КНИГА: Маленькая незнакомка

КНИГА: Маленькая незнакомка

АВТОР: Ли Риверс

СЕРИЯ: -

Плейлист

Dark Things – ADONA

Sick Obsession – Landon Tewers

Twisted – MISSIO

One Way Or Another – Until The Ribbon Breaks

Archangel – MEJKO, Rose Ghould

HEARTBEAT – Isabel LaRosa

Scars – Boy Epic

In Flames – Digital Daggers

Vendetta – UNSECRET, Krigarè

Hotel Drive – VICE MONROE

M3rry Go – VICE MONROE

Young And Beautiful – Lana Del Ray

Wildest Dreams – Taylor Swift

Плейлист Little Stranger на Spotify можно найти здесь

Предупреждение о содержании

Предупреждение о содержании

Не обманывайтесь первой частью, эта книга - одна из самых мрачных, которые я когда-либо писала, и содержит много триггерного контента, который может показаться некоторым читателям тревожным.

Если мрачные и табуированные книги не для вас, то эта книга не для вас. Если хоть что-то из перечисленного вызывает у вас раздражение, я прошу вас остановиться, подумать о своем психическом здоровье и отправить эту книгу туда, где вы ее нашли, в адские ямы.

Герои книги - родные брат и сестра, не состоящие в кровном родстве, но воспитывающиеся вместе.

Если вас устраивает тяжелая сомнофилия, кон-кон, сомнительное согласие, наркотики, клеймение, удушение, другие кинки, такие как брат-сестра, игра с ножом, первобытная игра, игра с кровью, боль, отвертка, страх, легкое размножение, анальная и паучья игра, Малакай Визе - мой новый любимый немой психопат - ждет вас.

Если незнакомец в маске прижмет отвертку к вашему горлу и скажет вам бежать, что вы сделаете?

Примечание переводчика:

Хотим обратить ваше внимание, что в течение всей книги прямая речь Малакая будет оформлена разным начертанием. Так как Малакай в книге общается жестами/пишет/печатает, его прямая речь будет выделяться курсивом.

Прямая речь на языке жестов от лица других персонажей также будет выделяться курсивом.

Часть первая

Оливия

1

Оливия - 7 лет

Мама держит меня за руку, пока я взволнованно подпрыгиваю на своих блестящих розовых кукольных туфельках. В аэропорту очень шумно от всех людей, толпы бегут с чемоданами, готовые отправиться на большой самолет!

— Он уже здесь? - спрашиваю я с огромной улыбкой, дергая маму за руку и подпрыгивая еще больше.

— Еще нет, милая, - отвечает она, глядя на моего папу.

Он не выглядит таким же взволнованным, как мы с мамой, но я подслушала их утренний разговор, и он с нетерпением ждет, когда же наконец встретится с ним.

Мой новый брат. Он на год старше меня, и, судя по тому, что я услышала, подслушав разговор родителей, он подвергался насилию - это слово они использовали, когда усыновляли и меня.

Папа кладет руку мне на макушку, чтобы я не прыгала вверх-вниз. Ему не нравится, когда я так делаю. Обычно он бьет меня по попе, а потом отправляет в свою комнату.

— Перестань быть эксцентричной. Ты обещаешь вести себя как можно лучше, ангел?

Я с энтузиазмом киваю и ухмыляюсь, поднимая мизинец.

— Обещаю.

Он не зацепляет свой мизинец за мой, и я опускаю руку и дуюсь.

Но тут моя мамочка визжит и наклоняется ко мне.

— Милая, это твой новый брат. Помнишь, как мы с папой спасли тебя из того зловещего места? Мы спасли и его!

Навстречу нам идет мальчик с полиэтиленовым пакетом - где же его чемодан? Он выше меня ростом, с черными волосами и голубыми глазами, похожими на волосы моей любимой куклы.

Женщина, держащая его за руку, закатывает глаза и говорит маме

— Удачи! - затем протягивает папе какие-то бумаги.

— Подпишите все это. Последняя страница посвящена его терапевту - пожалуйста, сохраните ее и отсканируйте, когда прочитаете все и согласитесь, чтобы он посещал каждый сеанс.

Папа хмыкает.

— Ты уверена в этом? Ты ознакомилась с его заключением?

Он смотрит на маму, которая сужает на него глаза.

— Да, Джеймисон. Это ты в первую очередь показал мне его дело, так что либо нацепи на лицо улыбку, либо я сделаю это сама.

Папа улыбается.

Я откидываю тюль платья принцессы, которое я надела, чтобы сделать ему сюрприз. Я хочу, чтобы он был так же счастлив, как и я, но он не улыбается и не хлопает, как я. Он выглядит... грустным. Мама сказала, что я поднимаю ей настроение, когда разговариваю с ней, поэтому я делаю шаг вперед.

— Привет! - говорю я с огромной улыбкой.

— Меня зовут Оливия. Мне семь лет!

Я показываю семь пальцев.

— Как ты думаешь, я похожа на принцессу?

Я показываю жестом на свое платье.

Мальчик смотрит на меня, делает шаг ближе, заставляя меня поднять на него глаза. Он похож на пожарного, который вытащил меня из горящего дома - большая, ходячая, человеческая башня!

Почему он не здоровается? Неужели ему не нравится мое платье?

Вместо того чтобы заговорить, он слегка наклоняет голову, наблюдая за мной.

Моя улыбка спадает.

— Тебе не нравится мое платье?

Оно украшено розовыми блестками в тон лентам в моих волосах. Мама даже разрешила мне нанести немного своего сочного блеска для губ, чтобы мои губы сверкали, как мерцающие звезды.

Он что-то делает руками, и я сужаю глаза, а потом смотрю на маму. Она разговаривает с женщиной, а мой папа пишет на листке бумаги. Я поворачиваюсь к мальчику, и он снова что-то делает руками.

— Страшно было в самолете? Я всегда плачу, когда он летит очень быстро и взлетает в небо! Папа всегда заставляет нас лететь на таком самолете. Теперь он и твой папа тоже!

Он просто смотрит на меня, подняв руку к затылку, а затем взъерошив свои кудрявые черные волосы.

Я собираюсь снова повернуться к родителям и задыхаюсь, когда мальчик берет меня за запястье, заставляя меня перевести взгляд на него. Он снова двигает руками, и я моргаю, глядя на него.

В замешательстве я наклоняю голову, как он это делал минуту назад, и мои каштановые волосы закрывают мне глаза.

Он показывает на вращающиеся двери и протягивает мне руку. Мама и папа все еще разговаривают с женщиной, поэтому я позволяю ему взять меня за руку, и мы бежим к двери. Может быть, он хочет поиграть в прятки? Я очень хорошо умею находить отличные места для пряток.

Я хихикаю, когда мои кукольные туфельки стучат о пол, а мои волосы разлетаются в разные стороны.

Когда я была в другом доме, девочки и мальчики всегда играли в игры: мальчики гонялись за нами, и если они нас ловили, мы должны были идти в тюрьму. Нас было так много. У меня было много друзей! Но потом пришли мама и папа, нашли меня и привели в свой дом.

Он такой большой, и мама сказала, что на день рождения мне подарят собаку, если я буду хорошо себя вести. Это будет мой первый день рождения с ними, и я не могу дождаться, когда получу свой первый в жизни подарок.

— Куда мы идем? - спрашиваю я, когда он продолжает тащить меня через аэропорт, уворачиваясь от всех этих занятых людей, которые намного выше нас. Я спотыкаюсь и с визгом падаю вперед, но мальчик ловит меня и поднимает на ноги.

Мы снова бежим, и я снова начинаю смеяться. Мальчик останавливается у двери, оглядывает нас и затаскивает меня внутрь. Я задыхаюсь и пытаюсь вырваться, когда вижу, что мы находимся в ванной комнате, полной мальчиков.

Схватив меня, чтобы заставить поднять на него глаза, он снова что-то делает руками, а потом показывает на себя. Когда я все еще не понимаю, что он делает, он показывает на свой рот и качает головой, затем показывает на мой рот и кивает.

— Ты не можешь говорить?

Он снова качает головой, и мои глаза расширяются.

— Ничего страшного. Я так долго не могла говорить! Я могу тебя научить.

Раздраженный, он закатывает глаза. Это так грубо!

Он снова показывает на меня, затем прижимает ладонь к груди, и в его глазах появляется что-то пугающее, когда он приближается ко мне; я хочу вернуться к нашим родителям. Но прежде чем я успеваю спросить, что он делает, или громко закричать, папа распахивает дверь, и мама подхватывает меня на руки.

— Я же говорил тебе, чтобы ты не создавала проблем! - кричит на меня папа.

Я закрываю глаза и жду, что он будет кричать еще, но он не кричит.

— А ты, - огрызается он на мальчика. — Ты устроил забавстовку , маленький мужчина. Еще две, и твоя задница отправится в другой новый дом. Теперь ты Малакай Визе, а Визе не ведут себя неприемлемо, так что привыкай.

Мои губы кривятся в улыбке. Я тоже Визе. Мы ничего не боимся.

Разве что пауков - они меня пугают.

Мальчик опускает голову и прижимает кулак к груди.

— Он просит прощения, милый, - шепчет мне мама. — Он общается с помощью языка жестов.

— Что это такое? Я тоже так хочу!

Она смеется и целует меня в лоб.

— Я научу тебя. Мы научим весь дом.

— Даже помощников по дому?

Она кивает и заправляет прядь волос мне за ухо.

— Да. Мы проследим, чтобы повара, горничные и охранники знали, как жестикулировать. Малакай будет чувствовать себя комфортно в нашем доме. Он теперь один из нас.

Моя новая мама хорошая. Она никогда не кричит на меня и не пугает, как мой папа. Она всегда заплетает мне волосы, красит ногти и поет со мной в машине.

Мне нравится моя мамочка.

В машине Малакай сидит рядом со мной и смотрит на меня всю дорогу домой. Это немного странно, и он заставляет меня немного нервничать. Я все равно улыбаюсь ему, но он только наклоняет голову, как будто изучает меня. Он все время смотрит на мои волосы. Может быть, ему нравятся мои ленты?

Когда мы приходим в мою комнату, которую мы теперь делим, потому что наша мама считает, что это лучший способ "сблизиться", он садится на свою кровать напротив моей и смотрит, как я показываю ему свой новый кукольный домик. Он не смеется, когда я шучу, или когда заставляю свою Барби разговаривать с ним, а когда я даю ему одну из своих кукол, чтобы он мог поиграть со мной, он отрывает голову и заставляет меня расширить глаза.

— Нет! - кричу я, выхватывая ее у него.

— Ты не должен так делать, Малакай!

Он снова показывает на меня, а затем прикладывает ладонь к груди.

— Что это значит? - спрашиваю я, надевая кукле голову и пряча ее в деревянный домик.

— Ты можешь меня научить?

Он только ухмыляется, а потом берет прядь моих волос и теребит ее между пальцами.

— Хочешь понюхать? Они пахнут клубникой!

Малакай подносит мои волосы к своему носу и вдыхает, закрывая глаза. Я замираю, когда он притягивает меня к себе и обнимает. Это большие объятие. Он прижимает мой затылок к своей груди и нюхает мои волосы. Я хихикаю, когда он проводит по ним пальцами.

Отступая назад он снова что-то делает руками, а я беру бумагу и протягиваю ему пачку мелков.

— Ты умеешь писать? Если нет, я могу научить тебя и этому.

Я смотрю, как он берет черный и пишет одно слово, которое не имеет смысла.

Моя.

2

Оливия - 11 лет

— А если нажать клавиши вместе, то получится вот это.

Звучит пианино, когда мой репетитор показывает мне, как играть "Happy Birthday". Она учит меня последние две недели, и я попросила ее показать мне, как исполнять эту песню, чтобы я могла сыграть для Малакая.

Сегодня ему исполняется двенадцать лет, но он не хочет ни вечеринки, ни семейного праздника. Даже наоборот, он выглядит грустным. Обычно ему становится легче от моих объятий, или когда я ложусь рядом с ним в постель и мы смотрим фильмы, но он отказался, когда я спросила его раньше.

Ну, он показал "нет", потому что он все еще не разговаривает. Мама сказала, что это избирательно - он сам выбирает, что ему не говорить, и не говорит с пяти лет. Я не знаю точно, почему; папа сказал, что объяснит, когда я подрасту.

Иногда, когда мы лежим в постели или в палатке, которую мы ставим в гостиной, я пытаюсь уговорить его или обмануть, чтобы он заговорил, но это только злит его - он игнорирует меня по несколько дней, когда я так делаю. Мои друзья считают его странным, что он не разговаривает, и смеются, когда он показывает мне жестами, но я говорю им, чтобы они заткнулись.

Мы по-прежнему живем в одной комнате. Мама хотела переселить его в отдельную, но он умолял ее остаться. Он боится темноты и иногда спит рядом со мной. А папа, по-моему, ему не очень нравится. На днях Малакай выбежал из его кабинета с синяком под глазом.

Я поднимаю глаза от пианино, когда Малакай входит. На нем черная толстовка, капюшон поднят, почти закрывая его вьющиеся черные волосы. Он садится на диван перед пианино и наблюдает за мной, пока я заканчиваю урок.

Мой репетитор уходит поговорить с мамой, что-то о том, что мне нужно перенести следующий урок, и они начинают обсуждать. Я слышу, как они говорят о дне рождения Малакая, о том, что папы не будет, так как он намеренно работает допоздна.

Малакай подходит и садится на табуретку рядом со мной.

— Научишь меня?- показывает он.

Он следит за моими пальцами, когда я играю для него то, что только что выучила, и его глаза загораются, когда он понимает, что это за музыка. Я ухмыляюсь и пожимаю плечами.

— С днем рождения, - тихо говорю я. — Это должен был быть сюрприз.

Он показывает: — Спасибо, - затем снова жестом указывает на пианино.

— Играй.

На этот раз я не справляюсь, и он беззвучно смеется надо мной, когда я хмыкаю и скрещиваю руки, а потом он начинает нажимать на клавиши перед собой, более высоким тоном, и я стараюсь не хихикать над его ужасными навыками игры на фортепиано.

— Тебе понравился подарок, который я тебе подарила? Мама помогла мне выбрать его.

Он кивает, затем целует меня в щеку, показывая: — Спасибо.

Я поворачиваю щеку и показываю на другую. Он целует ее, затем я показываю на свой лоб, и он целует его тоже. Когда я показываю на нос, он целует меня в губы, и я замираю.

Отстранившись, я уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Мама говорила мне не разрешать мальчикам целовать меня! Ты же мальчик!

— Я твой брат, поэтому мне можно.

— Правда?

Он кивает, его глаза вспыхивают.

Он смотрит на меня долгую секунду, затем поворачивает свое тело и снова нажимает на клавиши пианино.

Я оглядываюсь через плечо и замечаю, что мама стоит в дверях и с обеспокоенным видом держит в руках праздничный торт Малакая - свечи которого уже горят.

Позже вечером папа приходит домой и вытаскивает Малакая из кровати, а когда я пытаюсь спросить, в чем дело, он кричит, чтобы я снова легла спать.

Когда спустя несколько часов Малакай возвращается в нашу спальню, его заметно трясет, он извиняется передо мной жестами, и я обнимаю его, пока он не засыпает.

3

Оливия - 16 лет

Я расчесываю волосы перед зеркалом, затягиваю их в высокий хвост, чтобы они не лезли в лицо, наношу тушь, затем ищу свой любимый блеск для губ. Если я не потороплюсь, то опоздаю на тренировку группы поддержки, а как капитан я должна быть ответственной и стараться приходить хотя бы на двадцать минут раньше всех.

Я захлопнула маленький ящичек, и выпустила длинный, раздраженный вздох.

– Где же она? - бормочу я, снова роясь в своих косметичках.

Я тяну по полу свою школьную сумку и осматриваю остальную часть комнаты.

Я наклоняюсь, чтобы снова заглянуть в школьную сумку, как раз в этот момент раздается стук в дверь комнаты.

В дверях стоит Малакай и держит в руках мой блеск для губ.

— Зачем он тебе? - спрашиваю я, нахмурившись.

Затем я расслабляю брови.

— Я опять оставила его на кухне?

Он кивает и молча входит, закрывая за собой дверь. Он бросает мне блеск для губ, затем снимает кепку и, повернув ее задом наперед, укладывает волнистые волосы.

За последний год Малакай превратился из мальчика в молодого парня. Для семнадцати лет он выглядит на двадцать: точеная челюсть, длинные ресницы, яркие, как бриллианты, голубые глаза. У него есть мускулы, которые начинают проступать сквозь одежду, и он любит бегать. Однажды он признался мне, что это помогает ему проветрить голову.

Иногда мы бегаем вместе. Мы слушаем одну и ту же песню - обычно Тейлор Свифт, если выбираю я, или Bad Omens, если выбирает он, - а потом сидим у озера и смотрим на восход солнца, прежде чем идти домой и собираться в школу.

Все мои подруги хотят его поцеловать. Он - тихий, загадочный Малакай Визе, которого все хотят заполучить. Меня это бесит - особенно когда в групповом чате они подробно рассказывают о том, о чем мне лучше не читать. Он не популярен - он "молчаливый чудак", но они говорят о нем за спиной, потому что боятся сказать ему что-то в лицо.

Малакай наклоняется и нюхает мои волосы, как он делает это каждый день, затем садится на мою кровать и показывает.

— Куда ты идешь?

— У Эбигейл ночевка. Папа сказал, что я могу пойти.

Его глаза слегка темнеют и он сжимает челюсти.

Он часто так делает.

— Ты идешь куда-нибудь? - спрашиваю я, и он качает головой.

Под выходом из дома я имею в виду мотоцикл, который мама подарила ему на семнадцатилетие. Он гоняет, как сумасшедший, и думает, что наши родители не знают, что он курит, но мы все чувствуем запах из его комнаты на другом конце поместья Визе.

Мама переселила его в отдельную комнату после того, как он поцеловал меня в губы у них на глазах. Это было невинно. Мы в тот день вместе выиграли в настольную игру и праздновали. Очевидно, не тем способом.

Наблюдать за тем, как они освобождают его комнату, было худшим днем в моей жизни - и, вероятно, в его. Я никогда не чувствовала себя одинокой, с тех пор как мама и папа усыновили меня; Малакай всегда был рядом, составляя мне компанию, особенно в бурные ночи.

Кошмары вернулись, и иногда, когда я не могу даже дышать из-за них, я пробираюсь к нему в комнату. Он никогда меня не прогоняет - он также скучает по тому времени, когда жил со мной в одной комнате.

Мы придвигали свои кровати ближе, держались за руки, и он иногда сидел на краю моей кровати, пока я не засыпала. Он такой заботливый брат. Всегда следит за тем, чтобы со мной все было в порядке. Даже спустя годы я ненавижу то, что он находится на другой стороне дома.

— Останься, - показывает он. — Посмотри со мной фильм.

— Я уже сказала, что пойду. Мы можем посмотреть фильм завтра вечером, - говорю я, нанося блеск на губы и морщась перед зеркалом.

Я дуюсь на него в своем отражении.

— Неужели мой старший брат будет скучать по мне?

Он встает с кровати, и я задыхаюсь, когда он берет меня за волосы и откидывает голову назад. Взяв меня за щеку другой рукой, он большим пальцем проводит по моим губам липким от блеска.

Брат оттягивает мою нижнюю губу вниз, наблюдая за тем, как она оттопыривается. Он выглядит... завороженным?

И по какой-то причине я тоже впадаю в транс, когда он хватает меня за подбородок, дергает за волосы так сильно, что я шиплю, но не сопротивляюсь и не прошу его остановиться. Какая-то часть меня хочет, чтобы он потянул сильнее, хочет, чтобы он... что-то сделал.

Что происходит?

Он отпускает меня и отступает, его грудь поднимается и опускается, как будто он пытается контролировать себя. Малакай смотрит на свой большой палец, блестящий от блеска моих губ, затем на мои теперь уже беспорядочные волосы.

Я тяжело дышу, вытирая рот, сердце бешено колотится в груди, я не понимаю, что чувствую и почему так раскраснелась.

Стул, на котором я сижу, откатывается на место перед моим туалетным столиком, и Малакай берет мою расческу, вытаскивает маленькие резинки для волос, а затем начинает проводить расческой по моим волосам, как будто ничего не произошло.

Три дня спустя мама режет овощи, когда я вхожу на кухню, радио тихо играет, напевая песенку. Папа, как всегда, на работе. Если он не зарыт в какие-то бумаги, то находится на селекторном совещании или в суде, представляя интересы какого-нибудь сумасшедшего, который пытается избежать пожизненного заключения за убийство шести человек за одну ночь.

Семья Визе известна делами, которые обычно попадают в новостные ленты и социальные сети по всему миру. Отец - адвокат по уголовным делам, а мама - судья. Однако с тех пор, как она усыновила нас с Малакаем, она работает все меньше и меньше, и рисует в своей художественной комнате, пока мы в школе.

Я не помню многого из своей жизни до того, как оказалась здесь, но я помню, что чувствовало мое тело, когда я несколько дней не ела; когда моя мать-наркоманка впускала мужчин в дом и выпускала из него; как мой младший брат навсегда перестал плакать. Он пролежал в своей кроватке несколько дней, прежде чем в дом ворвались сотрудники службы опеки и нашли его разлагающееся тело в моих объятиях.

Я снова и снова просила прощения за то, что не смогла его спасти, меня срочно увезли в реанимацию, а через неделю Визы представились и сказали, что сделают все, чтобы я больше никогда не знала, что такое голод.

Они сдержали свое слово.

Несмотря на то, что я боюсь своего отца, я его люблю. Он очень строг с Малакаем и ругается как матрос, но он старается быть спокойнее, лучше. Он больше не употребляет алкоголь и занимается собой. Я не могу сказать, что Малакай получает от него такое же отношение, как и я. Единственная причина, по которой мой брат все еще находится под этой крышей, - это то, что мы с мамой любим его, и он - часть нашей семьи, не смотря ни на что.

Брат заходит на кухню следом за мной, его плечо касается моего, затем он взъерошивает свои волосы, смотрит в холодильник и берет апельсиновый сок. Его взгляд переходит на маму, потом на меня, и что-то блестит в его глазах.

Я действительно ходила к своей подруге той ночью, но я улизнула, когда все уже уснули, и вместо того, чтобы залезть в свое окно, я залезла прямо в окно Малакая.

Но ведь это нормальный поступок братьев и сестер, правда?

4

Оливия - 18 лет

— Кажется, я тебя ненавижу.

Малакай выглядит обиженным, когда мы выходим из магазина, в котором он только что купил своего паука. Коробка с дырками прижата к его груди, пока я отпираю машину и морщусь, когда он кладет картонную коробку на заднее сиденье.

Она слегка дрожит, и я качаю головой.

— Не надо думать об этом; я действительно тебя ненавижу. Если ты отнесешь его обратно, я не отзову карту старшего брата.

— Перестань бояться.

— Нет. Пошел ты. Почему из всех этих милых зверушек ты купил тарантула? Когда ты сказал мне, что хочешь завести домашнее животное, я подумала, что ты имел в виду котенка или чертову собаку!

Мой брат сужает глаза, я закатываю свои и включаю двигатель, направляясь к дому. Наших родителей все еще не будет дома - у них какое-то совещание по поводу нового приемного ребенка, который, возможно, скоро будет жить здесь.

Я надеюсь, что это не будет еще один брат - я обожаю Малакая, но иногда с ним приходится много работать, особенно с его собственническим характером. Это стало проявляться, когда мне исполнилось шестнадцать и я стала выходить на ночевки, девичники или даже в спортзал. Каждый раз, без исключения, он заваливал мой телефон сообщениями, потому что позвонить он, естественно, не может, так как все равно не разговаривает.

Однажды, когда мы с Эбби напились в доме ее родителей и я позвонила ему, невнятно говоря и отправила ему свое местоположение, после чего потеряла телефон, и он несколько часов искал меня на своем мотоцикле.

Когда он был вынужден сдаться и вернуться домой, то обнаружил меня спящей в своей постели. Утром я проснулась с головой на его груди, ужасно запутавшись в его конечностях, и маленький чертенок на моем плече сказал мне остаться, но я знала, что это неправильно, поэтому вырвалась и ушла в свою комнату.

Представьте себе еще одного такого в доме? Я бы сошла с ума. Я люблю его, правда, люблю, но иногда у меня возникают странные мысли о нем. Когда мои пальцы скользят между бедер или когда я целуюсь с кем-то другим, просто бесстыдно, сколько раз его лицо оказывалось на переднем плане моих мыслей, когда я достигала оргазма.

Потом мне приходится садиться за завтрак, ужин или обед с ним, с нашими родителями и делать вид, что я не кончаю от одной мысли о брате.

— Мне нужно заправиться, - говорю я, когда замечаю, что мой бак почти пуст. Я сворачиваю на ближайшую станцию, смотрю на коробку через плечо и думаю, заметит ли он, если я случайно оставлю ее на крыше чужой машины.

У меня мурашки по коже от пауков. Маленькие, которые бегают по полу в комнате, свисают с потолка или случайно находятся на лице, пока вы спите, - это уже плохо, но мохнатая тварь в коробке - это не просто маленький паук: он красный, черный, волосатый и выглядит так, будто может меня съесть.

Дождь хлещет, образуя лужи на земле, пока я вожусь с ручкой и крышкой бензобака - в итоге Малакай откручивает ее и садится на капот, пока я заправляю бак. Скрестив руки, он смотрит на меня, и я сужаю глаза.

— Что?

— У тебя нет блеска для губ.

Я потираю губы - они покраснели от помады, которую я купила несколько дней назад.

— Эта мне нравится больше.

— Я не согласен. Ты выглядишь как проститутка.

Я шлепаю его по руке, и он тихонько смеется.

— Мама хочет, чтобы я нашла себе парня, потому что, видимо, мне нужен мужчина, который будет за мной ухаживать.

Я закатываю глаза.

— Она сказала, что они сведут меня с этим чудаком Паркером.

Глаза Малакая потемнели, его челюсть сжалась.

— Тебе всего восемнадцать.

Я смеюсь.

— Скажи это ей!

Закручивая крышку бензобака, я похлопываю его по плечу.

— Считай, что тебе повезло, что папа считает мужчин силой, иначе тебя бы тоже заставили жениться в юном возрасте.

Он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю отстраниться, затем опускает его, чтобы показать ответ.

— Нет, ты не выйдешь замуж.

Я вздыхаю.

— Я очень советую тебе не спорить с нашими родителями по этому поводу. По их традициям, я должна быть чистой и невинной до свадьбы, а ты можешь делать все, что хочешь. Просто наслаждайся своей свободой.

Прежде чем он успевает ответить - вероятно, что-то сердитое, судя по его глазам, - я отворачиваюсь, блокируя его общение, и направляюсь внутрь, чтобы заплатить и взять что-нибудь перекусить.

Пока я стою в очереди, меня стукнули по плечу, я подпрыгнула, повернулась и уронила пакеты с чипсами на пол. Мы оба опускаемся на колени, чтобы поднять их, и моя рука ложится на его руку. Я поднимаю глаза и вижу, что Адам, с которым я когда-то сидела рядом на уроках математики, улыбается мне в ответ.

Я не видела его уже несколько месяцев. Он бросил школу и исчез, что было неожиданностью, ведь он был одним из лучших спортсменов, умным и, смею сказать, красивым.

Голос в затылке кричит мне, что нужно взять чипсы и уйти, но в итоге мы проговорили почти десять минут, пока кассир ждал, присоединяясь к нашим комментариям о том, какая ужасная погода была в июне, прежде чем над дверью зазвенел звонок, и Малакай ворвался внутрь.

Его глаза устремлены на парня, с которым я разговаривала, и он выглядит рассерженным.

Нет, в ярости.

— О, прости, я просто разговаривала с...

Он врезает голову Адама в стену с такой силой, что я вздрагиваю от трескающегося звука. Раз, два, три раза, и кровь брызжет, когда Адам падает на пол. Мои глаза расширены, из приоткрытых губ не вылетает ни звука, пока кассирша бежит вызывать полицию.

Ноздри Малакая раздуваются, он поворачивается ко мне, хватает меня за челюсть и показывает

— Нет.

— Я ничего не делала, - вздыхаю я. — Почему... почему ты только что это сделал?

Мой взгляд падает на потерявшего сознание Адама, кровь сочится из раны на его голове, и я поднимаю глаза.

— Малакай...

Он качает головой, опускает свой яростный взгляд на Адама, который приходит в себя и пытается подняться с пола, затем хватает меня за запястье и вытаскивает из автозаправки.

Он бросает меня в машину, затем захлопывает дверь, и я застываю, едва моргая, пока он садится за руль. Малакай что-то показывает мне, но я не смотрю, мое сердце бешено колотится, когда он выдыхает и выезжает с заправки.

Он везет нас домой, а я сижу в тишине, изредка поглядывая на его правую руку - ту самую, которой он только что ударил Адама. Он трясется, вцепившись в руль, и я с удовольствием смотрю на выпуклые вены на его руках, чувствуя между ног ощущение, которого там точно не должно быть.

Я не должна возбуждаться от того, что вижу, как он нападает на кого-то. Его жестокость должна быть наказана. Я должна кричать на него за это, а вместо этого представляю, как он держит меня и...

— Зачем ты это сделал? - спрашиваю я, стараясь сохранить спокойный и собранный тон.

Но мне это не удается. Почему мой голос звучит так хрипло и требовательно?

Почему мои трусики намокли?

Больная. Больная, больная, больная. И бесстыдная.

Малакай не обращает на меня внимания и ведет машину быстрее.

— Это был школьный друг. Он случайно столкнулся со мной, и мы просто разговаривали. Он не был козлом или что-то в этом роде.

— Заткнись, - показывает он.

Я хмурюсь, скрещивая руки.

— Сейчас за тобой приедут копы, папа будет очень зол, а потом мама с ним поругается. Просто подбрось меня к Эбби.

— Нет.

— Малакай. Высади меня у Эбби, или я буду кричать.

Он смотрит на меня, нажимает на педаль газа и показывает

— Тогда кричи.

Я качаю головой и смотрю в окно. Он не везет меня к подруге, он везет нас обоих домой. Как только он заезжает в гараж, я распахиваю дверь и бегу в свою комнату.

Мама и папа возвращаются домой примерно в то же время, когда приезжают полицейские, и сообщают им, что Адам не хочет выдвигать обвинения. Все это время Малакай невозмутимо сидит на стуле с раздвинутыми ногами, его глаза прикованы к месту на стене, и он не замечает никого.

Его предупреждают, чтобы он вел себя как можно лучше и, возможно, обратился за помощью.

Мамины глаза влажные, она все время смотрит на Малакая, как будто хочет оправдать его действия, но он щелкает зажигалкой и не обращает на них внимания.

— Да что с тобой такое? - кричит на него отец. — Тебе повезло, что он не хочет больше проблем, иначе ты бы выставил нашу семью на позор!

Мама садится.

— Семья Адама действительно сказала, что снимет обвинения при определенных условиях.

— Каких условиях? - спрашиваю я, и она тепло мне улыбается.

— Одно условие. Мы обещаем Оливию Адаму.

Руки Малакая сжимаются в кулак, а глаза отца расширяются.

— Я думал, она договорилась с Паркером?

Мама пожимает плечами.

— Всегда хорошо иметь более одного варианта, Джеймисон.

—И сколько вариантов ты планируешь дать нашей дочери, Дженнифер?

Когда они произносят свои имена в таком тоне, все обычно взрывается. Сглотнув, я опускаю взгляд на колени, смущение проникает в меня, пока они спорят.

Тут меня пинают по голени, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, что Малакай смотрит на меня. Его брови сведены вместе, и пока наши родители спорят, он показывает.

— Я убью любого, кто к тебе прикоснется.

Я ему верю.

Но это его вина.

Крики продолжаются, но ему все равно. Он даже не вздрагивает, когда папа в раздражении стучит по столу. Тогда мама начинает кричать на него, и когда все перерастает в соревнование, кто громче всех повысит голос, Малакай жестом показывает на дверь, и мы оба выскальзываем.

— Спасибо, - огрызаюсь я, отстраняясь от его руки, опускающейся мне на спину и ведущей меня вверх по парадной лестнице. — Из-за тебя мама заставит меня еще встречаться с ним. Надеюсь, ты гордишься собой, старший брат.

И я отворачиваюсь от него, устремляясь налево в свою комнату.

— Ты уже легла, милая?

Я ставлю телевизор на паузу и сажусь.

— Да. Заходи.

Мама открывает дверь и тихо закрывает ее за собой, у нее опухшие глаза. Они с папой действительно воевали друг с другом ранее, и видно, что она только сейчас перестала плакать.

— Ты в порядке? - спрашиваю я. — Вы спорили несколько часов.

— Твой отец был недоволен моим предложением пойти на свидание с тем мальчиком, но это было условие родителей Адама, чтобы Малакаю не предъявили обвинения.

Я поджала губы.

— Значит, чтобы его не обвинили, я должна пойти на свидание. Это шантаж, и, честно говоря, мне противно, что ты вообще на это согласилась.

— Если ты не пойдешь, у Малакая будут большие неприятности.

Когда я уставилась на нее, она добавляет.

— Ты знаешь, почему твой брат сделал это сегодня?

Покачав головой, я отвечаю.

— Нет. Я только разговаривала с Адамом. Он не хочет говорить мне, почему он это сделал.

Она вздыхает и садится на край моей кровати, проводя руками по своим волосам - золотисто-блондинистым, густым, без единого намека на седину, несмотря на то, что папины волосы белее белого.

— Он не хочет с нами разговаривать. Он уже давно не разговаривает - даже когда я плакала, прося его пообщаться со мной, он смотрел сквозь меня. Но с тобой он будет разговаривать.

Мое плечо приподнимается.

— Да. Мы очень близки.

— Прости меня за вопрос, но ты можешь сказать мне правду, дорогая. Он когда-нибудь... причинял тебе боль?

Мои глаза расширяются, и я сажусь прямо.

— Что? Нет! С чего бы это?

— Малакай не такой, как мы, Оливия. Я не уверена, почему мы думали, что сможем справиться с кем-то вроде него. Такой тревожный и такой... Я не знаю. Его контроль и собственнические наклонности по отношению к тебе опасны. Даже когда твой отец целует тебя в лоб, Малакай смотрит на него так, будто хочет перерезать ему горло. Он не хочет говорить с психотерапевтом и не хочет принимать лекарства, а я боюсь, что ему действительно нужно и то, и другое.

— Зачем они ему нужны?

Она закусывает губу и поджимает их.

— У Малакая есть... проблемы. Помимо всех травм, полученных им до приезда сюда, которые вызвали его мутизм (немой), он не является психически нормальным. Ты когда-нибудь слышала об ASPD (с англ. Antisocial personality disorder - Антисоциальное расстройство личности — это особенно сложный тип расстройства личности, характеризующийся импульсивным, безответственным и часто преступным поведением . Человек с антисоциальным расстройством личности обычно склонен к манипуляциям, лжив и безрассуден и не заботится о чувствах других людей)?

— Конечно, но Малакай не психопат или что-то в этом роде. Он просто тихий и вспыльчивый.

Мама покачала головой.

— Ему поставили диагноз в пятнадцать лет, милая. И... мы с твоим отцом думаем, что, может быть, нам стоит попросить его уйти, когда ему уже девятнадцать и он в состоянии сам себя содержать.

Я сжимаю зубы, откидывая одеяло.

— Нет, - выдавливаю я из себя. — Если он уйдет, уйду и я.

— Не будь глупой, Оливия. Зачем тебе это делать? Малакай нуждается в пространстве и отсутствии ограничений, и если он живет под нашей крышей, то должен подчиняться нашим правилам. Твой отец даже не может находиться с ним в одной комнате, не чувствуя себя неловко. Ты не можешь уйти - ты... связана с нашей семьей. Ты - Визе.

— Я обещаю тебе, мама, что если Малакай уйдет, я уйду вместе с ним.

— Ладно.

Ее плечи сгорбились, и она долгую минуту смотрела в пол.

— Если он еще раз напортачит, мне все равно, какие будут последствия. Малакая попросят уйти. Мы вырастили его, мы надели на него одежду и наполнили его желудок пищей. Мы уже сделали свою работу. Теперь он вырос и не будет позорить нашу семью.

— А ко мне ты тоже так относишься? Вы сделали свое дело, вырастив меня, и теперь вам больше не нужно вести себя как родители? Вы просто продадите меня замуж за чужого сына, чтобы обеспечить себе больше денег?

— Боже, нет, Оливия. Ты моя дочь и всегда ею будешь. Я не боюсь тебя, и мне не трудно привести сюда новых приемных детей когда есть ты. Но Малакай? Он всерьез напал на человека только за то, что тот разговаривал с тобой. Что будет, если новый приемный ребенок захочет стать твоим другом?

Жгучие слезы скатываются по моим щекам.

— Малакай - ваш сын.

— Да, и я люблю его, мы все любим, но он опасен, Малакай непредсказуем. Он не может испытывать ни раскаяния, ни сочувствия, ни сожаления, ни даже любить кого-то как следует. Он - оружие.

— Убирайся, - процедила я. — Убирайся и никогда больше не говори так о своем сыне.

— Я просто забочусь обо всех, дорогая. Если ты поговоришь с Малакаем и расскажешь ему о лекарствах и терапии, то мы сможем помочь ему не оказаться в тюрьме или, что еще хуже, не погибнуть в результате драки не с тем человеком. Он даже не подумал о камерах и свидетелях, когда бил его головой об стену.

Она пытается положить руку на мою, но я отстраняюсь.

— Я разговаривала с матерью Адама по телефону. Он согласен поужинать с тобой в эти выходные. Я могу перенести твое свидание с Паркером на следующие выходные.

Сквозь зубы я процедила.

— Как тактично с его стороны.

— Мы можем сходить за платьем завтра. Выберем тебе что-нибудь красивое и лестное.

Я не удостаиваю ее ответом, когда она выходит из комнаты, и прижимаю колени к груди, снова и снова слыша ее слова. Отчасти она права: Малакай временами немного... не в себе, но он не такой монстр, каким она пытается его выставить.

Взяв ноутбук, я изучаю "ASPD", проверяю форумы и медицинские отчеты, и чем больше я читаю, тем больше понимаю, что, несмотря на все, что я чувствую к Малакаю, забочусь о нем, хочу проводить с ним время и испытываю бабочек, когда мы спим в одной кровати, он может не чувствовать того же самого ко мне.

Но потом я внутренне укоряю себя за то, что он мой брат, и, очевидно, он не будет чувствовать то же самое, что и я. Он испытывает ко мне чувство собственничества, потому что я его сестра, а не потому, что хочет трахать меня до следующей недели.

Как он видит жизнь? Если он не может испытывать определенные эмоции, то каково это - жить на его месте? Заботится ли он вообще о жизни?

