ПЛОТСКОЕ ЖЕЛАНИЕ

ПЛОТСКОЕ ЖЕЛАНИЕ

АВТОР: М.ДЖЕЙМС

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

Просьба не использовать данный файл без ссылки на канал переводчика!

1

ЭММА

Есть много, много вещей, которые мне нравятся в Лос-Анджелесе. Но пробки не входят в их число. И, судя по тому, сколько гудков и разноцветных ругательств я слышу из окна своей машины, я в этом не одинока.

Я закрываю глаза, вдыхаю нагретый летний воздух и тянусь к панели радио. Динамики немного потрескивают - звуковая система в моем Chevelle 1970 года является одной из тех вещей, которые мне отчаянно необходимо починить, но слабый ретро-звук Cannons проникает в машину, заставляя мои плечи расслабиться на дюйм или около того вниз. Я стараюсь не обращать внимания на то, что на шее выступили бисеринки пота, отчего распущенные волосы из хвоста прилипли к коже. Ночью в Калифорнии прохладно даже летом, но сидения в пробке между бамперами достаточно, чтобы чувствовать себя душно, несмотря ни на что.

Часы на приборной панели показывают, что я опаздываю на встречу уже на пять минут, а я всего лишь на полпути через весь город.

Еще один глубокий вдох.

Воздух пахнет городом, что не очень хорошо, но я стараюсь вычленить в нем лучшие стороны. Нотки соли с далекого пляжа, песчаное тепло пустынного воздуха с юга, лиственный аромат пальм. Я умею представлять вещи лучше, чем они есть на самом деле - так я вообще живу. Даже когда все кажется хуже некуда, мне удается выкарабкаться.

Однако последние шесть месяцев были тяжелее, чем обычно. А сегодняшняя ночь - как гнилая вишенка на вершине.

В обычной ситуации я бы не тащила свою задницу из Восточного Лос-Анджелеса в Западную часть. Обычно я проезжаю пару миль до тату-салона "Ночная орхидея", где я работаю уже много лет, с тех пор как стала их ученицей. Обычно я уже устраиваюсь на своем месте, мое рабочее место готово к приему первого из нескольких клиентов в моем расписании на эту ночь, и остается немного места для случайных посетителей. Вместо этого я застряла в пятничных пробках, чтобы сделать татуировку какому-то богатому засранцу, который не может потрудиться перенести встречу только потому, что его художник - мой босс - заболел.

Я делала татуировки только вне салона друзьям, желающим, чтобы я нарисовала им смайлик на их лодыжке, пока мы пьянствуем дома, что не в счет, но есть множество богатых знаменитостей и спортсменов, которые готовы заплатить, чтобы к ним пришел кто-то. Таких людей никогда не увидишь разгуливающими по району, в котором я работаю, они слишком хороши для этого, но не слишком хороши, чтобы Рико Экстон делал им татуировки. Пока я работаю в "Ночной орхидее", именно он принимает всех этих клиентов из высшего общества. Это значит, что он зарабатывает гораздо больше, чем я или другие художники, но я никогда не возражала. Я бы предпочла быть в своей привычной кабинке, с моими работами на стенах, звуками музыки, которую мы с Бренданом выбрали для этой ночи, проникающими в салон, запахом тайской кухни, который доносится до нас каждый раз, когда кто-то открывает дверь, пока один из нас наконец не уступит и не закажет ее на двоих на ужин.

Кроме того, Рико - босс, и я знаю, что мне повезло получить место его ученицы.

Он никогда не позволяет мне забыть об этом. Особенно когда приходит время оказать услугу, как сегодня.

Мой телефон вибрирует, скользя по потрескавшейся коже пассажирского сиденья, я выхватываю его и включаю громкую связь. Я уверена, что знаю, кто это, еще до того, как слышу хриплый голос Рико, и он не удосуживается дождаться, пока я поздороваюсь.

— Ты опаздываешь на десять минут, Эмма, — рычит он. Я слышу густую мокроту в его горле из-за дерьмового гриппа, которым он болеет. — Мне только что позвонили и спросили, где ты. Какого черта? Это важный клиент.

