит суфле, я вывожу Милу в сад. Она кладет голову мне на плечо, и мы опускаемся на одну из скамеек, окруженных пахнущими тропиками цветами.

— Это было чудесно, — шепчет она, оглядываясь на дом. — Твоя семья замечательная. Я так рада, что приехала. И они были так милы, когда я упомянула Ники… Я привезу его в следующий раз, тогда у него появится возможность освоиться здесь.

— Переезжай ко мне. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, причем более резко, чем я предполагал изначально. — Пожалуйста.

Мила садится, выражение ее лица слегка растерянное.

— Я уже живу с тобой, Лоренцо. — Она слабо смеется. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Официально. — Я поворачиваюсь к ней, протягивая руки. — Я знаю, что это быстро. Я знаю, что все произошло быстро и по необходимости. Но скажи, что ты останешься — ты и Ники. Скажи, что будете жить со мной.

Я поднимаю руку и провожу пальцами по ее скуле.

— Я хочу, чтобы ты осталась, потому что сама так решила. А не потому, что тебе кажется, что ты должна. Или потому, что это случилось, и ты не знаешь, как вернуть все назад. Я хочу услышать, как ты скажешь…

Она потянулась вверх, ее рука мягко накрыла мою.

— Что я твоя?

Вопрос повис между нами в воздухе. Я медленно киваю.

— Да. — И обхватываю ее руку, удерживая ее между нами. — Скажи, что останешься. Скажи, что ты моя.

Мила придвигается ближе, обе ее руки обхватывают мои, ее подбородок наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Я твоя, Лоренцо, — шепчет она. — И да. Мы останемся. До тех пор, пока я тебе нужна.

Пока еще слишком рано говорить об этом. Но однажды, прежде чем пройдет слишком много времени, я это сделаю. Навсегда. Я хочу, чтобы ты осталась навсегда.

Вместо этого я произношу слова, которые всегда на кончике моего языка.

— Я люблю тебя, Мила Илени. — Я люблю тебя.

Мила снова целует меня, ее дыхание согревает мои губы, наше будущее разворачивается передо мной, по одному поцелую и шепоту за раз.

— Я тоже люблю тебя, Лоренцо, — шепчет она. — Навсегда.

Навсегда. Я притягиваю ее к себе, обхватываю руками и целую до тех пор, пока у нас обоих не перехватывает дыхание. И где-то там я шепчу слово, которое хочу сказать, затерявшееся между поцелуями и словами "я люблю тебя".

Навсегда. Навсегда, и вечно, и еще дольше, если смогу.

Нет ничего на свете, что могло бы сделать меня счастливее.

ЭПИЛОГ

МИЛА

Шесть месяцев спустя я обнаружила, что за день до своего дня рождения лечу на частном самолете, чтобы получить сюрприз, о котором я не знала. Лоренцо усадил меня в машину, пообещав ужин, специальный заказ-сюрприз, и только когда мы выехали на асфальт, я поняла, что ему удалось меня одурачить.

— Что происходит? — Я оглядываю салон частного самолета, такого, на который я никогда не думала ступить, и вижу розы в маленьких вазочках возле каждого кресла, бутылку шампанского, уже охлажденную во льду возле одного ряда, и икру и коктейль из креветок на столике между мягкими кожаными сиденьями. — Лоренцо…

— Я увожу тебя на твой день рождения. — Он наклоняется и крепко целует меня в губы. — В какое-нибудь тропическое место, учитывая, что сейчас январь.

Я поднимаю бровь.

— Лоренцо, мы живем в Лос-Анджелесе. Здесь не чувствуется, что на дворе зима.

— Ты когда-нибудь была в тропиках? — Он ведет меня к креслам, шампанскому и икре, и я чувствую, что у меня кружится голова.

— Нет. Я никогда не покидала Калифорнию. И Ники.

— О Ники позаботятся. Дарси присмотрит за ним в эти выходные. Потом Данте уедет в командировку, а Эмма и Аида присмотрят за Ники до конца недели в пентхаусе Эммы и Данте. Аида все еще на зимних каникулах, и Ники будет избалован до смерти.