Неважно, какие характеристики и описания говорят о диагнозе Малакая, будь то психопат, социопат или что-то еще, он - мой старший брат, и я никогда от него не уйду.

Спустя несколько часов, когда все уже спят, я вылезаю из своего окна и, балансируя на карнизе, перебираюсь на его сторону поместья. Когда я впервые сделала это много лет назад, я была в ужасе от падения. Высота и я не сочетаются, но к этому я уже привыкла.

Он никогда не запирает балкон, поэтому я крадусь по двери и проскальзываю внутрь.

Из его колонок играет "Archangel" группы MEJKO, достаточно низко, чтобы никто в доме не смог ее услышать. Лязг металла, порывы дыхания, которые он издает, когда поднимает штангу над головой, лежа на силовой скамье, блеск пота на его груди и лице - все это вызывает у меня дрожь, и я молчу, наблюдая за ним, как и он, когда видит меня во дворе.

Он опускает штангу обратно на стойку скамьи и садится, тихо пыхтя и вытирая полотенцем вспотевшее лицо. На нем только шорты, поэтому его пресс виден и блестит от пота, когда он поднимается на ноги, бросает полотенце и запускает пальцы в свои уже растрепанные волосы.

Он смотрит в сторону, его глаза сталкиваются с моими, и я судорожно сжимаю пальцы за спиной.

— Эй. Я не могла уснуть.

Он возвышается надо мной, его грудь вздымается и опускается, когда он сокращает расстояние между нами, останавливается передо мной и тянется к одной из моих косичек. Он снимает завязку и распутывает мои волосы, перетирая пряди между пальцами, подносит их к носу, вдыхает и закрывает глаза.

Нормальность для нас давно ушла в прошлое, потому что мне нравится, когда он так делает. Это успокаивает его, и почему-то меня это тоже успокаивает. Однажды я попыталась сменить шампунь с клубничным запахом, а он выбросил мой новый в мусорное ведро и наполнил мою ванную комнату запасом того, который он любит.

— Почему ты сделал это сегодня?

Я шепчу, мой голос дрожит, когда я смотрю на него сквозь ресницы. Его высокий рост, мускулы и ямочки... Я ненавижу тот факт, что он мой брат. Почему он не может быть просто братом подруги или человеком, с которым я случайно познакомилась?

Я начинаю понимать, что, возможно, влюбилась в Малакая - мир должен сожрать меня и выплюнуть в космос, потому что какого черта?

Его молчание становится оглушительным, дыхание начинает успокаиваться после энергичной тренировки.

— Мама сказала, чтобы я поговорила с тобой кое о чем.

Он слегка наклоняет голову, отпускает мои волосы и отступает назад.

— Она считает, что тебе нужна помощь. Психотерапевт и лекарства.

Он слизывает соленый пот со своих губ и достает свежее полотенце, перекидывая его через плечо. Поворачивается ко мне спиной, и мой взгляд устремляется на него. У него красивая спина, татуировка на ребрах, идущая вверх по спине и через плечи.

Она еще свежая - несколько дней назад я ходила с ним делать ее и почти шесть часов читала книгу, пока он не сводил с меня глаз. Я спросила, не больно ли это, но он покачал головой.

Я бы скорее воткнула булавки в глазные яблоки, чем сделала татуировку. Кому хочется снова и снова колоться иглами? Нет, спасибо.

В тот вечер, когда мы смотрели фильм, он сказал мне, что найдет татуировочный пистолет и нанесет свое имя на мое бедро, а затем продолжил тискать его и заставлять меня визжать, когда он начал щекотать меня. В итоге я разочаровалась и сжала бедра вместе, пока мы смотрели фильм.

Абсолютно нормальное поведение брата и сестры.

Мне нужен такой игривый Малакай, а не тот, который уходит от меня в ванную, чтобы включить душ. Он заходит обратно, наклоняется над стеклянным аквариумом, чтобы проверить своего тарантула.

Он поднимает голову.

— Иди сюда.

Я нерешительно иду вперед и стою рядом с ним, наблюдая за тем, как восьминогий зверь скрывается в норе. Но тут Малакай протягивает руку, чтобы схватить зверька и позволить ему переползти на свою ладонь, и я пытаюсь отступить, но он хватает меня за запястье, чтобы остановить моё движение.

Темнота в его глазах удерживает меня на месте, мое тело дрожит, когда он манипулирует моей рукой, чтобы поднять ее ладонью вверх.

Паук у него на тыльной стороне ладони, когда он показывает мне жест.

— Ты идешь на свидание с этим придурком?

Я прикусываю губу.

— Мне нужно. Мама назначила ужин на выходные.

Его ноздри раздуваются. Он снова показывает.

— А другой парень?

Мой смешок получился громче, чем предполагалось.

— Ты уже знаешь, что я должна. Видимо, так поступают женщины Визе. Я не могу отказать.

Его челюсть щелкает, и я вскрикиваю, когда он хватает меня за запястье.

— Пожалуйста, не надо, - умоляю я, едва удерживаясь на месте, пока паук ползет по его руке, поднимается по предплечью и обратно поселяется в его ладони. —Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Малакай пытается положить ужасную тварь мне на ладонь. Я вовремя отдергиваю руку, и она падает на пол. Вскрик, который я издала, когда он бросился к моим ногам, вибрирует в моих ушах, когда я бегу в другой конец комнаты и бросаюсь на его кровать.

Я все еще кричу, когда Малакай забирается на меня сверху и закрывает мне рот рукой, впиваясь пальцами в щеку. Он подносит палец к губам, приказывая мне замолчать, но все, на чем я могу сосредоточиться, - это его тело, лежащее поверх моего, и его твердость, прижатая к моему внутреннему бедру.

Он... твердый. Возбужден.

Его твердый член прижимается ко мне.

Ко мне. К его сестре.

Я задыхаюсь, напрягаюсь, чтобы не двигаться, не дышать, когда чувствую, как он дергается. Его челюсть сжата, глаза прикрыты, когда он смотрит на меня сверху вниз.

Я пытаюсь что-то сказать в его ладонь, но из меня вырывается только приглушенное хныканье.

Он становится тверже?

О Боже.

Не желая указывать на очевидное, потому что он, возможно, даже не хотел быть твердым, не чувствуя, как поднимается жар между нами, как меняется энергия в комнате, когда мое собственное возбуждение покрывает мои трусики, и потому что мой рот прикрыт, я поднимаю руки, чтобы показать.

— Я не буду кричать.

Он снова дергается и, прежде чем слезть с меня, надавливает так, что его член упирается в мой клитор, и я прикусываю щеку, чтобы подавить стон.

Больна, я чертовски больна. Он не хочет этого делать, но вот я здесь, возбужденная и желающая, чтобы брат снова надавил своим членом мне между ног. А как это было на ощупь? Он хорошо владеет собой, это точно.

Я сажусь и собираюсь сказать ему, что буду спать в своей комнате, если он хочет, но мои слова теряются, когда я вижу толстый контур его члена сквозь шорты. Малакай даже не пытается скрыть это, так как музыка все еще играет на заднем плане, а его тарантул ползет по руке к плечу.

Я поднимаю глаза к его лицу, и мне кажется, что он поймал меня на том, что я смотрю на его член. Он только что застал свою младшую сестру, пускающую слюну из-за его размера. Может ли эта ночь стать еще хуже?

Он наклоняет голову, его руки сжимаются в кулаки, прежде чем он их поднимает.

— Ложись в постель. Я приду через минуту.

Он жестом показывает на мою сторону кровати и отворачивается, кладет своего паука обратно в аквариум и направляется в душ.

Мою кожу покалывает, а бабочки сходят с ума, мои бедра трутся друг о друга, пока я лежу под одеялом и жду. Оно пахнет им, а при том, как я себя чувствую, этот запах только усугубляет мое состояние. Я просовываю руку между ног, издавая тихий стон, когда провожу пальцем по своей влажной поверхности. Пристально глядя на дверь в ванную, где он стоит голый и мокрый, я представляю его на себе, когда погружаю в себя два пальца.

Дверная ручка покачивается, и я вытаскиваю пальцы, желая продолжить, но останавливаюсь, когда он выходит из ванной в новых шортах, вытирая полотенцем свои черные волнистые волосы, а затем бросая его в корзину для белья.

Он забирается в кровать рядом со мной, берет пульт и включает телевизор. Его колено задевает мое, и он не отдергивает его, а его бедро прижимается к моему, и мне интересно, знает ли он, что мои пальцы все еще влажные, или что моя киска сжимается, не желая ничего, нуждаясь в чем-то.

В нем.

Мне хочется дать себе пощечину.

— Обещай, что больше никого не будешь бить.

— Нет, - показывает он.

Скрестив руки, я отстраняюсь от него, но вскрикиваю, когда он хватает меня за колено и тянет назад.

— Перестань вести себя как ребенок.

— Каждый раз, когда ты на кого-то нападаешь, мама, наверное, попытается устроить мне свидание. Она отчаянно хочет, чтобы я вышла замуж молодой, потому что она это сделала.

Он переводит взгляд на меня.

— Сколько свиданий она устроила?

— Пока что я была на четырех. Осталось два. Ура.

Он выпрямляется.

— Пока? Ты уже ходила на свидания?

Я закатываю глаза и хмыкаю.

— Мне восемнадцать.

— И что? Ты трахалась с ними?

Я задыхаюсь.

— Я не буду говорить об этом с тобой!

Он пытается показать мне жестом что-то, но я хватаю его за руку, переплетая наши пальцы.

— Смотри фильм, Малакай, или я вернусь в свою комнату.

Я каким-то образом засыпаю, а проснувшись через несколько часов, обнаруживаю, что Малакай прижался к моей спине. Его сильные руки обнимают меня, его мягкое, нежное дыхание обдувает мою шею, заставляя вернуться те запретные ощущения между ног.

Я не могу снова заснуть - тем более что его член тверд, как гранит, и прижимается к моей попке, а его руки крепко обхватывают меня, когда я делаю вид, что пытаюсь сдвинуться и потереться о него попкой.

Затем я замираю на месте с расширенными глазами - неужели я только что... терлась задницей о член спящего брата?

Он сдвигается, и его рука опускается на внутреннюю сторону моего бедра, обхватывая его, и я подавляю хныканье, когда его пальцы впиваются в мою кожу.

Я хочу провести его руку вверх, прижать его толстые пальцы к моему клитору, почувствовать его прикосновение... Неужели я сошла с ума?

Я оглядываюсь через плечо и застываю, увидев, что его глаза открыты и смотрят на меня.

— Я тебя разбудила? - спрашиваю я, стараясь не обращать внимания ни на его руку, ни на тыкающийся член, ни на то, что я только что терлась об него задницей.

Он качает головой.

— Ты в порядке?

Я не должна говорить о том, что он твердый. Мы спим в одной постели с самого детства, и я не думаю, что такое когда-нибудь случалось. Конечно, время от времени у него появлялась утренняя эрекция, и однажды я проснулась от того, что моя рука лежала на его выпуклости - я никогда не отдергивала руку быстрее, чем в то утро. Но сейчас мы оба не спим, и никто из нас не двигается с места.

Я все еще смотрю через плечо, мое дыхание сбивается, когда он крепче сжимает мое внутреннее бедро, притягивая меня к себе, заставляя свой член сильнее вжиматься между моих ног. Я слегка раздвигаю их, и его член оказывается так близко к моему клитору. То, что я так возбудилась от этого, просто безумие. Может быть, это мне нужно обратиться к психотерапевту?

Он отпускает мою внутреннюю часть бедра, и его пальцы задирают мою пижамную кофточку, заставляя пуговицу расстегнуться.

Он внезапно отпускает меня и переворачивается на спину, его рука все еще находится подо мной. Он проводит ладонью по лицу и снова смотрит на меня, прежде чем закрыть глаза.

Я поворачиваюсь к нему лицом, прижимаясь к его боку, но он не отодвигает меня, а когда я закидываю ногу на его бедро, он удерживает ее там.

Надеть шорты для сна было плохой идеей - а может, и хорошей: кожа к коже, и фейерверк взрывается, мои нервные окончания обжигают и заставляют меня бороться за то, чтобы дыхание было ровным. Он, кажется, задумался, брови нахмурились, губы разошлись, когда он провел кончиком языка по нижней губе, прежде чем захватить ее зубами.

Затем Малакай отпускает мою ногу и берет меня за руку, не глядя на меня, притягивая еще ближе, и мои глаза расширяются, когда он кладет мою руку на свой член поверх шорт.

— Малакай...

Я колеблюсь, даже когда мои пальцы загибаются вокруг его толщины.

Он не отвечает и даже не смотрит на меня, но его член пульсирует, и когда я снова произношу его имя, требуя, чтобы он посмотрел на меня, заговорил со мной, чтобы подтвердить, что происходит, он становится толще, тверже, слегка вдавливаясь в мою руку.

Я пытаюсь отдернуть ее, но его глаза распахиваются, и он останавливает меня.

— Я твоя сестра, - возражаю я. — Мы... Нет, Малакай.

Хотеть что-то сделать и делать это на самом деле - две разные вещи.

Он закрывает глаза и слегка приподнимает бедра, заставляя наши руки тереться о себя, в то время как он снова загибает мои пальцы вокруг себя и еще раз покачивает бедрами.

— Мы брат и сестра, - призываю я, но он не слушает меня, он тянет мою руку к своему поясу, прижимая ее к напряженным мышцам его пресса, к теплу его кожи, а затем снова опускает обе наши руки вниз.

Как бы мне ни хотелось прикоснуться к нему, доставить ему удовольствие, я напоминаю себе, что это запрещено, и мир никогда не допустит, чтобы что-то подобное произошло. Я больна, и если мы это сделаем, то и он будет болен.

Я отстраняюсь, не доходя до тепла его гладкой кожи.

— Мы не можем, - твердо говорю я. — Ты знаешь, что это неправильно.

— Не трись своей задницей о мой член, и я не приму приглашения.

Мой рот открывается, и я не могу говорить в течение долгой минуты, даже когда он закрывает глаза, откидывает руку, чтобы положить голову на ладонь, и засовывает другую руку в шорты, поправляя его. Я все еще вижу его очертания, и у меня пересохло во рту.

Он наклоняет голову, и я снова задерживаю взгляд на его члене.

Я раздвигаю губы и откидываюсь назад.

— Ты видишь во мне свою сестру?

Не глядя на меня, он поднимает свободную руку и показывает последний жест перед тем, как заснуть.

—Ты моя.

5

Оливия

После той ночи объятия в постели изменились.

Он смотрит на меня все так же, но теперь в его взгляде есть что-то еще - какая-то глубокая потребность или голод, или, может быть, отвращение к тому, что мы чуть не сделали? Я не уверена, что он злится, или смущен тем, что произошло, или сожалеет о своих действиях.

Ведь он пытался засунуть руку сестры в свои шорты. Но, с другой стороны, я сама терлась об него.

Когда я вспоминаю ту ночь два месяца назад, я внутренне охаю.

Мы по-прежнему постоянно общаемся, я по-прежнему отказываюсь приближаться к его пушистому пауку, и когда мы засыпаем либо в моей, либо в его постели, объятия становятся теплее, ноги переплетаются, и мне всегда лучше спится, когда я с ним.

Мы оба знаем, что это не одобряется. Наши родители были бы в ужасе, если бы узнали, что мы так близки.

Малакай тоже это знает. Однажды утром мама постучала в мою дверь, и ему пришлось скатиться с кровати и спрятаться под ней, пока она снова говорила со мной о попытках заставить его пройти терапию - как будто мы замышляли против него. А потом поблагодарила меня за то, что я ходила на свидания и с Адамом, и с Паркером, и спросила, к кому из них я чувствую себя более подходящей.

Я могла бы ударить ее, когда она сказала, что видела, как я целовалась с ними.

После этого он не разговаривал со мной почти две недели, и это было ужасно, одиноко и скучно.

Потом я пошла к Эбби с ночевкой и, проснувшись среди ночи, обнаружила, что Малакай забрался в ее окно. Он зажал мне рот рукой и заставил уйти с ним. Мы оказались в моей постели, и он уснул, а я пролежала без сна несколько часов: желание прикоснуться к нему было как никогда сильным - он был тверд и пульсировал прямо у меня между ног, и тихонько похрапывал мне в ухо.

Имея только себя в качестве свидетеля, я поцеловала его в щеку, пока он спал, переплетала наши пальцы и, когда любопытство взяло верх, осторожно спустила руку с его груди вниз по рельефному прессу, чтобы засунуть пальцы под пояс.

Я не прикасалась к нему - не совсем. Я провела пальцами по мягкой коже, почувствовала, как он дернулся, когда я обхватила пальцами его член, и отстранилась, когда он сдвинулся. Но мне хотелось прикасаться к нему больше. Я хотела прикасаться к нему и не беспокоиться о последствиях.

Разве это плохо? То, что я трогала брата, пока он спал? Неужели я не в себе и уцепилась за него?

Мой телефон зазвонил, и я вздрогнула, увидев, кто это.

Паркер: Куда ты поехала? Думаешь, сможешь улизнуть на несколько часов?

Я: Я в восьми часах езды.

Паркер: Когда ты возвращаешься домой?

Я: В понедельник. Но я занята всю неделю.

Паркер: Думаю, увидимся, когда увидимся.

Я выключаю экран и качаю головой, глядя в окно, как городские огни и здания превращаются в деревья и леса.

Малакай сидит рядом со мной, все походные вещи упакованы в багажник, а спальные мешки свернуты между нами. Мы уезжаем на выходные в какое-то место, которое отец отчаянно хочет посетить в горах, и у нас не было другого выбора, кроме как поехать туда. Семейное время и все такое.

Можно подумать, что, поскольку наши родители богаты, у них шикарный дом и множество машин, у них есть дом на колесах или, по крайней мере, грузовик, чтобы вместить все вещи, но нет - папа хочет попробовать пойти в поход обычным способом, завалив нас вещами в кузове.

Я устала - я не выспалась прошлой ночью, так как Малакай ушел с друзьями и вернулся домой только сегодня утром. Он влез в мое окно в шесть утра, от него пахло спиртным и сигаретами, его глаза налились кровью, когда он, пошатываясь, подошел к моей кровати.

Он включил мою лампу и показал что-то, но так коряво, что я его не поняла. Он стоял посреди моей комнаты, покачиваясь и раздраженно проводя руками по волосам, пытаясь общаться со мной, но безуспешно.

Я просто помогла ему вылезти из толстовки и штанов, дала стакан воды и уснула у него на груди, пока он обнимал меня. Его уже не было, когда я проснулась через несколько часов от того, что папа стучал кулаком в дверь и требовал, чтобы я собиралась в поход на длинные выходные.

Самые. Худшие.

Телефон снова зажужжал, и у меня отвисла челюсть.

Малакай: Возьми меня за руку.

Я перечитываю это три раза, затем смотрю на него, но он смотрит на свой телефон.

Малакай: Не делай это очевидным.

Почему ты хочешь взять меня за руку?

Малакай: Мне нужна причина? Дай мне руку, или я скажу маме, что ты трогала мой член, пока я спал.

Я поперхнулась воздухом, и папа заглянул мне через плечо.

— Ты в порядке, ангел?

— Да, - отвечаю я. — В полном порядке.

Я: Ты не спал?

Малакай: Я всегда бодрствую. Дай мне свою гребаную руку.

Я: Не тогда, когда они могут видеть.

Малакай сдвигается рядом со мной, и я оглядываюсь, чтобы увидеть, как он снимает свою фланель и бросает ее между нами, и мое дыхание сбивается, когда он просовывает мою руку под фланель и переплетает наши пальцы вместе, наши родители не замечают, что мои щеки пылают, а в горле пересохло.

Он сжимает свои пальцы вокруг моих, и я сжимаю их в ответ, отводя глаза, когда мама выключает радио.

— Ты упаковала бутерброды, которые я оставила на столе? - спрашивает она меня.

— Да. Они в сумке Малакая.

— А туалетный рулон?

— Да, - говорит папа. — У нас все есть. Перестань слишком долго думать.

— Но мы так далеко от дома. Что если нам понадобится экстренная помощь?

— Тогда мы поедем обратно. У нас будет телефонный сигнал, так что не паникуй по этому поводу, детка.

Он всегда называет ее деткой, и это всегда застает меня врасплох. Я не помню многого из своей жизни до приезда в семью Визы, но имя "детка" всегда вызывает у меня дискомфорт, и я думаю, что оно может стать для меня триггером, поэтому я рада, что у меня нет воспоминаний о том, как я боялась темноты и криков.

Мама вздыхает, затем поворачивается и смотрит на моего брата.

— Где ты был прошлой ночью?

Он смотрит прямо сквозь нее, не отпуская моей руки.

Когда мама понимает, что не получит никакого ответа, она закатывает глаза и снова смотрит вперед.

— Иногда это похоже на разговор со стеной. Как будто его не было в комнате.

Она снова поворачивается.

— Ты гулял с той блондинкой?

Я вздрагиваю и пытаюсь отпустить его руку, но он крепко держит меня, не обращая внимания на маму.

— Нет, он никогда с ней не встречался, помнишь? - напомнил ей папа. — Она слишком его боялась.

Облегчение проникает в меня, и я смотрю на Малакая, который изучает мою реакцию.

— Тебе не нужно быть для них придурком, - говорю я себе под нос. — Куда ты вообще ходил прошлой ночью?

Я понижаю голос.

— До того, как ты пришел ко мне в постель.

Я упускаю контакт, как только он отдергивает руку и показывает: — Я гулял с друзьями. Я уже говорил тебе об этом.

Когда папа увеличивает громкость радио, я спрашиваю.

— Тебе было весело?

—  Не очень.

— Почему? - спрашиваю я.

Он ухмыляется и снова отводит взгляд, просовывая руку под фланель между нами - ждет. Он улыбается, когда я просовываю свою, и мы молча держимся за руки, мама напевает песню Isabel LaRosa.

Он снова набирает текст на своем телефоне, и тут раздается звонок.

Малакай: Ты разозлилась. Почему?

Я: Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Малакай: Моя младшая сестра ревновала?

Я гримасничаю и выключаю экран, а потом оглядываюсь, чтобы увидеть, как он беззвучно смеется, улыбается, и у него проступают ямочки.

— Засранец, - произношу я, когда наши глаза встречаются.

Я не знаю, когда я уснула, но я просыпаюсь, когда машина резко останавливается в глуши, и большой палец Малакая проводит по моей руке, которая теперь лежит на его бедре, фланель все еще скрывает наши руки от мамы и папы.

Мы отпускаем их, и он показывает: — Я слышал, как ты храпела. Даже сквозь мамино нелепое пение.

Я сужаю глаза.

— Я не храплю.

— Нет, храпишь, ангел, - говорит папа, хихикая.

— Это совсем не по-женски, дорогая, - добавляет мама.

К черту всех в этой машине.

— Ладно, - начинает папа, расстегивая ремень и поворачиваясь к нам, и я сажусь прямо. — Малакай, ты хочешь разделить палатку со мной или с сестрой? У нас есть две двухместные палатки.

Немного странно, что он спрашивает об этом. Зачем ему делить с отцом, с которым он не ладит? Они не часто разговаривают, если вообще разговаривают, поэтому вместо того, чтобы показать или даже поднять глаза от своего телефона, он показывает на меня и возвращается к набору текста большим пальцем.

— Хорошо. Дети вместе. Ты и я.

— Почему ты не купил одну большую палатку? - спрашивает мама.

Они начинают спорить о палатках, а я пытаюсь заглянуть в групповой чат, в котором общается Малакай, но со своего места вижу только смайлики и мем, который прислал один из его друзей.

С ними довольно страшно разговаривать. Однажды я забрала его, когда он был пьян, и у них играла музыка в стиле хеви-метал, волосы были заколоты, а на лице красовался пирсинг.

Я стояла у подъезда в своей форме болельщицы, а они смотрели на меня так, будто это я не вписываюсь. Не так, как когда мы все были в школе, а они были изгоями.

Малакай ударил одного из своих друзей, который пытался флиртовать со мной в тот вечер, - теперь они все сторонятся меня, как заразы. Он может быть очень... жестоким.

Странно ли то, что мне нравится, когда он злится и избивает людей ради меня? Кроме Адама - он не сделал ничего плохого и был очень мил на наших свиданиях. Нервный, но милый. Я до сих пор не знаю, почему Малакай напал на него.

Как только мы установили обе палатки, развели между ними небольшой костер и организовали места для туалетов, мы греемся у огня, темнота опускается на нас, а звезды светят ярко. Треск дров наполняет тишину. Мама накинула на плечи спальный мешок; она улыбается, глядя, как мы с Малакаем пытаемся и не можем поджарить зефир на огне.

Его бедро прижато к моему, и я так хорошо это чувствую. Интересно, видят ли это и наши родители? Но они ничего не говорят, если видят - просто болтают между собой, пока Малакай помогает выбрать самую большую зефирку и насаживает ее на конец палочки для меня.

— Кто хочет прогуляться? - спрашивает папа, и мама поднимает руку. — Пойдем. Думаю, у обрыва нам будет лучше видно звезды. Вы идете, дети?

Нам восемнадцать и девятнадцать, а он все еще называет нас детьми. Мы оба качаем головой.

Как только они скрываются из виду, Малакай достает сигареты и прикуривает одну - раздувает облако над нашими головами и опирается локтями на раздвинутые колени.

— Тебе не дам, так что не проси, - показывает он жест, когда видит, что я смотрю на сигарету между его губами.

— Я не хочу. Курить вредно, - говорю я, как будто он не курил последние два года. — Это все равно что платить за смерть.

Он беззвучно смеется и делает длинную затяжку.

Тишина, а затем, словно что-то переключается в нем, он отбрасывает полувыкуренную сигарету и встает. Я провожаю его взглядом, и он не дает мне ни секунды на размышление или движение, прежде чем хватает меня за руку и поднимает на ноги, увлекая к палатке, которую мы делим.

Я чуть не падаю, но его хватка удерживает меня на ногах.

Он держит мою руку в своей, расстегивая молнию палатки, чтобы я могла войти первой.

— Что происходит? - спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, не возвращаются ли наши родители.

— Залезай, - показывает он, - или я тебя затащу.

Я вздыхаю и скрещиваю руки, вскидывая бровь в ответ на его угрозу.

— Нет, не затащишь.

Он выполняет свою угрозу, задирает переднюю часть моего свитера и затаскивает меня внутрь, бросая на спальный мешок.

— Господи, Малакай! Неужели тебе нужно быть таким чертовски грубым?

— Да, - показывает он. — Ты никогда не слушаешь, упрямая задница.

— Грубо. Что мы здесь делаем? У тебя все еще похмелье и тебе нужно поспать?

Может, он хочет пообниматься? Он всегда хочет обниматься, когда собирается заснуть. Не думаю, что я когда-либо слышала о том, чтобы чей-то брат был настолько нуждающимся и постоянно вынужденным спать рядом с сестрой, но затем наша динамика резко изменилась, когда он положил мою руку на свой член, тот самый член, о который я терлась задницей - напомнив мне, что я наслаждалась силой, с которой он обхватывал мою руку по всей его внушительной длине.

О Боже. Я все время забываю, что это было, и тогда мои щеки становятся теплыми и покалывающими.

Фонарь горит, и я вижу, как он опускается передо мной на колени, показывая: — Могу я тебя увидеть?

— Можешь ли ты меня увидеть?

Он качает головой и подходит ближе, задирая воротник моего свитера.

— Без этого. - А потом опускает руку к моему бедру, задирая материал. — И этого.

Мои глаза расширяются.

— Зачем? - спрашиваю я, чувствуя, как его дыхание ударяет мне в лицо от его близости.

— Я хочу увидеть тебя, - отвечает он. — Я обещаю не трогать тебя.

— Я уверена, что ты видел много девушек без одежды.

Я внутренне застонала. Почему я должна была говорить как ревнивая чудачка?

— Тебе не нужно видеть меня.

Но я делаю паузу, когда он качает головой.

— Нет.

— Ты не видел?

—Нет, - снова показывает. — К тому же, я хочу видеть твое тело. Почему ты не хочешь мне его показать?

Я судорожно застегиваю молнию спального мешка.

— А что, если родители нас застукают? Ты же знаешь, что это неправильно.

— Не поймают. Мы услышим, когда они придут.

— Но... Я... Правда?

Он тупо смотрит на меня.

— Я твоя сестра.

— И это твой боевой клич. Снимай свою одежду, Оливия.

Я пожевала губу.

— Я сделаю это, но при одном условии.

Он пристально смотрит на меня, ожидая.

— Мы сделаем из этого игру.

Я улыбаюсь и наклоняю голову, опираясь на локти, как будто мое сердце не собирается вырываться из груди.

— Я задаю тебе вопросы, и если ты отвечаешь на них честно, я что-нибудь сниму. Если ты не ответишь или я пойму, что ты врешь, тогда ты что-нибудь снимешь.

— Хорошо, спроси меня о чем-нибудь.

Я сажусь, обнимая колени.

— Ты принимал наркотики прошлой ночью?

Он тихо вздыхает.

— Да. Некоторые из моих друзей пробовали, так что я тоже.

Он отщипывает рукав моего свитера.

— Сначала сними это.

— Думаю, я сама решаю, какой предмет одежды снимать первым, спасибо большое, - отвечаю я, снимая один из кроссовок. — И не принимай наркотики. Они вредны для тебя - гораздо хуже, чем курение сигарет.

Он беззвучно смеется.

Жаль, что я не могу его услышать. Уверена, он был бы глубоким и насыщенным. Судя по его улыбке, я просто знаю, что услышав его, я растоплю свое сердце или отправлюсь в лес, чтобы просунуть руку между бедер.

— Ты помнишь, как говорить? - спрашиваю я. — Например, знаешь ли ты, как произносить слова и все такое?

—Немного. Я уже давно не говорил вслух.

Он закатывает глаза, когда я снимаю еще один кроссовок.

— У тебя глубокий голос?

Он наклоняет голову из стороны в сторону.

— Думаю, да.

Я стягиваю с себя свитер, обнажая облегающую футболку, и его зрачки расширяются; он смотрит на меня так, как будто никогда раньше не видел меня в одной лишь рубашке. Я иногда сплю в ночной рубашке, так почему он смотрит на меня так, будто хочет съесть?

— Можно послушать? - На удачу я добавляю: — Даже просто произнести мое имя. Или, например, рассмеяться.

— Нет.

Я остаюсь неподвижной, и он наклоняется, подталкивая меня плечом.

— Тебе нужно что-нибудь снять.

— Ты сказал "нет", значит, ты что-то снимаешь.

— Я честно ответил на твой вопрос.

Я фыркаю от смеха и качаю головой, снимая носок - он сужает глаза, и я отбрасываю носок.

— Ты видишь во мне сестру? Потому что у многих моих друзей есть братья, и они... не такие, как мы вдвоем. Я не могу представить их обнимающимися в постели или играющими в эту игру, например. Так что, да, я для тебя настоящая сестра?

Прикусив внутреннюю сторону щеки, он переместился с места и снял свою фланель, бросив ее поверх моего свитера. Контраст моего розового цвета с его черным - это как символ нас: невинной болельщицы и высокого, загадочного курильщика, чья одежда всегда соответствует его черным волосам, человека, которого все сторонятся или на которого смотрят, когда мы выходим на публику.

Когда с нами родители, мы действительно похожи на братьев и сестер, которые просто противоположны друг другу, но когда мы одни - только я и Малакай - мы выглядим странно вместе.

Я неуверенно смотрю на него.

— Ты не хочешь ответить на мой вопрос?

— Нет.

Он покрутил кольца на пальцах и показал.

— Твои вопросы скучны.

Я закатываю глаза, хотя внутри у меня все бурлит, как лава, от того, что он отказался отвечать на мой вопрос. Либо он считает, что это было неуместно, либо у него есть секрет, как у меня.

— У тебя есть пирсинг?

Глупый вопрос, учитывая, что лицо у него чистое, на ушах нет, и я не думаю, что у него есть на сосках...

— Да.

Я нахмурилась, окинув его взглядом.

— Что? Где?

Он тянется к затылку, срывает с себя футболку, при этом путаясь в волосах. Он не пытается их поправить, а бросает футболку мне в лицо. Сильный запах его сандалового одеколона заполняет мои ноздри, и я стараюсь не подавать виду, что он сводит меня с ума, мои щеки становятся горячими.

Я не могу удержаться, чтобы не опустить взгляд на его грудь - напряженный пресс, как он сидит, татуировки.

— Почему ты пялишься?

Я цокаю

— Я не смотрела.

— Ложь.

— Мама с папой очень удивились бы, если бы вошли и увидели нас.

Он пожимает плечами.

— Спроси меня о чем-нибудь другом.

Его игнорирование возможности того, что нас поймают, немного раздражает. Может, его и не волнуют последствия, но у меня есть совесть, и мне не все равно, что они подумают.

Тем более что мама хочет, чтобы я выбирала между Адамом и Паркером. То есть, оба - категорическое "нет", но мне нужно выбрать.

— Почему ты хочешь меня видеть?

— Я уже сказал тебе. Я хочу посмотреть на твое тело.

Мое лицо заливает румянец, который он точно видит.

— Почему? Ты видел меня в купальнике, и еще был случай, когда ты зашел ко мне в душ.

Я закричала, но он, казалось, ничуть не удивился, схватил одно из моих полотенец и прислонился к раковине, ожидая, пока я закончу. У него была своя ванная комната, но мы только что проснулись, оба были покрыты потом от наших сплетенных частей тела, и он не мог потрудиться пойти в свою комнату.

— Я хочу видеть всю тебя.

Эти пять слов приводят мое тело в движение, мозг отключается, кровь стучит в ушах. Я нерешительно стягиваю с себя футболку и бросаю ее рядом с его, ненавидя себя за то, что на мне спортивный лифчик, а не какой-нибудь кружевной красный бюстгальтер, в котором моя грудь выглядит хотя бы немного лучше.

Он качает головой.

— Еще одно. Я ответил на два.

Логичнее всего было бы снять штаны, так что я была бы в одних трусиках, но, похоже, я иду по опасному пути: я стягиваю через голову спортивный лифчик и прижимаю его к груди.

— Дай мне его, - показывает он, затем пытается снять скрывающую меня ткань, но я держу ее крепче.

Мои соски твердые, и я не уверена, что это из-за холодной погоды в горах, или просто меня сильно возбуждает то, что я раздеваюсь перед братом. Если я дам ему свой лифчик, он увидит какие они твердые, румянец, ползущий по моей груди, и как бы мне ни хотелось, чтобы он посмотрел, я могу неправильно рассчитать всю эту игру.

Он может сразу же подумать, что я возбуждена, и это его насторожит. Да, он хочет посмотреть на меня, но, может быть, ему просто любопытна женская анатомия. А может быть, он пытается меня разыграть.

Я читала, что люди с ASPD любят играть в игры с разумом людей. Может, Малакай так со мной и поступает?

— Обещаешь, что не будешь смеяться?

— Какого черта я должен смеяться?

— Они... маленькие.

— Покажи мне, - жестко приказал он. — Или я заставлю тебя показать.

Думаю, мне бы это понравилось.

— Перестань быть пещерным человеком.

Спортивный лифчик падает мне на колени, и я отвожу взгляд, не отрывая его от фонаря, свисающего с верхушки палатки, а мое лицо, скорее всего, становится самым красным, как клубника или помидор.

Он прямо передо мной, и моя грудь свободна. Соски стали бугристыми, и меня начинает трясти, но я не думаю, что могу винить в этом холод. У меня болит между ног, и, вернув взгляд к нему, я смотрю вниз и вижу, как он становится все более твердым в своих брюках.

Его руки дрожат почти так же сильно, как и мои, когда он подает знак: —Спроси меня ещё о чем-нибудь.

Мне хочется прикрыться, поднять ноги, чтобы обнять колени - я часто так делаю, когда нервничаю, - но я впиваюсь ногтями в ладони и пытаюсь думать. У меня ничего не получается, особенно если учесть, как вздымается и опускается его обнаженная грудь под светом фонаря.

— Блять, спроси меня о чем-нибудь, - толкает он.

Если я спрошу о чем-то простом, то останусь почти голой, поэтому я проникаю вглубь, зная, что он не ответит и ему придется снять еще один предмет одежды - возможно, свои треники.

Мой голос предательски дрогнул, когда я спросила.

— Почему ты напал на Адама на заправке? Мы просто разговаривали, а ты ворвался и сошел с ума.

— Он пытался забрать то, что принадлежит мне.

— Я не твоя, - отвечаю я и тут же жалею об этом, так как на его лицо падает тень.

— Я твоя сестра - вот и все, - добавляю я, чтобы сделать еще хуже, чтобы еще больше разозлить его. — Мы дети Визе.

— Нет. Ты была моей, когда мы были детьми, и ты моя сейчас. Ты всегда будешь моей.

— Ты видишь во мне сестру? - спрашиваю я его снова.

— Не изменяй своим собственным правилам. Я уже отвечал на вопрос.

Мое сердце замирает в груди.

— Хорошо, - шепчу я.

Его ноздри раздуваются, челюсть сжимается, когда его взгляд переходит на мои брюки, и я делаю глубокий вдох, зацепляя пальцами пояс и снимая их, внутренне хваля себя за то, что несколько дней назад пошла на эпиляцию с мамой.

Я осталась только в маленьких бледно-розовых стрингах, бретельки которых едва видны на фоне моей обнаженной кожи. Я сжимаю бедра вместе - температура в палатке повышается, и я в нескольких секундах от того, чтобы разрушить эту игру и наши отношения и броситься на него.

— Я думаю, что тебе нужно начать задавать вопросы, - говорю я, с трудом справляясь с нервами. — Меня отделяет один ответ от того, чтобы остаться голой, а это нечестно.

Он поднимает плечо.

— Если бы я попросил тебя потрогать себя, ты бы это сделала?

Моргнув, я сильнее сжимаю бедра, застигнутая врасплох его вопросом. Если я отвечу неправдиво, мне придется снять стринги, а если я вообще не отвечу, то все равно окажусь голой.

Единственный способ для меня увидеть больше его кожи - это быть честной.

— Я наблюдал за тобой раньше, - он делает знак жесткими пальцами. — Ты часто трахаешь себя пальцами при открытых шторах.

— Ты наблюдал за мной через окно?

— И с камерами в твоей комнате.

Я широко раскрываю глаза.

— У тебя есть камеры в моей комнате?

— Да. Хватит менять тему. Ты не ответила на мой вопрос. Если бы я попросил тебя потрогать себя прямо сейчас, ты бы это сделала?

— Сначала ты уберешь камеры!

Он качает головой, и я хлопаю его по плечу.

— Ответь .

— Думаю, я сделаю все, что ты от меня потребуешь, - отвечаю я, пожевав внутреннюю сторону щеки, надеясь, что мои слова не звучат по-идиотски. — При условии, что это останется в тайне.