Как и те, кого мне пришлось перенести сегодня, насколько я понимаю. Я сдерживаю желание сказать это, стиснув зубы. Меня бесит, что приходится тасовать расписание и откладывать клиентов - все они внесли предоплату и не менее важны, чем этот придурок, к которому я еду, и еще больше бесит, что Рико даже не сказал "спасибо". Мне не заплатят за сегодняшнюю встречу, ничего, кроме чаевых, если таковые будут. Весь гонорар достанется Рико. Я не могу себе этого позволить, но и потерять работу тоже не могу.

— Пробки просто адские, Рико, — пробурчала я, пробираясь вперед, когда свет снова стал зеленым. — Конечно, твой клиент это понимает.

— Приехать вовремя – это твоя обязанность. — Похоже, он не собирается уступать мне ни дюйма. — Разве ты не знаешь, как пользоваться Google Maps?

— Я выехала, когда мне сказали. Я обычно не езжу через весь город, ты же знаешь. — У меня никогда не было причин ехать в Западный Лос-Анджелес. Да и не хотелось бы, если подумать. Лучшие районы города - интересная еда, энергичные люди, менее переполненные пляжи – все это можно найти в южной и восточной частях Лос-Анджелеса. В западной части, насколько я понимаю, живут одни знаменитости и голливудские типы со слишком большими деньгами, туристические ловушки, которые стоят слишком дорого, и все загромождено людьми, которых я предпочла бы избегать.

— Тебе придется привыкнуть время от времени выползать из своей норы, если ты хочешь заработать большие деньги, Эмма. — Рико снова хрипло смеется и смачно кашляет. Я морщу нос.

— Мне нравится мое место в салоне, — говорю я ему защищаясь. — И мне этого достаточно.

Мы с ним оба знаем, что это неправда. Я работаю татуировщиком уже четыре года - и неплохо, у меня много рекомендаций от клиентов, с которыми я работала, но Лос-Анджелес - дорогой город.

За последние несколько месяцев эти расходы только усугубились.

— Не облажайся, Эмма, — предупреждает Рико. — Я сообщу ему, что ты уже в пути. Но ты будешь разбираться с этим сама. Тебе лучше убедиться, что он понимает, что ты извиняешься за опоздание, понятно?

Я стискиваю зубы так сильно, что почти чувствую, как у меня отваливается челюсть. Меньше всего мне хочется кланяться и расшаркиваться перед тем, кто этот парень, пытаясь заставить его "простить" меня за опоздание. Как будто я намеренно заставляю его ждать, как будто я лучше буду сидеть в пробке, чем сделаю свою гребаную работу, чтобы вернуться домой к миске мороженого и ванночке с солью Эпсома для рук.

Но, сказав это Рико, я ничего не добьюсь.

— Хорошо. — Я уверена, что он слышит, как я раздражена, но ничего не может поделать. — Я позабочусь о том, чтобы он знал, что я сожалею о своем опоздании.

— Очень на это надеюсь. — Рико снова кашляет, причем достаточно долго, чтобы я подумала о том, чтобы просто повесить трубку и позволить ему думать, что я потеряла его звонок. — Ты хорошо работаешь, Эмма. Он будет доволен, если только ты сможешь держать в узде свое раздражение.

— Конечно, босс. — Я вешаю трубку, прежде чем он успевает сказать что-то еще. Я знаю, что комплимент был искренним, но с меня хватит Рико на эту ночь. Все, что он говорит доброго, всегда зажато между двумя слоями дерьма.

Если бы он не был одним из самых известных и уважаемых художников в городе, я бы давно покинула "Ночную орхидею".

Движение понемногу оживает, и я облегченно вздыхаю. В окно врывается ветерок, принося с собой запах дорогой еды, от которого у меня заурчало в животе. Тротуары забиты людьми, направляющимися на пятничные развлечения, и я смотрю на них, пока веду машину. Я здесь совершенно не в своей тарелке. Ламборджини объезжает меня, сворачивая на парковку, и я вижу, как мужчина на водительском сиденье морщит нос, глядя на мой Chevelle. Симпатичная блондинка рядом с ним смеется и что-то шепчет.

Я отмахнулась от них обоих, успев заметить, как расширились глаза блондинки.

Когда я приближаюсь к месту назначения, я сверяюсь с ориентирами и вижу закрытый гараж под высоткой. В него может заехать любой, подъехав ближе, я вижу, что один из въездов окружен охранниками в черных ботинках, которые выглядят так, как будто у них есть серьезный запас прочности. Мой желудок слегка скручивает, усиленная охрана вполне ожидаема, особенно если этот парень знаменитость, но мне все равно становится не по себе. Мне не нравится идея торчать в чьем-то пентхаусе в окружении небольшой частной армии.