Я испустила долгий вздох. Лоренцо прав. Он проведет потрясающие время — Эмма и Аида обожают его. И хотя мне неприятно это признавать, он, вероятно, едва заметит мое отсутствие, поскольку все трое будут уделять ему внимание, словно он их собственный сын.

За последние шесть месяцев моя жизнь и жизнь Ники изменились в разы. Я вернулась в балет, не спеша, как и обещала Лоренцо, но я буду танцевать в весеннем спектакле, пропустив зимнее представление "Щелкунчика". Рашель взяла на себя ведущую роль, но в частном порядке призналась мне, что стресс и требования Аннализы чуть не свели ее с ума. Она пообещала мне, что более чем готова к тому, что я снова займу место ведущей.

Благодаря комфортной жизни с Лоренцо, уменьшению моего стресса и возможности проводить с ним больше времени, а также терапии, Ники тоже стало лучше. Он все еще не говорит, но теперь общается со всеми письменно, включая семью Лоренцо и Эмму, которая сразу же привязалась к нему и стала по очереди с Дарси сидеть с ребенком, когда мы с Лоренцо хотим куда-то пойти.

Больше не нужно беспокоиться о деньгах. Не нужно думать ни о чем, кроме возвращения в балет, заботы о брате и наслаждения отношениями с Лоренцо. Это идеально, так, как я всегда боялась представить, что такое может быть.

— Нам не обязательно уезжать, — мягко говорит Лоренцо, приняв мое молчание за расстройство. — Я думал, тебе понравится сюрприз, но если нет…

— Нет, мне нравится, — обещаю я ему, следуя за ним по проходу к нашим местам. — Я просто немного напугана. Я не привыкла к сюрпризам, особенно к таким.

— Я надеялся, что тебе понравится. — Лоренцо достает шампанское, когда мы садимся, откупоривает крышку и наливает каждому по бокалу. — Ты раньше пробовала икру?

Я сужаю на него глаза.

— Ты же знаешь, что нет.

— Для всего есть первый раз. — Он ухмыляется, постукивая краем своего бокала с шампанским о мой. — За начало недели твоего дня рождения.

Целая неделя. В голове крутятся мысли о возможностях, о том, что запланировал Лоренцо. Я тянусь за икрой, откусываю кусочек, и Лоренцо улыбается мне.

— Тебе нравится?

Я киваю.

— Очень вкусно.

Лоренцо тоже стал другим. Не в том смысле, что он уже не тот мужчина, в которого я влюбилась, а в том, что чем дольше мы вместе, тем больше я чувствую, как он расслабляется, как будто медленно выпускает дыхание, которое сдерживал целую вечность. Он стал мягче, веселее, менее напряженным со всеми, как будто то, что он чувствует со мной и рядом со мной, перетекло в его жизнь в целом. Он также более терпелив, и я могу сказать, что это улучшило его отношения в семье.

Икра и креветки превращаются в стейк, который подают в самолете, когда мы взлетаем, а за ним следует мусс из ванильных бобов с клубникой.

— Это просто декадентство, — говорю я Лоренцо, когда уносят последнее блюдо, и сворачиваюсь калачиком на сиденье рядом с ним, положив голову ему на колени. — А от шампанского мне захотелось спать.

— Тогда спи. — Его пальцы перебирают мои волосы. — Когда мы приедем на курорт, будет уже утро, так что тебе стоит отдохнуть до этого времени, если сможешь. В задней части самолета есть спальня…

— Мне здесь нравится, — сонно пробормотала я. И мне нравится. Мне нравится быть так близко к нему, прижиматься к нему, пока он возвращается к своей книге, а самолет несет нас к месту назначения.

Где-то ночью я сонно чувствую, как он берет меня на руки и несет в ту спальню, о которой он говорил. Он раздевается и ложится рядом со мной, притягивая меня к себе, а я прижимаюсь к нему под одеялом. Время здесь течет по-другому, в каком-то промежутке между тем, как мы улетели, и тем, как прилетим, и я совершенно не представляю, сколько сейчас времени, когда я снова просыпаюсь.