О Боже. Это было неправильно? О, черт возьми.

Он ничего не говорит - даже не моргает, глядя на меня.

От его молчания мое беспокойство резко возрастает. Неужели я сказала что-то не то? Он проверял, хочу ли я видеть в нем нечто большее, чем просто брата? Что, если он проверяет меня? Что, если мама была права, и он психопат и пытается играть со мной в игры разума?

Но ведь психопат только что сказал, что у него есть камеры в моей комнате и он наблюдал за тем, как я доставляю себе удовольствие, так почему же все это так запутано?

Я тянусь за своей одеждой, но он отбивает мою руку и встает на колени, натягивая трусы на растущую выпуклость и снимая их, садясь и отпихивая их от своих чернильных ног.

Должна ли я смотреть на член брата, как на любимое блюдо? Наверное, нет.

Я облизываю губы, представляя, как он проникает в мое горло, заставляя меня задыхаться, когда он делает каждый толчок, заглушая мои крики, лишая меня воздуха, когда он бьет меня по лицу и рычит, заставляя меня брать каждый дюйм.

Я хочу, чтобы он брал, брал, брал.

— Может, нам одеться?

— Пока нет, - показывает он, — и это был еще один вопрос, на который я ответил.

Я вздрагиваю, когда он просовывает средний палец под полоску на моем бедре, и жжение пробегает по моей киске, когда он срывает с меня нижнее белье.

Я задыхаюсь.

— Малакай!

Он закрывает мне рот, как тогда, когда я кричала в его комнате, но на этот раз он не прижимается ко мне всем телом, а толкает меня на спину и раздвигает мои ноги.

— Не двигайся, - приказал он, переместившись так, что оказался на коленях между моими ногами, и устремил взгляд на мою намокшую и пульсирующую киску. Я пытаюсь сомкнуть ноги, но он раздвигает их и пристально смотрит на меня.

— Ты сказал, что не будешь меня трогать, - говорю я мягким голосом, несмотря на то, что мое тело превращается в ад.

Он собирается меня трахнуть?

Меня собирается трахнуть мой старший брат?

Беззащитна — я настолько беззащитна, нуждаюсь и обожаю, что Малакай выглядит пьяным, когда он мягко целует меня в коленку, заставляя вздрогнуть.

— Могу я попробовать тебя на вкус?

Мой рот приоткрывается, сердце бежит по венам.

— Ты сказал, что не будешь прикасаться ко мне, - повторяю я, мои пальцы слегка подгибаются от интенсивности его взгляда, а место, которое он поцеловал на боку моего колена, пронзает меня до глубины души.

— Тогда прикоснись к себе.

Я смотрю на него, мой рот открывается и закрывается, а затем говорю: — Правда?

— Да.

— Ты не пытаешься надо мной подшутить? -спрашиваю я. — Если ты сейчас будешь издеваться надо мной, Малакай, я тебя ударю.

Он ухмыляется.

— Если мне запрещено прикасаться к тебе, значит, ты должна сделать это сама.

— А если я скажу "нет"?

Он впивается пальцами в мои бедра, и я испускаю бесстыдное хныканье.

— Ладно, ладно, ладно. Но ты должен пообещать не трогать меня.

Он поднимает свой мизинец, и я ухмыляюсь, обхватывая его.

— И никому не говори. Это не то, что делают братья и сестры. У нас будут большие проблемы.

— Я не расскажу. Это наш маленький секрет, сестренка.

Я задираю нос и убираю его руки со своих ног.

— Пожалуйста, не называй меня сейчас своей младшей сестрой.

Он ухмыляется, показывая свою ямочку.

— Но ты и есть моя сестра. Моя маленькая грязная сестренка, которая собирается трогать себя в моем присутствии. Покажи своему старшему брату, как ты звучишь, когда кончаешь.

Весь кислород в палатке исчезает, и мое дыхание замирает в груди. Мои внутренние стенки сжимаются, и мне кажется, что я уже вся мокрая от одних только его запретных слов.

Сглотнув нервы, я провожу рукой вниз, раздвигая ноги еще больше - глаза Малакая следят за моей рукой, за тем, как кончики пальцев внимательно раздвигают губки моей киски, как выгибается моя спина, когда средний палец погружается в мою влагу, подносит его к клитору и проводит по нему круговыми движениями. Свежевыкрашенный красный акриловый ноготь царапает мою нежность, и я прикусываю губу.

Я прикасалась к себе тысячи раз, но то, что он наблюдает за мной, делает это еще более интенсивным. Я никогда не испытывала такого желания почувствовать член внутри себя.

Я ускоряю темп, ощущение спирали у основания позвоночника, закручивающейся вокруг каждого позвонка, мои глаза закрываются, когда я теряюсь в собственных прикосновениях и представляю, что это кто-то другой.

Кто-то, кто не должен наблюдать за мной.

Кто-то, кому должно быть стыдно за то, что я это делаю.

Мои веки слегка приоткрываются, и Малакай, наклонившись, наблюдает за тем, как я доставляю себе удовольствие.

— Можно я прикоснусь к тебе?

— Нет, - задыхаюсь я. — Пожалуйста, не надо.

— Почему?

Я погружаю два пальца внутрь, не обращая на него внимания, опускаю другую руку, чтобы покрутить свой клитор, трахая себя пальцами у него на глазах.

Когда мои веки снова открываются, дыхание сбивается, когда я вижу, что его взгляд все еще прикован к моей киске и к тому, как я доставляю себе удовольствие - я двигаю бедрами вверх в поисках большего, но его рука лежит на члене через боксеры. Я почти хочу выкрикнуть его имя, но останавливаю себя на полпути, и это звучит как приглушенный крик.

Мои внутренние стенки то и дело сжимают мои пальцы, я учащенно дышу, на коже выступает легкий слой пота. Если я скажу ему, чтобы он меня трахнул, он это сделает?

Хочу ли я этого?

Сделает ли он мне больно?

Если я скажу ему, что хочу, чтобы он преследовал меня, прижал к себе и взял все, что захочет, против моего желания или нет, он сделает это?

В этот момент в моих жилах течет безумие, потому что я хочу, чтобы мой брат трахнул меня, и чтобы он трахнул меня достаточно сильно, чтобы было больно.

Одна только мысль об этом доводит меня до оргазма, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, стону, выгибаю спину, отталкиваясь от спального мешка, и оргазмирую по пальцам, пульсируя и конвульсируя под ними.

Я вижу звезды вокруг Малакая, его губы разошлись, он тяжело дышит, обхватив себя ладонями.

Пальцы все еще находятся внутри меня, и я, задыхаясь, спрашиваю.

— Ты все еще хочешь попробовать меня на вкус?

Он кивает, и его зрачки вспыхивают, когда я подношу свои блестящие пальцы к его губам, проводя ими по ним. Он перехватывает мое запястье и втягивает их в рот, мои пальцы скользят по теплу его языка, когда он берет их до костяшек, сильно посасывая, и я дрожу, когда он слегка покусывает. Если бы он говорил своим голосом, я знаю, что услышала бы, как он урчал сейчас, когда его глаза закрыты, а другая рука обхватывает себя.

Мои пальцы выпадают из его рта, и он бросается ко мне. Прежде чем он успевает поймать мои губы своими, его тело обхватывает мое, я закрываю ему рот ладонью.

— Нет, - задыхаюсь я. — Мы не договаривались об этом!

Его брови сходятся вместе, твердый член упирается мне в бедро, он хватает меня за запястье и отнимает мою руку от своего рта, затем берет мое лицо, пытаясь поцеловать меня снова, но когда его губы накрывают мои, я отвожу голову в сторону.

— Нет, Малакай.

Да, Малакай.

Продолжай, Малакай.

Возьми, Малакай.

Почему я такая?

Он садится, взбешенный и все еще твердый как камень, и как раз когда он собирается показать жест, я тоже сажусь и отворачиваюсь от него.

— Давай просто поспим, - говорю я, выключая фонарь, так что мы погружаемся в темноту. — Мы, очевидно, плохо соображаем.

Но фонарь снова включается, и я замираю, когда Малакай хватает меня за горло и ставит на колени перед собой - мои дыхательные пути перекрыты. На глаза давит, легкие с трудом хватают воздух. Он отпускает меня, но я остаюсь на месте, дрожа от оргазма, страха и желания, чтобы он взял меня.

— Не заставляй меня так молчать, - яростно приказывает он. — Никогда, блять, не заставляй меня молчать, Оливия.

Я в замешательстве нахмурила брови.

— Я... я не делала этого.

Он показывает на факел.

— Я не могу с тобой разговаривать, если ты меня не видишь.

Выражение моего лица смягчается.

— О, - говорю я, потирая горло. — Прости. Я не знала, что сделала это. Просто... Мы не можем целоваться - это не то, что делают братья и сестры. Независимо от того, что только что произошло. Пожалуйста, не делай это неловким.

Я не отстраняюсь, когда он притягивает меня к себе за волосы, моя грудь прижимается к его обнаженной груди.

— Раньше ты всегда целовала меня.

— Когда мы были детьми, и поцелуи были невинными. Нет, Малакай.

— Нет? Ты просто... - Он останавливается, в замешательстве уронив руки, не зная, что еще сказать.

— Мама заставляет меня ходить на свидания с парнями, чтобы я вышла за них замуж, Малакай. Я не могу допустить, чтобы меня застали за поцелуем с тобой.

— Ты ни за кого не выйдешь замуж.

Как бы мне ни хотелось по-настоящему поцеловать его, это было бы колоссальной ошибкой. Мои губы потрескивают от мягкого прикосновения его рта к моему, электричество бьет по всему телу от того, как он хватает меня за лицо, а затем за горло, но если я просто не остановлю его, мы совершим огромную, огромную ошибку.

— Мы не можем, - шепчу я. — Ты - Малакай Визе, а я - Оливия Визе. Мы сестра и брат.

— Перестань так говорить. Мы не кровные родственники. Ты не моя настоящая сестра, так в чем, черт возьми, проблема?

Почему-то эти слова жалят, и у меня горят глаза, когда я натягиваю спальный мешок вокруг своей наготы.

— Это была ошибка.

— Они уже спят?

Я слышу приближающийся мамин голос и спешу схватить свою одежду и накинуть ее, а Малакай просто смотрит на меня, не решаясь надеть свою одежду, когда шаги приближаются.

Я в панике ныряю в спальный мешок, мое сердце бьется так быстро, пока я притворяюсь, что сплю.

— Дети, вы спите?

Я смотрю на брата, пока она пытается растегнуть молнию - я не заметила, что он поставил маленький висячий замок, чтобы его нельзя было открыть. Малакай смотрит на меня, и я вижу, что он сердится, даже когда свет фонаря опущен на самый низкий уровень и освещает половину его красивого лица. Его руки сжаты в кулаки, щеки покраснели, а между ног все еще торчит жесткая мачта.

Он только что пытался меня поцеловать, и я ему отказала.

Я уже сожалею обо всей этой ночи.

Снова раздаются шаги.

— Они, наверное, спят. Когда ещё мы можем засиживаться допоздна? Бери пиво!

Папа глубокомысленно хихикает, и я морщусь, когда слышу, как они целуются.

Затем их палатка застегивается, и снова наступает тишина.

Я смотрю на Малакая; он поднимает руки, затем опускает их и качает головой, отворачиваясь от меня.

6

Оливия

Малакай не разговаривает со мной уже несколько недель.

Когда он злится на меня, он наказывает меня тем, что молчит рядом со мной. Когда мы завтракаем, обедаем или ужинаем, он не смотрит на меня, а когда мы выходим куда-нибудь на семейные праздники или вечера, он либо отменяет встречу, либо прячет лицо в телефоне.

Дверь на балкон он запирает каждую ночь, а в мою комнату вообще не пробирается.

Я не знаю, что делать.

Я пригласила Паркера, думая, что он хотя бы проберется в мою комнату, чтобы придушить его, но я просто неловко сидела рядом с Паркером и делала вид, что наслаждаюсь его обществом, пока этот наглый придурок рассказывал о своем семейном бизнесе и практически продавал себя мне, поскольку он знает, что мне все еще нужно выбирать между ним и Адамом.

Малакай не появился. Если уж на то пошло, он стал еще более рассеянным.

Эбби хотела, чтобы я пошла на вечеринку в прошлые выходные, но я осталась дома в надежде, что Малакай напьётся и будет нуждаться во мне, нуждаться в том, чтобы я держала его в постели или даже смотреть, как я притворяюсь спящей, но, хотя я никуда не ушла, он не пришел.

Мой разум любит разыгрывать меня. Голоса говорят мне, что он сожалеет о том, что произошло в палатке, что ему противно смотреть, как его сестра мастурбирует, прежде чем попытаться ее поцеловать.

Но сегодня происходит мой самый страшный кошмар.

У Малакая свидание.

Мой брат, который с вечности никем не интересуется, у которого никогда не было ни девушки, ни парня, который все свое время проводит в своей комнате, или курит на мотоцикле, или на вечеринках с друзьями и принимает наркотики, прямо сейчас идет на свидание с девушкой.

Я бы не сказала, что я собственница, но что-то в том, что он обнимает кого-то другого, меня настораживает. Я пытаюсь представить, как он смотрит, как кто-то другой трахает себя пальцами, и мой желудок сводит.

О чем они вообще будут говорить? Знает ли она язык жестов? Смогут ли они вести беседу? Будет ли она вежлива с ним, в отличие от того, как люди говорили за его спиной, когда он еще учился в школе?

Может быть, и не будет много разговоров...

Я зарылась головой в подушку, пытаясь прогнать мысли о том, что мой брат целуется, прикасается или спит с кем-то еще. Я знаю, что он уже в том возрасте, когда может заниматься такими вещами. Ведь он уже не в школе. Я вот-вот закончу школу - люди нашего возраста занимаются разными вещами.

Мы технически делали вещи.

То, за что родители могли бы нас выгнать.

Я простонала про себя и взяла телефон, проверяя сообщения от друзей. Все либо учатся, либо встречаются со своими парнями. А я вот лежу в своей постели в девять часов и беспокоюсь о Малакае.

Я открываю его сообщения. Он проигнорировал все мои сообщения, которые я отправляла с той ночи в палатке. Даже когда он лежал в спальном мешке рядом со мной, а я писала, что мне очень жаль, он игнорировал меня.

Я: Как проходит твое свидание?

И тут я бью себя по лбу. У него свидание - зачем мне вообще писать ему? Мама сказала мне это по секрету, так как увидела, что он одет более нарядно, чем обычно, и спросила, куда он идет.

Он сказал ей, что идет на свидание, и она была так счастлива. Во-первых, потому что он ответил ей впервые за несколько месяцев. А во-вторых, потому что ее сын шел на свое первое свидание.

Мне стало плохо, когда она пришла ко мне в комнату, чтобы сообщить об этом с самой большой ухмылкой на лице.

Я думаю, он специально рассказал ей об этом. Чтобы поиздеваться надо мной.

Но я же лицемерю, правда? Мама последние полгода заставляет меня ходить на свидания с мальчиками, которые либо хотят, чтобы им отсосали, либо хотят, чтобы их трахнули.

Встав с кровати, я пыхчу и оглядываю свою комнату. Я уже сделала стресс-уборку, моя форма для черлидинга готова, а спортивная сумка собрана. Даже мой туалетный столик, черт возьми, отполирован до блеска.

Я захожу в ванную и наполняю её, убедившись, что в ней много пузырьков. Затем я роюсь в книжном шкафу в поисках чего-нибудь зажигательного и останавливаюсь на романе и монстрах, от которого Малакай отмахнулся, обнаружив его однажды ночью на моей прикроватной тумбочке.

Я снимаю с себя одежду, погружаюсь в тепло и упираюсь головой в подушку для ванны, нащупывая страницу, которую я случайно выделила.

Проходит час, в течение которого я молча переживаю о том, о чем мне не следует переживать, прежде чем я выхожу из ванны и обматываю тело полотенцем.

Вернув книгу на полку, я чуть не выронила ее из рук, когда обернулась и увидела Малакая, сидящего у открытого окна с надвинутым капюшоном и сигаретой во рту.

— Какого черта? -шепчу я. — Ты меня напугал!

Раздвинув ноги, он упирается локтями в бедра и смотрит на меня, затягиваясь.

— Мама в соседней комнате, готовится к приему нового ребенка, - говорю я. — Она почувствует запах дыма.

Малакай не слушает, но поднимается на ноги. Он вдыхает полную грудь дыма, его глаза смотрят на меня, двигаясь по моему телу, пока ярко горит оранжевый кончик. Моя кожа нагревается, и я не знаю, то ли это от испуга, то ли от того, что он как тень стоит в моей темной комнате, но на меня накатывает волна покалывающего возбуждения. Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда я...

Я совершенно не могу чувствовать себя так.

Нет. Не по отношению к нему.

Ночь в палатке была ошибкой.

— Кстати, я нашла твои камеры. Я выбросила их в мусорку. Извращенец.

— Не все, - показывает он.

— Что?

Он прислоняется к моему окну, заслоняя меня, выдыхает еще больше дыма, и я не могу не думать о том, что включала в себя его ночь. Целовал ли он ее? Прикоснулся к ней? Знает ли он, как это сделать, учитывая, что у него нет никаких социальных навыков и он редко пытается общаться с кем-то, кроме меня? Он не прикасался ко мне интимно, но он хотел и пытался меня поцеловать. Может быть, он знает?

Черт возьми, мозг.

Я закрываю глаза и прижимаю руку ко лбу.

— Тебе нужно пойти в свою комнату. Мне нужно одеться.

Затем я опускаю руку.

— Ты не можешь игнорировать меня неделями, а потом просто вернуться в мою жизнь, Малакай. Это несправедливо.

Вместо того чтобы уйти, Малакай делает еще один выдох, на этот раз прямо в меня. Я не вздрагиваю, даже когда он делает шаг ко мне, но резко сглатываю, когда дыхание затрудняется.

— Меня больше не интересуют твоё отношение тяни-толкай. Ты не можешь выбирать, когда говорить со мной. Забирай свои другие скрытые камеры, иди в свою комнату и оставь меня в покое.

Он делает еще один шаг, заставляя меня отступить. Еще один, и еще, и вот уже мои колени ударяются о кровать, я сажусь на матрас, не сводя с него глаз.

Тепло между ног - это неправильно, мне не должно нравиться, как он смотрит на меня, как он подходит еще ближе, его одеколон заполняет все мои чувства и путает мысли.

Он нечего не показывает, и я не уверена, что он покажет, так как он стягивает капюшон, обнажая свои черные волосы, затем снимает мотоциклетные перчатки и бросает их на пол, оставаясь с сигаретой во рту. Я не курю - ненавижу это, но почему-то мне нравится, когда он курит.

На нем нет нарядной одежды, в которой он уехал.

Затушив сигарету о мой туалетный столик, он вытирает губы и бросает взгляд на дверь спальни. Я потуже затягиваю полотенце вокруг своего тела и почему-то говорю.

— Она заперта. Никто не сможет войти.

Мои соски твердеют под полотенцем. Я чувствую запах сандалового дерева на его одежде, смешанный с сигаретным дымом и воздухом улицы. Его щеки немного покраснели от того, что на улице холодно, и мне вдруг захотелось обхватить его своим телом, чтобы согреть его.

Я предаю себя, потому что злюсь на него за то, что он выгнал меня из своего пузыря, и в то же время хочу, чтобы он снова вполз в мою жизнь - я бы приняла его с распростертыми объятиями и...

Но тут он стягивает с себя толстовку и наклоняет голову к моим подушкам.

— Хочешь, чтобы я легла?

Малакай медленно кивает, снимая ботинки, его глаза не отрываются от моих, пока я жую губу и смотрю между ним и подушкой.

— Я в полотенце.

— Ты можешь его снять?

Задыхаясь, я качаю головой.

Он только пожимает плечами и переходит на противоположную сторону кровати, как будто он не был призраком в моей жизни в последнее время - на той стороне, на которой всегда спал, когда пробирался в мою комнату, чтобы обнять меня. Иногда я притворялась, что мне снятся кошмары, и посылала ему сообщение, чтобы он пришел обнять меня, пока я не засну, или шла к нему в комнату и спала, прижавшись к его груди, а он вдыхая запах моих волос, словно для него это наркотик.

Пока он не отгородился от меня.

Разве это неправильно - чувствовать, что он предал меня, пойдя на это свидание? Не думаю, что кто-то из моих подруг поступает так со своими братьями.

Они точно не представляют, как трахаются с ними.

Но мне почему-то все равно. Мне все равно, что это запретно - хотеть лежать в его объятиях и чувствовать тепло его тела, хотеть смотреть на него, когда он еще не смотрит на меня, чувствовать бабочек, когда я слышу, как открывается мое окно или скрипит моя дверь, когда он протискивается в нее.

Я больна - больна от того, что хочу своего брата.

Малакай спускает одеяло, и я пробираюсь под него, не выпуская из рук полотенце. Мои голые ноги гладкие под тканью, и мое сердце замирает, когда он снимает ремень и стягивает свои байкерские штаны, оставаясь в одних трусах.

У мамы в соседней комнате играет музыка - "One Way or Another" группы Until the Ribbon Breaks звучит громче, чем нужно, и она повторяет ее и выкрикивает слова, вероятно, используя кисточку в качестве микрофона.

Она иногда такая глупая. Я люблю свою маму.

Я не свожу глаз с Малакая, его огромное присутствие меняет энергетику комнаты.

Надеюсь, он не видит, как сильно он на меня влияет - мой пульс бьется, а изо рта течет слюна, когда я пытаюсь беззвучно глотать. Мне кажется, что между ног у меня лужа.

Я должна быть в бешенстве, но сейчас я немного ослеплена. Завтра я снова разозлюсь и заставлю его извиниться за то, что он был мудаком по отношению ко мне в течение нескольких недель.

Мой клитор болит, когда я наблюдаю за движениями его тела. Он стягивает с себя футболку, обнажая свой скульптурный торс - пресс, над которым он работает каждый день, новые чернильные рисунки на груди и плече, ползущие вниз по бицепсу, - позолоченный луной, светящей в мое окно.

Он проскальзывает под одеяло и натягивает его на нас, а я крепче сжимаю полотенце, даже когда оно распахивается спереди, обнажая меня - но он не видит моей обнаженной кожи. Он не видит моих мурашек по всему телу, и, надеюсь, он не ликантроп и не способен учуять мое возбуждение, как это бывает в романтических книгах.

— Как прошло свидание? -спрашиваю я, надеясь, что в моем тоне нет ни капли ревности.

Прежде чем он успевает развести руками, я раздраженно качаю головой и выдавливаю из себя новые слова.

— И не думай, что, поговорив с тобой, я прощаю тебя за то, что ты вел себя как придурок. Если тебе нужно спать в моей постели, хорошо, но мы поговорим об этом завтра. Итак, да, как прошло свидание?

— Ты злишься на меня, - показывает он, констатируя чертовски очевидное.

— Совсем нет, - саркастически отвечаю я. — Как прошло твое свидание?

— Оно закончилось, как только началось, - показывает он, очень неловко, учитывая его позу. — Почему ты злишься на меня?

Он что, серьезно?

— Потому что ты не подпускаешь меня после того, что произошло в палатке, - говорю я, и румянец пробирается по моей шее и щекам. — Ты сказал, что не будешь ко мне прикасаться, а сам пытался меня поцеловать! -шиплю я, вскидывая руки вверх и забывая о своем полотенце. —А потом, пуф, ты исчез. Ни слова. Ты не приходил в мою комнату, и мне было очень одиноко.

Я смотрю на него и слышу тихий смешок, когда он ухмыляется.

— Почему ты смеешься надо мной?

— Ты милая, когда злишься.

Он вздыхает, и я скрещиваю руки на одеяле.

— Что ты имеешь в виду, говоря "все закончилось, как только началось"?

— Я не... - Его руки замирают, глаза изучают мое лицо, прежде чем он продолжает. — Опытный.

— Лжец, - огрызаюсь я. — Ты не выглядел неопытным в палатке со мной. На самом деле, ты, кажется, точно знал, чего хочешь.

— От тебя, да, - говорит он. — Я чувствовал себя комфортно только с тобой.

— О, - говорю я, сведя брови вместе. — Ты хотя бы поцеловал ее?

Эти слова как яд на языке, и я внутренне прошу, нет... умоляю, чтобы он этого не делал. Но у меня нет причин раздражаться, если он это сделал. Опять лицемерие, ведь мне приходилось встречаться с Паркером и Адамом.

— Нет,- показывает он. — В этом у меня тоже нет опыта.

— Ты раньше ни с кем не целовался?

Он качает головой, и я сажусь, прижимая одеяло к груди.

— Но ты пытался меня поцеловать.

— Какую часть того, что я чувствую себя комфортно рядом только с тобой, ты не понимаешь? Ты целовала кого-нибудь раньше?

Поразмыслив, стоит ли отвечать правдиво или нет, я решаю, что честность - это главное. Я киваю, и в его глазах вспыхивает что-то опасное.

— Не понимаю, почему это тебя шокирует. Ты что, забыл, что мама уже несколько месяцев посылает меня на свидания?

Его челюсть не двигается, и я могу поклясться, что на секунду он начинает злиться, прежде чем выражение его лица смягчается.

— Ты можешь показать мне, как?

Я моргаю.

— Показать тебе, как целоваться?

Он медленно опускает подбородок к груди, кивая.

— Разве ты не слышал, что я сказала о ситуации с палаткой? Я твоя сестра, - шепчу я, вспоминая, что мама в соседней комнате настраивает песню на тихий лад. — У нас были бы большие проблемы с родителями.

— Никому не нужно знать. Я умолчал о том, что произошло в палатке, и обо всех тех случаях, когда мы спали в одной постели.

— Но это неправильно.

— И что?

Мое тело горит от предвкушения, хотя я борюсь с этим. Он так близко, и от этой близости в легких становится тяжело, когда его взгляд опускается к моему рту, а затем постепенно поднимается обратно к глазам.

— Меня устроит только то, что ты научишь меня этому.

— Ты что, издеваешься надо мной?

Ухмыляясь, он качает головой.

— Ты обещаешь никому не говорить?

Он поднимает свой мизинец между нами, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы подавить улыбку, когда мой мизинец обхватывает его. От прикосновения нашей кожи электрический разряд пробегает по руке, спускается по груди, останавливается между ног, и я стараюсь выровнять дыхание, не отпуская мизинцы и подаваясь вперед, не забывая свободной рукой поправить полотенце, чтобы прикрыться.

Малакай намного крупнее меня, как по мускулам, так и по росту, поэтому он всегда доминирует надо мной, когда мы обнимаемся в постели - он идеальная большая ложка (Человек, который обнимает другого - это большая ложка). Но это совсем другое. Это не лежание в его объятиях и борьба с моими демонами, не просмотр фильма, когда его колено случайно ударяется о мое, не ношение меня на спине, когда мы прыгаем по воде в бассейне или на пляже во время отпуска.

Это нечто большее - я никогда не знала, что мне нужно от него большее.

Я опираюсь на одну прямую руку, когда он ложится на спину, так что мое тело наполовину нависает над ним.

— Ты уверен? Тебя не беспокоит, что мы брат и сестра?

Глупый вопрос. Он поднимает бровь в ответ.

— Перестань так говорить.

Мои волосы падают мне на лицо, достаточно длинные, чтобы он намотал локон на палец и слегка потянул, придвигая меня ближе к себе, отчего мои голые ноги прижимаются к его ногам, вызывая покалывание в позвоночнике и нагревая щеки.

— Помнишь, мама запрещала нам целоваться в губы, когда мы были младше? Ты говорил, что нам можно, потому что мы братья и сестры, но из-за этого у нас были неприятности. Это, несомненно, доставит нам еще больше неприятностей.

Он поцеловал меня, когда я сидела за пианино, нежно чмокнул, и мы всегда так делали, особенно ночью, перед сном. Я всегда считала это нормальным, пока однажды, когда мы играли с мамой и папой в настольную игру, я не прижалась к его рту, радуясь нашей победе, и наши родители не вышли из себя.

Но Малакай ничего мне не отвечает, он просто играет с моими волосами, поднося их к носу, чтобы вдохнуть клубничный аромат, как он всегда это делает. Он просто очарован моими волосами - ему постоянно нужно их трогать, нюхать, играть с ними.

Я знаю, что эти маленькие взаимодействия неправильны, но это не мешает мне наслаждаться ими.

Он чуть сильнее тянет меня за волосы, заставляя опустить свое тело к его телу, и мы оба дышим одним и тем же воздухом, когда мои нервы сдают. Я облизываю губы, чтобы убедиться, что они не пересохли.

— Малакай, - шепчу я, мое тело начинает дрожать.

— Ты уверен?

Он поднимает руку ко рту и сжимает пальцы. На языке жестов это означает "заткнись".

Снова посмотрев на дверь, чтобы убедиться, что тень нашей матери не притаилась и не наблюдает за нами, я сдвигаю бедра ближе к нему, опускаю лицо и стараюсь не думать об этом.

Палец Малакая перестает перебирать мои волосы, и он задерживает дыхание, момент затягивается, мой разум кричит мне, чтобы я остановилась и ушла одновременно.

Я опускаюсь еще ниже, наши носы сталкиваются, затем слегка наклоняю голову и прижимаюсь к его рту.

В тот момент, когда наши губы соприкасаются, мир перестает вращаться, сердце перестает биться, а мысли о том, что я извращенка, извращенка, извращенка, останавливаются.

Я мягко захватываю его рот, показывая ему, как целовать целомудренно, не так, как мы делали, когда были детьми. Он копирует меня. Когда я целую его нижнюю губу, он нежно целует мою верхнюю. Я посасываю пухлую мякоть его нижней губы, ощущая слабый привкус жевательной резинки и сигарет, скребу зубами по ней, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Его зрачки приобрели более темный оттенок голубого.

— Я могу продолжать?

— Тебе пока нельзя останавливаться, - показывает он, его сонный взгляд полуприкрытых глаз переходит на мой рот. — Продолжай, сестренка.

Наши лица снова оказываются в миллиметрах друг от друга, наши носы соприкасаются, когда мы боремся за воздух, и я обхватываю пальцами его запястье.

— Положи руку сюда, - говорю я, прикладывая ее к своей щеке. — А еще можно положить руки на бедра или на волосы. Люди любят прикосновения, особенно когда их целуют.

Он отдергивает руку, и я замираю, думая, что сделала что-то не так, но затем он двигает обеими, чтобы пообщаться со мной.

— Что тебе нравится?

Мои губы шевелятся, но из них не вырывается ни звука; я все еще нахожусь на седьмом небе от счастья, от этого момента.

Разврат, который сейчас творится в моей голове... Мне нравятся вещи, которые не одобряются. У меня есть фантазии, к которым я возвращаюсь снова и снова, и у моего преследователя всегда одно и то же лицо.

Я смотрю прямо на него.

Но тут же срываюсь с места и снова беру его руку, его глаза следят за моими движениями, когда я кладу ее себе на шею, надавливая на пальцы так, что они сжимаются вокруг моего тонкого горла. Достаточно, чтобы мне захотелось сжать бедра вместе от того, насколько велика его рука, и от того, как расширяются его зрачки; от того, как он сжимает челюсти и сужает захват.

— Мне нравится, когда меня душат, - признаюсь я, чувствуя себя с ним гораздо комфортнее, чем с кем-либо другим. — Мне нравятся грубые поцелуи, которые причиняют боль.

Я вскрикнула, когда он повалил меня на спину и впился своим ртом в мой рот - его хватка на моем горле была достаточно сильной, чтобы я перестала дышать и увидела звезды за веками.

Мои губы раздвигаются, и ему не нужны уроки, как просовывать свой язык в мой рот, как сосать и поглощать меня. Он целует меня так, будто я принадлежу ему, будто я принадлежу ему с тех пор, как мне было семь, а ему - восемь. Я хриплю ему в рот, ощущая вкус мяты, дыма и его самого. Его зубы щиплют мои губы, и его хватка становится все крепче.

Нуждаясь в большем, я обхватываю ногами его бедра; полотенце создает между нами раздражающую преграду, но я все равно чувствую, как его твердая длина упирается мне в бедро.

Он еще сильнее впивается в мои губы, посасывает мой язык и свободной рукой прижимает мои руки к подушке. Он захватывает обе руки в один захват, а второй лишает меня воздуха, отчего голова начинает кружиться.

Сколько раз я представляла себе, как Малакай делает это, когда я была с кем-то другим, мне даже неловко. Целуя кого-то, я обманывала свой разум, заставляя его верить, что это мой брат, каждое прикосновение, лизание, посасывание и то, как мой оргазм пронесся через меня, - все это было для него.

У меня есть болезнь. И обычно кто-то пытается лечить ее или найти способы помочь, но единственное, чего я хочу, - это чтобы Малакай стянул с себя трусы, и я смогла почувствовать его внутри себя.

Это безумие, учитывая, что для него это всего лишь тренировка.

Как только нижняя часть его члена коснулась моей ноющей киски, я застонала и сжала руки в кулаки, впиваясь зубами в его губы и заставляя его истекать кровью - медный вкус наполнил мой рот.

Я снова стону, и Малакай отстраняется, глядя на меня сверху вниз, продолжая водить своим членом по моему ядру. По его подбородку стекает тонкая струйка крови, и он похож на психопата, его глаза горят, когда он еще сильнее насаживает член и трется о меня.

Ему приходится отпустить мое горло и закрыть мне рот ладонью, чтобы я не оповестила нашу маму о том, что ее сын доводит ее дочь до оргазма, просто трахая ее через чертово полотенце.

Я закатываю глаза, когда он продолжает, и стону в его руку, встречая каждый толчок его бедер и напрягаясь всем телом, когда мой кайф нарастает, мой позвоночник скручивается, а наматывающиеся ощущения обжигают глубоко внутри. Я почти кричу, когда он впивается зубами в мою шею, мой потолок расплывается и теряет фокус от боли, удовольствия и почти потери сознания от его крепкой хватки.

Прежде чем я успеваю достичь оргазма, он снова переворачивает нас, и полотенце полностью сползает с моего тела. Обнаженная и очень мокрая, я сижу у него на коленях, ухватившись за его черные волосы, и снова прижимаюсь губами к его губам, а его руки исследуют мое тело - трогают, хватают, ласкают мои бедра, когда я рассеянно покачиваю ими вперед.

Несмотря на свою неопытность, он знает, как заставить меня чувствовать себя так, словно я падаю с чертовой скалы, просто целуя меня, ощущая его твердость через боксеры, ища трение, от которого я была так близка к извержению несколько секунд назад.

Его порывистое дыхание было бы слышно, если бы он не решил держать свой голос при себе. При каждом движении бедер я чувствую тихие стоны, руки, обхватывающие меня, и твердеющий член.

Он так реагирует на меня; на все, что я делаю с ним, он отвечает взаимностью, следуя моим указаниям, когда я задыхаюсь во рту и перебираю его волнистые пряди. Он сжимает в кулак мои волосы на затылке и притягивает меня к себе, его пальцы скользят к моему затылку и удерживают меня там.

Я должна остановиться - я его сестра. Мы брат и сестра, кровные или нет, мы - дети Визе, и мы не должны совокупляться, но наши языки переплетаются, пробуя и поглощая друг друга, как будто мы - любимое блюдо друг друга.

Но вопреки всем тревожным звонкам в моей голове, мне нужно больше… я хочу большего.

Его рот соединяется с моим горлом, заменяя его руку, и я стону.

— Я могу показать тебе, как это делается, - говорю я, хватаю его руку и тяну ее вниз между нами, раздвигаю пальцы, затем прижимаю два из них к моему клитору и кружу.

Он останавливается, целуя мою шею, отрывает свой рот от моей шершавой кожи и смотрит вниз, наблюдая за тем, как он теребит мое чувствительное место.

— Ты делал это раньше? - спрашиваю я, потому что он быстро осваивает технику, но он качает головой, наблюдая за своими пальцами.

— Девушкам это нравится, - вздыхаю я. — Делай это, пока целуешь их. Если ты сделаешь это правильно, ты можешь заставить девушку кончить на твои пальцы.

Из моего рта вырывается хныканье.

— Блять, да. Вот так, Малакай.

Он кивает раз, два, смачивая губы, наблюдая за своими пальцами. Малакай хватает меня за горло другой рукой и тянет вперед, лишая воздуха, пока его язык перебирает мои губы. Его прикосновения не нежны - даже не слегка. Он надавливает сильнее, кружа все быстрее, и я дрожу над ним, хныча в его рот.

— Быстрее, - стону я. — Ты так хорошо справляешься.

Слюни капают из наших ртов, попадая прямо туда, где его пальцы сводят меня с ума, заставляя меня обливаться потом и кружить быстрее.

— Малакай, - задыхаюсь я в его губы. — Ты делаешь меня такой мокрой.

Я трусь о его пальцы, когда они скользят по моему входу, мокрая, нуждающаяся в прикосновениях. Малакай испускает резкий вздох, который, как я могу предположить, был бы глубоким стоном, если бы он использовал свой голос, когда я прижимаюсь к нему, заставляя его пальцы проникать внутрь. Его член все еще скрыт в боксерах, но уже полностью обмяк и снова стал твердым, когда он вводит еще один палец внутрь и упирается головкой члена в щель моей задницы.

Я хочу прикоснуться к нему, но ему не нужен урок, как быть нежным, он хочет, чтобы я научила его, как делать что-то с кем-то другим.

Придушенный стон, который я издаю, обрывается, и когда другой грозит вырваться наружу, Малакай так сильно сжимает мое горло, что из него не выходит ни звука. Мамина музыка звучит как можно громче, и я всасываю язык брата, пока он трахает меня пальцами, а его член трется о мою попку.

Он отстраняется, его руки заняты, и он выглядит так, будто хочет что-то сказать мне, но когда он освобождает мое горло, ему трудно подать жесть одной рукой, поэтому он стискивает зубы и рывком возвращает мой рот к своему, схватив меня за затылок. От силы обладания моя ладонь ударяется о перегородку над его головой, отчего поверхность сотрясается, а одна из моих фоторамок падает на пол.

— Черт, - задыхаюсь я. — Продолжай.

Я замираю, когда через минуту раздается стук в дверь.

— Дорогая? Ты там в порядке?

Я пытаюсь слезть с Малакай, но он держит меня за волосы, отталкивая назад настолько, что может взять один из моих сосков в рот, погружая пальцы до костяшек и сгибая их, пока он сосет.

Все, что я могу сделать, это прикусить губу, разрывая кожу, чтобы не закричать.

Она снова стучит и трясет ручку, мое сердце замирает в груди, когда он переходит к другому соску, впиваясь в него зубами так, что становится больно - но от боли я становлюсь еще более влажной, вкус моей собственной крови во рту смешивается с его пальцами, трахающими меня, его членом, трущимся о мою задницу - я взрываюсь.