К сожалению, выбор у меня невелик.

Я сворачиваю в гараж и останавливаюсь, когда один из охранников подходит к моему окну.

— Что вы здесь делаете, маленькая леди? — Он смотрит на меня, окидывая взглядом сначала мой наряд, потом машину. Судя по выражению его лица, он считает, что я либо заблудилась, либо нахожусь там, где не имею права быть.

— Эмма Гарсия. Я здесь по поручению Рико Экстона. Он заболел, поэтому я делаю татуировку его клиенту. Я опоздала на пятнадцать минут, — добавляю я так извинительно, как только могу. — Меня ждали в семь.

— Подождите. Сейчас я позвоню и уточню. — Охранник делает шаг назад, доставая рацию, висящую у бедра. — Девушка по имени Гарсия говорит, что она здесь из-за некого Рико Экстона. Татуировщица - да. Пустить ее? Хорошо.

Охранник оглядывается на меня, пристегивая рацию обратно к поясу.

— Проезжайте, — грубо говорит он. — Припаркуйтесь у входа. Дверь в лифт справа. Не приближайтесь к машинам босса. — Он протягивает мне тонкий пластиковый ключ. — На нем вы подниметесь на этаж пентхауса. Босс будет ждать вас там.

Я беру карточку и въезжаю в гараж. Когда я выхожу из машины и забираю свое оборудование из багажника, я не могу удержаться, чтобы не осмотреться и не присвистнуть, глядя на коллекцию автомобилей и мотоциклов, выставленных на всеобщее обозрение.

Я люблю машины. Это не самый женский интерес, но я выросла единственным ребенком у отца, который приехал в Лос-Анджелес, чтобы стать каскадером. Я росла, передавая отцу гаечные ключи и садясь за обеденный стол с мазками смазки под ногтями, и никогда об этом не забывала, особенно сейчас. Поэтому, оглядев гараж и увидев множество машин, от которых у любого коллекционера зачесались бы ладони, я испытываю волну ностальгии и, возможно, испытываю чуть меньшую неприязнь к этому парню.

По крайней мере, у него хороший вкус.

Желание пройтись по гаражу и осмотреть их все очень сильное. Сразу же я вижу Mustang Boss 69-го года, Ferrari 62-го года, Mercedes Gullwing 54-го года и даже классический Mini Cooper. Есть и ряд мотоциклов, о которых я знаю не так много, но я замечаю Triumph Thruxton и Indian Scout, и все, что я могу сделать, это не подойти и не посмотреть поближе, так как я чувствую на себе пристальные взгляды охраны, поэтому поворачиваю налево и направляюсь к матовому стеклу, ведущему к лифту, а сумку перекидываю через плечо.

Я вхожу внутрь, и почти сразу же сталкиваюсь с двумя охранниками, стоящими по бокам лифта, и оба они смотрят на меня с подозрением, как только видят меня. Я протягиваю тонкую карточку, размахивая ею как флагом, и останавливаюсь на месте.

— У меня есть разрешение на подъем, — говорю я им, а сама себе кажусь идиоткой, но этого достаточно. Они кивают, немного отодвигаясь, чтобы я могла нажать на кнопку лифта, чувствуя себя более чем неловко. Они молчат, как охранники Букингемского дворца, и стоят ближе, чем мне хотелось бы, пока я жду, пока лифт спустится.

Оказавшись внутри, я выдыхаю. Я смотрю на свое отражение в зеркале, расчесываю прилипшие ко лбу волосы, пытаюсь расслабить челюсть, чтобы не выглядеть так, будто я хочу откусить кому-то голову. В моей профессии расслабление сучьего лица может быть благом, но у меня такое чувство, что этот парень этого не оценит.

Обычно мне было бы наплевать, но сегодня не придется.

Двери открываются, и я выхожу. Неудивительно, что здесь больше охраны, и я снова протягиваю им карточку.

— Я пришла по договоренности, — говорю я им, чувствуя себя так, словно мне пришлось пройти через целую каторгу, чтобы попасть сюда. — Эмма Гарсия. Я заменяю Рико Экстона.