Позади себя я чувствую, что Лоренцо тверд и прижимается к моей спине. Я выгибаюсь навстречу ему, слегка двигаясь, и он стонет, его рука скользит по моему бедру.

— Пожалуйста, — тихо шепчу я в темноте, слово, которое, как я знаю, всегда выводит его из равновесия, и он тянется вниз, стягивая мои трусики до бедер и направляя кончик своего члена между ними.

Сейчас я уже не уверена, что мы не делали этого. Но это один из моих любимых вариантов, сонный и медленный, его тело обхватывает мое, когда он проникает в меня, одна рука скользит между бедер, чтобы погладить мой клитор, а другая проникает под футболку, чтобы поиграть с моей грудью. Его губы прижимаются к моей шее, тепло его тела погружается в мое, когда он входит в меня маленькими, раскачивающимися толчками, вызывая в памяти ту первую ночь, когда мы пошли в клуб.

Он трахает меня вот так, и настолько возбужден, что едва может терпеть, когда жесткие и быстрые движения означают, что он кончит слишком быстро, и это только сильнее заводит меня. Должно быть, он мечтал обо мне, раз уже так близок, понимаю я и стону, прижимаясь к нему спиной, злобно желая, чтобы ему было сложнее дождаться своей разрядки.

— Черт, — дышит Лоренцо, прижимаясь ко мне, его бедра содрогаются. — Я… Боже, Мила, ты так ощущаешься…

Его пальцы быстрее трутся о мой клитор, подталкивая меня ближе, но я хочу подождать его.

— Пойдем со мной, — шепчу я, и он стонет, его тело вливается в мое, его губы прижимаются к моему плечу, он стонет, и мы оба кончаем одновременно, вместе.

После этого мы оба снова погружаемся в сон, пока нас не будит звук приземляющегося самолета. Мы выходим из самолета в тропическую жару и соленый воздух, и Лоренцо ухмыляется, показывая мне на ожидающую машину.

— Добро пожаловать в рай, — пробормотал он. — Хотя, кажется, я уже был там раньше.

Я краснею, а он ухмыляется, наслаждаясь тем, что застал меня врасплох. Это похоже на медовый месяц, думаю я про себя, но не говорю об этом вслух. Я не хочу, чтобы Лоренцо чувствовал, будто его подталкивают к тому, чтобы сделать мне предложение, когда наши отношения и так быстро развиваются, и я беспокоюсь, что хочу этого слишком рано. Что мои фантазии о том, что он пообещает мне вечность, смешны, когда мы уже говорили об этом, только без официального вопроса.

Курорт, куда нас привезли, просто огромен: здания из белого песчаника, пышная трава, тропические цветы и шум воды вдалеке. Нас отводят в номер-пентхаус с видом на пляж и бесконечный бассейн, простирающийся от нашего балкона, и я кружусь по открытой, просторной комнате, чувствуя себя как во сне.

— Это невероятно, — шепчу я, подходя к Лоренцо и приподнимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его. — Это идеально.

— Это делает меня очень счастливым, детка. — Он наклоняется и снова целует меня. — Что ты хочешь сделать сначала?

Когда я отстраняюсь, в его глазах появляется лукавый блеск, и я невинно смотрю на него.

— Сначала принять душ. Потом этот бассейн, который выглядит замечательно. А потом… — Я позволяю своему взгляду скользнуть по нему, и Лоренцо становится жарко.

— Тогда тебе лучше раздеться в другом месте, — пробормотал он. — Или ты не дойдешь до душа.