Я кончаю на его пальцы, и в основании моего позвоночника покалывает, а перед глазами появляются черные точки, когда моя киска снова и снова сжимает его пальцы, мои соски становятся твердыми в его влажном рту, тугими и болезненными, когда я дохожу до пика оргазма.

Малакай вынимает сосок изо рта и нежно целует меня, оставляя пальцы внутри, пока я бьюсь в конвульсиях, сжимая их с каждым толчком. Его язык проникает в мой рот, и я целую его в ответ. Медленно, чувственно, с паузами, пытаясь отдышаться.

Я прижимаюсь к его груди и откидываюсь назад, создавая небольшое расстояние между нами, так как он смотрит на меня пьяным взглядом и пухлыми от поцелуев губами.

— Нет, я думаю, она ушла с Паркером. Я позвоню его родителям и скажу им, что мы готовим их к браку по расчету, а не к тому, чтобы трахаться в любое время суток. К тому же, она была с Адамом в прошлые выходные, помнишь? Я должна была пойти и купить ей таблетку на утро.

Молчание, а потом...

— Малакай в своей комнате?

— Я пойду проверю, - говорит отец, и мои глаза расширяются.

Я отстраняюсь от него и вскакиваю с кровати, хватая свое полотенце.

— Иди! - говорю я, указывая на окно. — Поторопись, пока папа не пришел в твою комнату.

Все внутри меня снова накаляется, когда Малакай втягивает пальцы в рот, поднимается с кровати и идет ко мне.

— Зачем тебе понадобилась… таблетка на утро? - спрашивает он.

Когда я молчу, он толкает меня, пока я не упираюсь спиной в стену.

— Ответь мне на чертов вопрос!

Мое тело сотрясается, когда я обнимаю себя, прикрывая грудь. Он не разговаривал со мной уже несколько недель, и когда бы я могла рассказать ему о том, что наши родители подстроили так, чтобы я переспала с Адамом. Или что у меня не было другого выбора, кроме как согласиться на это?

Я не отказалась - не чувствовала, что могу. Он даже не хотел этого делать - я ему не нравлюсь, но когда мы сказали, что будем притворяться, его горничная подслушала и настучала на нас, так что мы были вынуждены устроить аудиенцию.

Он не был моим первым.

Первым был Паркер. Папин партнер по бизнесу, правомочный и занудный сын, не стал спорить, когда нам сказали идти в комнату вместе. На самом деле, сначала он попросил денег, и мама, будучи мамой, заплатила ему за то, чтобы он лишил меня девственности.

Малакай ни о чем таком не догадывается; он знает только, что меня собираются втянуть в брак, созданный нашими родителями.

Я люблю своих родителей, но и ненавижу их.

Он отходит назад, берет с пола свою футболку, натягивает ее, затем делает знак.

— Я пойду туда прямо сейчас и спрошу их, зачем тебе понадобился план Б?

Я делаю глубокий вдох.

— Они хотели, чтобы я переспала с ним, чтобы доказать свою преданность.

— Что?

Если я скажу, что они сделали то же самое с Паркером, он может выйти на улицу и выйти из себя.

— Не смотри на меня так. Ты же знаешь, какие они, когда речь заходит о моем партнерстве с каким-нибудь богатым засранцем. Я не собиралась говорить им "нет", Малакай, - шиплю я. —У меня нет такой роскоши.

Его челюсть напрягается так резко, что может прорезать кожу. Его губа припухла сбоку от того, что я прикусила ее, и я чувствую свою собственную шишку от его прикуса, и мне хочется вернуться на две минуты назад, потому что теперь он злится. Его глаза метнулись к двери, костяшки пальцев хрустнули.

— Адам был твоим первым? Тот, кто заставил тебя понять, что тебе нравится, когда тебя душат?

У меня открывается рот.

— Нет, - отвечаю я.

— В каком смысле, Оливия?

Малакай выглядит так, будто хочет меня убить.

— Если ты еще раз трахнешь его или кого-нибудь еще, я убью их.

— Я должна выйти замуж за одного из них, - возражаю я.

Он сокращает расстояние между нами, и я вздрагиваю, готовая впервые в жизни ударить его, но он лишь заправляет пряди волос за уши и крепко целует меня в губы, после чего хватает остатки своей одежды и исчезает через окно.

Я на секунду задерживаю дыхание, мои нервные окончания все еще горят, и я едва могу идти прямо, пиная его мотоциклетные перчатки под кровать и обматывая себя полотенцем.

Отпирая дверь, я приоткрываю ее настолько, чтобы высунуть голову наружу, и обязательно даю о себе знать, чтобы она действительно не позвонила родителям.

— Что случилось? - спрашиваю я, протирая глаза.

Мама поворачивается и прижимает руку к груди, на ее лицо брызнула краска от декорирования.

— О, я подумала, что что-то случилось. Я услышала стук.

Я еще раз протерла глаза.

— Я только что проснулась.

Она улыбается, и мне становится стыдно за то, что я солгала ей - за то, что две минуты назад я кончила на пальцы ее сына.

— Ложись спать, милая. Я приготовлю тебе завтрак утром, перед тренировкой.

Я киваю.

— Спокойной ночи, мама.

— Спокойной ночи.

7

Оливия

Завтрак проходит спокойно - папа пытается рассказать нам о своей рабочей неделе и говорит Малакай, что ему нужно разобраться со своим дерьмом, чтобы он мог возглавить свою юридическую фирму. Мой брат игнорирует его и наблюдает за мной, пока я ем.

Паркер и Адам упоминаются дважды, потому что мне еще предстоит сделать выбор, и оба раза Малакай сжимает руки в кулаки и смотрит на свои хлопья.

Я все еще чувствую его пальцы внутри себя. Я продолжаю смотреть на его руки, на вены, на мышцы его рук, когда он вытягивает их над собой и заламывает шею.

Мама снова уходит работать в комнату рядом с моей, а папа отправляется в свой кабинет, оставляя нас с Малакаем одних за столом для завтрака.

Он стучит ложкой по своей миске, заполняя тишину, а я прочищаю горло.

— Не сердись на то, что я собираюсь сказать.

Брат поднимает на меня глаза и опускает ложку в миску, складывая руки перед собой и слегка нахмурив брови.

— Сегодня я останусь у Паркера.

— Почему?

— Мама так решила.

Я в отчаянии провожу рукой по лицу.

— У тебя также нет причин смотреть на меня так, будто я нагадила тебе в кашу. Я только учила тебя вчера вечером, чтобы ты знал, что делать, и чувствовал себя комфортно, когда пойдешь на свидание. На этом уроки заканчиваются, потому что ты, очевидно, прирождённый мастер.

— Они закончатся, когда я скажу, что они закончатся, - показал он.

Я закатываю глаза.

— Ты невероятен.

— Пойдем ко мне в комнату.

— Нет, - насмехаюсь я. — Зачем мне это делать?

— Потому что я хочу, чтобы ты показала мне... - Он останавливается и ухмыляется. —Я хочу, чтобы ты научила меня, каково это, когда такие губы, как твои, обхватывают мой член.

Я заикаюсь, чуть не подавившись кашей, застрявшей и пересохшем в горле. — Господи, Малакай.

— Что он сделал на этот раз? - спрашивает мама, и мой позвоночник напрягается. — Ты опять раздражаешь свою сестру? Разве ты не должен чинить мотоцикл, который ты разбил прошлой ночью и никому не сказал об этом?

Мои глаза перебегают на него, но он игнорирует маму.

— Я имел в виду то, что сказал, - показывает он, отталкивает стул и встает, а затем бросает миску в раковину и уходит.

У нас в поместье есть персонал, но он постоянно занят. Уборщица - я не хочу называть ее горничной - ненавидит, когда мы оставляем еду в раковине.

Мама прижимает руки к бедрам.

— Что произошло?

Я пожимаю плечами, запихивая в рот ложку с хлопьями.

— Комната почти готова?

Она начинает рассказывать о декоре, о том, как она хочет расставить мебель, и показывает мне картинки на своем телефоне.

Когда она сдается и возвращается к рисованию, я проверяю свой телефон.

Малакай: Жду.

Я: Укуси меня (используется, чтобы сказать кому-то, что он заставил вас чувствовать себя сердитым или смущенным).

Малакай: Я уже сделал это. Шевелись, а то я спущусь и притащу тебя сюда.

Я смотрю на свой телефон, мне надоели его горячность и холодность. Он только что потратил несколько недель на то, чтобы отшить меня, так что он может получить такое же чертово обращение. Я звоню Эбби и прошу ее поехать в торговый центр, затем бегу в свою комнату, одеваюсь и направляюсь в гараж, но прежде чем я успеваю забраться в машину, Малакай хватает мою косу и прижимает меня к себе.

У меня нет ни секунды на раздумья, прежде чем он целует меня. В этом нет ни романтики, ни миловидности, он просто пожирает меня, как голодный мужчина, выдирая мои волосы почти с корнями. Он скользит языком по моим губам, прижимается к мне, хватает меня за колени и поднимает на руки, снова прижимая к машине.

Он прижимается к моей груди, уже твердый, его пальцы впиваются в мою задницу.

— Малакай, - вздыхаю я, когда он снова берет меня за волосы. — Камеры.

Если бы отец заглянул в систему безопасности, он бы увидел, как его дети целуются, пожирая друг друга, как голодные животные.

Он отрывается от моего рта и отводит мои волосы в сторону, наклоняет мою голову и сосет пульс под ухом так резко, что я знаю, что он оставит след.

Я выгибаю ноги, упираясь ему в грудь, и после долгой минуты борьбы он перемещает свой рот вниз по моей груди, задирая футболку, чтобы взять в рот мой сосок.

Мои глаза закатываются, и я перестаю бороться, моя киска снова жаждет его прикосновений, и я расслабляюсь в его объятиях, двигая бедрами, чтобы покачаться на его члене. Мне нравится, что он не останавливается, когда я толкаюсь; он только сильнее всасывает мою кожу и больнее обхватывает меня, и это... возбуждает меня.

Больная, больная, больная.

Зазвонил телефон, и он отстранился, тяжело дыша.

— Тебе больше не нужны уроки поцелуев, - говорю я, задыхаясь, чувствуя, как он прижимается ко мне. — Или как сосать сосок. Опусти меня.

Он нехотя отпускает, и я вытираю рот тыльной стороной ладони, успокаиваясь.

— Научи меня еще.

Я закатываю глаза и открываю дверь машины.

— Ладно. Но перестань вести себя со мной как мудак.

За два часа до того, как Паркер должен заехать за мной, я высунулась из окна, надев маленькое платье, под которым не нужен лифчик. Идет дождь, поэтому карниз на его балконе скользкий.

Я добираюсь до балкона, чуть не упав насмерть, и вижу, что он наблюдает за мной, прислонившись к нему с сигаретой. Он ухмыляется, когда я пытаюсь перелезть и поскальзываюсь, и протягивает руку, чтобы я за нее ухватилась. Я перекидываю ногу, и он ловит меня, прижав бедрами к каменному балкону.

Я оглядываюсь по сторонам, но все вокруг погружено в темноту.

— Мне осталось недолго, - говорю я. — Чему ты хочешь, чтобы я тебя научила?

Он пожимает плечами.

— Тому, что тебе нравится.

Он пускает дым над моей головой и выбрасывает остаток сигареты с балкона.

Я смеюсь.

— Если ты хочешь узнать, что мне нравится, то пребывание в спальне - это не то. Хочешь преследовать меня по кладбищу? По лесу? Заставить меня ужасаться, пока ты меня трахаешь?

Его зрачки расширяются.

— Если ты этого хочешь.

— Но не всем это нравится, - говорю я, загибая пальцы на поясе его шорт. —Некоторым нравится, когда им поют серенады, когда их ублажают любовью и словами, наполненными смыслом.

Я проникаю в его шорты, под трусы, и его челюсть сжимается, когда я обхватываю пальцами его член.

— Некоторые люди любят, чтобы все происходило медленно, Малакай, потому что это укрепляет доверие.

Я глажу его, и он растет в моей ладони.

— Хочешь, я научу тебя медленно?

Он качает головой, вжимаясь в мою руку, его грудь вздымается.

— Хочешь, я покажу тебе, как я выгляжу на коленях?

Он кивает, и я хмыкаю, выкручивая запястье, когда добираюсь до его налитой головки, и замираю, когда чувствую слабый прокол. На самом деле их несколько.

— Больно? - спрашиваю я, проводя кончиком пальца по металлическим прутьям на нижней стороне его члена. Как по лестнице к кончику.

— Нет, - отвечает он. — Колени. Сейчас.

Я улыбаюсь, испуская затяжной смех.

— Заставь меня.

Он стискивает зубы, ищет глазами мое лицо, когда я снова провожу пальцами по головке его члена, затем хватает мое горло, набрасывается своим ртом на мой в коротком поцелуе и толкает меня на колени. Балкон мокрый, дождь хлещет по нему, намочив мои волосы и платье, но мне все равно.

От такой силы моя киска пульсирует от желания, и я опускаю задницу на лодыжки, глядя на него снизу вверх. Его мокрые волосы стекают мне на лицо, и он проводит пальцами по ним, заставляя их торчать во все стороны, в то время как он одной рукой поддевает мой подбородок, а другой вытаскивает свой член.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, - говорю я, мой тон придыхательный и эротичный. — Я хочу пойти к Паркеру домой, и когда я поцелую его, я хочу, чтобы он почувствовал твой вкус на моем языке.

Злить его глупо, но мне нравится видеть, как темнеют его глаза, как он грубо хватает меня за волосы и заставляет открыть рот. Я высовываю язык, облизываю кончик его члена и заставляю его дрожать передо мной.

С него течет сперма, и я приподнимаюсь на коленях, чтобы обхватить губами головку, пробуя ее на вкус, чувствуя, как металл трется о мою нижнюю губу, и издаю стон, когда его пальцы сжимают мои волосы, а я легонько посасываю.

Я вынимаю его изо рта и провожу руками по его бедрам.

— Тебе приятно?

Одной рукой он, напрягаясь, отвечает.

— Да.

— Ты такой большой. Я не думаю, что смогу взять всего его в рот.

Я провожу языком от основания до кончика, ощущая гребни его пирсинга и гадая, какими они будут, если он когда-нибудь меня трахнет.

Он отпускает мои волосы.

— Я сделаю так, чтобы это было удобно. Даже если будет больно.

Это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем он хватает меня за волосы и заталкивает свой член мне в рот, чуть не сбивая меня с ног. От удара о заднюю стенку горла я едва не задыхаюсь и не начинаю глотать, но я выравниваю горло и сглатываю, когда он начинает вколачиваться в мой рот как сумасшедший.

Мне больно, но от того, как грубо он это делает, в моей душе закипает жар, мне не хватает воздуха, кожа головы горит от захвата волос, глаза слезятся.

Он откидывает голову назад, трахая мой рот, становясь все толще и почти раздавливая мое горло. Он толкается, проникая все глубже в мое горло, пульсируя, когда из него вытекает еще больше спермы.

Я впиваюсь ногтями в его бедра, притягивая его ближе к себе, хотя мне нужно пространство, чтобы дышать. Он неслышно постанывает, опускает голову и смотрит на меня, освобождая одну руку от моих волос и сжимая мой нос.

Мои глаза расширяются, мой клитор пульсирует, когда мои легкие начинают сжиматься. Я не могу дышать. Я не могу ничего сделать, кроме как позволить ему трахать мой рот.

— Малакай! - кричит отец и он замирает, держа свой член глубоко в моем горле, пока я задыхаюсь.

Он наклоняется над балконом, но я не вижу.

— Отнеси, кого бы это ни было, в свою чертову спальню! Господи!

Малакай смотрит на меня сверху вниз, ухмыляется, слегка отстраняясь, чтобы я могла вдохнуть воздух, а затем снова трахает меня в рот. Он показывает жест.

— Интересно, что бы он подумал, если бы узнал, что его драгоценная дочь сосет член его сына, как маленькая грязная шлюха.

Еще один толчок, и его член набухает, глаза закатываются к затылку, отец все еще кричит во дворе, но он продолжает, пока не замирает, теплая жидкость попадает мне в горло, а его член дергается у меня во рту.

Он полностью вынимает член и зажимает мне челюсти, держа рот открытым. Высунув язык, он смотрит на свою сперму, скопившуюся у меня во рту, собирает большим пальцем несколько капель, вытекающих из уголка, и вытирает их о мои губы.

Мои глаза расширяются, когда он вводит два пальца в мой рот, проталкивая их к задней стенке горла и заставляя меня задыхаться и глотать каждую каплю.

Я падаю вперед, задыхаясь под дождем, наполняющим мои легкие, когда он отходит. Я поднимаю глаза и вижу, как он убирает свой член.

— Иди и поцелуй своего будущего мужа, сестренка. А когда будешь целоваться, лучше подумай обо мне и о том, как я буду трахать тебя в его крови.

Паркер сидит рядом со мной, его друзья смеются и пьют вокруг нас на диванах. Мы находимся в одном из их подвалов, и то, что должно было быть свиданием, превратилось в то, что он заставляет меня быть здесь, поскольку я заставляю его пропустить хорошую ночь.

Я попыталась уйти домой, но он настоял, чтобы я пошла с ним, сославшись на то, что его старик будет зол на него, если он отпустит меня на вечеринку.

На данный момент он зашёл так далеко, и все его друзья - идиоты.

Его рука лежит у меня за спиной, его пальцы касаются моего плеча, и я прекрасно понимаю его намерения. Он бабник, известный тем, что спит с кем попало и получает за это похвалу. Его лохматые светлые волосы падают ему на глаза, так что ему постоянно приходится откидывать их, чтобы видеть, и от него пахнет уксусом. Я думаю, что он даже принимал душ после тренировки.

С такой наглостью можно подумать, что он, по крайней мере, хорош в постели, но мне было до смерти скучно, я пыталась не заснуть, все время глядя в потолок.

Это парень, которому мама заплатила за то, чтобы он меня трахнул. Идиотский сын делового партнера моего отца. Мой потенциальный будущий муж.

Да.

Он меня не интересует - я лучше поцелую ядовитую лягушку. Или, может быть, паука Малакая Спайки?

Нет.

Честно говоря, мне хочется накричать на своих родителей за то, что они заставляют меня участвовать в таких мероприятиях. Мало того, что он старше меня на пять лет, так он еще и продолжает называть меня "малышом", даже когда он был внутри меня. Он поцеловал меня дважды, и мне показалось, что я целуюсь с абажуром.

Никаких искр. Но опять же, я целовалась с Малакаем.

Голос Паркера прошелестел возле моего уха.

— Хочешь пойти в одну из комнат?

Я должна отказаться, но он может сказать моим родителям, что я не сговорчива, поэтому я без энтузиазма киваю.

Один из его друзей встает.

— Парки! - радостно восклицает он. — Думаешь, твоя девочка отсосет мне?

Он смеется.

— Скорее всего. Она довольно доступная.

Мое лицо опускается, и я отстраняюсь от него.

— Какого хрена?

Притворно надувшись, он ущипнул меня за подбородок.

—Не строй из себя невинность. Готов поспорить, если бы я сказал тебе, ты бы отсосала у каждого из нас.

Я насмехаюсь и скрещиваю руки, пытаясь изобразить уверенность, хотя у меня поджилки трясутся от страха.

— Я так не думаю.

Затем я поворачиваюсь и направляюсь к двери в подвале.

— Я иду домой.

Рука, запутавшаяся в моих волосах, останавливает меня.

— У меня еще три часа с тобой, так что делай, что тебе говорят.

Паркер разворачивает меня и бьет по лицу тыльной стороной ладони, вызывая жгучий ожог на щеке. Волосы падают мне на лицо, и я поднимаю на него глаза.

Он только что... ударил меня.

Я сдерживаю свою тревогу, не решаясь бросить ему что-нибудь в ответ. Я не глупая. Он намного выше, и остальные - все десять человек - начинают смеяться надо мной. Все под наркотиками, пьяные и смотрят на меня, как на шлюху, которой заплатили за трах.

— Если ты не хочешь, чтобы весь мир узнал, что твоя мама продала мне твою девственность за пять тысяч, я бы приоткрыл твои прелестные губки и высунул язык, - шепчет Паркер мне на ухо. — Садись на место, пока я принесу нам напитки.

Мои глаза слезятся, и когда Паркер и его друзья идут за выпивкой, я забираюсь обратно на диван и достаю свой телефон, открываю контактную информацию Малакаем и отправляю ему свое местоположение.

К черту последствия.

Местоположение получено, и я не успеваю отправить ничего другого, даже предупреждение о том, что их здесь много, так как Паркер снова садится рядом со мной.

— Ты что, не в настроении ?

Я принимаю пиво, но не пью его.

— Ты только что предложил меня всем своим друзьям.

— Да, предложил. Разве это проблема?

Я стискиваю зубы и смотрю вперед, вздрагивая, когда он убирает волосы с моего плеча.

— Я задал тебе вопрос, Олив.

— Меня зовут Оливия.

— Но ведь не так уж важно, как тебя зовут, правда?

Я смотрю на часы. Малакай знает, что я встречаюсь с Паркером, - перед тем как уйти, он убедился, что его сперма залила мой рот и горло, и поцеловал меня сильнее, чем когда-либо прежде, чтобы доказать свою правоту. Когда я пришла к Паркеру, он надавил своим ртом на мой, и единственным плюсом было то, что у него на языке был вкус моего брата.

Засранец.

За дверью подвала раздается шум, и Паркер выпрямляется, чтобы посмотреть, но кто-то врывается в дверь, срывая ее с петель, и все вскакивают на ноги, когда пятеро мужчин в масках входят, размахивая битами.

Я чувствую, что улыбаюсь, когда тот, что в центре, с лицом, закрытым балаклавой, крутит серебряную биту между пальцами. Глаза Малакая находят меня, и он наклоняет голову в сторону разбитого дверного проема, беззвучно приказывая мне выходить.

Я бегу без раздумий, отпихивая руку Паркера, когда он тянется ко мне.

Я останавливаюсь рядом с Малакаем, чей взгляд теперь прикован к Паркеру.

— Спасибо, - говорю я. — Он собирался заставить меня отсосать ему и его друзьям.

Паркер поднимает руки, когда Малакай поднимает биту и устремляется к нему.

— Эй, парень. Она чертова лгунья! Она...

Он замолкает, когда бита врезается ему в лицо, сбивая его набок.

Я выбегаю оттуда как раз в тот момент, когда вижу, как мой брат хватает Паркера за волосы и сильно бьет его по носу, мгновенно ломая его.

— Оливия? Малакай?

Мамин панический голос достигает моих ушей, когда открывается входная дверь, нежные, окровавленные руки ложатся мне на плечи, когда мой брат вводит меня в дом.

— Джеймисон! Джеймисон! Малакай весь в крови!

Тяжелые шаги, затем я слышу отца.

— Что, черт возьми, произошло?

— В следующий раз, когда будешь ставить меня с кем-то в пару, убедись, что он не кусок дерьма, - огрызнулась я. — Паркер и его друзья собирались напасть на меня. Он сказал, что если я не соглашусь, то он расскажет всему миру, что ты заплатила ему за то, чтобы он лишил меня девственности.

Мама прижала руку к груди.

— Он сделал тебе больно?

Мой подбородок дрожит, по щекам текут слезы, и я качаю головой.

— Я послала Малакая свое местоположение, и он добрался до меня прежде, чем они смогли что-то сделать. Он и его десять друзей собирались...

Я останавливаюсь, мой желудок сводит.

— Никогда больше не ставь меня в пару с таким, как он.

— Десять? - кричит отец. — Этот кусок дерьма.

Но тут взгляд Малакая, пылающий от гнева, переходит на маму, как будто до него только что дошло, что я сказала.

— Ты заплатила кому-то, чтобы он трахнул мою сестру?

Она только через секунду понимает, что он общался с ней.

— Не говори так, - ругает она. — И я сделала это, чтобы помочь тебе, Оливия. Я не хотела, чтобы он нападал на тебя.

Отец встает рядом с ней и смотрит на нее.

— Подожди. Я правильно расслышал? Ты заплатила Паркеру, мать его, Мелроузу, чтобы он переспал с моей дочерью?

— Он сказал "нет"! Мне пришлось заставить его сказать "да"! Она была девственницей, а он не хотел, чтобы кто-то был невинным!

У отца отвисла челюсть, ноздри запылали так же, как у моего брата, когда он злится.

— Я поговорю с тобой об этом позже.

Он тепло улыбается мне.

— Я все исправлю, ангел. Никто не попытается обидеть моего ребенка и не останется безнаказанным.

Он уходит, крикнув через плечо.

— Малакай, возьми свою бейсбольную биту и встреть меня в гараже.

— О, он уже взял её.

Отец останавливается, поворачивается.

— Что?

— Со всеми ними разобрались.

— Я получил их, папа, - показывает Малакай, и мои глаза расширяются.

Он никогда с ним не разговаривает. Никогда. И уж тем более не называет его папой. Это задевает моего отца, и я вижу, что он хочет обнять моего брата, но не делает этого.

— Молодец, сынок. Если появятся копы, я с ними разберусь.

Он жестом показывает на лестницу.

— Иди в душ. Ты весь в крови, и она пачкает ковры твоей матери.

Некоторое время спустя я стою в душе и позволяю воде стекать по моему телу, слушая "In Flames" группы Digital Daggers, негромко звучащую из моего маленького динамика.

Малакай сидит у раковины и молча наблюдает за мной. Его костяшки пальцев разбиты и кровоточат, он все время сжимает руки в кулаки и трет лицо, качая головой. Он сломал ноги Паркеру своей битой и засунул рукоятку биты в горло одному из них, вывихнув челюсть и заставив его вырвать кровью.

Остальное досталось его друзьям.

Не думаю, что кто-то из них еще раз побеспокоит меня.

Паркер точно не будет тянуться ко мне в ближайшее время. Даже папа набросился на маму за тайный пронос денег, пока она не расплакалась и не извинилась.

Соглашение с семьей Паркера закончилось - скорее всего, меня заставят выйти замуж за Адама.

Глупо.

По крайней мере, я знаю, что Адам никогда не причинит мне вреда. Он слишком нежный и мягкий; даже когда мне пришлось с ним спать, он так дрожал и извинялся снова и снова, потому что не мог возбудиться.

Я не хочу выходить замуж - никогда.

Мой брат открывает дверь в душ и забирается внутрь. Я слежу за ним, пока он мочит волосы под струей воды, и задыхаюсь от крови, стекающей с его черных волос.

— Это не моя, - показывает он. — Я не уверен, чья это кровь. Там была кровавая баня.

— Знаешь... - начинаю я, прочищая горло, глядя на его шорты, которые намокли под душем. — Обычно люди принимают душ голыми.

Он моргает, затем смотрит на меня, продолжая вытирать кровь с волос и затылка.

— Как именно у тебя в волосах оказалось столько чужой крови?

— Это было грязно, - он подает знак. — Ты в порядке?

Я пожимаю плечами.

— Всякое случается. Я должна была догадаться не ходить туда.

Он наклоняет голову, хмурясь.

— Ты же знаешь, что ты ни в чем не виновата, верно?

— Я как бы сама поставила себя в такое положение, отправившись туда. Если бы я не сообщила тебе о своем местонахождении...

Он тихо вздыхает.

— Вечно винишь себя во всем. И ты больше ни с кем не встречаешься. Скажи этому другому чуваку, чтобы он отвалил.

— Боюсь, это не твое решение, старший брат.

Он стонет и закрывает глаза, показывая: —Не называй меня так прямо сейчас.

— Почему? - спрашиваю я, когда он продолжает закрывать глаза.

— Потому что я хочу делать с тобой разные вещи, а то, что ты меня так называешь, заставляет меня делать еще более грязные вещи с твоим ртом.

Мой рот закрывается, и я перестаю дышать. Его возбуждает то, что я называю его братом? Это... допустимо? Неправильно?

Не думаю, что мне есть до этого дело.

— Тебе вообще нужны уроки? Ты, кажется, прирожденный мастер.

Он не отвечает, натирает мылом грудь и облизывает губы, хмуро глядя на меня.

— Или...

Я останавливаюсь, скольжу рукой по его груди, кладу ее на одну из его рук и чувствую, как колотится его сердце.

— Я могу научить тебя кое-чему, что я действительно хочу, чтобы ты сделал со мной.

Он кивает, и я скольжу рукой вверх к его плечу, не сводя глаз с его плеча, надавливаю, и когда он наклоняет голову, говорю: — Встань на колени перед своей младшей сестрой, Малакай.

Его член твердеет между нами, ударяясь о мой пупок, и я вздергиваю бровь в ответ на его молчание.

Один за другим он опускается на колени, моя рука все еще лежит на его мощном плече, напряженном мышцами, которые он наращивал с шестнадцати лет. Я сжимаю его челюсть, удерживая подбородок, затем наклоняюсь и прижимаюсь поцелуем к его рту.

— Я хочу, чтобы ты попробовал меня на вкус, - говорю я ему в губы. —Я хочу, чтобы ты поласкал меня своим ртом. Хочешь, я научу тебя?

Его губы раздвигаются, зрачки расширяются, когда он кивает. Мне кажется, он даже не дышит.

Я выпрямляюсь, и его темнеющие глаза смотрят на меня, опускаясь к пупку, а его ладони скользят по моим бедрам, и вода бежит по моему телу, как фонтан.

Он ждет указаний, и от его ничего не понимающего взгляда у меня кружится голова - Малакай Визе, невинный только для меня, стоящий на коленях перед сестрой и выглядящий так, словно он принадлежит мне.

Он и есть мой.

— Сначала используй язык, - говорю я, раздвигая пальцами свой клитор, чтобы показать ему его. — Вот здесь. Лижи меня.

Голубые глаза брата впиваются в мою душу, когда он приближает свое лицо к моей раздвинутой киске, его теплое дыхание обдает меня и заставляет напрячься. Он проводит языком по моему клитору, и я отпускаю губы, чтобы хлопнуть ладонями по стене с каждой стороны от себя.

Удерживая себя в вертикальном положении на шатких ногах, я смотрю вниз, как он проводит языком по моим складочкам, слегка посасывая их. Медленно облизывая от входа к клитору, он заставляет меня напрягаться с каждым движением языка, кончик которого скользит по моему входу.

Он отстраняется, и я уже скучаю по его рту на своей киске.

— Правильно ли я делаю?

— Да, - дышу я. — Боже, да. Так хорошо, Малакай. Продолжай делать это, и пососи мой клитор тоже, - шепчу я, кладя руку ему на затылок и направляя его обратно к своей киске.

Он ухмыляется, но едва заметно, и я снова погружаюсь в блаженство, когда он зарывается лицом мне между ног, уделяя внимание моему клитору только облизыванием, посасыванием и слабыми прикосновениями зубов. Его пальцы впиваются в заднюю поверхность моих бедер, скорее всего, до синяков, а он засасывает мой клитор в рот и проводит по нему языком.

Я раздвигаю ноги шире, мой рот открывается в беззвучном крике, моя спина прижимается к стене душевой кабины, и я катаюсь на его языке, отчаянно желая, чтобы его тепло вошло глубоко в мою киску. Чтобы он встал и трахнул меня.

Я запустила пальцы в его черные волосы и потянула, используя свою хватку как рычаг, чтобы трахать его лицо, хныча, когда его язык почти вошел в меня, но он продолжает фокусироваться только на моем клиторе, а я хочу большего.

— Высунь язык, - приказываю я ему, и он, глядя на меня сквозь длинные и густые темные ресницы, делает то, что я ему говорю.

Я двигаюсь навстречу жесткому языку, и когда он слегка входит в меня, мне приходится прикрыть рот, чтобы заглушить стон, так как Малакай понимает, чего я хочу, и вводит в меня свой язык, посасывая, пожирая и проталкивая его внутрь и наружу, пока он обеими руками обхватывает мою попку, раздвигая мою киску под другим углом.

— Ты заставишь меня кончить, - стонала я. — Продолжай. У тебя так хорошо получается, Малакай.

Это подталкивает меня еще больше, и пока его пальцы раздвигают мою заднюю дырочку, он попеременно сосет мой клитор и трахает меня своим языком.

Я тянусь сзади, к своей заднице, где находятся его руки, и задыхаюсь от того, что мое тело начинает светиться, нервные окончания искрятся, глаза закатываются.

— Используй пальцы, - приказываю я и чуть не кричу на всё поместье, когда он вводит кончик пальца в мое заднее отверстие вместо моей киски, но я не останавливаю его.

Я катаюсь на его лице и пальце, когда он легко входит и выходит, проникая глубже, когда я толкаюсь о тыльную сторону его руки, стону вслух и не забочусь о том, слышат ли нас родители.

— Ты так хорошо справляешься, Малакай, - хвалю я, хватая его за другую руку и обхватывая два его пальца. — Вводи их в мою киску, пока ты сосешь мой клитор. Трахай обе мои дырочки своими пальцами.

Его зубы хватают мой клитор, когда он проталкивает два пальца внутрь, в то время как другой палец проникает обратно в мою попку, и я закрываю рот для крика, когда все это взрывается во мне.

От оргазма, который брат извлекает из меня, я закатываю глаза и едва могу стоять, так как мои колени подгибаются от напряжения. Он удерживает меня, прижимая нас обоих к стене, все еще трахая пальцами обе дырочки и посасывая мой клитор с такой силой, что я думаю, что он может его поцарапать.

Я трусь об его рот с каждым импульсом, с каждым сжатием моих внутренних стенок вокруг его пальцев, и он слизывает мои соки, медленно высвобождая пальцы. Я вздрагиваю, когда он снова вводит в меня свой язык, посасывая и заглатывая меня, ни разу не отрывая от меня глаз.

Его нижняя губа проводит по моему входу, по клитору, останавливаясь на пупке.

— Хорошо?

Я краснею от того, как он улыбается мне, свет в его глазах возвращается, его руки опускаются, чтобы нежно обхватить мои бедра, чтобы удержать меня, все еще стоящую на коленях, пока вода смачивает его. Его губы опухшие, и когда я киваю и ухмыляюсь, наклоняясь, чтобы поцеловать его, я вскрикиваю, когда он укладывает меня на пол в душе и целует, пока мы не задыхаемся еще больше.

Я снова оказываюсь на коленях, чувствую плоским языком его пирсинг, заглатываю его член, а он впивается в мой рот, больно вцепившись в мои волосы.

Он проливается мне в горло, а не в рот, и я проглатываю каждую каплю, прежде чем мы выходим из душа, целуемся у раковины, завернувшись в полотенца, его руки держат мое лицо, когда он наклоняет мою голову, чтобы поцеловать меня глубже, голоднее, кусая мои губы и язык, пока мы оба не высыхаем. Потом он несет меня в постель, опускает на матрас, и я хихикаю.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Раздраженная часть моего мозга заставляет меня поднять руку, чтобы остановить его, и прижать пальцы к его губам.

Его брови сходятся вместе.

— Что случилось?

— Я боюсь, что если мы будем продолжать в том же духе, я начну влюбляться в тебя. А мы... я и ты... это невозможно.

Он садится на край моей кровати.

— Это были просто уроки для тебя.

Не вопрос - утверждение. Возможно, это было правдой несколько месяцев назад, когда он попросил меня показать ему, как надо целоваться, но сейчас? Я не могу думать ни о ком другом без того, чтобы его лицо, его руки, его тело не проникли в мои мысли.

— Они были больше, чем просто уроки для тебя?

— Я не знаю, - отвечает он, и вид у него при этом искренне ошарашенный. — Я не понимаю, что я чувствую. Это что-то другое. Как будто я ничего не контролирую.

На ум приходит его диагноз, и я тянусь к его руке.

— Может быть, нам стоит остановиться, пока все не стало еще более запутанным. Тебе будет комфортно с кем-то другим теперь, когда мы... уже все сделали, или ты все еще хочешь уроков?

— Могу ли я просто не чувствовать себя комфортно с тобой?

— Я твоя сестра.

— И?

Я фыркнула от смеха.

— Ты хочешь довести папу до сердечного приступа?

Он бросает на меня взгляд, говорящий о том, что он совершенно точно хочет этого, затем я тяну его к себе в постель, и мы снова целуемся, совершенно обессиленные, когда оба засыпаем.

8

Оливия

Перед тем как я отправлюсь на праздник, мама хочет, чтобы я вместе с ней прошлась по магазинам и купила мебель для новой приемной семьи - пятилетней девочки по имени Молли. Ее забрали у матери после того, как врачи обнаружили в организме девочки наркотики. Родителей много раз предупреждали, но они даже не попытались сделать это ради своего ребенка.

Моему отцу передали ее дело, когда отца обвиняли в изнасиловании жены, и Джеймисон Визе, будучи Джеймисоном Визе, понял, что должен спасти девочку с историей, почти идентичной моей собственной.

На следующей неделе она присоединяется к семье.

Малакая это не волнует - он ненавидит детей и, скорее всего, будет держаться от нее подальше. Последние три месяца были... веселыми. Когда мы не пробираемся в постель и не продолжаем наши "уроки", мы прячемся в разных уголках дома, пока один из нас практикует оральные навыки или целуется до тех пор, пока не останется доволен.

А этого никогда не происходит.

Мама дала мне некоторую свободу, если это вообще можно так назвать. Адам - тот, за кого она хочет, чтобы я вышла замуж теперь, когда Паркер исчез из поля зрения, но она сказала мне подождать год, прежде чем соглашение будет заключено. Так что я могу наслаждаться "холостой жизнью", пока не стану миссис Адама Пекхэма.

Будучи хорошей дочерью, я согласилась.

Малакай не в восторге от этого; это ясно по тому, как он смотрит на маму, когда она рядом, и даже папа стал держаться от нее подальше с тех пор, как узнал о ее тайном откупе, который она дала Паркеру.

Он не сделал ничего, кроме как извинился передо мной. Он говорит мне, что никогда бы не продал девственность своей дочери, и что подумывает о разводе с мамой из-за ее поступка, но все еще любит ее, так что он этого не сделает. Не то чтобы я хотела, чтобы они разошлись.

— Сегодня я иду к Эбби, - объявляю я. — Она устраивает небольшую вечеринку по случаю своего девятнадцатилетия.

Глаза брата медленно поднимаются на меня, и он качает головой.

— Нет.

Я наморщила нос.

— Не смей указывать мне, что делать, - отвечаю я, пока мама отвернулась. — Я останусь там, и ты меня не остановишь.

— Остановлю.

Я насмехаюсь и качаю головой.

— Пошел ты.

— Я также сделаю это.

Румянец на моих щеках выдает меня, и я пинаю его под столом, заставляя его закашляться от смеха, пока он ест свои хлопья.

— Я просто честен, сестренка.

Я сыта по горло тем, что все управляют моей жизнью, поэтому я бросаю взгляд на него и ухмыляюсь маме.

— Ты можешь меня подбросить? Я не хочу, чтобы потом у меня были пьяные желания ехать домой в нетрезвом виде.