На этот раз один из охранников снова проверяет меня. Он произносит по рации ту же фразу, что и тот, что был на парковке, и наконец кивает, поворачиваясь, чтобы помахать карточкой-ключом перед мигающим замком на входной двери.

— Босс внутри. Проходите.

Я не знаю, чего ожидать. Я прохожу между двумя охранниками, толкаю дверь и вхожу в комнату, пахнущую кожей и сандаловым деревом.

Я сразу же вижу, что это открытая планировка, одно огромное пространство, с трех сторон окруженное лишь стеклянными окнами, через которые в комнату проникает свет из города и еще больше освещает ее. Слева - современная кухня, сверкающая нержавеющей сталью и черным гранитом, вычищенным настолько безупречно, что я готова поспорить, что смогу увидеть свое отражение в столешнице. Полукруглая барная стойка из того же черного гранита отделяет кухню от остального пространства, перед ней стоят барные стулья в индустриальном стиле, а на противоположной стене - антикварные латунные стеллажи с бутылками спиртного и хрустальными бокалами. Передо мной - просторная гостиная с длинными темными кожаными диванами и кофейным столиком в индустриальном стиле с аккуратной стопкой книг на одном конце, расположенным в центре толстого ворсистого ковра. Возле одного из окон стоит длинный стол со старинным проигрывателем, из которого доносится приглушенная музыка, наполняющая пространство, и я вижу железную лестницу, ведущую на второй этаж.

В дальнем конце комнаты, спиной ко мне, глядя в окно, стоит темноволосый мужчина. На нем то, что, как я предполагаю, должно быть его повседневной одеждой - темно-серые чиносы, сшитые так идеально, что я не могу не заметить изгиб его упругой задницы, и приталенная черная рубашка на пуговицах с закатанными рукавами, подчеркивающая мускулатуру его спины и верхних рук. Он не двигается, как будто не слышал, как я вошла, и я с приглушенным раздражением прочищаю горло, с грохотом опуская сумку с оборудованием.

Наступает короткая пауза, а затем мужчина поворачивается ко мне лицом.

Первое, что я думаю, - он невероятно красив. Густые темные волосы, мастерски подстриженные, тень щетины на точеной челюсти, идеально мускулистое тело под облегающей одеждой и острые зеленые глаза, которые устремлены прямо на меня, как только он поворачивается, чтобы посмотреть. Но здесь это не редкость. Особенно в этом районе, где человек может споткнуться о пять супермоделей, прежде чем пройдет квартал. Тем не менее, в нем есть что-то поразительное - некое присутствие, которое можно было бы назвать высокомерием, но я не уверена, что это так. Я не знаю, что еще о нем сказать.

Мужчина поджимает губы: полные, мягкие на вид губы, замечаю я, к своему раздражению, и с любопытством смотрит на меня.

— Вы мой мастер по татуировкам? Не этого я ожидал, когда Рико сказал, что заболел и послал кого-то прикрыть его. — На его лице появляется возмущенное выражение. — Я внес залог за это несколько месяцев назад.

Я вряд ли являюсь самой большой поклонницей Рико, но я чувствую вспышку раздражения.

— Не похоже, что он заболел гриппом специально, чтобы доставить вам неудобства, — говорю я ему язвительно.

Его рот подергивается в уголках, как будто я его позабавила.

— Уверен, что нет. А вы?

— Эмма Гарсия. Я прошу прощения за опоздание...— Выдавливаю я из себя слова несмотря на то, что не хочу извиняться перед этим человеком ни за что. — И уверяю вас, я более чем способна справиться со всем, чего бы вы хотели, чтобы Рико сделал для вас.

— Не сомневаюсь. — Его голос обманчиво мягок, но я уверена, что уловила намек на недоверие. В этом нет ничего нового, к нам в "Ночную орхидею" постоянно приходят посетители, которые не верят, что женщина может быть хорошим мастером татуировки, но меня это все равно бесит. Я провела свою карьеру в сфере, где доминируют мужчины, игнорируя подначки, непристойные замечания и пренебрежительные комментарии со стороны коллег и клиентов, пока не достигла положения, когда могла сказать некоторым из них, чтобы они отвалили. Но я не могу сказать этому человеку, чтобы он отвалил. У меня такое чувство, что он просто вышвырнет меня из своего здания, и тогда я останусь без работы, как только Рико об этом узнает.

Он улыбается, демонстрируя идеальные белые зубы, такие же идеальные, как и все остальное в нем.