Я отодвигаюсь в сторону, одаривая его дразнящей улыбкой, а затем исчезаю в душе. Я раздеваюсь догола, от одежды, в которой я путешествовала и спала, и оглядываю ванную комнату с широко раскрытыми глазами. За последние восемь месяцев с Лоренцо я немного привыкла жить в роскоши, но меня все еще удивляет, что я просто нахожусь в таком месте. Она такая же открытая и просторная, как и главная комната, с растениями вдоль верхней части стен и эвкалиптом, свисающим с душевой лейки, душ отделен от огромной ванны. Я опираюсь пальцами ног о каменный пол, чувствуя прилив возбуждения.

Целая неделя наедине с Лоренцо, в этом прекрасном, волшебном месте. Я переполнена мыслями о том, как сильно я его люблю, как все это прекрасно.

И как неожиданно изменилась вся моя жизнь.

Я задерживаюсь в душе, натираясь сахарным скрабом с кокосовым ароматом и смывая гель с тропическим запахом, уплывающего в облаке пара, пахнущего отпуском. Наконец я выхожу из душа, вытираюсь полотенцем и, завернувшись в пушистый халат, отправляюсь на поиски своего купальника. Или, как я думаю, открывая дверь, вообще ничего, поскольку это частный бассейн.

Я ожидала, что Лоренцо будет на балконе. Но, к моему удивлению, он сидит на краю мягкой белой кровати, и выражение его лица почти озабоченное. Он встает, как только я выхожу, и я смотрю на него, понимая, что мое лицо, вероятно, так же растеряно, как и я сама.

— Ты в порядке? — Я решаюсь, и он делает два шага ко мне, его горло покраснело, когда он остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Я все время думаю о том, когда будет самый романтичный момент, и все время передумываю. Я не уверен, что смогу больше ждать…

— Чего? — Мой пульс участился, нервозность охватила меня. Я не уверена, что происходит. — Ты меня немного пугаешь…

Внезапно он опускается передо мной на одно колено, и мои глаза расширяются. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что происходит.

— Я хотел спросить тебя об этом с той ночи, когда привез тебя в свой дом. Может быть, даже раньше. С того самого первого вечера, когда я ужинал с тобой и смотрел, как ты готовишь спагетти. — Лоренцо тяжело сглатывает и тянется к карману. В его руке оказывается маленькая черная бархатная коробочка. — Я знаю, что это быстро. Я знаю, что ты можешь быть не уверена. Но Мила, выходи за меня замуж…

— Да, — говорю я еще до того, как слова вылетают из его уст, и под влиянием импульса опускаюсь перед ним на пол. — Да, я выйду за тебя замуж.

Улыбка, подобной которой я никогда не видела на его лице, расплывается по его губам.

— Я боялся, что ты откажешься, — пробормотал он, открывая коробочку. Внутри — кольцо из розового золота, бледно-розовый бриллиант в окружении более мелких белых бриллиантов в форме лепестков. — Я ношу его с собой уже четыре месяца. Я боялся, что ты найдешь его, если я оставлю его дома, и сбежишь.

— Ты так же боялся, что я не захочу переехать к тебе. — Я наклоняюсь и нежно целую его. — Я буду любить тебя вечно, Лоренцо. Мне не нужно быть твоей женой, чтобы любить тебя. Но я бы очень хотела ею стать.

Он протягивает руку, словно все еще в шоке, и надевает кольцо мне на палец. Оно идеально подходит. Мы оба смотрим на него, сверкающее в солнечном свете, а затем Лоренцо тянется ко мне, поднимает нас обоих на ноги и притягивает к себе для долгого, затяжного поцелуя.

— Я знаю, ты сказала, что хочешь поплавать, и тогда… — Он немного отстраняется, окидывая меня изучающим взглядом и поворачивая к кровати. — Но что, если мы сделаем все наоборот?

Я киваю, теряя дар речи от желания, и наклоняюсь, чтобы поцеловать его снова.

— Мне очень нравится эта идея.

От следующего поцелуя у меня перехватывает дыхание. И следующего, и следующего, пока не остается только звук наших вздохов и стонов, шепот обещаний любви, когда Лоренцо прижимает меня обратно к кровати, и все, что есть, — это мы вдвоем.

Навсегда.

Как и должно было быть.

ПЕРЕВОДЧИК — t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