Малакай выпрямляется. Ему не нравится, когда я иду пить. Мы не выходим на улицу в поздний час, поскольку нам нет двадцати одного года и у нас нет поддельных удостоверений личности, но так легко достать выпивку для домашних вечеринок.

— Конечно, милая. Ты уже решила, куда хочешь поехать на свое девятнадцатилетие? Мы могли бы снова отправиться в поход, или, может быть, во Флориду? Ой, подожди, разве ты не говорила, что хочешь побывать в Европе?

— Может быть, в Париж, - говорю я, наклоняя голову из стороны в сторону. — Я попрошу Эбби поехать с нами.

Закончив есть, я поднимаюсь на второй этаж, чтобы порыться в маминой гардеробной в поисках туфель, которые она у меня украла. Я включаю свет и подпрыгиваю, когда вижу, что кто-то стоит за моей спиной в отражении зеркала.

— Черт возьми, идиот! Не подкрадывайся ко мне так!

Малакай прислонился плечом к дверной раме.

— Нам нужно больше уроков. Мы уже несколько месяцев торчим на одном и том же.

Выпятив бедро, я скрещиваю руки.

— Потому что ты сказал, что хочешь остаться на оральном этапе еще на некоторое время для дополнительной практики. Честно говоря, тебе не нужны дополнительные уроки. Я уверена, что ты сможешь разобраться в остальном самостоятельно.

Я ухмыляюсь, глядя на ярость в его глазах.

— Дальше все будет происходить скорее на уровне инстинктов. Твои навыки сексуального ухаживания... в порядке.

Он сужает глаза и делает шаг в гардеробную, заставляя мои нервы трепетать.

— Прекрасно, - показывает он, поднимая бровь. — Просто в порядке?

Чтобы быть задницей, я улыбаюсь.

— Ага. А теперь отвали. Я занята, а ты - последний человек, с которым я хочу разговаривать после того, как сказал мне не идти сегодня к Эбби. Что это вообще такое? Ты думаешь, что можешь поставить меня на колени, а потом указывать, что мне делать в своей жизни?

Малакай стремительно сокращает расстояние между нами, и я прижимаюсь спиной к стене, стараясь держать его как можно дальше. Мама и папа дома - они легко могут подняться по лестнице и увидеть нас. Возможно, раньше нас бы это не остановило, мы любили острые ощущения, когда нас ловили, но я пытаюсь злиться на него, и я хочу оставаться злой.

Но разве это его останавливает? Нет, конечно, нет, - он наклоняется, занося нос прямо над моим ухом, чтобы вдохнуть аромат моих волос, пока его одеколон отвлекает меня. Он всегда нюхает мои волосы, всегда теребит их между пальцами. Кончик его носа задевает раковину моего уха, и я вся напрягаюсь, когда он зажимает зубами мочку. Моя киска пульсирует, и я понимаю, что мое настроение вот-вот исчезнет, и следующий урок может начаться в любой момент.

Он слегка прикусывает, и я наклоняю голову в сторону, чтобы дать ему больше доступа, удлиняя горло, чтобы он мог целовать его по всей длине и всасывать мою кожу так, что я бы дрожала, и горячие волны удовольствия пульсировали между моих ног.

Его язык лижет мой пульс, и я чувствую, как он неустойчиво бьется, когда его рука берет меня за бедро и прижимает к себе, а другая рука проникает под мою одежду, нежно касаясь намокшего материала. Я вижу слова в его глазах. — Такая мокрая, сестренка.

Мои губы раздвигаются в стоне, когда он надавливает на мой клитор, но все исчезает, как только он убирает руку, лаская ладонью мою грудь, между грудей, над сердцем, вероятно, чувствуя, как оно почти вырывается из ребер. Оно бьется для него как барабан. Сильные удары, совпадающие с моим пульсом, и он удерживает их, захватывая мой рот обжигающим поцелуем.

Он отрывается от меня, и у меня перехватывает дыхание, когда он прижимается лбом к моему лбу, обнимая меня за бедро, а его другая рука по-прежнему лежит на моем бешено колотящемся сердце. Сердце, которое, как я боюсь, уже может принадлежать моему брату.

Осознание этого разбивает меня, и мои глаза начинают слезиться, когда я смотрю на него. Его брови нахмурились, и он вопросительно наклонил голову, когда по моей щеке скатилась слеза.

— Я не могу выйти за тебя замуж, - шепчу я. — Мама заставит меня выйти замуж за какого-нибудь придурка, и я никогда не смогу иметь тебя.

Разве это неправильно? Скорее всего, он не чувствует того же самого. Он не способен на такие эмоции, но я должна быть честной с собой, хотя бы один раз, что это может быть или есть нечто большее, чем просто мое обучение его сексуальным отношениям с кем-то.

Он признал, что чувствует что-то другое, что-то, что он не может контролировать. Значит, есть шанс, что я ему небезразлична, что я не просто его учительница-сестра.

Глупые чувства. Почему я не могу испытывать чувства к Адаму? Почему к Малакаю? Почему к своему брату?

Без слов он убирает руку от моего сердца, поднимается по груди и обхватывает пальцами мое горло, после чего прижимается к моему рту.

Поцелуй жестокий, жесткий и твердый, его рука снова оказывается под моей юбкой, чтобы он мог провести пальцами по влажному пятну моих трусиков.

— Я спрошу Оливию, хочет ли она прийти, - говорит отец, но я слишком увлечена моментом, чтобы заботиться о том, о чем они говорят, когда Малакай отодвигает ткань и вводит два пальца в меня, заставляя меня с силой вдыхать воздух в его рот. — Где она?

— Думаю, она в главном шкафу, переобувается.

Как раз в тот момент, когда жар начинает нарастать, тяжелые шаги отца достигают моих ушей, я задыхаюсь и отталкиваю брата от себя, поправляя трусики на месте, и поспешно выхожу из шкафа, закрывая его, когда Малакай все еще находится внутри.

— Эй! - говорю я, слишком взволнованно, учитывая, что его сын только что прижал меня к стене и целовал, запустив пальцы в мою киску.

Мои бедра все еще дрожат, намокшие, от потребности в разрядке. Мне кажется, мои глаза слезятся, и они определенно красные.

Мы занимались этими уроками уже несколько месяцев, но Малакай с самого начала был естественным в поцелуях и использовании пальцев.

Для Малакая Визе типично быть сверхуспевающим, даже когда дело доходит до того, чтобы трахаться со своей младшей сестрой и заставлять ее хныкать от его имени и хвалить его, когда он ее ест.

Отец поправляет галстук и говорит.

—На следующей неделе в фирме будет день открытых дверей. Я хотел спросить, не хочешь ли ты прийти с братом.

О, эти слова.

Да, я бы с удовольствием кончила со своим братом. Может быть, он отвезет меня куда-нибудь на своем мотоцикле и отъест меня на нем. Или лучше, нагнет меня над ним?

Нет… больная. Больная, больная, больная.

Черт возьми.

— Конечно, - отвечаю я. — Я позабочусь о том, чтобы у меня не было практики

— Отлично, ангел. Ты всегда была хорошей девочкой. Поторопись, пока твоей маме не надоело и она не сожгла дом, пытаясь испечь очередной торт.

Как бы сильно она ни любила готовить, она не может печь, не спасая свою жизнь.

Я сбегаю по лестнице, ругая себя за то, что забыла туфли, которые собиралась надеть. Я довольствуюсь теми, что у меня есть, и хватаю свою сумочку, собираясь уходить, как вдруг в главный холл входит Малакай и смотрит на меня, облизывая нижнюю губу.

— Ты убрал место своего тарантула? - спрашиваю я, прикрываясь.

Он кивает, и я вздрагиваю. Я все еще ненавижу пауков - я выбегаю из его комнаты всякий раз, когда он решает поиграть с пушистым монстром.

Кто вообще играет с чертовым пауком и находит в этом удовольствие?

Он ненормальный.

Мама уходит первой, а грудь Малакая все еще резко вздымается и опускается, его голодные глаза блуждают по моей форме болельщицы, когда он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю пойти за мамой.

— Приходи ко мне в комнату, когда вернешься домой.

Моя улыбка ослепительна, и я прикусываю губу, словно моя школьная влюбленность флиртует со мной. Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не видит, и поднимаюсь на цыпочки, даря ему целомудренный поцелуй.

— Мы перейдем к следующему уроку, - шепчу я. — И я хочу услышать твой голос, пока я буду скакать на твоем члене, старший брат.

Его ноздри раздуваются, и я отступаю назад, уверенная, что его член уже стал твердым, когда я выбегаю из поместья, хихикая, когда слышу, как мой телефон вибрирует от сообщения, которое, как я знаю, от него.

Малакай: Раз уж ты учишь меня всему остальному, не научишь ли ты меня произносить свое имя? Я могу несколько раз испортить произношение, но я хочу знать, как его произносить.

Я ожидала от него какой-нибудь пошлости, но, перечитав сообщение, нахмурила брови, и сердце заколотилось в груди. Тепло, которое оно посылает через меня, заставляет меня бороться с ухмылкой и румянцем на лице. Он ни разу не произнес ни слова с тех пор, как переехал к нам, но он хочет произнести мое имя. Что это значит?

Я отвечаю.

— Конечно и блокирую экран, пока мама включает радио на своем внедорожнике и едет в торговый центр.

После того, как мама протащила меня по слишком большому количеству магазинов и заставила нести все свои сумки, она подвозит меня к дому Эбигейл. Мы вместе в группе поддержки- с тринадцати лет. Она - самая веселая между нами. Та, которая видит свет в любой плохой ситуации. По сравнению со мной она невысокого роста, и у нее фиолетовые волосы, заплетенные в косу, что соответствует ее характеру. Мы - противоположности, но, может быть, именно поэтому мы лучшие подруги?

Она вечно жалуется, что ее волосы никогда не вырастают до длины моих каштановых кудрей, но потом она ходит и обесцвечивает их каждые две недели, так чего же она ждет?

Она выходит из подъезда, хмыкает и показывает отцу средний палец, когда дверь захлопывается.

— Козел, - пробормотала она. — Ты все еще остаешься у нас сегодня?

— Конечно, - отвечаю я, хотя мне хочется сказать "нет".

Что я передумала. Я хочу, чтобы Малакай пробрался ко мне через окно, разбудил меня, а может, и не разбудил, зарывшись лицом между моих ног.

Мысли о том, что я проснусь посреди этой сцены, создали в моей голове идеальное видение - то, о чем я собираюсь поговорить с Малакаем. Может быть, ему это понравится, а может быть, и нет, но я хочу, чтобы именно он пережил эту фантазию вместе со мной.

Я не уверена, что это что-то значит, но мне всегда нравилась грубость. Эбби думает, что я BDSM шлюха, но это не так. Мне не нравятся кляпы и плетки, но идея быть преследуемой? Деградировать? Взятой против моей воли?

Мне нравится мысль о том, что меня будут жестоко трахать. Бежать от них - от него. Быть в ужасе во время оргазма. Я хочу, чтобы меня душили до помутнения зрения, пока Малакай трахает меня пальцами, пока он вводит свой член в любую дырочку и заставляет меня истекать кровью, плакать и кричать о Боге.

Может, со мной что-то не так?

Может быть, дело в семье, из которой я родом, - она подвергла меня гнусной жизни в столь юном возрасте, прежде чем меня спасли. Но, конечно, что-то подобное не могло вызвать у меня таких фантазий, верно?

Может быть, мне спросить у брата, чувствует ли он то же самое, ведь у нас схожее происхождение?

Нет. Я думаю, Малакай был бы очень огорчен, если бы я рассказала ему о том, что творится у меня в голове - мне и так было неприятно, когда он прикладывал руку к моему горлу, а от того, как он лишал меня воздуха, я становилась еще более влажной. Но, с другой стороны, он стремится доставить удовольствие, и то, что он уничтожит меня в сексуальном плане, доставит мне больше удовольствия.

Час тренировки тянется. Я хочу домой, лечь в постель, смотреть кино, есть нездоровую пищу, а не напиваться в компании студентов. Мы пробуем многочисленные пирамиды со мной в роли флаера (спортсмен, выполняющий элементы с фазой полёта), где меня бросают вперед, чтобы я перевернулась на спину. Анна чуть не роняет меня, извиняется снова и снова, но я похлопываю ее по плечу.

— Все нормально. Просто будь более сосредоточенной.

Ее щеки пылают.

Анна, блондинка, с которой Малакай ходил на свидание несколько месяцев назад. Ну, я бы не сказала, что это было свидание, так как он психанул и ушел, но все же... он согласился на свидание. Значит ли это, что она ему нравится? Он все еще разговаривает с ней?

Анна прекрасна - и, чтобы добавить к списку поводов для ревности, она еще и прекрасный человек. Лучшее из двух миров - человек с большой душой, который выглядит так, будто рожден для того, чтобы стать супермоделью.

Она стройная, загорелая. Умная. Она также была королевой бала, поэтому ей нет смысла встречаться с Малакаем, ведь его до сих пор считают чудаком. Странный парень, у которого никогда не было друзей, пока он не ушел из школы, курящий, разъезжающий на мотоцикле и нуждающийся в сестре, чтобы та показала ему, как целоваться.

Мы заканчиваем и идем в раздевалку, чтобы принять душ и переодеться. Я направляюсь к своему шкафчику в задней части комнаты, подальше от всех, затем беру свои вещи и кладу их на скамейку, расчесываю волосы, пока все разговаривают напротив шкафчика.

— Ты придешь сегодня на вечеринку Эбби? - спросила одна из девушек. — Я слышала, она пригласила много парней.

— Я положила глаз на одного, - отвечает другая. — Как думаешь, Малакай Визе будет там?

— Тот горячий немой парень? Похоже, он хочет всех убить, излучая при этом энергию большого члена?

Я делаю паузу, роясь в своей спортивной сумке, подслушивая, как будто слушаю сплетни. Даже когда мой пульс участился, я сосредоточилась на их приглушенных словах.

— Да, он. Это с ним Анна была в комнате несколько месяцев назад. Я думаю, она залезла ему в голову или что-то в этом роде.

— Правда? Я думала, они трахались?

Я нахмурилась и сбросила футболку, закручивая волосы над ухом, как будто это поможет мне слышать.

– Это Анна сказала? Может, и так. Эй, как ты думаешь, он стонет? Или просто... дышит? Может, спросить у нее, правда ли слухи, что у него проколот член?

Я скриплю зубами и запихиваю оставшиеся вещи в сумку, глаза уже горят.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю почувствовать свое присутствие, и входят еще девушки.

— О, Анна! У меня вопрос по поводу немого. Ты его трахала несколько месяцев назад на вечеринке? И если да, то стонет ли он?

— Ш-ш-ш! Оливия - его сестра, - шипит Анна. — Я не хочу, чтобы в команде все было странно, если она узнает, что я трахаюсь с ее братом.

— Так ты все еще с ним трахаешься? Расскажи нам подробности! Он большой? Доминантный? Он вырезает на твоем теле сатанинскую метку овечьей кровью, пока трахает тебя?

— Черт, Данара, успокойся.

— Я спрашиваю, о чем вы все думаете.

С меня хватит, я заканчиваю укладывать свои вещи в сумку, завязываю волосы назад, прохожу мимо шкафчиков и плечом провожу мимо девушек, особенно Данары. Не обращая на них внимания, я выхожу из раздевалки, по моим щекам начинают катиться жгучие слезы.

Предательство причиняет боль.

Я слышу, как кто-то зовет меня по имени, но к черту их. К черту их всех за то, что они говорят о моем брате, как о каком-то чудаке. И к черту моего брата за то, что он мне лгал.

Он пробрался ко мне в комнату и попросил научить его, потому что он психанул на свидании с Анной, но все это время он трахал ее? И до сих пор трахает?

Так вот почему он был таким естественным во всем, что делал со мной?

Пока я добираюсь до автобусной остановки, отказываясь ехать с Эбби, я достаю свой телефон, и мои пальцы дрожат, когда они набирают его имя, чтобы получить его контактные данные. Я никогда не звоню - нет смысла звонить, ведь он не разговаривает. Скорее всего, он не ответит. Но ему и не нужно говорить ни слова - этот мудак просто должен слушать.

Три звонка, потом тишина, звонок соединяется без обычного приветствия. Я не хочу плакать, но слезы заливают мои щеки, а из легких вырываются маленькие струйки воздуха, достаточно слышимая, чтобы он понял, что я расстроена.

— Как ты смеешь, Малакай. Как ты посмел? Ты солгал мне. Ты... Ты лгал. Ты солгал и обманом заставил меня научить тебя всему, чертов чудак. Я думала, что помогаю тебе, и влюбилась, а ты все это время прекрасно знал, что делать, черт возьми! Что за больной так поступает? Я же твоя сестра! И я... я...

Я закрываю рот тыльной стороной ладони и сажусь на стоянке, всхлипывая в ладони.

— Я надеюсь, что трах с Анной стоил того, чтобы разрушить наши поганые отношения. Ты больше никогда не подойдешь ко мне, Малакай.

Я качаю головой, моя челюсть дрожит.

— Никогда. Я н-н-ненавижу тебя. Я ненавижу тебя так сильно.

Я слышу, как он тяжело дышит на другом конце провода.

Малакай: Где ты?

— Пошел ты, - сплюнула я, прежде чем повесить трубку.

9

9

Оливия

— Ты уверена, что с тобой все в порядке, ангел?

Я вздыхаю, поднимаясь по парадной лестнице.

— Да. Просто тяжелый день. Я не хотела тебя волновать.

Я позвонила ему сразу же, как только повесила трубку после разговора с Малакаем, в слезах, с разбитым сердцем, но когда он ответил, я замерла, не зная, что сказать.

Я не хочу, чтобы отец разочаровался во мне, и как бы я ни презирала Малакая, я не хочу, чтобы у него были неприятности из-за того, что он манипулировал своей младшей сестрой, заставляя ее совершать с ним сексуальные действия.

Я фыркнула, и он надулся.

— Ты мне врешь, но мы поговорим, когда я буду дома.

— Хорошо, - шепчу я. — Я люблю тебя, папа.

— Я тоже тебя люблю, ангел. Иди отдохни. Я принесу домой еду на вынос для тебя и твоего брата.

У меня отвисает челюсть, и я наклеиваю на лицо фальшивую улыбку.

— Спасибо.

Он кладет трубку, и я закрываю глаза, стою у своей двери и прижимаюсь лбом к дереву. У меня болит сердце - разве так бывает? Я чувствую себя так, будто мне изменил давний бойфренд или кто-то ударил меня прямо в живот и вырвал сердце.

Когда я захожу в свою комнату, Малакай сидит на моей кровати спиной ко мне, надвинув капюшон, и щелкает зажигалкой, задернув шторы так что моя темная комната светится.

Я застываю в дверном проеме, отступая в сторону.

— Убирайся, - процедил я. — Я не хочу даже смотреть на тебя.

Он поворачивается ко мне лицом, но я отвожу взгляд, отказываясь смотреть ему в глаза.

— Уходи, Малакай.

Я прижимаюсь к двери, изнемогая от слез.

— Все, что мы делали, закончилось. Я хочу, чтобы ты покинул мою комнату и больше никогда не приближался ко мне.

Он показывает, но я не смотрю на него.

Его мотоциклетные ботинки быстро приближаются ко мне, он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него, но я отвожу глаза в сторону. Я не хочу видеть его лицо и не хочу знать, какую отговорку он собирается придумать. Я хочу, чтобы он исчез из моей жизни - или хотя бы из моей гребаной комнаты.

— Ты можешь уйти? - спрашиваю я, мой голос ломается, раскалывается на две части, как и мое сердце. — Ты причинил мне боль, и я не могу на тебя смотреть.

Он закрывает мое лицо ладонями, прижимается лбом к моему, тяжело дышит, но я отстраняюсь, когда он пытается меня поцеловать, и рукой я, прежде чем успеваю подумать, бью его по лицу.

— Убирайся к чертовой матери!

Он снова пытается общаться с помощью рук, но я останавливаю его, хватаю его за пальцы, чтобы остановить все, что он собирается сказать. Это самый ужасный, самый унизительный способ обращения с ним, заставить замолчать его единственный способ общения, но мне все равно. Он причинил мне боль, и я не хочу слушать его версию.

Я пихаю его в грудь и иду к своему туалетному столику, хватаю самый большой флакон духов и бросаю в него, попадая в плечо.

— Уходи!

Он качает головой и идет ко мне, показывает: — Дай мне, блять, объяснить.

— Да пошел ты, - прорычала я, снова ударяя его по лицу, когда он подошел достаточно близко, его щека покраснела. — Я тебя ненавижу, ты понимаешь это, чертов чудик? Я ненавижу тебя за то, что ты обманул меня. За то, что манипулируешь мной, заставляя делать все для тебя.

Малакай снова пытается подать знак, но я хватаю его за пальцы, выкручиваю их, заставляя его скрипеть зубами от дискомфорта, но он не останавливает меня. Он как будто наслаждается болью, тем, как я бью его, каким голосом я кричу на него.

И этот маленький темный голосок в моей голове тоже наслаждается этим.

Я бьюсь о его грудь снова, снова и снова, пока он не хватает меня за запястья и не вжимает в стену. Его рот открывается, как будто он пытается что-то сказать, его губы формируются, из них не выходит ни звука, пока он не шепчет: —Ол... Ол... Н-Н....

Я качаю головой и уворачиваюсь от его руки, хватаясь за ручку двери.

—Уходи, - говорю я сурово. — Просто... просто уходи, Малакай. Здесь нечего решать.

— Мы собирались быть друг у друга первыми, - он подает знак, его глаза неуверенно ищут мое лицо. — Мы были...

Я отворачиваюсь от него и смеюсь, выхожу из спальни и быстро иду по коридору, качая головой.

— Я не гребаная девственница, Малакай. Я не была девственницей с шестнадцати лет!

Я поворачиваюсь к нему лицом и вижу его побежденные руки по бокам.

— И, видимо, ты тоже!

— Я не лжец, - показывает он. — Поверь мне.

— Я больше никогда тебе не поверю.

Я отворачиваюсь от него, но он хватает меня за волосы и поворачивает обратно, прижимаясь своим ртом к моему. Я бью его по груди, чтобы оттолкнуть, но оказываюсь прижатой к стене, когда его язык проникает между моих губ, а его рука обхватывает мою спину, пытаясь поцеловать меня.

Мои ногти впиваются в его щеку, и он шипит мне в рот.

Я пытаюсь ударить его коленом, но он хватает мою ногу и поднимает ее к своему бедру, и я не уверена, когда мои руки начинают перебирать его волосы или когда я начинаю целовать его в ответ, это умопомрачительно, и я не могу остановить мурлыканье, которое я издаю.

Малакай заманивает меня в свои коварные чары, поглощая мой рот, вероятно, зная, что это последний раз, когда я позволяю ему целовать себя. Это совсем другое ощущение. Я не единственная, кого он целовал, и он солгал. Он солгал, он обманул меня, и я должна его ненавидеть.

Я не должна прижиматься к нему, чувствуя, как удовольствие проникает в меня, и наслаждаться тем, как его язык с силой бьется о мой собственный.

Он покусывает и посасывает мой язык, крепче прижимая мою спину, а его рука ласкает мою попку.

Я вдыхаю воздух маленькими глотками, впиваясь зубами в его губы, стараясь сделать ему больно.

— Я ненавижу тебя, - задыхаюсь я, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза.

Он смотрит, как слеза скатывается по моей щеке, слизывает ее языком, а затем опускает голову к моему горлу, всасывая пульс и заставляя меня стонать.

Моя рука опускается между нами, под его пояс, и я обхватываю пальцами его член, ощущая пирсинг, проходящий по нижней стороне. Я глажу его, пока он метит мою шею, его хватка на моей заднице становится все более болезненной, когда он насаживается на мою руку.

Его сперма течет по моей руке, и я, толкнув его в грудь, опускаюсь на колени, на ходу стягивая с него байковую комбинацию. Его член вырывается на свободу, твердый, длинный и толстый, прямо передо мной.

Глядя на Малакая, я хватаюсь за его основание.

— Надеюсь, когда ты увидишь других, стоящих перед тобой на коленях, ты увидишь меня, свою невинную младшую сестру, с твоим членом во рту. Надеюсь, когда я уйду из твоей жизни, ты будешь скучать по этому зрелищу, потому что как только ты кончишь мне в горло, а я проглочу всю твою старшую братскую сперму, ты соберешь все свое дерьмо и уйдешь.

Он сглатывает, его ладонь прижимается к стене над моей головой.

— Ты понял?

Я надавливаю, впиваясь ногтями в его член, заставляя его вздрагивать и становиться еще тверже.

Кивнув, он обеими руками сжимает мои волосы и впивается в мой рот, затыкая его, когда пирсинг скользит по моему языку, а обруч на кончике ударяется о заднюю стенку горла.

Я глотаю его сперму, провожу языком по кончику, а он упирается лбом в стену, пыхтит, потеет, его хватка на моих волосах почти невыносима.

Я задыхаюсь после нескольких минут, когда он вбивается в мое горло, и когда он набухает еще больше, он вынимает член, и слюна соединяет мои губы с его членом. Он смотрит на меня сверху вниз, с ярость в глазах, и плюет мне в лицо.

— Какого х...

В следующее мгновение Малакай опрокидывает меня на спину и ложится сверху, проникая языком в мой рот и упираясь своим твердым членом в мои джинсы.

Он неслышно стонет и тянется вниз, расстегивая пуговицы и резко дергая их вниз. Он стаскивает их с моих ног и бросает за спину, отчего они летят вниз по парадной лестнице, на вершине которой мы находимся.

Наклонившись над моим полуобнаженным телом, он показывает: — Скажи мне, что ты любишь меня, сестренка.

— Нет, - кричу я.

Он ударяет кулаком по полу рядом с моей головой, и мое тело замирает.

— Скажи, что любишь меня. Скажи, что ты чувствуешь ко мне то же самое, что и я к тебе!

Я наклоняю подбородок вверх.

— Я не люблю тебя, Малакай. Я никогда не смогу полюбить такого человека, как ты.

Он напрягает челюсть.

— Потому что я не могу говорить? Потому что я не могу сказать тебе, как чертовски восхитительно ты выглядишь каждую секунду каждого дня? Потому что я не могу дышать, не находясь рядом с тобой? Такой, как я... Я другой... Я не могу быть нормальным для тебя. Я не могу защищать тебя, не используя кулаки или биту, не могу прикасаться к тебе, одновременно говоря, что ты для меня - все. Я не могу шептать тебе в губы сладкие слова и не могу, черт возьми, жениться на тебе, потому что я не только твой брат, но и дефектный.

Он поднимается на колени, его руки сходят с ума, когда он быстро показывает, его глаза красны от смеси душевной боли и ярости, которую я не знаю и понятия не имею, как он это держит в себе.

— Верь мне или не верь, но ты единственный человек в моей жизни, и так было всегда. И когда ты сделаешь свой последний вздох, или я сделаю свой, это ни хрена не изменится. Ты.. Моя. Моя чертова собственность, ты поняла?

Проходит мгновение. Еще одно. И еще одно, и я задыхаюсь, издавая тихий всхлип.

— Ты даже не можешь чувствовать любовь, так что все, что ты говоришь, - очередная ложь.

Я закрываю лицо, тело сотрясается от рыданий, сердце разбито из-за брата, которого у меня никогда не будет.

Я не смотрю на него, чтобы не видеть, что он показывает, потом он бьет меня по рукам, чтобы я посмотрела, но я отказываюсь и плачу еще сильнее.

Пока этот крик не переходит в стон, и Малакай не накрывает своим ртом бугорок моей киски, просовывая язык в мой вход. Я все еще не убираю руки от лица, даже когда я гонюсь за его ртом, когда он отстраняется, вздрагивая, когда он плюет на мой клитор и сосет нежную плоть моих складок. Он раздвигает пальцами мои губы и просовывает свое лицо между моих ног, перекрывая доступ кислорода.

Моя спина прогибается, и я вскрикиваю, обливая его язык своими соками, пока он трахает меня им, а его рука раздвигает мои ноги, чтобы еще больше открыть меня для него.

— О Боже, - стону я, дрожа от нахлынувшего оргазма. — Ты заставишь меня кончить, Малакай. Блять. Блять, блять, блять, - хнычу я, пытаясь двигать бедрами, но он удерживает меня на месте, захватывая мой клитор между зубами и сплевывая, посасывая, мои глаза распахиваются, когда он вводит палец в мою задницу одновременно с двумя пальцами в мою киску.

Я напрягаюсь, когда он освобождает свои пальцы и обхватывает мои бедра, а его язык проникает в мой вход, впитывая все мои соки, пока мои внутренние стенки трепещут.

— Ангел?

Голос моего отца доносится с нижней площадки лестницы, и мне каким-то образом удается приподняться на локтях, в то время как Малакай сжимает мои бедра, пот покрывает мою кожу, в то время как мой отец стоит с моими сброшенными джинсами в руке, на его лице написано унижение.

— Папа? - шепчу я, мои глаза закатываются, я откидываюсь назад, по спине пробегают мурашки, грудь становится нежной, пока мой брат продолжает пожирать меня, несмотря на присутствие моего отца.

Он бросается вверх по лестнице, останавливаясь, когда видит, кто уничтожает киску его малышки.

— Малакай!

Отец хватает его за плечо и пытается оттащить от меня, но хватка брата не ослабевает, как и движения его языка, и мы оба волочимся по полу, пока отец пытается оттащить его от меня.

Брат не останавливается, и я закрываю глаза, когда отец повторяет попытку. Его рот отсоединяется от моей киски, и я хнычу от потери, а в следующее мгновение Малакая оттаскивают от меня, и папа бьет его.

Из носа Малакая идет кровь, когда он встает, набирает что-то в рот, прежде чем схватить отца за челюсть и плюнуть ему в лицо.

— Твоя дочь чертовски вкусна, - говорит он. — Жаль, что она вся моя.

Осознание приходит, и отец гримасничает и вытирает лицо.

— Ты отвратительный кусок дерьма!

Он бросается на Малакая, который, ухмыляясь, снова и снова бьет кулаком по лицу нашего отца.

Я подгибаю колени, чтобы спрятаться, и прижимаюсь к стене, когда он хватает воротник пиджака отца и с такой силой бьет его головой в лицо, что он падает назад.

— Она твоя чертова сестра! - кричит отец, пытаясь подняться, размазывая кровь по лицу, а Малакай тихо смеется, вытирая тыльной стороной ладони рот, размазывая кровь, капающую из носа, а затем бьет его ногой по лицу.

— Прекрати, - рявкаю я. — Не смей больше его бить.

Он переводит взгляд на меня, и я замираю на месте.

Но тут он сжимает руки в кулаки, его челюсть напрягается, как будто в его вены впрыснули жидкую ярость. Он хватает отца за волосы и бьет его коленом в лицо, отбрасывая назад, а затем набрасывается на него, обрушивая на его лицо кулак за кулаком, удар за ударом.

— Остановись! - кричу я, пытаясь оттащить Малакая от него, но он отталкивает меня и тащит нашего отца к лестнице, поднимая его и пиная на каждой ступеньке.

По дороге он ударяется головой, и когда я пытаюсь подбежать к нему, Малакай хватает меня за волосы на затылке, заставляя спуститься следом за ним. Я бью его по рукам, царапаю, кричу, чтобы он отпустил меня, но когда мы добегаем до нижней ступеньки лестницы, мой отец лежит на полу, из его головы течет кровь.

— Нет!

Я бросаюсь к нему, и Малакай меня отпускает. Я зажимаю щеки отца между ладонями, кровь заливает его лицо.

— Папа? Папа, ты меня слышишь?

Присутствие позади меня заставляет меня замереть, и я оглядываюсь через плечо, чтобы увидеть Малакая, стоящего на коленях позади меня и поглаживающего свой член от основания, вверх по всем его пирсингам, подкручивая кончик. Его нижняя губа зажата между зубами, и я задыхаюсь, когда он задирает мою рубашку вверх и на задницу.

Я пытаюсь сесть, но он хватает меня за волосы и удерживает на четвереньках, прижимая мою голову к груди отца. Его сердце бьется так быстро, как барабан, когда Малакай подносит головку своего члена к моему входу.

Он не собирается...

Вопреки внутреннему смятению и страху, что папа может умереть, моя киска болит от желания. Это мерзко, неправильно и тошнотворно, но мне нужен он внутри меня.

Он трется своим пирсингом о мою сердцевину, разгоняя мое возбуждение, его пальцы все глубже впиваются в мой затылок, когда он вводит головку дюйм за дюймом, и мое дыхание сбивается от толщины, от того, как мое тело не может вместить его размеры, его обхват почти распирает меня, когда он погружается в меня до самой рукояти.

Его дыхание сбивчиво, и я уверена, что если бы он использовал свой голос, то это были бы глубокие, приятные стоны, когда он выходит и снова входит в меня, как молоток в гвоздь. Мне трудно дышать от того, насколько сильные ощущения я испытываю. Теплая жидкость собирается вокруг моих коленей, и я знаю, что это кровь моего отца.

Мое тело подается вперед каждый раз, когда Малакай входит в меня, и я чувствую себя такой грязной из-за того, что наслаждаюсь этим. Я наслаждаюсь тем, как мой брат трахает меня, лежащую на обмякшем теле моего отца. Его сердце бьется, но кровь все еще течет вокруг меня, и я вскрикиваю, когда Малакай шлепает меня по заднице и начинает двигаться сильнее и быстрее, толкая меня и отца на полу, когда он наматывает мои волосы на свой кулак и оттягивает ими мою голову назад.

Он прижимается бедрами к моим, держит меня за них, и его толчки становятся еще мощнее. Металлическая линия его члена трется о мое сладкое место, и я закатываю глаза, мои нервные окончания обжигают, когда я хнычу.

— Сильнее, - стону я, стыдясь того, что мне нравится чувствовать, как его член заполняет меня. — Сильнее, Малакай.

Он делает это. От каждого толчка его бедер мои легкие грозят загореться, а боль на коже головы от того, что он дергает меня за волосы, так приятно скручивает мой позвоночник, что в моем зрении появляются звезды.

Брат наклоняется вперед, прижимаясь ко мне спиной, и наклоняет мою голову, чтобы поцеловать меня. Это жестоко, до синяков, и он впивается в меня, глотая мои стоны, мои позывы двигаться быстрее, глубже, чтобы я кончила на его член.

Он тяжело дышит мне в рот, замедляя свои движения, проникая глубже и проводя металлом по тому месту, которое заставляет меня напрягаться всем телом.

— Ты заставишь меня кончить на члене моего старшего брата? - шепчу я.

Он кивает, рот открыт, он неслышно стонет и отпускает мои волосы, проводя рукой по моим ребрам, между грудей, чтобы сжать мое горло.

Мои слова прерываются вместе с воздухом, и я чувствую, как Малакай вжимается в меня. Мои внутренние стенки сжимаются вокруг его члена, и приятный жар проникает от пальцев ног до самого сердца, когда я беззвучно вскрикиваю и кончаю на его член.

Я снова и снова сжимаюсь вокруг его толщины, выгибаю спину, а он замирает, находя свою разрядку, наполняя меня каждой каплей своей запретной спермы.

Он задерживается на месте лишь на секунду, прежде чем вынуть и оттолкнуть себя от меня. Он стоит, а я приподнимаюсь на ладонях, видя всю кровь, которая, как я и не подозревала, впиталась в мое лицо, руки и грудь.

Мои руки трясутся, хотя и не так сильно, как ноги, когда я сажусь на корточки, и я смотрю на Малакая, как он убирает член, вытирая лицо, его грудь вздымается и опускается. Я смотрю на тело отца, истекающее кровью и дергающееся, и мои расширенные глаза снова обращаются к Малакаю. Ему, кажется, все равно, пока я тянусь вниз, чтобы проверить пульс отца, слабый, но есть.

— Папа, оставайся со мной. Я отвезу тебя в больницу, - говорю я дрожащим голосом, натягивая трусики и джинсы, из которых уже вытекает сперма Малакая.

Я протискиваюсь мимо брата и бегу на кухню, ударяя кулаком по кнопке экстренного вызова на стене, посылая сигнал ближайшей полицейской машине и скорой помощи.

Я оглядываюсь на Малакая, когда он идет за мной к телу отца.

— Я дам тебе фору, - рычу я, дрожа от страха: сирены уже звучат неподалеку. — Беги, Малакай.

Часть вторая

Малакай - 8 лет спустя

10

Малакай

Моя прекрасная Оливия.

Моя прекрасная, умная и извращенная Оливия. Ты можешь одурачить всех своей добротой, теплыми улыбками и мягким голосом, используя их, чтобы получить то, чего ты хочешь в жизни, но я знаю тебя. Я знаю тебя настоящую. Не этот фальшивый фасад, который ты демонстрируешь тем, кто рядом с тобой, - твою осанку, стиль одежды, то, как ты позволяешь нежным стонам вырваться наружу, когда седлаешь собственную руку, думая о том, что у нас могло бы быть, если бы ты не дала показания против меня.

Я знаю всю глубину твоей испорченности и то, как работает твой разум. Я знаю тебя больше, чем ты сама, маленькая чертова шлюха.

Прикосновение моей приемной сестры как татуировка на моей коже даже сейчас, все эти годы спустя. Как она хныкала мое имя, прижимаясь к моим губам, как крепко сжимала мой член, когда я трахал ее над телом нашего умирающего отца, залитого кровью.

Я просто выжидаю время. Жду в тени и наблюдаю, как она получает все подарки, которые я ей оставляю. Они ее нервируют. Она ненавидит шоколад, цветы и украшения, а я заваливаю ее ими. Она на взводе, но я думаю, что ей нравится бояться. Нет, я знаю, что ей нравится испытывать страх. В ее дневнике очень подробно описаны ее темные желания; как сильно она жаждет, чтобы ее преследовали, гнали, похищали и брали.

Поэтому, будучи вечно любящим старшим братом, я намерен воплотить в жизнь все ее гребаные фантазии, пока она будет умолять меня о прощении.

Она ждала меня - брата, которого полгода назад выпустили из тюрьмы. Она ищет меня, по пять раз в день ищет мое имя в Интернете, пытаясь найти, где я нахожусь, пишет своим друзьям, что если бы я собирался приехать за ней, то уже сделал бы это.

У меня до сих пор хранятся голосовые сообщения, которые она оставляла на моем телефоне. Пьяные. Грустные. Злые. Я прослушал их все, сохранил на компьютере, чтобы слышать, как она плачет, что ненавидит меня, но скучает по мне, что ей жаль, что все так получилось, когда мы были подростками.

Прости. Прости, прости, прости.

Блять, прости.

Это проклятое слово эхом отдается в моей психике - проклятие, которое никак не отвяжется.