— Мои извинения, — спокойно говорит он. — Я был ужасно груб, не представившись. Я Данте Кампано.

Кампано.

Все вокруг на мгновение замирает, пульс учащается до нервного стаккато, когда я узнаю это имя и думаю, не стоит ли рискнуть своей работой, чтобы просто развернуться и уйти. Подавляющее присутствие охраны и их отношение внезапно обретают леденящий душу смысл.

Этот клиент - не знаменитость, не бизнесмен, не спортсмен.

Он - босс мафии.

2

ДАНТЕ

Женщина, вошедшая в мой пентхаус, оказалась совсем не такой, как я ожидал.

Когда Рико связался со мной, чтобы сообщить, что он заболел, и предложил перенести встречу, я понял, что он пришлет другого художника, если я буду настаивать на встрече. Как бы хорошо Рико ни рекомендовали, я знал, что его салон имеет не менее хорошую репутацию, поскольку в нем работают отличные художники. Но я не ожидал...

Не знаю, чего я ожидал, наверное, может быть, еще одного такого же парня, как он. Я понимаю, как это звучит, как только великолепная брюнетка передо мной вскидывает подбородок и смотрит на меня в ответ, разевая рот так, как ни один человек в моей орбите никогда бы не осмелился сделать. Честно говоря, ее позиция освежает, большинство людей, с которыми я сталкиваюсь в течение дня, слишком напуганы или угодливы, чтобы сделать что-то, кроме как спросить, как высоко я скажу "прыгнуть". Но стоит только взглянуть на эту девушку, и я понимаю, что она скажет мне "отвали", если я попытаюсь приказать ей что-то сделать.

Однако ради некоторых вещей стоило бы это выяснить.

Представив себе я отмахнулся от этой мысли.

Эмма стоит, скрестив руки под грудью, у ее ног стоит холщовый вещмешок, ее взгляд прикован к моему. Я ее ничуть не пугаю, до тех пор, пока я не произношу свое имя.

Но даже тогда нужно быть проницательным человеком, чтобы уловить ее реакцию. Легкое вздрагивание, быстрый вдох и ее глаза расширяются. На мгновение она замирает, как будто складывает несколько подсказок, и все они приходят к одной сумме.

Она узнала имя. Я вижу это по ее лицу. И у меня на мгновение возникает искушение дать ей возможность поерзать. Но вместо этого я смилостивился над ней. Я говорю себе, что это потому, что она пришла по договоренности, а мы уже опоздали на двадцать минут, не то, чтобы это имело значение. Она, несомненно, освободила для меня весь вечер. Я позвонил Рико только потому, что не был уверен, что художник, подменяющий его, просто решил не приходить.

Не все хотят делать татуировку боссу мафии. Это не то же самое, что татуировать знаменитость или звезду баскетбола. Складывается впечатление, что если ты меня разозлишь, то всплывешь где-нибудь у пирса в Венеции. Честно говоря, я никогда не прибегал к такой тактике, но и не пытался активно от нее отгонять. Я считаю, что немного страха полезно для бизнеса.

— Позволь мне посмотреть твое портфолио, — говорю я Эмме, пытаясь преодолеть внезапно возникшее в воздухе напряжение. — Я верю, что Рико не послал бы тебя, если бы ты не делала хорошие работы, но мне хотелось бы увидеть твой стиль.

Она мгновенно расслабляется. Я вижу это по ее плечам, по тому, как напряжение покидает ее лицо.

— Конечно. — Она указывает на один из диванов. — Давай присядем? Я покажу тебе несколько своих работ.

Я киваю, проходя к меньшему из двух диванов, пока она приносит вещевой мешок, расстегивает его и достает папку с кожаным переплетом.

— Вот. — Она протягивает его мне. — Здесь есть несколько флэш-листов, которые я делала для некоторых мероприятий в салоне. И я открою свой Instagram, чтобы ты мог увидеть татуировки, которые я сделала. У меня есть свежие фотографии и фотографии заживших татуировок, так что ты сможешь увидеть, насколько хорошо держится цвет и что мои линии не сдуваются...

С каждым словом я слышу, как напряжение понемногу уходит из ее голоса. Видно, что она в своей стихии. В ее голосе появилась уверенность, которой не было раньше, пока я не начал листать ее портфолио.