Прости - это просто слово, с помощью которого можно попытаться выкрутиться, избежать неприятностей, если тебя застукали. Прости - это позор из шести букв, который даже не должен использоваться. Его следует исключить из словаря. Действия говорят громче слов, и если ей так жаль, как она говорит в своих голосовых сообщениях, то почему она иногда выглядит счастливой? Почему она ходит на вечеринки со своими друзьями? Целуется с парнями, которые, что удивительно, исчезают через несколько дней?

Почему она танцует по квартире, напевая нелепые песни о любви?

Почему она живет своей жизнью без меня?

Если сука жалеет, то почему она ищет меня только в Интернете, а не преследует меня? Почему она меня не ищет?

Меня чертовски раздражает, что она меня не навестила, ни разу. Я отказался от всех визитов других людей, но я просил ее приехать ко мне. Первые два года я писал ей, терпеливо ожидая письменного ответа, присутствия, улыбки на своем гребаном лице, которая так и не появилась.

Она оставила меня там гнить.

Что ж, сестренка, больше не нужно меня искать. Я здесь, и я намерен оставаться здесь, пока не сломаю тебя.

Я сломаю ее так же, как она сломала меня. Я доведу ее до ужаса, заставлю кричать о помощи, пока буду трахать ее тугую попку и заставлять ее просить прощения.

Все эти восемь лет я не общался ни с одной душой. С пяти лет я держал свой голос при себе, там, где его никто не мог забрать. В тот единственный раз, когда я попытался воспользоваться им, я с трудом произнес ее имя, и Оливия накричала на меня, что я лжец, что она ненавидит меня, что между нами все кончено, и ударила меня по лицу прежде, чем я успел произнести ее имя.

Я застрял в своем собственном чистилище с самого рождения - не такой, как все, черная овца, чертов немой чудак, который сильно увлечен своей младшей сестрой.

Кто бы не находил ее очаровательной?

Стоя позади нее - не слишком далеко, но достаточно близко, чтобы я мог видеть персиковые очертания ее задницы в этом обтягивающем, увеличивающем член платье, - я засунул руки в карманы и не сводил с нее глаз.

Ее фарфоровая кожа блестит на солнце, а она идет, уткнувшись лицом в телефон, не обращая внимания на окружающий мир, словно мимо нее не проходят сотни людей.

Это одно и то же утро. Я иду позади, никем не замеченный. Она на этих нелепо высоких каблуках поворачивает налево и заходит в маленькую кофейню, чтобы выпить свой обычный утренний кофе. Пока я курю сигарету на другой стороне дороги, она делает заказ, просматривает журналы на предмет новинок, а затем улыбается бариста. Тот самый бариста, которого я представлял себе нарезанным кубиками и в маленьких пакетиках в морозильном ларе.

Единственная причина, по которой этот человек не мертв, заключается в том, что улыбка моей сестры исчезнет, как только она выйдет, а затем она свернет еще налево, к зданию суда. Это недалеко от места, где мы живем. Небольшая прогулка, которая приносит мне радость от того, что я иду с ней по одной тропинке, слушая, как щелкают ее каблуки по тротуару. В капюшоне и кепке, скрывающей большую часть лица, с опущенной головой, она никогда не замечает, что я провожаю ее на работу.

Моя сестра работает с нашей матерью. Ассистенткой. Чертовски горячий кусок задницы, который все мудаки хотят, как только она входит. Их не волнует, что она помолвлена - к моему собственному ужасу, - но я в шоке, что маме потребовалось столько времени, чтобы найти ей кого-нибудь. Адам оказался геем, Паркер до сих пор не может нормально ходить, а все остальные ухажеры, которые были у нее за последние полгода, таинственным образом исчезли из ее жизни.

Всегда пожалуйста, Оливия.

Тебе их было недостаточно. Никого, кроме меня.

Парень, за которого она должна выйти замуж, - какой-то бизнесмен, заключивший сделку с нашими родителями. Они будут вместе инвестировать, строить империю, но только если Оливия Визе выйдет замуж за их сына, Ксандера.

А она еще даже не знакома с этим ублюдком. Мама, похоже, дала ей немного времени до свадьбы. Свадьбу, которую я разнесу к чертовой матери, если она состоится. На этот раз я обязательно убью отца, а маму задушу его кишками и заставлю Оливию выйти за меня замуж, а потом посажу эту сучку в клетку и буду кормить ее своим членом, когда она проголодается.

Как только она исчезает в здании, я отправляюсь в ее квартиру, как делаю это каждый день. Это одна и та же рутина, один и тот же путь. Я просыпаюсь в своей квартире - по случайному совпадению, напротив ее квартиры - и смотрю по камерам, как она умывается, одевается, завтракает, потом хватаю пальто, когда она выходит из дома.

Мы с сестрой проводим много времени вместе, просто она об этом не знает.

Больше всего мне нравится, когда она пьет спиртное из холодильника. Я прихожу и ухаживаю за ней. Иногда я мою ей волосы и обнимаю ее в постели, а иногда смотрю, как она спотыкается в темноте по квартире, думая, что моя тень - часть ее кошмаров.

Гребаный контроль, который мне всегда нужен, когда она начинает снимать с себя одежду, будучи накачанной наркотиками... Я заслужил чертову медаль за то, что не засунул свой член ей в киску или в рот.

Я открываю дверь и глубоко вдыхаю ее запах, который витает по всей квартире. Это единственное время, когда я чувствую ее запах, не считая того, когда я вожусь с ее бессознательным телом.

Моя квартира находится на том же уровне, что и ее, но через дорогу. Я даже удивился, что она не живет в каком-нибудь поместье, как это было с нами, как будто ей хочется немного нормальной жизни, прежде чем она начнет жить с богатым мудаком, к которому она будет привязана. Мне все еще нужно с ним разобраться, но сильная защита, которую он имеет, немного мешает.

Я проверяю, все ли камеры еще спрятаны, наливаю себе кофе - так же, как она готовит свой, - и сажусь на ее диван. Закинув ноги на спинку, я вздыхаю и смотрю на фотографии, которыми увешана стена.

Она заканчивает колледж, хотя и не пользуется своей квалификацией. Она с собакой, которая умерла год назад. Она с парнем, который был у нее, пока я сидел за решеткой восемь лет - кстати, это ее гребаная заслуга. Несколько фотографий с друзьями.

И моя любимая, самая большая на стене, где мы вдвоем. Она целует меня в щеку, когда нам было шестнадцать и семнадцать лет, когда я был в недоумении, почему у меня встает каждый раз, когда я смотрю на сестру.

Над рамкой - ее колье. В нем наше изображение когда мы были ещё младше. Более молодые. Я на ее спине на пляже. Я на ней худой мудак - ни чернил, ни мышц, и на мне голубая футболка с надписью про гребаных акул.

Мама знала, что я ненавижу акул, но все равно купила мне ее.

Ну и хуй с ней. На ее фотографии я нарисовал усы, но Оливия пока этого не заметила.

На хуй всю эту семейку.

Кроме дочери. Она горячая штучка и как бы впечаталась в мой мозг.

Моя дорогая, милая, невинная сестра. Я до сих пор вижу ее расстроенное лицо, когда я сидел перед ней в наручниках, как она не могла смотреть на меня, когда давала показания против меня, в итоге отправив меня в тюрьму за покушение на убийство ее драгоценного папочки.

В итоге у отца был поврежден мозг, он потерял память и способность управлять несколькими частями тела. Так что ей удалось избежать наказания без потери статуса Визе, поскольку наш папа не помнит, из-за чего произошла драка.

Он прервал мою трапезу - может, теперь он будет знать, что нельзя отнимать у меня еду, чертов мудак.

Он должен был умереть. Я хотел, чтобы он умер. И до сих пор хочу. Он занимает так много внимания Оливии - она постоянно катает его в кресле, открывает ему еду, кормит его. Она целует его в щеку каждый раз, когда выходит из поместья. Я знаю это, потому что у меня там тоже установлены камеры. У меня есть камеры везде, где она бывает.

Моей девочке никогда не нужно беспокоиться о том, что кто-то причинит ей вред, потому что ее замечательный, бывший заключенный, видимо, псих, брат на свободе и оберегает ее от опасности.

Жаль, что я не могу защитить ее от себя. Ее предательство - это не то, от чего я могу отмахнуться, как от всего остального. Она трахалась с людьми, пока я был заперт, имела отношения, была счастлива, это было неприемлемо, но я смирился со всем этим, подавив каждый элемент. Но заслужить мое прощение будет нелегко - шлюха будет умолять меня на коленях простить ее за все ее гребаные грехи против меня.

Ее ноутбук пиликает, я сбрасываю ноги и подхожу к ее маленькому столу. Экран загорается, и я вижу, как сообщения летают туда-сюда между ней и ее друзьями в групповом чате. Они обсуждают Хэллоуин в эти выходные, фестиваль, на который они хотят пойти. Одна из ее подруг, Анна, та самая, из-за которой произошел весь этот колоссальный провал, говорит, что не пойдет на вечеринку, будучи беременной двойней, а другая спрашивает, не слишком ли они стары для вечеринок.

Не буду врать, Анне повезло, что я забочусь о ее подруге и ее мнении обо мне, потому что я полностью намеревался придушить ее, когда выйду. Я даже отправился по ее адресу посреди ночи и разработал план, где спрячу ее тело, но, конечно, она должна была пойти и забеременеть, не так ли? Оливия никогда не простит мне, если я убью ее. Я злюсь на сестру, но не хочу давать ей еще больше поводов ненавидеть меня.

Это еще не честная игра.

Оливия показывает ей эмодзи среднего пальца, а я хихикаю, потягивая кофе из ее кружки This Princess Loves Hugs.

Эбигейл: Нам 26 лет, засранка! То, что ты остепенилась, не означает, что мы должны остепениться. Перестань быть тунеядцем и выбери себе костюм.

Оливия: У меня уже есть костюм. Ты купила костюм Ядовитого Плюща?

Эбигейл: Да! Не могу дождаться, когда увижу твой. Ты все еще собираешься быть невестой-готом, чтобы оттрахать своих родителей?

Оливия: *Подмигивающее лицо * Я очень взрослая.

Я выпрямляюсь и окидываю взглядом ее спальню. Она опрятная. Весь дом, блять, в порядке, как и положено маленькой девочке помешанной на чистоте, кем она и является. Мне нравится смотреть, как она включает музыку и танцует в трусиках, пока пылесосит. Одно из моих любимых занятий с членом в руке.

Я открываю ее гардероб и вижу костюм, которого вчера там не было, и мой член твердеет от одной мысли, от того, что в моей голове возникает гребаный образ невесты, одетой в черное - черная пачка и корсет, черные колготки в сеточку и подвязки... Я тереблю материал фаты, задыхаясь от возможности потерять ее с каким-нибудь другим мудаком, когда она выйдет замуж.

Я захлопываю дверцу шкафа сильнее, чем нужно, сжимаю руки в кулаки и закрываю глаза. Дыши, Малакай. Дыши, черт возьми, и не разрушай это место.

Сосредоточься. Подави.

Я открываю глаза и отряхиваюсь.

Если моя девочка собирается на Хэллоуин, то, похоже, и я тоже. Не могу дождаться, когда снова познакомлю свой член с ее киской - в моей памяти всплывает тот случай, когда она кончила на теле отца, но этого недостаточно.

Прочитав в ее дневнике, что ей нравится, когда ее берут в бессознательном состоянии, я испытываю искушение трахнуть ее в состоянии наркотического опьянения, засунуть член ей в задницу, но я хочу видеть ее глаза на мне, хочу, чтобы она была в сознании и смотрела, как я блять беру то, что она у меня забрала.

Я хочу слышать, как она кричит от страха и удовольствия, как она заново знакомит горло с моим членом и взывает о пощаде.

Я не покажу ей ничего. Эта маленькая дрянь отняла у меня восемь лет. И в эти выходные, пока она будет одеваться как распутная невеста, я заставлю ее заплатить.

Съев одно из ее яблок и отбросив сердцевину, я намеренно опрокидываю корзину для белья и оставляю сиденье унитаза поднятым, а затем кладу шоколадные конфеты на ее стол. Перед тем как уйти, я еще раз оглядываю ее квартиру, затем надеваю мотоциклетный шлем, поправляю на руках перчатки и направляюсь через дорогу к своему мотоциклу.

Ближайший магазин костюмов находится не так уж далеко, и я не могу не чувствовать возбуждения - она любит пугаться, когда ее возбуждают, и она будет чертовски напугана, пока я буду преследовать ее и выкачивать из нее жизнь.

11

Малакай

В костюмерной пахнет дурманом.

Повсюду черепа. Хоккейные маски. Какие-то пустые лица. Я подумываю о черной с эффектом паука, но мне хочется чего-то большего. Маска Джейсона выглядит так, будто покрыта многолетней пылью, и я, прищурившись, смотрю в угол магазина, где в ряд лежат еще три маски.

Тяжелые ботинки ведут меня туда, свет над головой мерцает, словно я какая-то плохая сущность, преследующая это место.

Мой взгляд падает на черный противогаз - две камеры с каждой стороны, ржавый вид, глаза закрыты сеткой. Губы загибаются уголком, и я тянусь к ней, ощущая ее вес в руках, грубую текстуру дизайна, представляя, как надеваю её, а моя дорогая Оливия не догадывается, что за маской - я, а она сосет мой член.

Больше меня ничего не привлекает, поэтому я расплачиваюсь и возвращаюсь в свою квартиру. Приняв душ и приготовив ужин, я сажусь за свой стол. На стене передо мной висят экраны, на которых видно все, куда ходит Оливия, и я просматриваю каждый из них, чтобы найти ее.

Она стоит на кухне у своей подруги, потягивает из кружки и смеется над тем, что говорит муж Анны. Ее подруга поглаживает свой беременный живот, и Оливия прижимает к нему руку, ее глаза расширяются. Я не вижу причин для радости. Почему она так улыбается?

По-моему, дети - это просто реинкарнация дьявола, поэтому у меня нет никакого желания когда-нибудь стать отцом. Я бы все равно был ужасен. Я бы не хотел, чтобы миниатюрная версия меня отнимала внимание у моей сестры. Я и так мудак, зачем мне еще один такой же?

Когда я наполнил Оливию своей спермой, мне понравилось, как она капала из ее киски. Мне хотелось размазать ее по киске и засунуть обратно внутрь, не желая терять ни капли. Но я не хотел, чтобы она забеременела - это было бы просто катастрофой.

Первый год своего заключения я думал, что Оливия молчит из-за беременности, что она забеременела от меня, и даже начал спрашивать ее в письмах, мой ли это ребенок, обманывая себя тем, что у меня есть ребенок, который отнимает у меня все ее внимание.

Она не навещала меня, потому что к ней был прикован ублюдок.

К счастью, она до сих пор бездетна и принимает противозачаточные средства, так что никаких беременностей, детей и дерьмовых подгузников. Черт, стоп, а что если ее будущий муж захочет ее обрюхатить?

Я сажусь поудобнее и открываю строку поиска, пытаясь понять, есть ли способ безопасно провести гистерэктомию (гинекологическая операция, при которой удаляется матка) в домашних условиях, но не нахожу ни одной статьи. Я вздыхаю и опираюсь локтем на стол, прикладывая кулак к виску, и думаю, не подсадить ли мне парня на наркотики и не нанять ли врача, чтобы он его укокошил.

Это менее агрессивно, чем проделывать это с Оливией. Это беспроигрышный вариант. Моя девочка все равно не хочет быть матерью.

Оливия целует подругу в щеку, машет рукой маленькой девочке в детском стульчике, а затем идет к своей машине. Я вздыхаю, смотрю, как она отъезжает, и жду, когда она погрузится в очередной экран. Через десять минут она заезжает на свою обычную заправку, платит за бензин и чипсы, затем снова садится в машину.

Пока она добирается до дома, уже стемнело. У меня выключен свет, я стою у окна и наблюдаю, как она пытается найти ключ от подъезда своего дома. Она роняет телефон и притопывает ногой, что вызывает у меня улыбку, когда я затягиваюсь сигаретой.

От мелочей, которые она делает, мне становится тепло и спокойно, и я должен напоминать себе, что она - змея с красивым лицом и тугой киской.

Она исчезает в здании, и я снова поворачиваюсь к экранам, задерживая дым между губами и увеличивая изображение на всех камерах в ее квартире. Она бросает ключи на столик у двери и замирает на месте, увидев коробку конфет.

Сумка соскальзывает с ее плеча, и я усмехаюсь, глядя, как она медленно идет к ней, поднимает коробку и читает маленькую записку, которую я оставил.

Ты сегодня такая красивая, милая Оливия.

Как обычно, она выбрасывает шоколадки в мусорное ведро, а записку сминает и отбрасывает в сторону.

— Оставь меня в покое! - кричит она, раздраженно пиная свою сумку, и останавливается, увидев опрокинутую корзину для белья и свою одежду на полу.

Она закатывает глаза и проверяет свои яблоки - всегда десять, но я съедаю одно ежедневно, просто чтобы еще больше ее разозлить.

Сиденье унитаза тоже поднято, поэтому она шлепает его вниз и стонет про себя.

— Чертов чудак, - бормочет она, и моя улыбка сползает с лица при виде оскорбления, которым меня все обзывали.

Она открывает бутылку вина, наполняет бокал жидкостью с наркотиком, и я терпеливо жду, пока она отрубится на диване, прежде чем выключить экран и пойти к ней.

К моему приходу она уже слегка похрапывает, вино пролилось на пол, испачкав ковер. Я все убираю и вытираю слюну с ее рта.

Я наливаю ей теплую ванну, добавляю несколько масел и жду, пока она не начнет пениться, используя отпечаток ее пальца, чтобы разблокировать телефон и включить плейлист, который она слушает во время купания.

Она замирает в моих руках, когда я поднимаю ее, и я на мгновение замираю, когда ее голова падает мне на грудь, а ее волосы ложатся мне на лицо. Я вдыхаю, закрываю глаза и зарываюсь головой в ее плечо, снова ощущая это тепло и гадая, позволила бы она это сделать, если бы была в сознании.

Сомневаюсь. Я был бы потрясен, если бы она не попыталась выбить из меня все дерьмо, а потом не вызвала бы полицию за то, что я преследую ее и накачиваю наркотиками.

Я целую ее в лоб и несу в ванную, опускаю нас обоих на пол, пока из ее телефона играет песня Lana Del Ray. Я спускаю рукава ее платья вниз по рукам до бедер, затем расстегиваю лифчик, и ее пышные груди подпрыгивают, когда я их освобождаю.

Игнорировать острую потребность захватить сосок между зубами сейчас труднее, чем свой член. Я внутренне застонал и стянул остатки платья с ее ног, прижался лбом к ее голеням и задышал, пытаясь вернуть себе самообладание, прежде чем сесть и запустить пальцы в ее трусики.

Я сдвигаю ткань вниз по ее мягким, гладким ногам, открывая ее киску. Каждый раз, когда я это делаю, мне трудно удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Она совершенна внешне - прекрасна, потрясающа, произведение искусства, рожденное для того, чтобы свести меня с ума еще больше, чем я уже сошёл.

Мой член еще больше увеличился, и я прикусил губу, мои бедра напряглись. Она лежит на полу, холодная, голая, и я чувствую, что умираю внутри.

Если бы Малакай был свободен, я бы хотела, чтобы все мои фантазии воплотились именно с ним, - написала она в своем дневнике.

Я раздвигаю ее ноги, снова закрываю глаза и считаю до трех, держа руку на ее бедре. Не глядя, я скользнул ладонью вверх, выпустив дрожащий вздох, когда достиг вершины ее бедра, а большим пальцем провел по ее бугорку. Я впиваюсь пальцами в ее кожу, и мои глаза распахиваются, когда она хнычет.

Она все еще находится под действием наркотиков и далеко не в сознании, но ее бедра слегка покачиваются вверх, и она издает тихий звук, когда мой палец прижимается к ее клитору. Когда я провожу подушечкой большого пальца по ее клитору, медленно кружась, из моего рта вырываются короткие струйки воздуха.

Ей это нравится.

Я должен продолжать.

Другой рукой я раздвигаю ее киску, широко открывая ее для себя. Мое лицо ныряет между ее ног, и я вдыхаю ее запах, мой член, блять, жаждет освободиться от моих штанов.

Я хочу сказать ей, как опьяняет ее киска, что ее блестящее возбуждение на кончике моего носа вызывает у меня бред, безумие, бушующее в моей голове. Если бы я мог использовать свой голос, я бы сказал ей, как она совершенна, что я хотел бы остаться между ее ног навсегда.

Я не могу говорить. Я едва могу составить предложение, даже когда тренировал свой речевой аппарат в камере, чтобы произносить четыре слога без пауз.

Жалко, если честно. Хотелось произнести имя Оливии, но я с трудом заставлял себя вбивать кулак в слишком много стен.

Я умею разговаривать. Умею. Но я просто... не могу без того, чтобы не выставить себя дураком. Я заикаюсь, и интонация у меня разная.

Одно или два слова - это нормально. Лишь бы они не были многословными или коверкающими язык.

Когда придет время, я найду в себе силы сказать ей, что я действительно думаю о ней - что я чувствую, когда смотрю на нее.

Оливия приподнимает бедра, пытаясь найти мой рот, когда я отстраняюсь. Моя девочка хочет меня. Она хочет, чтобы ее трахали во время сна.

Ее киска блестит от возбуждения, и я легко ввожу в нее средний палец, ее тугие стенки сжимают меня, когда я погружаюсь глубже, затем перестаю кружить вокруг ее клитора и заменяю большой палец ртом.

Я напротив нее, посасывая ее клитор, и ее бедра снова слегка двигаются, раскачивая ее киску навстречу моему языку и пальцу. Я добавляю второй палец, загибая их внутри нее, пока я щелкаю языком.

Восхитительно, именно так, как я помню. Я трахаю ее пальцами, посасывая, покусывая, разминая член о ее неподвижную ногу. Она тихонько вскрикивает, пропитывая мою руку своим возбуждением, и я останавливаюсь, услышав, как вода переливается через бортик ванны.

Вздохнув, я вытаскиваю из нее пальцы и встаю на колени, выключая кран и спуская часть воды в канализацию.

Моя злость не знает границ, потому что я хочу разбить ванну за то, что она нам помешала.

Я расстегиваю ремень и освобождаю свой член, сжимаю в кулаке его основание и провожу по нему пальцем, наблюдая, как на ее бедрах появляется влага, как ее дырочка зовет мой член, умоляя вернуться домой.

Мои яйца тяжелеют, требуют разрядки, и я снова глажу себя, мой пирсинг скользит по моей ладони, когда я подношу головку члена к ее киске, задыхаясь, когда я проталкиваюсь в нее.

Блять.

Она такая чертовски тугая - ее киска сжимает меня, как гребаный кулак.

Я сделаю так, чтобы он вошел, думаю я про себя, проталкиваясь чуть глубже.

По подбородку Оливии стекает слюна. Я вытираю ее большим пальцем и убираю волосы с ее лица, вытаскивая на несколько сантиметров и снова вставляя до упора.

Ее брови сходятся вместе, и я прижимаюсь лбом к ее лбу, вдыхая воздух, пока трахаю ее, мои яйца шлепаются о ее бедра, тем быстрее я двигаюсь.

Такая мокрая, такая чертовски моя, даже когда она этого не замечает.

Я прижимаюсь ртом к ее рту, просовываю язык между ее губами и стону, вбиваясь в нее сильнее, быстрее, глубже, хватаю ее за ногу и поднимаю ее вверх, чтобы получить лучший угол, чем это миссионерское дерьмо.

Я чувствую вкус вина на своем языке, когда посасываю ее, и замираю, когда чувствую, как она целует меня в ответ. Или пытается. Она слегка покачивается на мне, но не так, как я вбиваюсь в нее, тяжело дышит, а ее глаза трепещут.

— Малакай.

Я делаю паузу, едва не выходя из ее тела от моего имени, вырывающегося из ее рта.

Ее глаза закрыты. Я легонько шлепаю ее по щеке, но она не просыпается. Значит ли это, что я ей снился?

Я отстраняюсь и вхожу в нее сильнее, заставляя ее внутренние стенки сжимать мой член.

Блять. У меня не было секса восемь лет, почти девять, и все это кажется естественным. Как я насаживаю ее на пирсинг, как бьюсь о ее сладкую точку, как вытягиваю из нее стоны, когда посасываю ее рот. Я опускаю голову и беру в рот один из ее напрягшихся сосков, и она полностью отрывается от пола, принимая меня глубже, испуская придушенный стон, когда она становится все теплее, влажнее, содрогаясь подо мной.

Она захлебывается воздухом, когда я впиваюсь зубами в ее сосок, сильно прикусывая, чтобы было больно, и от этого ее киска снова и снова сжимает меня, ее крик заглушается, когда я трахаю ее до оргазма.

Мне не нужно много времени, чтобы последовать за ней. Мои яйца втягиваются, ноги напрягаются, а позвоночник становится жестким, когда я наполняю ее своей спермой, оставляя свой член глубоко в ее сжимающейся киске.

Я позволяю ее соску выскочить из моего рта и оставляю след грубых поцелуев вверх по ее груди и подбородку к губам, когда она снова впадает в полностью бессознательное состояние.

Я вытаскиваю из нее член, освобождаюсь от одежды и поднимаю ее в ванну. Прижав ее спиной к себе, я лежу и слушаю музыку с закрытыми глазами, сердце все еще бешено колотится.

Это расслабляет. Обычно я лежу в таком положении и пытаюсь побороть желание прикоснуться к ней. Но раз это уже произошло, я могу просто... расслабиться.

Кожа Оливии всегда была нежной, несколько веснушек усыпали ее плечи, и я целую каждую из них, пока мою ее, намочив волосы и доставая шампунь с запахом клубники. Мне нравится, как ее волосы ощущаются между моими пальцами, как шампунь пенится в моих руках, когда я их мою.

Я использую ее мочалку для тела, и она хнычет, когда я опускаю ее между бедер и вытираю следы моего траха. Я целую ее горло, ощущая пульсацию под губами, а затем обхватываю ее руками.

Высушив ее и переодев в шелковистую пижаму, я укладываю ее в постель и целую в лоб, натягивая одеяло до подбородка. Я глажу ее волосы, перетирая их между пальцами. Они немного влажные - я смог высушить их полотенцем только до того, как это мне надоело.

Я вытираю ванну тряпкой, вытираю нашу сперму и воду с пола и убеждаюсь, что маленький коврик лежит именно там, где он лежал до того, как я трахнул ее на нем. Руки на бедрах, я наклоняю голову и смотрю на пушистую вещь. Стал ли он ровнее? Поймет ли она, что его переложили?

Вздохнув, я выключаю свет и направляюсь на кухню, останавливаясь, когда вижу всю посуду в раковине. Я закатываю глаза, смываю с них воду, затем наполняю посудомоечную машину и включаю ее. Я накладываю ей стопку яблок, расставляю кружки, а затем жую губу, оглядываясь по сторонам в поисках того, что я мог испортить до того, как она оказалась под действием наркотиков.

Вино я уже убрал, но на ковре осталось небольшое пятно, поэтому я встаю на колени и оттираю его, пока оно не станет невидимым.

Я опустошаю фильтр в ее кофеварке, затем вытряхиваю мусорное ведро и завязываю пакет, оставляя его у двери, чтобы она забрала его, когда я буду уходить.

Действительно, где бы она была без меня?

Когда я возвращаюсь в ее комнату, Оливия еще спит, я зеваю и падаю на кровать рядом с ней, измученный уборкой после траха с ней.

Я беру ее телефон, разблокирую его пальцем и пролистываю ее фотографии. Ничего нового, но потом я случайно пролистываю назад ее альбомы и нахожу один с надписью "М", который, похоже, заблокирован.

Я разблокирую его отпечатком ее большого пальца, и на экране появляется множество фотографий и видеороликов, посвященных мне, нам, семье, которая нас вырастила, и я провожу следующий час, пролистывая их. Она всегда меня фотографировала или записывала. У нее есть даже фотографии газетных вырезок с момента моего ареста, заголовки о том, что моя сестра дала показания, что я чуть не разбил лицо своему адвокату, когда он сказал мне, что Оливия отвернулась от меня.

Я не сдерживался, когда она сидела в свидетельской ложе, - мой переводчик переводил все, что я показывал. Я рассказал всему миру, какой шлюхой была моя сестра, как она всегда стояла передо мной на коленях, что мама продала её девственность, что она трахалась со всеми подряд, но меня заставили замолчать и заклеймили как сумасшедшего, хотя я отказался признать себя невменяемым.

Те несколько дней суда прошли как в тумане. Я был так зол на Оливию, но в какой-то степени жалею, что выложил все это. Не то чтобы мне кто-то поверил - опять же, сумасшедший и все такое. Но то, что между нами было, было настоящим. Мы трахались, может быть, в немного неловкой ситуации, но мы преодолели все границы, и я был полностью готов рассказать всем, что она для меня значила, но потом пришли копы, и все закончилось.

Я ждал ее в той камере день за днем. Но теперь все в порядке, потому что я здесь.

Я усмехаюсь, выключая ее телефон и глядя в потолок, заложив руку за голову. Несмотря ни на что, я снова занялся сексом со своей сестрой. Для этого потребовалось почти десять лет.

Повернувшись на бок, я открываю ее ящик и достаю дневник. Полное вторжение в частную жизнь, но это позволяет мне заглянуть в ее голову без необходимости вскрывать череп и осматривать мозг с лупой.

Она много пишет о сексуальной активности - о том, насколько она неактивна, и это заставляет меня улыбаться. После сегодняшнего вечера мы официально активно трахаемся, моя милая Оливия. Теперь я буду делать это каждую ночь. Она кончила на мой член, выкрикивала мое имя и стонала, так что ей определенно понравилось.

Каким бы я был братом, если бы не дал ей еще?

Несколько раз она упоминает парня напротив - кстати, меня. Она пишет о том, что наблюдает за мной, интересуется, как я выгляжу без шлема, а однажды написала, что думает, что это могу быть я, но быстро отступила, потому что если бы это был я, то, конечно, последнее, что я бы делал, это жил через дорогу и давал ей место - если бы это был я, то она, скорее всего, была бы мертва.

Нелепость - я не хочу ее убивать, я хочу ее сломать. Есть разница.

Она хочет набраться храбрости, чтобы поговорить с байкером. Она хочет дать ему свой номер и каким-то образом пригласить его на свидание. Что, опять же, чертовски уморительно и раздражает меня до усрачки, потому что она понятия не имеет, кто он такой. Он может быть девяностолетним стариком или иметь лицо, покрытое бородавками, или, что еще хуже, байкер может быть похож на того придурка Паркера.

В своих последних записях в дневнике она говорит о том, что ей одиноко и что брак, который устроила мама, приводит ее в ужас. Она не находит своего будущего мужа привлекательным по всем фотографиям, которые мама прислала ей по электронной почте, и думает, что он, скорее всего, будет ей изменять, как это делал ее брат.

Во-первых, я не изменял. А во-вторых, у нас и отношений-то не было. Я был ее тайным маленьким трахальщиком; тем, кого она могла научить тому, что любит.

Мой взгляд падает на стопку писем, которые я ей писал, - она держит их вместе, перевязав резинкой, в ящике стола. Некоторые из них сильно помяты. Как будто она разозлилась и смяла их, только для того, чтобы снова расправить.

Я убираю ее дневник, достаю верхний и распутываю его. Это первое письмо, которое я ей отправил. Я перечитываю его, качая головой над своей идиотской юностью.

Слова вроде "скучаю по тебе" и "я не думал, что это возможно - быть без тебя, а теперь между нами огромная стена" и "ты навестишь меня? Прости, что накричал в суде" и мое самое любимое, очень мрачное для меня время: "Мне некомфортно рядом с этими людьми. Они называют меня чудаком, как дети в школе, потому что я не хочу говорить. Пожалуйста, не оставляй меня здесь", но она не отвечала, даже когда мои письма становились все более отчаянными. Никакого ответа. Ни на это письмо, ни на последующие, ни на пятьдесят с лишним последующих.

В некоторых письмах я даже умолял ее, требуя объяснить, почему она не пришла ко мне, не сделал ли я что-то не так. Я так долго пребывал в смятении, гадая - нет, вычисляя, - какую ошибку я совершил за последние несколько лет.

Я даже сказал ей в очень грязном письме - одном из моих последних, - что понятия не имею, как контролировать свои чувства к ней, и что если бы она забеременела от меня, я бы сделал шаг вперед, хотя понятия не имею, как быть хорошим отцом, что если бы она навестила моего сына или дочь, позволила бы мне увидеть их, я бы поступил лучше.

Она не ответила и на это.

Наверное, я был депрессивным мудаком.

Я повернулся, чтобы посмотреть на мою девочку, мою младшую сестру, и провел пальцами по ее волосам. Надеюсь, завтра она не будет болеть, но в то же время я надеюсь, что она будет испытывать чертову агонию.

Когда она проснется, то будет в замешательстве, возможно, решит, что ей приснился дурной сон, а я буду наблюдать за ней из тени или за экранами своих компьютеров, ожидая следующей возможности нанести удар.

12

Малакай

Телефон Оливии звенит, и я сажусь читать.

Оливия: Во сколько начинается фестиваль?

Эбигейл: В семь, я думаю. Ты все еще болеешь? Пожалуйста, скажи мне, что ты не собираешься отменять?

Оливия: Не собираюсь.

Я ухмыляюсь. Она проснулась вчера, затуманенная и немного не понимающая, что ее окружает, и, пошатываясь, пошла в ванную, а я затаил дыхание на случай, если не положил маленький коврик в нужном месте, но она просто облегчилась и приняла душ.

Ее замешательство продолжилось, когда она увидела пустую раковину и мусорное ведро, затем она села на диван и стала массировать внутреннюю поверхность бедер, тех самых, между которыми находился я. Она прижала ладонь ко лбу, и по каналам связи в моей квартире я наблюдал, как она ищет в Интернете ответы на вопросы, почему болят бедра, но ни один из результатов, выводимых на экран, не был правильным.

Причина твоей боли и синяков на бедрах в том, что я трахал тебя, Оливия. И тебе это понравилось. И это будет не в последний раз, сестренка. Я буду трахать тебя снова. И снова. И снова, пока ты не потеряешь дар речи, как я, и не будешь беззвучно плакать, пока не поймешь, что все еще любишь меня.

Я продолжаю улыбаться. Я также продолжаю разговаривать с собой в голове, как будто моя сестра находится там, в ловушке в темноте моего разума - мне немного приятно представлять это; верить, что она слышит все, о чем я думаю, даже если мне понадобится минимум час, чтобы вымолвить эти слова.

Может быть, я немного сумасшедший.

Приходит еще одно сообщение - Оливия говорит, что уходит с работы пораньше и отправляется в дом Эбигейл, чтобы подготовиться перед тем, как они поедут на фестиваль. Он находится в глуши, в заброшенном сарае на ферме, который теперь является местом проведения вечеринок круглый год.

Я напеваю себе под нос, наблюдая на экране, как Оливия выходит из дома пешком, и это меня раздражает, потому что у нее есть вполне исправная машина в гараже квартиры. Зачем ходить и демонстрировать всем свои пышные сиськи и персиковую попку в этом обтягивающем платье? Зачем улыбаться кому-то, когда он проходит мимо тебя? Почему ты не улыбаешься мне?

Когда я замечаю, что мои сигареты почти закончились, я одеваюсь, натягиваю черную толстовку с капюшоном и комбинезон, а по пути к выходу хватаю мотоциклетный шлем. Пока я спускаюсь по лестнице, я держу программу мониторинга на телефоне открытой, отказываясь ехать на лифте, потому что потеряю сигнал. Я пролистываю различные записи, пытаясь найти ее, а когда дохожу до входной двери, надеваю шлем и выхожу.

Мой мотоцикл припаркован прямо на улице. Он новый - черный Kawasaki, привезенный из Японии. Быстрый, как черт, и красивый на вид. Это моя гордость и радость - после Оливии, разумеется.

Я замираю, когда поднимаю глаза и вижу, что моя главная цель в жизни идет прямо ко мне. Ее волосы развеваются на ветру, глаза сияют, а рука обхватывает корзину, наполненную фруктами.

Подождите. Она направляется прямо ко мне.

Черт. Через мой козырек не очень хорошо видно, верно?

Нет. Я убедился, что это не так.

Она видит мои татуировки?

Она ведь не знает, что у меня есть одна на шее, верно?

Черт, почему я потею?

У нее на лице милая улыбка, когда она подходит к моему байку сбоку, ее глаза танцуют под копной волос, спрятанных под капюшоном пальто — она просто натянула его, чтобы защититься от дождя, который теперь моросит с неба.

Видеть ее вблизи, в сознании, а не через экран или в моих проклятых снах, - это выбивает воздух из моих легких. Как и осознание того, что внутри нее все еще могут остаться следы моей спермы, как ее нежные молочные бедра - трахал, трахал и трахал.

Знает ли она, что это я? Догадалась ли она, что я трахал ее, пока она спала? Черт, я не знаю. Я просто посмотрю...

— Привет, - говорит она, ее голос как музыка для моих развращенных ушей. — Ты живешь неподалеку? Я всегда вижу твой мотоцикл, припаркованный здесь.

Мммм, уходи, Оливия, пока я не раздавил тебе горло которым ты дышишь. Или, что еще хуже, трахну тебя прилюдно с твоей дурацкой корзиной фруктов, катящейся по улице.

— Меня зовут Оливия.

Она протягивает руку, ее щеки теплеют, когда она краснеет.

— Я переехала сюда чуть больше года назад.

Может, она отвалит? Она разрушает мой план.

Ее рука падает, когда я не признаю ее существования.

— О, прости. Я не хотела быть навязчивой. Я просто...

Она поворачивается, застыв в поисках последнего слова. Уходи.

Но я не хочу, чтобы она уходила.

Иначе я испорчу свои слова, и она поймет, кто я такой.

А если Оливия узнает, что ее милый братец живет через дорогу и преследует ее так, словно ему больше нечем заняться в своей скучной жизни, то она может исчезнуть - или, что еще хуже, снова вызвать полицию и обвинить меня черт знает в чем.

Ну же, Малакай, - уговариваю я себя. Скажи что-нибудь.

— Кай, - тихо говорю я.

Чем меньше слогов, тем легче говорить.

Она останавливается и поворачивается, смущенная.

Я прочищаю горло, мои губы несколько раз шевелятся, прежде чем я произношу слова.

— Меня зовут... Дыши, засранец. — Кай.

Она широко улыбается.

— Ну здравствуй, Кай.

Она... флиртует со мной? Со мной?

Нет, она флиртует с незнакомцем. Не со мной.

Не со мной.

Я хочу задушить ее.

— Привет, - говорю я, не пытаясь назвать ее по имени, потому что я все равно все испорчу. По крайней мере, я не звучу как старик - мой голос довольно глубокий и, как говорят люди, "хриплый", и я знаю, что ей это нравится.

Она снова улыбается и отворачивается, направляясь к подъезду своей квартиры. Я смотрю на ее задницу, на покачивание ее бедер и думаю, как долго я смогу задерживать дыхание, прежде чем умру.

Моё тело дрожат - кажется, я могу потерять сознание, как только она исчезнет в здании. Находясь вот так близко к ней, с ее яркими глазами и завораживающей улыбкой, я как бы сбиваюсь с пути. Я почти хочу прервать свою мстительную миссию и сказать ей, что прощаю ее, что мы можем быть вместе теперь, когда меня больше не считают частью семьи Визе - хотя я по-прежнему ношу эту фамилию во всех своих документах и банковских счетах.

Но она флиртовала со мной, не зная, кто я такой.

Почему это меня так бесит?

Я забираюсь на свой мотоцикл, поворачиваю ключ и наслаждаюсь вибрацией по всему телу. Это почти так же умопомрачительно, как чувствовать, как Оливия кончает на мой член. Видеть, как она стоит на коленях на моем балконе, а папа кричит из-под него. Трахать ее в рот - мой первый в жизни минет - и видеть свою сперму на ее губах.

Впервые попробовать ее на вкус своим ртом.

Поцелуй в ее постели - как она хотела, чтобы я схватил ее за горло и душил.

Как она плакала, когда отец истекал кровью под ней, а я трахал ее сзади.

Развратные мысли заставляют меня бороться с желанием последовать за ней в ее дом.

Но тут я снова вижу ее, она направляется прямо ко мне с листком бумаги в руке, и я хмурюсь, когда она протягивает его мне. Листок чуть не унесло ветром, но я его поймал.

— Я знаю, что это не к месту, но я не так часто общаюсь с людьми.

Она протягивает мне бумагу.

— Это мой номер, и вот куда я иду сегодня вечером. Это фестиваль в честь Хэллоуина за городом. Тебе стоит прийти.

— Спасибо, - говорю я, почти шипя это слово. — Я...

Я сглатываю, дышу через нервы, пытаясь сделать все правильно.

— Я приду.

— Правда?

Ее глаза расширяются.

— Потрясающе! Я могу встретить тебя у главных ворот в семь? Напишешь мне, когда будешь там?

Я киваю, и она снова краснеет, прежде чем направиться обратно в свою квартиру. Мне хочется раскроить ей череп и скормить ей серое вещество ее мозга, потому что какого хрена она приглашает незнакомца на свидание?

Она раздражает меня и одновременно заставляет нервничать. По сути, она пригласила меня - человека, которого она никогда не видела без шлема, - на свидание. Я могу быть уродливым ублюдком, хищником или убийцей, а она просто дала мне бесплатное приглашение встретиться с ней.

Я немного растерялся, когда дело дошло до общения и нормальной жизни, но не слишком ли мы стары, чтобы ходить на такие фестивали? Это больше похоже на рейв с ярмарочной площадкой, где обычно крутятся подростки. Мне двадцать восемь, почти двадцать девять, и я тайком трахаю свою сестру и планирую пойти на вечеринку в честь Хэллоуина, чтобы загнать ее в темноту и трахнуть еще раз.

Я имею в виду, я пойду, но мысль о том, что она так легко флиртует с кем-то, заставляет меня смять бумажку с ее номером, выжать газ и помчаться по улице.

Я смотрю на свой телефон - новый телефон, который мне пришлось купить, потому что я не могу пользоваться своим собственным. У нее все еще есть мой номер после всех этих лет, так что она должна знать, что это я.

Я: Привет, это Кай.

Я закатываю глаза на себя. Из всех гребаных имен я выбрал то, которое люди пытались использовать в качестве моего прозвища? Ненавижу это. В детстве меня звали либо так, либо Визей, и я ненавидел и то, и другое. Меня зовут Малакай, и никак иначе.

Странно, что она не сложила два и два вместе и не поняла, кто я такой.

Незнакомец на мотоцикле, с которым она просто флиртовала и приглашала на свидание, не зная, с кем разговаривает.

Телефон звонит, и я откидываюсь на спинку кровати, обмотав полотенце вокруг талии, капли воды стекают по моей груди. Я только что провел тренировку и слишком долго бегал на беговой дорожке, мне нужно было разрядить немного энергии перед сегодняшним вечером, но я все еще чувствую, что во мне ее ещё много.

Оливия: Привет! Не думала, что ты выйдешь на связь. Ты придешь сегодня вечером?

Неужели я настолько далек от реальности, что не знаю, как ответить? Может, просто ответить "да" и все? Как мне поддержать разговор? Спросить, интересует ли ее секс? Может, она просто ищет друга? Вдруг ее киска все еще нежная от того, что ее долбили на полу в ванной?

Я: Да. 7?

Вот так. Просто и хорошо, и ничего подозрительного, верно?

Я бросаю взгляд на свой стол и вижу, что она сидит на диване, подтянув колени, и грызет ногти, глядя на свой телефон. Она что-то набирает, но останавливается и откидывает голову назад, как будто не знает, что сказать.

Ухмыляясь, я сажусь за свой стол и наблюдаю за ее странной битвой. Моему напряженному члену совершенно не помогает то, что она также в полотенце и что, приподняв её колени, я могу видеть киску между ее ног.

Когда она все еще не отвечает, продолжая бороться со своими демонами, я снова набираю текст.

Я: Ты не замужем?

Она прикусывает уголок губы, ухмыляясь, и румянец пробирается по ее горлу и щекам.

Оливия: Мой парень будет в ярости, если узнает, что я дала свой номер какому-то случайному байкеру.

Моя улыбка сходит на нет, а брови сходятся вместе. Она... не замужем? С каких, блять, пор?

Оливия: Я шучу. Я не очень веселый человек. Но да, я одинока. А ты?

Технически, она наполовину одинока. Она забыла упомянуть, что мама нашла ей мужа. У нее также есть брат - я, между прочим, - которым она увлечена. Я могу быть самоуверенным - у нее в телефоне есть мои фотографии, и у меня более чем достаточно голосовых сообщений в качестве доказательства.

Она увлечена мной, но флиртует с байкером?

Я: Я не завязываю отношения.

Я морщусь от собственных слов. Я похож на подделку Кристиана Грея, только без кнута и красной комнаты сексуальной боли. К тому же я не миллиардер. Я качаю головой. Когда мы были подростками, Оливия заставила меня посмотреть все три фильма один за другим, и я ненавидел это, но мне нравилось смотреть, как она наблюдает за тем, как кого-то трахают.

Оливия: И чем же ты занимаешься?

Я почти каждую ночь накачиваю сестру наркотиками, обнимаю ее в бессознательном состоянии, убираюсь в ее квартире, а однажды я засунул в нее свой член. Хотя, наверное, мне не стоит этого говорить.

Я: Что ты думаешь?

Оливия: Мое воображение немного сумасшедшее. Я, наверное, переборю и поставлю тебя в неловкое положение, если скажу то, что думаю.

Все идет в другом направлении. Моя маленькая шлюшка сестра пытается грязно поговорить с байкером - мной, ее братом.

Я: Может быть, мое воображение более безумно?

Мой взгляд прикован к экрану, стоящему на моем столе, и я наблюдаю, как вздымается и опускается ее грудь, как раздвигаются ее колени. Она... завелась? Так легко?

Оливия: Докажи это.

Я снова раздражен, хотя мой член уже тверд. Она пытается добиться секса от кого-то, кого она не знает. Она раздвигает себя маленькими пальчиками и теребит свой клитор на диване, а я, отбросив полотенце, сжимаю в кулаке свой член, наблюдая, как она находит удовольствие.

Удовольствие, которое она хочет получить от незнакомца.

Я отпускаю свой член и набираю номер, отказываясь кончать, пока она не окажется на ней или в ней.

Я: Увидимся в семь.

Противогаз удобно сидит на моем лице, когда я смотрю на себя в зеркало. В черном комбинезоне и черной толстовке с надвинутым капюшоном она никогда не догадается, что это я.

Я верчу в руках отвертку, наблюдая за ней через экран - она завивает волосы, сидя перед зеркалом от пола до потолка в доме своей подруги. Разве это нормально - ходить голой перед подругой? На Эбигейл, что отвратительно, только трусики, и я пытаюсь закрыть ее от своего зрения, пока Оливия укладывает волосы и мажет кремом все ее обнаженное тело.

Я представляю, как ее подругу стирают с лица земли, пока она втирает крем в спину Оливии. Когда она исчезает в ванной, моя сестра поправляет макияж, так что ее ресницы становятся слишком длинные, и красит губы черной помадой, чтобы соответствовать костюму невесты-гота.

У нее слишком высокие каблуки - она все равно не сравнится со мной ростом, но как она будет в них бегать? Игра закончится раньше, чем начнется.

Чулки обтягивают ее ноги до бедер, корсет приподнимает сиськи, а шлейф вуали струится по заднице.

Она не улыбается себе в зеркале, осматривая свое произведение искусства - потому что Оливия Визе и есть это произведение, которым я хочу владеть. Я и владею. Просто она еще не знает об этом.

Она выглядит грустной. Возможно, это из-за часа, который она провела, плача обо мне своей подруге, или пока смотрела наши видео, или из-за исследования, которое она провела в Интернете и которое снова ничего ей не дало.

Она фотографируется в зеркале, изображая улыбки под разными углами, затем бросает телефон на кровать и садится у ее подножия. На заднем плане играет музыка, еще одна песня Тейлор Свифт, и она подражает словам, пока ждет свою подругу.

Я усмехаюсь, когда вижу на ее шее кулон - медальон с нашими фотографиями. Он подходит к ее костюму, выглядит старым и деревенским. Я видел, как она застегивала его раньше, и она смотрела на нашу фотографию внутри дольше, чем нужно.

Видишь, как нам хорошо вместе, Оливия? Мы могли бы быть против всего мира, но тебе пришлось все испортить. Я собирался дать тебе все, что ты когда-либо хотела. Теперь мне нужно взять. У меня почти вся ты.

У меня есть твой разум.

У меня есть твое тело.

У меня есть твоя душа. Страх, который я внушаю тебе. Боль, которую я причиняю, когда ты бросаешь мне вызов.

У тебя черное сердце, сестренка, но скоро и оно станет моим.

Оливия и ее подруга выходят из дома и направляются на фестиваль. Это не так уж далеко - я читал статьи о нем в Интернете. Там будут танцы, ярмарочные аттракционы, еда и алкоголь, а кукурузное поле простирается до самого леса. Я полностью намерен использовать это пространство.

Я несколько раз переворачиваю отвертку в руке, затем прячу ее в задний карман, проверяю, подходит ли мотоциклетный шлем к маске, но не подходит, поэтому я отбрасываю его в сторону и решаю использовать противогаз вместо маски.

Когда я добираюсь до места, уже восемь. Я намеренно опоздал, заставил ее взорвать мой телефон, пока я наблюдал за ней сквозь толпу. Она сексуальна - гораздо сексуальнее, чем наблюдать за ней через экраны. Она танцует, пьет крепкие напитки, она и ее подруга смеются и запрокидывают головы назад под музыку. Она постоянно проверяет свой телефон в поисках ответа от меня, но не получает его.

Рот Эбигейл прильнул к рту незнакомца, и Оливия отправилась за очередным напитком, по пути проверяя свой телефон. Я остаюсь позади нее, мои руки сжимаются в кулаки, когда я вижу, как люди смотрят на нее. На то, какая она чертовски сексуальная.

Если бы у меня был пистолет, я бы уже пустил пулю как минимум десяти людям в голову.

В противогазе она меня не узнает. Ни как байкера, ни как своего брата. Я остаюсь рядом, наблюдая, как она платит за еще один напиток и потягивает его, отходя в сторону. Ее каблуки щелкают по бетону, звук смягчается, когда она осторожно покидает танцевальную часть фестиваля и направляется к ярмарочной площади.

Некоторые костюмы впечатляют, а некоторые просто смешны. До того как я оказался в тюрьме и отгородился от мира, я никогда не видел в Хэллоуине ничего особенного, но моя сестра всегда его любила. Она любит пугаться, а я полагаю, что вся тема этого праздника в том, чтобы быть страшным.

Хорошо, я буду страшным.

Она заходит за угол, и я вижу возможность наброситься на нее. Я достаю отвертку из заднего кармана, сокращаю расстояние между нами и хватаю ее за волосы на затылке, затем вдавливаю отвертку ей в спину и засовываю ее между двумя сломанными тракторами.

Оливия кричит, но ее крик заглушается, так как я закрываю ей рот.

— Ш-ш-ш, - шепчу я ей на ухо, раскручиваю ее и прижимаю спиной к колесу трактора.

Я прижимаю отвертку к ее горлу, ее зрачки расширяются, дыхание затруднено, но блеск в глазах говорит о том, что ей это нравится.

Я наклоняю голову.

— Кай, - говорю я, и она немного расслабляется. — Это, - начинаю я, нащупывая острием отвертки ее пульс, - то, что я сделаю.

Заметит ли она, как ломаются мои слова? Как плохо я их произношу?

Она прикусывает губу.

— Хм. Что теперь?

Я ухмыляюсь под противогазом, убираю с ее шеи отвертку и провожу ею по груди, царапая кожу.

Она никогда не слышала моего голоса, как Малакая. В перчатках она не видит ни моего лица, ни цвета волос, ни татуировок. Единственное, что объединяет эту версию меня с моей настоящей сущностью, - это мой рост.

Я на мгновение замираю перед ней. Такая красивая. Такая, блять, моя.

— Я дам тебе фору.

Мой голос грубый, но мне каким-то образом удается произнести эти слова без запинок и обдумывания артикуляции каждого слога. Я наклоняю голову в сторону кукурузного поля.

— Беги, маленькая незнакомка.

Беги. Интересно, вспомнит ли она, как бросила мне это слово столько лет назад? Но если это и вызывает у нее какие-то воспоминания, она этого не показывает. Я отступаю назад, мои штаны натягиваются на растущий член, когда она делает глубокий вдох и исчезает в кукурузном поле.

Я считаю до пяти, десяти, пятнадцати, двадцати и переворачиваю отвертку в руке, прежде чем погнаться за ней.

Черт, она умеет бегать.

Я и забыл, что Оливия когда-то была чирлидером и обладает выносливостью бегуна на длинные дистанции.

Ее каблуки валяются выброшенными посреди поля, и я слышу, как она задыхается, чем дальше мы удаляемся от фестиваля. Звучит жуткая музыка, гогочущий смех монстра, и я слышу, как она вскрикивает, споткнувшись обо что-то.

Я останавливаюсь за высокими посевами кукурузы, задыхаясь и сжимая в руке отвертку. Она поднимается на ноги, крутится влево и вправо, размышляя, в каком направлении лучше идти. Лес совсем недалеко. Я мог бы затащить ее туда, но мне нравится эта обстановка. Она выглядит испуганной, но в то же время жаждет, словно хочет, чтобы я ее поймал.

Незнакомец.

Откинув волосы с лица, она поворачивается и бежит дальше от музыки, а я ухмыляюсь, делая осторожные шаги, позволяя ей уходить все дальше и дальше, пока не набираю темп. Мои ботинки тяжело ступают по опавшей кукурузе, и я вижу, как она оглядывается через плечо, замечая меня, а затем ее глаза расширяются, и она громко вскрикивает.

Черт, мой член твердый, и я не думал, что Оливия может бежать быстрее, но я ошибался. Даже так, как она одета, я должен увеличить скорость, чтобы догнать ее.

Моя рука сжимает заднюю часть ее вуали, запутываясь в волосах, и она вскрикивает, когда я отбрасываю ее в сторону, заставляя перекатиться по защепленным посевам. Мгновенно она начинает ползти на руках и коленях, пытаясь убежать от меня.

Я хватаю ее за лодыжку, и она бьет меня по лицу, едва не сбивая маску. Она снова пытается ползти вперед, но я раздраженно стону и хватаю ее за нижнюю часть затылка, заставляя упасть лицом в грязь, а сам становлюсь позади нее. Она бьет меня сзади, но ее попытки бесполезны, так как я срываю с нее трусики, кладу их в карман и достаю отвертку.

Она замирает, когда я провожу острым плоским наконечником по внутренней стороне ее бедра, вгоняя его достаточно глубоко, чтобы вызвать тонкий разрыв на чувствительной коже. Маленькие струйки крови стекают по ее бедру.

Она неподвижна, но я слышу ее сбившееся дыхание, когда я перевожу наконечник на другое бедро.

Ее задница приподнята, я задираю ее жалкую юбку, обнажая ее, и она вздрагивает, когда я выпускаю изо рта под маской струйку слюны, которая попадает на ее заднее отверстие.

Она вздрагивает, отталкиваясь от меня, когда я отвожу отвертку от ее бедра, наклоняясь над ее телом. Я отпускаю ее затылок и хватаю за волосы, откидывая ее голову назад.

— Открой, - требую я, прижимая рукоятку отвертки к ее губам.

Она раздвигает их, берет рукоятку в рот и сжимает губы.

— Соси.

Мой член грозит разорвать комбинезон, прижимаясь к нему, но я отказываюсь выпускать его на свободу. Сейчас речь идет о ней, и я собираюсь заставить ее плакать.

Я хочу заставить ее рыдать и от удовольствия, и от боли. От страха и ужаса.

Никто не видит нас здесь - деревья выше меня, а музыка играет слабо. Я слышу, как она задыхается через ноздри, когда я погружаю рукоятку отвертки все глубже в ее горло, задыхается, когда я вытаскиваю ее из ее прелестного ротика и опускаюсь обратно на корточки.

Ее киска насквозь пропитана возбуждением, ее попка измазана моей слюной. Я облизываю губы, делая осторожные вдохи, пока провожу рукояткой по ее бедру, по попке, а затем снова спускаюсь к ее киске. Я дразню ее отверстие, ее клитор, заставляя ее хныкать и подаваться назад, чтобы получить больше.

— Кай, - стонет она. — Пожалуйста.

Кай. Не Малакай. Она стонет под гребаным именем другого мужчины.

Потом я вижу ее лицо, то, как она смотрела на меня, когда рассказывала всем, какой я жестокий, как она хотела освободиться от меня, как она меня боялась. Мой гнев нарастает, и я вгоняю рукоятку в ее задницу.

Она вскрикивает, делает выпад вперед, но я удерживаю ее на месте, положив большую ладонь ей на спину.

Ее попка обхватывает отвертку, и я проталкиваю ее все глубже, пока ее жадная дырочка не поглощает всю рукоятку. Затем я отпускаю ее, наблюдая, как она пульсирует вокруг застрявшего там металла.

– На колени, - приказываю я, мой голос немного грубоват.

Я поднимаюсь на ноги, когда она смотрит на меня через плечо, ее глаза расширены и дики, отвертка торчит из ее задницы. Она вздрагивает, когда садится, по ее щеке скатывается слеза, и я расстегиваю ремень, хватаю ее за волосы и тащу к себе.

— На колени.

— Пошел ты, - огрызается она, хныча, когда встает на колени. — Можно я ее вытащу?

Я бью ее по лицу, сжимаю челюсть и освобождаю член.

— Нет.

Еще больше слез вытекает, и от их вида у меня пульсирует голова. Обе головки. Но в основном та, что прижимается к ее губам.

— Откройся.

На мгновение я замираю. Что, если она увидит мой пирсинг и поймет, что это я? Может, слишком темно, чтобы она могла разглядеть? Она точно почувствует их в горле.

В данный момент мне не до этого, может быть, позже.

Она открывает рот, и я не даю ей ни секунды, чтобы привыкнуть, прежде чем запустить руки в ее волосы и полностью войти в ее рот, заставляя ее задыхаться вокруг моего члена, ее горло сжиматься вокруг обхвата, пирсинг на нижней стороне моего члена снова знакомится с ее языком.

Тепло, чертова влага в ее горле, когда я проникаю в нее глубоко, хватаясь за ее волосы и толкаясь бедрами вперед, задыхаясь... Ее руки взлетают к моим бедрам, пытаясь оттолкнуть, но я не останавливаюсь и не ослабеваю - я насаживаюсь сильнее, быстрее, отбрасывая ее немного назад и заставляя отвертку глубже войти в ее задницу.

Мои яйца покалывают, шлепая ее по подбородку, когда я качаю бедрами, откидывая голову назад с глубоким рыком. Она обхватывает мой член, посасывая, облизывая, и я на мгновение замираю, глядя на нее сверху вниз.

Ее глаза устремлены на меня, тушь размазана по щекам, черная помада на моем члене. Она плачет, но при этом раскачивает бедрами, наслаждаясь тем, что отвертка трахает ее задницу. Мои яйца напрягаются, и пока она гудит от толщины моего члена, я закрываю глаза и отталкиваю ее от себя, заставляя ее вскрикнуть, когда она падает на спину.

Я забираюсь на нее сверху, раздвигаю ее ноги и с силой ввожу в нее свой член. Кончик отвертки находится в дюйме от моих яиц, и когда я закрываю ей рот и беру за горло, наклоняясь, чтобы она могла наблюдать за мной в противогазе, я вгоняю его до упора, вызывая у нее болезненный стон.

Такая красивая, такая чертовски жестокая, она бьет по руке, лишающей ее воздуха, впиваясь ногтями в мою кожу. Она застывает, когда я вбиваю в нее свой член, словно пытаясь убить ее, достаточно сильно, чтобы причинить боль, и достаточно быстро, чтобы она, должно быть, видела звезды.

— Какая шлюха, - простонал я, слова прозвучали отрывисто, но эффективно, пока она смотрела на меня, закатив глаза. — Возьми. Возьми, блять.

Она сжимается вокруг меня, и проходит всего несколько минут, как я трахаю ее, прежде чем она напрягается всем телом и кричит о мою ладонь, когда ее настигает оргазм.

Я немедленно следую за ней, наполняя ее каждой каплей своей спермы, наблюдая, как она теряет сознание от моей хватки на ее горле, как ее глаза расширяются от удушающего давления, как ее тело начинает слабеть подо мной.

Она только что позволила незнакомцу трахнуть ее.

Почему это меня бесит?

Я отпускаю ее шею и рот, прижимаю руки к опавшим растениям у ее головы, все еще вводя свой член в нее и выходя из нее, несмотря на то, что он только полутвердый.

Я хочу сказать ей, что она прекрасна, что она так хорошо принимает мой член, что она, блять, создана для меня. Но я понятия не имею, как правильно составить эти слова, не испортив их, и это только приводит меня в ярость и от себя, и от нее.

Она пытается что-то сказать, но у нее не получается. Я не хочу слышать ее голос прямо сейчас.

Я достаю из кармана тряпку, ту самую, которую уже облил хлороформом, и прижимаю к ее рту, пока она борется со мной.

Спи, прекрасная сестра.

Мой член все еще глубоко в ней, я делаю неглубокие толчки, пока она полностью не теряет сознание.

Я срываю маску и отбрасываю ее в сторону, трясу головой и дышу. Черт, как в ней жарко, а пот на волосах вызывает зуд.

Я немного задираю рубашку и смотрю между нами, наблюдая, как мой член все еще скользит внутрь и наружу, дюйм за дюймом, и оба наших оргазма вытекают из ее влагалища, когда я выскальзываю из нее. Я собираю все, что могу, с ее бедра, и мои глаза закрываются от стона, когда я погружаю два пальца в ее жар. Удержать свое семя внутри нее - это обязательное условие, я представлял себе это слишком много раз, чтобы быть здоровым.

Я не хочу, чтобы она забеременела - к черту это, - но мне нравится мысль о том, что она будет полна моей спермы. Знать, что она будет стекать по ее бедрам.

Я вытаскиваю отвертку из ее задницы - ее неподвижное тело не делает никаких движений, - засовываю ее обратно в карман вместе с тряпкой и вздыхаю.

У нее кровь на бедрах. Я порезал ее отверткой, но это не глубокие порезы - маленькие, которые я наклоняюсь и вылизываю дочиста. Вкус ее медной крови заставляет меня облизывать губы, желая попробовать еще. Я сильно кусаю ее за другое бедро, рассекая кожу, и мои глаза закатываются, когда я чувствую вкус ее крови и там.

Кажется, я слишком серьезно отношусь к духу Хэллоуина. Я превращусь в гребаного вампира, если буду продолжать пить ее кровь.

Прижавшись поцелуем к ее киске, я просовываю язык в ее дырочку и пробую на вкус нас обоих, затем слегка присасываюсь к ее клитору и целомудренно целую его.

Затащить ее на мой мотоцикл будет непросто. Я встаю, оглядываясь по сторонам, и, заметив ограждение у дороги, разрабатываю план.

Накрыв тело Оливии опавшими зернами, я беру маску и надеваю ее наполовину, затем оставляю ее на кукурузном поле и возвращаюсь на фестиваль, прихватив пиво в одном из ларьков, пока иду к своему мотоциклу. Покурив, я жду несколько минут, прежде чем подъехать к полю, припарковавшись достаточно близко, чтобы я мог спокойно перенести ее туда.

Я отбрасываю в сторону кукурузу и несу свою бессознательную сестру к мотоциклу, желая ударить себя по члену за то, что не взял с собой шлем, чтобы надеть на нее. Я держу ее перед собой, моя рука скользит вниз, чтобы коснуться ее обнаженной киски, трущейся о мое сиденье, пока я еду к старому фермерскому дому, который я купил несколько недель назад. Специально для этого момента с Оливией в моем распоряжении.

Удивительно, но она не падает, и когда я выезжаю на темную узкую дорогу, я улыбаюсь при мысли о том, как весело мы здесь проведем время. О страхе, который я внушу ей, когда она поймет, кто ее похитил.

Моя маленькая пленница на обозримое будущее. Моя дорогая Оливия.

Ты не уйдешь отсюда, пока я не отомщу, ты, гребаная предательская сучка.

13

Малакай

Зачем ее биологической матери понадобилось давать ей такое сложное имя?

Из миллионов имен, которые она могла бы выбрать, она выбрала одно с четырьмя чертовыми слогами? Неужели она не подумала о тех людях, которые будут испытывать трудности? О тех, кому нужны логопеды или кто довольствуется языком жестов?

Если бы ее мама не была уже мертва, я бы убил ее за то, что она назвала ее чертовой Оливией.

Я уставился на буквы, проводя по ним пальцем.

– О-лив-а, - говорю я, качая головой. —О-лай-ве-а.

Я скриплю зубами. Почему, черт возьми, я не могу произнести его правильно? Я знаю, как произносить ее имя, но когда я пытаюсь выговорить буквы, мой тон смещается, и я все проваливаю.

А что, если сократить его? Она думает, что меня зовут Кай. Кстати, мое настоящее имя Малакай, а не Кай, но она так думает. А что, если я назову ее Лив?

— Лив, - говорю я, морщась. — Оли... виа.

Ближе.

Я сажусь прямо, набираю воздух в грудь и пытаюсь произнести все это как одно слово.

— Ол-и-вара.

Моя уверенность падает. К черту это.

Я сминаю бумагу, выбрасываю ее в урну и прикуриваю сигарету, наполняя легкие дымным ядом, пока наблюдаю за сестрой через экран телефона. Она подвешена к потолку подвала, цепи на каждом запястье, ошейник вокруг горла, лодыжки скованы кандалами, а ноги раздвинуты. Она прекрасно выглядит в своем маленьком костюме невесты-гота с засунутыми в рот трусиками.

Она висит там уже несколько часов, пока я проверяю, готова ли наша спальня. Так и есть, и мне не терпится разделить с ней постель.

Я натягиваю черную балаклаву и жую жвачку, глядя в маленькое, потрескавшееся зеркало на стене. Она может узнать мои глаза, поэтому я надеваю противогаз поверх балаклавы, натягиваю перчатки и отправляюсь в подвал с сэндвичем и стаканом воды.

Сердцебиение учащается, когда я открываю дверь в подвал и вижу ее, хотя она и замерзла, ее тушь и черная помада размазаны по всему ее милому лицу.

Я ставлю тарелку на место и встаю перед ней, откидывая ее подбородок назад и убирая трусики с ее рта. Она дышит, ее глаза трепещут, и я улыбаюсь ей - она не видит меня - и подношу стакан с водой к ее губам.

Она глотает каждую каплю, а я провожу большим пальцем в перчатке по ее губам и спускаюсь к ошейнику на горле. Я собирался прикрепить ее к своему члену или запястью, но я хочу дать ей немного свободы воли, чтобы она сама захотела пойти со мной в нашу спальню. Только не сейчас. Она еще не заслужила этого.

Ее глаза открываются как кстати, и она втягивает воздух, когда осознает, что прикована цепями и застряла на месте.

— Какого черта? - прохрипела она.

Она смотрит вниз на свои ноги, на расширитель, который держит их широко раскрытыми.

— Отпусти меня!

Я качаю головой и беру сэндвич в руку, поднося его к ее рту.

— Ешь, - требую я. — Это... хорошо.

Я прочищаю горло, досадуя на себя за то, что немного путаюсь в словах. Она зажимает рот, и я зажимаю ей нос и запихиваю сэндвич, когда она наконец разжимает губы, чтобы вдохнуть воздух.

Тебе нужно поесть, дорогая сестренка, иначе все закончится раньше, чем планировалось. Ты должна оставаться здоровой, сытой и накормленной, пока я заставляю тебя страдать за то, что ты украла у меня восемь лет.

Я хочу сказать ей это, но не представляю, как.

Вместо этого, пока она жует сэндвич, я опускаю свободную руку к ее киске, скользя пальцами по ее влажности. Всегда такая влажная. Страх всегда возбуждает ее. И боль. Я знаю, что у нее болит между ног и задняя дырочка, и челюсть, наверное, тоже болит от того, как жестко я трахал ее рот.

Она хнычет вокруг сэндвича, когда я просовываю в нее палец.

Прошло около десяти часов с тех пор, как мы покинули фестиваль. Я уже отправил сообщения ее друзьям, чтобы сказать, что она уехала домой со своим другом-байкером и что она скоро выйдет на связь. А еще я увидел открытое сообщение от мамы с подробностями ее первого свидания с Ксандером.

Моя дорогая сестра должна встретиться со своим будущим мужем завтра, но жаль, что вместо этого она будет сосать член своего брата.

Я добавляю еще один палец, и она напрягается всем телом.

— Хммм, - хмыкаю я, заталкивая остатки еды в рот, чтобы заткнуть ее, а затем медленно расстегиваю переднюю часть корсета.

Каждая застежка заставляет ее сиськи вываливаться наружу, и когда я расстегиваю их достаточно, она извивается в цепях, пытаясь качать бедрами в моих руках, а я щипаю ее за сосок.

Я выкручиваю его, и она вскрикивает, выплевывая бутерброд и задыхаясь.

— Пожалуйста. Пожалуйста.

Я вытаскиваю из нее свои пальцы и подхожу к маленькому столику, беру нож, лежащий рядом с тарелкой, и поворачиваюсь к ней, вертя его в руке. Она снова плачет, ее киска пропитывает бедра, и я ухмыляюсь под маской, кровь приливает к моему члену.

Я встаю позади нее, и она борется с цепями, чтобы посмотреть на меня, увидеть, что я делаю, но она в ловушке. Я сжимаю челюсти, чтобы не причинить ей сильную боль, не причинить ей больше боли, чем она может выдержать, когда я срезаю остатки корсета, а затем прижимаю острие лезвия к ее позвоночнику.

Она дрожит в одной лишь юбке - жалкий клочок материала легко оторвать моими руками и отбросить в сторону.

Ее обнаженное тело всегда было моим раем. Там, где мне не место, где я не должен ничего портить или резать, но, обойдя ее, я подношу острый край лезвия к соску и осторожно надрезаю, заставляя ее напрячься, пока струйка крови стекает по ее животу. Я делаю то же самое с другим, и она стонет и от боли, и от удовольствия.

Ее взгляд падает на меня.

— Сними маску.

Я качаю головой, хотя меня охватывает тревога. Если она узнает, что это я, что она сделает? Мне сейчас слишком весело, чтобы разрушать свою скрытую личность.

— Если ты снимешь ее, я отсосу у тебя.

Я хмурюсь и перестаю ходить вокруг нее.

— Что?

Мой голос стал глубже - предупреждающий тон, которого я никогда раньше от себя не слышал.

Она понятия не имеет, кто я такой, и только что предложила отсосать мне в обмен на то, что я сниму маску. Я крепко сжимаю ее подбородок, подношу нож к ее горлу и прижимаю острие к пульсу. Я хочу вскрыть его, глубоко и с разрывом, чтобы увидеть, как кровь потечет по ее телу. Но я также хочу поцеловать ее, черт возьми.

— У меня есть брат, - говорит она, ее глаза слезятся. — Если ты причинишь мне боль, он найдет тебя.

— Да?

Трепет, проходящий через меня прямо сейчас, чертовски экстатичен. Она только что угрожала мне мной — она думает, что я спасу ее.

Мой взгляд падает на медальон, лежащий между ее грудей, и она задыхается, когда я срываю его с ее шеи. — Нет!

Я открываю его, смотрю на фотографию наших молодых себя и сую ей в лицо. — Он?

— Д-да, - плачет она. — Пожалуйста, не ломай его. Пожалуйста.

— Ты любишь его?

Мое произношение остается твердым.

— Он мой брат, - отвечает она, ее нижняя губа дрожит. — Конечно, я люблю его.

Я смеюсь - действительно смеюсь, черт возьми, так, как никогда раньше. Обычно мой смех тихий, дрожание тела при улыбке, но в этот раз он громкий, моя голова откинута назад, на лице искренняя ухмылка.

Эта чертова...

Как она может говорить, что любит меня, после того как разрушила то, что у нас было?

Я хватаюсь за маску и сдергиваю ее, и ее лицо опускается, когда она видит балаклаву. – Сделка...

Я останавливаюсь, мой тон уже испортился. — Это... сделка.

Она смотрит, как я отбрасываю противогаз в сторону, а я иду к стене, к которой прикреплены все цепи, и ослабляю те, что на ее запястьях и ошейнике, заставляя ее опуститься на колени, ее ноги все еще широко расставлены из-за расширителя.

Ее волосы, если бы на мне не было чертовых перчаток, были бы такими мягкими в моей руке. Я сжимаю их, стоя перед ней.

В подвале не светло, дерьмовая лампа сбоку дает мягкий отблеск, поэтому она не может как следует разглядеть мой пирсинг и глаза. Я освобождаю свой член, крепко сжимаю ее челюсть и засовываю его ей в рот.

На этот раз я позволил ей сделать всю работу. Стоя на коленях и в цепях, кровь высыхает на ее сосках, ее киска промокла насквозь, она обхватывает своими тонкими пальчиками основание моего члена и берет столько дюймов, сколько может. Я не маленький и определенно не среднего размера, поэтому тот факт, что она может глубоко заглотить мой член, впечатляет.

Я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как она сосет мой член, ее вторая рука лежит на моем бедре, захватывая его, а ее горло сжимается вокруг моей толщины. Она задыхается, но я хватаю ее за затылок и держу так, пока не чувствую, что уже близок.

Я не хочу пока кончать, поэтому отстраняюсь, заправляю член в пояс и легонько шлепаю ее по щеке, усмехаясь, когда она смотрит на меня.

— У тебя пирсинг.

Я смотрю на нее, не удостаивая ответом. Внутри у меня паника. У меня нет обычного пирсинга. У меня есть несколько, пять штанг, похожих на лестницу, расположенных на нижней стороне моего члена, и обруч на кончике. Я немного растянул уши, когда вышел из тюрьмы, сделал татуировки на шее и руках, но, кроме этих изменений с девятнадцати лет, во мне ничего не изменилось.

Она вытирает рот.

— Верни мне мой кулон.

Верни мне мои восемь лет, хочу сказать я, но не обращаю на нее внимания.

Она пытается встать на шаткие ноги и не может, поэтому я помогаю ей, затягивая цепь на место, полностью снимая ее с ног. Я смачиваю губы и беру сигарету, наблюдая, как она свисает с потолка, ошейник душит ее, но не настолько, чтобы убить. Она задыхается, пока я прикуриваю сигарету, вдыхаю и выдуваю дым на ее киску.

Она сжимается, и я ухмыляюсь про себя, поднося сигарету к ее бугорку, чуть выше клитора, и прижимая горящий конец к ее коже. Всего на долю секунды, но этого достаточно, чтобы она издала придушенный крик, а затем застонала, когда я провел языком по ее блестящей щели и присосался к месту, которое только что прижег.

Она... возбуждена. Еще больше возбуждена.

Значит, ей также нравится такая боль?

Я оставляю на ее коже небольшую дорожку ожогов, до самых грудей, выставляю свои инициалы прямо под ними, целую и облизываю каждый след, пока не докуриваю сигарету. Я ласкаю ее сиськи, покусывая соски и разрывая кожу, и все ее тело содрогается от оргазма. Ее бедра напряжены, и я наблюдаю, как ее киска сжимается в воздухе, ее тело дребезжит в цепях, когда я ввожу два пальца глубоко, чтобы довести ее оргазм до абсолютного пика.

Сразу после этого она теряет сознание, но я продолжаю. Я облизываю ее клитор, добавляю третий палец и трахаю ее им, одновременно массируя ее попку.

Затем я вытаскиваю пальцы и становлюсь позади нее на колени, раздвигая руками ее ягодицы и используя влагу от ее спермы для смазки ее сжавшейся дырочки. Она смотрит прямо на меня, словно хочет завязать разговор, и я заставляю ее замолчать, засунув внутрь язык.

Она кричит, окончательно очнувшись , и я ухмыляюсь про себя, вытягивая из нее последний оргазм.

Это будет так весело, Оливия.

Я сижу на стуле и жду, когда она проснется. Прошло уже три часа, и мне скучно.

Встав, я беру еще одну цепь и цепляю ее на потолок позади нее, протягиваю ее между ее ног и продеваю через обруч, который я установил в качестве шкива. Я вздыхаю, наблюдая за ней минуту, затем дергаю цепь, заставляя ее проехать между ног и свалить ее с них.

Вскрик, который она издает, заставляет меня хихикать.

Ее клитор застрял между двумя звеньями цепи, и я вижу пятнышко крови. Ей это идет - красный цвет определенно ее.

Я лизнул пятнышко, и она вздрогнула.

— Ты гребаный псих!

Хорошо, сопротивляйся, сестренка. Не сдавайся.

Она пытается ударить меня коленом в лицо, но цепи останавливают ее. Я затягиваю цепь между ее ног повыше, и она визжит, хотя я вижу, как она уже намокла.

Она мазохистка, и мне это нравится, потому что я считаю себя садистским ублюдком.

Оливия сдерживает стон, когда я провожу языком по ее ребрам и останавливаюсь на соске. Я посасываю кончик, радуясь тому, что оба соска уже твердые как камни.

— Ты любишь боль, - говорю я, и мне хочется похлопать себя по спине. — Я люблю боль.