— Твои работы прекрасны. — Я пролистываю портфолио, там лист с татуировками в традиционном стиле, один с разнообразными цветами в тонких линиях, а затем лист с рисунками на готическую тематику. Я останавливаюсь на этом, и она переводит взгляд на него.

— В прошлом году в салоне была ночь Хэллоуина, — объясняет она. — 150 долларов за флэш-рисунок на руке или ноге. Я вызвалась сделать несколько работ на тему викторианской готики.

— Они замечательные. — Я не преувеличиваю, даже простые линейные рисунки имеют четкий вид и мелкие детали, которые заставляют меня задерживаться на странице, рассматривая каждую из них, прежде чем перевернуть ее. — Позволь мне посмотреть на твои рисунки.

Эмма без жалоб протягивает мне свой телефон, на котором открыты ее социальные сети. Быстрое сканирование говорит мне все, что нужно знать - она исключительно талантлива, и ее работы держатся. У нее есть фотографии нескольких татуировок, которые зажили, продержались полгода и год, и я вижу, что линии по-прежнему четкие, а цвета яркие. Ей удается передать все детали своих рисунков и на самих татуировках, и я прокручиваю фотографии все дальше и дальше, рассматривая одну за другой.

— Нравится то, что видишь? — В ее голосе слышится оттенок неприязни, как будто она ожидает, что я скажу обратное.

— Безусловно. — Я возвращаю ей телефон. — Ты делаешь великолепную работу. Я рад, что Рико прислал именно тебя.

— Значит, ты не против, чтобы я занималась твоей сессией? — Она все еще звучит неубедительно, и мне интересно, связано ли это с ее боссом или есть другая причина.

— Ты часто делаешь татуировки высокопоставленным клиентам? Должно быть так и есть, с такими навыками. Частные приемы и все такое?

Я ожидаю, что она воспримет это как комплимент, независимо от ответа. Но вместо этого Эмма поджимает губы, как будто я задел какой-то нерв.

— Нет, — коротко отвечает она. — Я работаю со своими клиентами в салоне. И с посетителями с улицы, когда есть свободное время. Рико занимается частными запросами сам.

Вот оно что. Понятно, что она не намерена больше ничего говорить по этому поводу, она не хочет поносить своего босса, что достойно восхищения. Хороший бизнес, это точно, особенно когда он все еще должен вести мои будущие встречи. Но я также слышу нотки обиды в ее тоне. Она явно не в восторге от этой договоренности.

— Оставляет хороших для себя, да? — Я добавляю в свой тон немного легкомыслия, но Эмма лишь пожимает плечами, вставая с дивана. На ней светлые джинсы и черная майка, поверх которой надета черно-синяя клетчатая рубашка на пуговицах, рукава закатаны до локтей. Я вижу татуировки на обеих руках: на одной руке - тонко проработанная змея, обвивающаяся вокруг руки, с кристаллами в промежутках между витками, а на другой - настоящий сад цветов. Ее одежда выглядит хорошо поношенной и мягкой, как будто она снова и снова возвращается к одним и тем же нарядам или, возможно, у нее нет средств, чтобы ходить по магазинам за новыми.

— Он босс. Он устанавливает правила. — Она расстегивает верхнюю рубашку и снимает ее как раз в тот момент, когда я поднимаю глаза от портфолио, которое я снова начал просматривать, и на мгновение я оцепеневаю.

Эмма красива, но не в том смысле, к которому я привык. Чаще всего я встречаюсь с моделями и актрисами, женщинами с дорогущими гардеробами и такими же еженедельными косметическими процедурами: наращивание волос, увеличение груди и губ, которые становятся полнее и мягче благодаря чудесам современной науки. Эмма - совершенно другая.

Она красива от природы, что выделяет ее в городе, где поклоняются искусству. Ее волосы густые и темные, с естественной текстурой, стянуты в высокий хвост, с которого так и тянет стянуть ленту и посмотреть, как волосы будут падать на ее лицо. Ее глаза большие и темные на глубоко загорелом лице, на котором нет никакого макияжа. Я могу различить россыпь веснушек на ее носу, ее губы слегка потрескались от сухой жары, но все еще выглядят мягкими, полными и розовыми. Я могу представить себе мягкую впадинку на ее нижней губе, если прижму к ней палец. А ее тело...