— Как скажешь, придурок, - огрызается она, дергая за свои путы. — Ты даже не представляешь, с кем связался. Когда он узнает, где я, а он узнает, он придет за тобой.

Я ухмыляюсь и касаюсь ее щеки. Глупая женщина. Глупая, красивая, умная женщина, с которой я хочу провести остаток своей жизни.

Встав на цыпочки, она рассеянно двигает бедрами вперед, так что цепочка трется о ее киску, а я снова откидываюсь на спинку стула и наблюдаю за ней, прикуривая сигарету.

— Продолжай, - требую я, протягивая руку под поясом, чтобы сжать в кулак свой член и поглаживать его, пока она трется о цепь.

Она также трется о ее задницу, и ее глаза закатываются, когда она поддается. Она грязная и чертовски сексуальная, надо отдать ей должное. А еще я хочу трахнуть ее заднюю дырочку.

Я стою и хожу вокруг нее - она, кажется, слишком увлечена тем, чтобы кончить, и приостанавливает движения бедрами, только когда я подхожу к ней сзади, раздвигая ягодицы ее задницы, чтобы я мог видеть цепочку между ними.

Я протягиваю руку вперед и ослабляю цепочку, продевая палец через звенья между ее задницей и проводя им по одной из ягодиц. Он все еще прижат к ее киске, но теперь у меня есть доступ к ее заднице.

Я сплевываю, слюна скатывается по спине к ее дырочке, затем качаю головой и возвращаюсь к столу. Я беру нож, закатываю рукав, чтобы показать немного татуированной кожи, и разрезаю свою плоть, пока она задыхается.

Позади нее я снова пускаю струйку своей крови по ее спине, размазывая ее по всей поверхности ладонью и наблюдая, как она просачивается в расщелину ее задницы.

Мой член пульсирует, и я вытаскиваю его, несколько раз поглаживая окровавленным кулаком, прежде чем прижаться к ее заднице.

Она снова борется с цепями, но я не слышу ни ее криков, ни стонов, ни чего-либо еще, пока я ввожу головку своего члена в ее заднее отверстие. Постепенно она обхватывает меня, и, блять, она тугая. Туже, чем ее киска. Я никогда не делал этого раньше, никогда не трахал задницу, и я предполагал, что это будет похоже на проникновение в киску Оливии.

Я сильно ошибался. Это, безусловно, лучшее, что я когда-либо чувствовал. Больно от того, насколько узким является проход ее задницы, сжимающийся вокруг каждого дюйма, который мне удается протолкнуть внутрь. Она хнычет, умоляет меня - о чем, я не знаю. Я больше сосредоточен на том, как великолепно я выгляжу, проникая в ее дырочку.

Кровь все еще стекает с моего запястья, и я смазываю ею ее спину, затем расстегиваю ошейник и беру ее за горло, трахая ее, пока цепи трутся о ее киску.

Она вздрагивает в моих руках, слезы катятся по руке, а моя кровь пачкает ее грудь. Черт, я не могу нормально видеть, и мои стоны глубокие, громкие, хриплые. Думаю, мне придется остаться в ее заднице навсегда.

Это официально. Я, Малакай Визе, клянусь отныне быть мужиком любящим задницы. Навсегда и всегда я буду удовлетворять свои потребности, засовывая член в тугую заднюю дырочку сестры.

Оргазм настигает ее, и я чувствую его в ее попке. Она становится все туже, настолько, что я боюсь, что мой член может застрять или сломаться пополам, но это не страшно. Я с радостью умру там.

Ты видишь это, папа? Я снова погружаюсь в свою сестру, и ты, блять, не сможешь меня остановить.

Мои глаза закатываются к затылку, когда я наполняю ее задницу своей спермой. Я держу ее там - глубоко, пульсируя и выплескивая каждую струйку спермы из своего тела, - а она рыдает, умоляя меня остановиться.

Я наклоняюсь вперед и отсоединяю цепь, и она плачет еще сильнее, когда я вытаскиваю член из ее задницы. Я улыбаюсь, глядя на свою работу. Кровь. Сперма. Слезы. Я почти закончил, и когда я закончу, Оливия поклянется мне в вечной верности.

14

Малакай

Мама пытается меня чертовски разозлить.

Сначала она устраивает Оливии ужин с Ксандером. А теперь она пишет по электронной почте о том, что назначила дату свадьбы на две недели вперед.

Может, мне стоит ее убить? Будет ли свадьба, если мать невесты трагически разорвут на части и скормят стае волков?

Зная мою семью, возможно.

Мой тарантул ползет по моей руке, и я наблюдаю, как он изучает мой запах. Он новенький. Я купил его несколько дней назад, и мне кажется, что он выглядит точно так же, как Спайки, мой старый питомец, которого мама уничтожила, когда меня арестовали.

Они убили моего гребаного паука, сволочи.

Я до сих пор хочу отомстить и за это, потому что Оливия даже не попыталась их остановить - судя по ее дневнику, она не особо заступалась за меня, только за себя. Честно говоря, все, что я прочитал в этой гребаной книге, вывело меня из себя. Она много говорит обо мне, о том, как я жестоко обращался с ней, но ей это нравилось. Ей нравилось, когда я был манипулятором и силой.

Тогда почему ты дала показания против меня, милая Оливия?

Зачем рассказывать всем этим людям, что я сделал с папой, а потом забивать мой телефон голосовыми сообщениями с твоими слезами и извинениями; зачем искать меня, когда я вышел на свободу?

Зачем делать вид, что ненавидишь меня, когда скучаешь по мне?

Я лицемер. Я внутренне разрушал любые теплые мысли об Оливии, но в глубине души я тоже чертовски скучал по ней. Разлука с ней была похожа на то, как если бы тебя бросили в море, когда ты не умеешь плавать. Я тонул и тонул, пока снова не увидел свою Оливию.

На ней сейчас было несколько паутинок. Мой питомец ползал по всему ее телу, пока не решил попробовать сбежать из подвала и не заставил меня гоняться за этим ублюдком.

— Ол-иви-а, - бормочу я про себя.

Я пытаюсь прошептать это быстрее, но у меня ничего не получается. Я вздыхаю и проверяю ее телефон на наличие новых сообщений, но даже ее социальные сети мертвы. Куда делась твоя интересная жизнь, сестренка?

Цепи звенят, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, что она проснулась.

— А, - начинаю я. — Хорошо. Ты не спишь.

Я хотел сказать "Ты проснулась", но, похоже, я все еще учусь этому дерьму.

Я встаю и иду к ней, в то время как мой паук разбегается по моей ладони. Он еще маленький, пушистый, но то, как она расширяет глаза, говорит мне о том, что, во-первых, она понятия не имеет, что у нее паутина в волосах и на теле, а во-вторых, она все еще боится всего, что имеет восемь ног.

Бедный малыш. Он просто хочет, чтобы его поняли, как и я. Не так ли, приятель?

— Не смей приближаться ко мне с этой штукой!

Я улыбаюсь, все еще в балаклаве. Я трахал ее задницу весь вчерашний день, и пока она отрубалась, я поспал в нашей кровати и принял душ. Я попытался помыть ее губкой, но она возбудилась, и я снова стал трахать ее в задницу.

Она даже умоляла меня уделить внимание ее киске, но я отказал ей в этом.

Я не могу не улыбаться, глядя на нее. Она прекрасна - она была такой с тех пор, как мы были детьми. Думаю, с тех пор как я встретил ее в аэропорту, я знал, насколько она будет важна для меня, а когда она выучила язык жестов и научилась играть для меня "С днем рождения" на пианино, я решил, что тоже важен для нее. Прошли годы, но я так и не смог смириться с тем, что нахожусь вдали от нее. Мне всегда хотелось целовать ее и смеяться вместе с ней, лежать в ее постели и смотреть, как она спит, нюхать ее чертовы волосы, как наркотик.

Я был - технически - ее братом. Думаю, я и сейчас им считаюсь. И как бы я ни хотел быть особенным для нее, быть с ней, я никогда не хотел быть ее братом. Я хотел быть ее первым поцелуем, ее первой любовью, ее первым танцем на вечере встречи выпускников. Я хотел держать ее за руку и целовать, когда захочу. Я никогда не был достаточно нормальным для нее - чудак без голоса.

Наши родители ненавидели меня - я был приемным ребенком, которого им никогда не следовало брать. Она была ангелом - и остается им для меня, несмотря ни на что, а я был ошибкой.

Родители и так были обеспокоены моей привязанностью к сестре, но когда мне исполнилось пятнадцать, я поцеловал ее во время настольной игры и был переселен в другой конец поместья, так что нам приходилось рисковать жизнью каждый раз, когда мы хотели пробраться друг к другу в комнату, пройдя по карнизу крыши.

Когда мне исполнилось девятнадцать, я понял, что мои чувства к Оливии были неправильными. Это было похоже на болезнь, которую я не знал, как лечить. Оливия Визе была моей сестрой, и у меня были фантазии о том, как я трахаю ее, как целую, пока мы не задыхаемся, как я делаю ей больно, а ей это нравится.

Я был настолько опасно одержим ею, что планировал трахнуть ее во сне, но вместо этого решил пойти на свидание, чтобы заставить ее ревновать.

Это была моя первая ошибка - все обо мне врали. Я был неудачником, чудаком, но все девушки хотели сосать мой член или пытались заставить меня трахнуть их, чтобы узнать, буду ли я стонать их имя. Я никогда не подходил к Анне. Я не целовал ее и уж точно не трахал. Оливия была моей первой - она единственная, с кем я когда-либо был.

Я попытался рассказать Оливии, но она продолжала хватать меня за руки, когда я показывал, и я не мог произнести ее имя, не говоря уже обо всех этих словах. Она дала мне пощечину, накричала на меня, потом у меня случилась сенсорная перегрузка, и я сорвался.

Наверное, я увидел красный цвет и все испортил.

Сейчас сестра отстраняется от меня, насколько это возможно в ее цепях, а я провожу ладонью по ее сиськам, и мой жуткий паук устраивается на моей руке. Она так сильно дрожит, и от ее хныканья мой член становится твердым. Я поправляю его в штанах, поправляю замок, и она смотрит вниз.

— П-подожди...

Она колеблется, и выражение ее глаз говорит мне, что это страх, который она может не пережить. Хорошо, что это не для нее - это для меня. За те годы, которые она у меня отняла.

Я наклоняю голову так, как всегда делаю, когда смотрю на нее, и провожу ладонью по покрытой паутиной груди.

Она замирает вся, когда я позволяю пауку переползти на ее лицо.

Мне кажется, она даже не дышит, пока я наклоняю голову дальше, наблюдая, как паук переползает на один ее глаз.

— Кра-си-вая.

— По-пожалуйста, сними его. Пожалуйста, Кай. Пожалуйста. Я сделаю все, что угодно.

Я зажимаю губу между зубами и иду за ней.

— Мне нравится, как...

Я останавливаюсь, набираясь храбрости, чтобы не выдать себя, и впиваюсь зубами в ее шею, чтобы выиграть немного времени. Она хнычет и тянется к цепям.

— Ты кричишь, - заканчиваю я, вылизывая дорожку от ключиц до затылка и покусывая другую сторону ее шеи.

Я перебрасываю ее волосы на другое плечо, стягиваю штаны, чтобы освободить член, и прижимаю его к ее входу.

– Кричи громче, - добавляю я, вгоняя член в ее киску сзади, и ее легкие издают самый возбуждающий звук, а голова запрокидывается назад.

Мой питомец ползет по бокам ее лица, и я вижу страх в ее выражении - это заставляет меня хихикать.

— По трубе по водосточной - шепчу я ей на ухо, скользя в ее киску и выходя из нее. — Паучок взбирался.

Учитывая это, мой тон на удивление хорош. Может, дело в том, что меня отвлекает мое тело, прижатое к ее телу, или в том, как киска сжимается на моем члене, когда я продолжаю двигаться, а дыхание вырывается из нее одновременно в страхе и удовольствии.

— Но полился дождь, - медленно произношу я, прикусывая губу и застонав, когда проникаю в нее глубже. — И крошка... смытым... оказался.

— О Боже, - стонет она, цепи дребезжат, когда она тянет за них, как раз в тот момент, когда мой маленький мохнатый друг заползает к ней в волосы.

— Солнце вышло, - шепчу я, опуская руку вниз по ее груди, чтобы ущипнуть ее за клитор, пока я кручу ее сосок. — Из-за тучки... мокроту сушить.

Я чувствую, как мой паук перебирается на шею и устраивается там, пока я трахаю свою девочку с большей силой, дрожь пробегает по позвоночнику до самых яиц, когда я сквозь стиснутые зубы выдавливаю из себя оставшуюся часть текста. —И... опять... по...

Она взрывается вокруг моего члена, ее внутренние стенки сжимают мою толщину, и я сильнее сжимаю ее клитор, насаживаясь глубже и заставляя ее кричать во время оргазма.

Мои яйца напрягаются как никогда, а я все еще внутри нее, мой член пульсирует струйками спермы с каждой судорогой моего собственного освобождения.

Мое зрение затуманивается, и я почти рухнул на нее, переводя дыхание.

Она снова замирает, а я вздыхаю и выхожу из нее, прижимаясь лбом к ее спине, размазывая липкую субстанцию, вытекающую из нее, по ее ягодицам, шлепая по одной достаточно сильно, чтобы оставить след.

Щекотка в области затылка, которую не прикрывает балаклава, заставляет меня осторожно потянуться за тарантулом.

Я держу его на ладони и хихикаю, хватаясь за цепь над собой для поддержки, так как у меня немного кружится голова. — Водостоку паучок... спешит.

Он ползет по моей руке, пока я обхожу вокруг сестры.

Я иду понюхать ее волосы и хмурюсь. Они не пахнут клубникой, как это было, когда мы приехали сюда. Ожоги выглядят так, будто им тоже не помешало бы больше крема. А запястья красные и в ссадинах от цепей.

Неужели я слишком долго держал ее в цепях?

Я с удовольствием вытирал ее, когда она обмочилась, кормил, когда она нуждалась в еде, но, по-моему, моей девочке нужна хорошая чистка. Она вся в засохшей крови, паутине, сперме, ожогах от сигарет и следах укусов.

Прекрасно.

Может, с нее хватит.

Я знаю, что надоело. Мне хочется просто лечь с ней, обнять ее, даже если она при этом ударит меня.

Я освобождаю ее запястья и беру ее на руки. Мой паук сидит у меня на плече, пока я несу ее из подвала. Я позволяю ему пойти с нами в спальню, пока она храпит у меня на груди, поднимаю ее повыше, чтобы перекинуть через плечо, а затем усаживаю своего питомца в его террариум.

Я несу Оливию в ванную и наполняю ванну, а сам сажу ее на пол, спиной к себе, и провожу расческой по ее волосам. Она хнычет во сне, трется бедрами друг о друга, поэтому я опускаю руку и нащупываю ее киску, и тут же жадная маленькая незнакомка упирается в мою ладонь.

— Нет, - говорю я, убирая ее. — Еще нет.

Я поднимаю ее в ванну, не забираясь следом, как делал всякий раз, когда накачивал ее наркотиками в ее квартире. Я смываю всю кровь с ее тела губкой, затем беру ее обычный шампунь и намыливаю им ее волосы. Она постоянно соскальзывает под воду, и это меня чертовски раздражает.

Удерживая ее на месте, я одной рукой снимаю одежду, даже балаклаву, и залезаю к ней сзади, чтобы она не шевелилась, пока я мою ей волосы. Я удовлетворенно вздыхаю от того, как идеально она прижимается ко мне, ласкаю ее сиськи и пощипываю соски, заставляя ее тихонько вскрикивать.

Она все еще без сознания, когда я вытираю ее насухо, чищу зубы и целую, затем укладываю в постель. Я надеваю свежую одежду — толстовку с капюшоном и спортивные штаны, чтобы скрыть свои татуировки, — и снова натягиваю балаклаву, сидя на комоде с сигаретой, пока она спит.

Голая. Обнаженная. С клеймом в виде моего рта и моих инициалов, выжженных на ней, и маленькими порезами от моего ножа. Она выглядит идеально. Она выглядит как моя.

Я докуриваю и забираюсь в постель рядом с ней, сам чувствую усталость, но не могу уснуть - она проснется раньше меня и попытается убежать.

Она не может меня бросить. Только не снова.

Я притягиваю сестру к себе - идеальную маленькую ложечку, мой кусочек головоломки - обхватываю ее руками и целую место за ее ухом. Мягкие, целомудренные поцелуи. Она вздыхает, покачивая бедрами, и я откидываюсь назад, чтобы посмотреть, как ее попка трется о мой твердеющий член.

Мне вспоминается тот первый раз, в моей постели, когда она подумала, что я сплю, и потерлась задницей о мой член. В тот момент я был чертовски близок к тому, чтобы довести дело до конца, но я был девственником, и независимо от того, был я самоуверенным дрочером или нет, Оливия заставляла меня нервничать.

Она и сейчас заставляет.

Я толкаю Оливию на спину и устраиваюсь между ее ног, стягивая боксеры с задницы, чтобы мой член оказался на свободе. Я сжимаю в кулак основание, поглаживаю его один раз, а затем касаюсь им ее клитора, заставляя ее напрячься и шире раздвинуть ноги для меня.

Я скольжу своей проколотой головкой по ее мокрым складочкам и легко проникаю в ее отверстие; она берет меня, ее киска обхватывает мою головку и заставляет меня дергаться.

Одной рукой я сжимаю подушку рядом с ее головой, а другой хватаю ее за горло, и ее глаза распахиваются, когда я сжимаю ее - как раз в тот момент, когда я делаю один жесткий толчок в нее.

Умница, Оливия. Не спи, блять, пока я беру тебя вот так.

У меня еще не было миссионерской позы, когда она не спала, и я хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, пока я ее трахаю.

Ее расширяющийся взгляд скользит между моими глазами, и я зарываюсь лицом в ее шею, вжимаясь в нее бедрами так сильно, что изголовье дребезжит о стену. Я вдыхаю запах ее волос, их свежесть, и мой член пульсирует, утолщаясь.

— Малакай?

15

Малакай

Я делаю паузу, мои легкие замирают, сердце останавливается, пока я остаюсь неподвижным, как будто я только что представил, как она произносит мое имя. Так ли это? Или это снова ее голос в моей голове? Когда меня держали взаперти, я всегда разговаривал с ней, но никогда - по-настоящему. Я сходил с ума и обманывал себя, думая, что она лежит рядом со мной по ночам.

— Малакай, - снова говорит она, и я пульсирую в ней, выпрямляя руку, чтобы слезть с нее.

Но она ловит меня в ловушку, обхватывая ногами мою талию, ее губы приоткрыты, когда она снова неуверенно смотрит мне в глаза. Ее дрожащая рука поднимается, и я не отстраняюсь, пока она натягивает балаклаву на мой подбородок, рот, нос, а затем снимает ее совсем.

Ее внимание привлекают мои черные волосы, длинные и спадающие на глаза. Она проводит по ним рукой, ее ноги все еще плотно обхватывают мои бедра, а из уголка ее глаза скатывается слеза.

Ее взгляд следует за пальцами, переходя от моих волос к бровям, вниз по лицу к линии челюсти и по щетине к губам.

Завороженная.

Как будто она не видела меня более восьми лет.

То есть не видела, но я ожидал, что она закричит, чтобы я от нее отстал, или ударит меня, проклянет за то, что я сделал – но не сделала... этого. Она прослеживает черты моего лица.

Я позволяю ей. Вместо того чтобы заставить ее заплатить за то, что она разрушила почти десятилетие моей жизни, я позволяю ей прикасаться ко мне так свободно, и мне это нравится.

Мне тепло и приятно, и мне... это нравится.

Кончики ее пальцев мягкие. Я был настолько лишен прикосновений, находясь взаперти, что, когда ее ладонь касается моей щеки, я прижимаюсь к ней.

— Ты можешь говорить, - говорит она, ее нижняя губа дрожит. — Ты можешь... Ты можешь говорить, Малакай.

Я смотрю на нее сверху вниз, мои губы шевелятся, но из них не выходит ни звука. Я качаю головой, а потом замираю, когда она поднимает голову и целует меня. Ее губы такие чертовски гладкие и притягательные, что я расслабляюсь в поцелуе и раздвигаю губы, позволяя ее языку скользнуть внутрь и двигаться напротив моего. Ее вкус, ее гребаный поцелуй - я и не подозревал, что мне это так нужно.

Она покачивает бедрами, и я отвечаю на ее движения медленным толчком, и мы оба задыхаемся, впиваясь друг другу в губы. Она хватает меня за волосы и наклоняет мою голову, чтобы углубить поцелуй, а я медленно вхожу и выхожу из нее.

Она обмякла, обхватив мой член, но я больше сосредоточен на ее поцелуях, на том, как она хнычет и сжимает в кулаке мои волосы, на том, как она контролирует это, отталкивая меня от себя и забираясь на меня сверху.

Оливия выглядит как гребаный ангел, когда обхватывает мои бедра, поднимается на коленях, чтобы нависнуть над моим членом, а затем опускается, чтобы я снова заполнил ее. Ее руки лежат на моей груди, впиваясь в толстые мышцы, пока она подпрыгивает на моем члене. Я держу ее за бедра, трахая ее кисху, стискивая зубы, когда из моего горла вырывается глубокий рык.

Она кричит надо мной, ее киска сжимает меня как кулак, когда она опускается на мой толстый член, скребя ногтями по моей груди, когда ее внутренние стенки сжимают меня во время оргазма. Она дрожит, но все еще подпрыгивает на моем члене, контролируя его, когда она опускается и трется.

— Я хочу снова услышать твои стоны, - говорит она, наклоняясь, чтобы взять меня за горло, и быстрее опускает на меня бедра, заставляя мои глаза закатиться к затылку. — Пусть твоя младшая сестра услышит твой голос. Я хочу чувствовать вибрацию в твоем горле, когда ты стонешь для меня, Малакай.

От ее решительных слов, от того, как она перекрывает мне кислород, и от того, как сильно она насаживается на мой член, мои яйца напрягаются. Я кончил совсем недавно, что, блять, происходит?

Голова кружится, я издаю еще один стон и хватаю ее за плечо, не давая шевельнуться, пока я выплескиваю каждую каплю спермы глубоко внутрь нее.

Она падает на меня, и я обнимаю ее, сердце колотится в груди, мы потеем друг от друга, задыхаясь, чтобы набрать воздух в легкие.

Примерно через десять минут она садится и смотрит на меня сверху вниз. — Господи, Малакай. Какого черта ты делаешь?

Она могла бы спросить меня о многом.

Почему ты трахал меня, пока я была без сознания?

Зачем ты засунул отвертку мне в задницу?

Цепи? Паук? Порезы, укусы и следы ожогов?

Столько вопросов, а я только и могу, что смотреть, как она нависла надо мной, называет меня по имени, охотно насаживается на мой член и выглядит красивой и моей.

Но потом я вспоминаю нашу реальность и то, что, по ее мнению, я сделал с ней много лет назад.

— Анна... солгала, - выдавливаю я, чувствуя, как меня охватывает ярость при мысли об этой сучке и о том, как я по глупости не свернул ей шею, как только освободился.

— Она солгала? - спрашивает Оливия, нахмурив брови.

Я киваю, накручивая пальцем прядь ее волос.

— Ты б-б-б...

Я останавливаюсь, раздраженно качая головой. Было гораздо проще разговаривать, когда моя личность была скрыта.

— Не торопись, - говорит она, улыбаясь мне, берет мою руку, когда я отнимаю ее от волос, и переплетает наши пальцы. — Я могу слушать твой голос весь день. Просто... дыши. Я слушаю. Не спеши.

— Ты б-была моей первой. Я об-обещаю. Моей... первой и... единственной.

По крайней мере, она не смеется над тем, как звучит моя речь. Она терпелива.

— У меня было чувство, что все это ложь. Мои друзья стали немного странно относиться ко мне после заявлений о нас, а наши родители заставили меня отрицать, что у нас когда-либо была близость. Я... ненавидела тебя за то, что ты сделал с папой, но я скучала по тебе. У меня даже было чувство, что это был ты, но я хотела, чтобы ты наказал меня. Тебя бы не посадили, если бы я не дала показания.

Затем она хмурится и шлепает меня по груди. – Ты натравил на меня чертового паука, придурок!

Она показывает на свое тело и выжженные инициалы, подняв брови.

— Правда? И почему ты так долго? Тебя выпустили несколько месяцев назад.

Я ухмыляюсь и поднимаю руки, показывая,

— Я ждал подходящего момента, чтобы показать себя.

Она берет меня за запястья и качает головой.

— Нет. Используй свой голос. Поговори со мной.

— Я... - Я останавливаюсь, нервно облизывая губы. — Не умею.

— Ты прекрасно шептал мне на ухо детские стишки, пока твой монстр ползал по моему телу.

— Ты кончила, - говорю я, пожимая плечами. — Тебе... понравилось.

Она широко улыбается.

— Это было так глубоко.

— Да. - Я снова поднимаю руки. — Позволь мне... показать это.

Она кивает и смотрит на мои руки.

— Я не жалею, что избил отца. Он превратил мою жизнь в ад без всякой причины. Но я скучаю по маме и знаю, что у нас есть младшая сестра. Она кажется милой, но я не планирую с ней разговаривать.

— Она милая, - говорит она. — Думаю, она тебе понравится. Она очень разговорчивая и полна энергии.

— Тогда я ее возненавижу.

Она закатывает глаза.

— Это ты оставлял шоколадки и цветы в моем доме?

— Да, я показываю жест. — А еще я трахал тебя, пока ты лежала без сознания на полу в ванной.

— Я сделаю вид, что не видела, как ты это показал.

— Ты написала в своем дневнике, что хочешь испытать сомнофилию. Ты кончила на мой член и все такое. Вычеркни это из своего маленького списка.

Она поджимает губы.

— Отлично. Где мы? - спрашивает она, меняя тему.

— Это наш дом. Я отремонтирую и украшу его. Я знал, что ты хочешь жить в уединенном месте, и когда я увидел этот дом, то на деньги, которые мне дала мама, купил его. Теперь мы живем здесь. Я знаю, что никто из нас не хочет детей, но если ты когда-нибудь захочешь, у меня есть свободные комнаты, которые я могу украсить. Я даже заведу собаку, если ты...

Она хватает меня за руки, чтобы остановить, и я нахмуриваю брови.

— Малакай, - говорит она, ее лицо становится ужасно бледным. — Я не хочу здесь жить.

Я вырываю руки.

— Ты хочешь жить в другом месте? Я могу продать - все в порядке. Мы можем быть вместе, где бы ты ни захотела.

— Нет.

Она отстраняется от меня.

— Я имею в виду... Я не хочу жить здесь... с тобой. Или где бы то ни было с тобой. То, что произошло после фестиваля, не отменяет того факта, что ты чуть не убил отца. Я не прощаю тебя за это.

Мое сердце замирает.

— Почему?

— Почему? - спрашивает она, и по ее щеке скатывается слеза. — Ты действительно спрашиваешь меня об этом? Потому что я не люблю тебя. Я... Мы... Нет, Малакай.

— Т-ты н-не л-любишь меня?

Я запинаюсь, но мне плевать. Она лгунья. Она лжет, и я отказываюсь это терпеть.

Я встаю с кровати и подхожу к своему комбезу, доставая телефон. Мне требуется меньше пяти секунд, чтобы найти одно из голосовых сообщений, которые она мне оставила, и я включаю его, пока она сидит на кровати.

Шмыгает носом, а потом... — Малакай, где ты?

Она всхлипывает, как будто у нее гипервентиляция. — Я нигде не могу тебя найти. Мама сказала, что тебя выпустили несколько недель назад, почему ты не пришел за мной?

Она плачет, и я наблюдаю, как она хмурится, как сгорбились ее плечи, когда она прислушивается к себе, и как она отворачивается, когда голосовая почта продолжает проигрывать.

— Мне очень, очень жаль, что я не защитила тебя. Я должна была рассказать всем, что ты для меня значишь, но не сделала этого. Я боялась ответной реакции, и все говорили, что ты уязвим, что ты болен, что твоя одержимость мной объясняется тем, что ты хочешь обладать чем-то и кем-то. Я. И я боялась, что они правы.

Она ещё шагает носом. — Я хочу знать, было ли для тебя хоть что-то настоящим. Хоть что-то. Если ты скажешь мне, что любишь меня, что я значу для тебя весь мир, тогда я признаю, что чувствую то же самое. Потому что это так, Малакай. Я люблю тебя так сильно, что мне больно.

Я отключаю голосовую почту и делаю шаг вперед, мое тело трясется от ярости.

— Это было р-р-реально. Все это было р-реальным. Все было реаль-ным. Ты значишь для меня весь мир. Но ты ведь не с-скажешь э-этого в ответ, правда?

Она опускает голову и качает ею, и мне кажется, что весь мой мир только что рухнул.

Оливия ускользает из моих пальцев. Что, черт возьми, мне делать?

— Мне жаль очень, - говорю я, портя произношение, но кого это, блять, волнует? — Паук. Нож. Камеры. Все о-о-очень. Мне жаль. - Я закрываю глаза и делаю вдох. — Ты нужна мне, Ол...

Я останавливаюсь, мое сердце колотится так быстро, что кажется, оно может остановиться.

— Ты мне не нужен, - бормочет она, и мне кажется, что меня ударили ножом в грудь. — Я скоро выхожу замуж, Малакай, я подписала соглашение. Я не могу отказаться. Не могу. У нас нет шансов в этой жизни - разве ты не видишь?

Она встает, и я, сглотнув, отступаю назад, когда она оборачивает одеяло вокруг своего тела.

— Общество никогда не примет нас.

Я сжимаю в руке телефон.

— К черту общество. - Не думаю, что мои слова когда-либо звучали яснее, чем сейчас. — К черту всех, кто против нас.

— Ты даже не знаешь, как правильно любить. Твой диагноз это доказывает. Почему я должна отказываться от брака ради того, кто никогда не сможет испытывать ко мне таких же чувств?

Я молчу, потому что она права.

Моей версии любви недостаточно для нее - я люблю ее, правда, но как я могу знать, что нормально, а что нет? Мой мир вращается вокруг нее и всегда вращался. И если для нее это недостаточная версия любви, и я не могу сделать ее счастливой, тогда в чем смысл?

Она роется в комоде, качая головой, когда видит, что он забит одеждой, которую я купил для нее за последние несколько месяцев. Она надевает нижнее белье, натягивает штаны для йоги, затем берет другие вещи.

Она натягивает рубашку, застегивает ее на шее, чтобы скрыть следы, которые я ей оставил, затем садится на край кровати, поправляет волосы на плече и надевает носки.

Я прижимаюсь к стене, заложив руки за спину, и пытаюсь придумать все возможное, чтобы она осталась. Добровольно. Я хочу, чтобы Оливия выбрала меня.

Пожалуйста, выбери меня.

Никто никогда не выбирает меня.

Она встает, надевает туфли и вытирает глаза.

— Я никому не скажу, что видела тебя, - говорит она, опустив голову. — Мама захочет узнать, где я была последние несколько дней, поэтому мне придется солгать и придумать историю. Если ты позволишь мне уйти, я забуду, что это вообще произошло. Не будь таким трудным, Малакай. Я уеду так или иначе.

Я не могу ответить. Я просто смотрю на пол, пока она движется ко мне, а потом останавливается. — Прощай, Малакай. Пожалуйста, береги себя. Пожалуйста.

Со мной происходит что-то странное. У меня болит грудь, а глаза чувствуют сильное давление и они... мокрые. Кажется, я впервые в жизни плачу.

Она открывает дверь, но я бросаюсь перед ней, преграждая ей выход, падаю на колени и хватаю ее за руки.

— Оливия, - отчетливо шепчу я. — Пожалуйста, не оставляй меня. Пожалуйста, останься со мной.

На ее лице написана печаль - она смотрит на меня так, будто это я разбиваю ей сердце, ее глаза следят за слезой, скатывающейся по моей щеке.

— Пожалуйста, - умоляю я. — Прими мою в-версию любви. П-пожалуйста. Я люблю тебя, Ол-л-л...

Оливия не говорит мне, что любит меня в ответ, или что она останется. Она просто тепло улыбается и убирает руку, протискиваясь мимо меня.

Я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как она уходит из моей жизни навсегда.

Эпилог

Эпилог

Оливия - две недели спустя

Шлейф моей свадебной фаты волочится по парадной лестнице, пока мой отец ждет внизу, сжимая трость, когда он поднимается из своего инвалидного кресла. Она поможет ему удержаться на ногах, пока он проводит меня к алтарю. Он улыбается, когда видит меня в платье, которое мама заставила меня надеть, хотя я говорила, что ненавижу его.

Оно везде тесное, и я думаю, что сломала ребро, пытаясь в него влезть.

Пытаться скрыть инициалы Малакая, выжженные на моем теле, было непросто, но мне удалось замазать клеймо косметикой, прежде чем все вошли в мой номер в отеле.

Все ждут меня - мой будущий муж, который наверняка забыл мое имя, и моя будущая семья, для которой важнее всего статус.

Моя приемная сестра Молли - одна из моих подружек невесты. Она появилась в нашей семье вскоре после того, как Малакая отправили в тюрьму. Сначала суд сомневался, стоит ли отдавать ее на попечение моей семье, но с тех пор ей у нас очень нравится.

Она жалеет, что не познакомилась с Малакаем, говорит, что, судя по фотографиям, которые я ей показывала, он был бы веселым старшим братом, и я признаю, что в детстве он действительно был веселым братом. Мы все делали вместе. Если отбросить все то, что нам не следовало делать, он был еще и моим лучшим другом.

Эти восемь лет без него были пыткой, но последние две недели? Ад.

Он вломился в мою квартиру на следующий день после того, как я ушла от него, и вытащил все камеры. Он оставил записку, в которой сообщил, что нарисовал усы на мамином лице несколько месяцев назад и я должна их стереть, и что все мои бутылки с вином подмешанные.

Он выключил свой телефон - отключил его.

Как бы я ни была не в состоянии быть с ним, думаю, мне бы понравилось, если бы он наблюдал за мной. Но я знаю, что его больше нет. Он просто... ушел.

И я знаю, что приняла неправильное решение.

Теперь я ничего не могу сделать, кроме как взять руку отца и пойти к своему будущему мужу.

— Ты прекрасно выглядишь, ангел, - говорит папа, ухмыляясь. — Из тебя выйдет замечательная жена.

Я пытаюсь улыбнуться, но не получается.

Я не поднимаю глаз, когда мы подходим к двойным дверям, с другой стороны которых играет свадебная музыка. Я останавливаюсь, делая глубокий вдох, когда начинается "Here Comes the Bride", и двери открываются, чтобы показать всех сидящих на своих стульях. Я осматриваю их в поисках черных волос, самодовольной усмешки, наглой ухмылки или подмигивания, но его здесь нет - хотя мне бы хотелось, чтобы он был.

Я прохожу половину пути по проходу, прежде чем мои легкие сдаются, и начинается паника. Я резко останавливаюсь, папа едва не спотыкается о свою трость, и поднимаю на него глаза.

— Я... я не могу этого сделать.

— Оливия, - раздается строгий голос, и я поднимаю взгляд на Ксандера.

Тот высокомерный засранец, который сказал мне, что я должна похудеть, прежде чем мы сможем заняться сексом. Можно с уверенностью сказать, что вчера вечером я съела все, что было в моем мини-холодильнике.

— Теперь иди ко мне.

Я поворачиваюсь к папе.

— Пожалуйста, отпусти меня.

Он выглядит растерянным, переглядываясь между мной и мамой.

— Ангел, что происходит?

— Я люблю Малакая, - поспешно говорю я, и его глаза расширяются. — Мне очень жаль, что он так поступил с тобой, но я люблю его, папа. Я хочу быть с ним.

На меня накатывает волна облегчения, и я смеюсь. — Я люблю Малакая.

Ксандер качает головой. — Иди, блять, дальше, Оливия. Не смущай меня.

Мама встает со своего места и впервые за всю жизнь не заставляет меня идти дальше. Она вздыхает и кивает мне, когда Молли подмигивает.

— Иди, - говорит папа, целуя меня в щеку. — Мы с ними разберемся. Будь счастлива, ангел.

Я бросаю дорогие цветы и хватаюсь за переднюю часть платья, поворачиваюсь и выбегаю оттуда. Я оставляю каблуки там, где они соскользнули, и сдергиваю фату, выбегая через парадный вход.

Я кручусь на месте и оглядываюсь в его поисках, но не вижу его.

— Малакай! - кричу я, расстегивая ремешок на талии, чтобы избавиться от длинной юбки, и оставляю ее там, где она упала, пока бегу к воротам, выталкиваюсь из них и задыхаюсь, когда останавливаю такси и даю указания, куда он отвез меня на Хэллоуин.

Его дом. Наш. Туда, от куда я ушла.

Я вылезаю из машины, как только она подъезжает к месту назначения, и останавливаюсь, увидев Малакая, стоящего у металлических ворот, на его лице написано неверие, когда он распахивает их и делает шаг ко мне.

Он топлесс, лицо и грудь блестят от физических упражнений, черные волосы растрепаны и вьются, спортивные штаны низко сидят на бедрах.

Малакай был для меня единственным с незапамятных времен.

Он - моя вечность.

Мой рай и ад.

– Оливия?

Так ясно. Такой ясный, чистый и полный любви.

Я смеюсь и бегу к нему, бросаясь в его сильные объятия, которые мгновенно обхватывают меня.

— Ты мой, Малакай. Ты мой, и я твоя, и я люблю тебя больше, чем можно объяснить словами. Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста. Я хочу тебя. Я хочу быть с тобой, строить с тобой жизнь и создавать с тобой воспоминания. Я хочу просыпаться каждое утро с тобой рядом. Я хочу, чтобы ты гнался за мной по этому лесу и прижимал меня к дереву. Я хочу получить от тебя все, что ты можешь дать. Все. Все. Потому что я выбрала тебя. Я…

Малакай целует меня, заставляя замолчать.

Он усмехается мне в губы.

— Я люблю тебя, Оливия.

Я хихикаю и обхватываю его ногами за талию, мое лицо болит от того, как сильно я улыбаюсь.

— Я тоже тебя люблю. Может, ты отведешь меня в наш дом и покажешь, как сильно ты меня любишь?

Он качает головой и опускает меня на ноги.

— Я хочу сорвать это гребаное платье с твоего тела и заставить тебя залить его кровью.

Внутри меня порхают бабочки, грудь вздымается и опускается от предвкушения.

– Попробуй, - дразню я. — Я прошу, чтобы ты преследовал меня и заставил умолять об этом.

Малакай застонал и схватил меня за челюсть, прижавшись к моему рту жестким поцелуем, а затем отпихнул меня назад, ухмыляясь и жестом указывая на лес.

— Беги, маленькая незнакомка.

КОНЕЦ