Она просто сногсшибательна. Я чувствую, как дергается мой член в тот момент, когда она снимает рубашку, обнажая худые плечи и подтянутые руки в черной майке, которая приподнимается ровно настолько, чтобы показать полоску загорелой кожи между ее краем и талией джинсов. Татуировки на руках обвивают верхнюю часть рук и плечи, хвост змеи на одной стороне заходит под ключицу. Я вижу намек на геометрическую татуировку в ее декольте и чувствую, как мой член снова дергается от интереса, набухая на бедре, когда я представляю, как снимаю майку и обнаруживаю остальную часть татуировки между ее грудей.

У нее проколоты уши и нос, и я ловлю себя на том, что мой взгляд возвращается к ее груди, гадая, есть ли у нее пирсинг на сосках. Еще один толчок, боль в паху усиливается, и я стискиваю зубы. Еще несколько минут, и у меня будет болезненный стояк во время сеанса татуировки. Но отвлечься невозможно. Она не похожа ни на одну девушку, с которой я когда-либо встречался.

Или когда-либо буду встречаться.

Логическая сторона моего мозга включается как раз вовремя, когда Эмма устанавливает оборудование у барной стойки, и напоминает мне, почему это так. Она может быть красивой, привлекательной во многих отношениях, даже помимо физических, но она совершенно не подходит мне и моему образу жизни. Она не из тех девушек, с которыми я мог бы завести отношения - если бы я вообще был из тех, кто заводит отношения, а исторически я таковым не являюсь.

Такая женщина, как Эмма, могла бы быть родом с другой планеты - настолько мы с ней непохожи.

К тому же, напоминаю я себе, когда Эмма приглашает меня подойти, и я встаю, она здесь по делу. Постарайся быть профессионалом.

Мой член уже достаточно размягчился, чтобы я мог хотя бы пройтись по комнате, не задумываясь, не опозорюсь ли я, если Эмма заглянет мне ниже пояса. И все же мне приходится прилагать усилия, чтобы не допускать в голову мыслей, которые могли бы это изменить. Эмма стоит рядом с одним из барных стульев и приятно улыбается мне, когда я подхожу.

— Ты должен простить меня, — говорит она, когда я сажусь. — Я принесла с собой папку с трафаретами, но Рико не ввел меня в курс дела. Где будем делать?

— На спине. — Я сажусь на табурет напротив стойки и тянусь к верхним пуговицам рубашки. —На всю спину.

— И ты же знаешь, что для этого потребуется несколько сеансов, верно? — Эмма с любопытством смотрит на меня. — Рико будет заниматься остальными. Тебе удобно, что над тобой работают два разных художника?

— Твой стиль очень похож на его. — Я стягиваю с себя рубашку и замечаю, как Эмма делает небольшую паузу, ее взгляд переходит на мою обнаженную грудь, словно она не может удержаться. — Я не вижу никаких проблем в том, чтобы вы оба поработали над этим.

— Хорошо. — Эмма достает трафареты и рассматривает их. — Это прекрасный дизайн. Вы вместе его придумали?

— Идея была моя. Он просто собрал ее воедино. — Я делаю паузу, глядя на нее. — Если ты хочешь что-то добавить...

Глаза Эммы сужаются, когда она смотрит на дизайн.

— Может быть, дополнительные цветы, вот здесь... — Ее пальцы касаются края моего плеча, слегка касаясь моей кожи, и мой предательский член снова дергается у бедра.

Что, черт возьми, происходит со мной сегодня? Не то чтобы я изголодался по удовольствию - две ночи назад губы моей спутницы обхватили меня, как раз перед тем, как я кончил ей в горло. Но каким-то образом легкие прикосновения Эммы, когда она прорисовывает места, где хотела бы добавить детали к татуировке, вызывают во всем моем теле горячее желание, которое отличается от привычной похоти.

В ее прикосновениях есть непривычная нежность. От нее по телу проходит боль, от которой мне становится не по себе, потому что я не уверен, что когда-либо чувствовал это раньше. И если бы я собирался это почувствовать, то не с кем-то вроде нее.

С кем-то, совершенно не подходящим не только для меня, но и для всего, что я могу захотеть.

— Я собираюсь начать наносить трафареты. — Несмотря на то, что сегодня я нанесу только часть трафарета, я все равно собираюсь нанести весь рисунок, чтобы увидеть, как все будет выглядеть. У Рико есть много дополнительных трафаретов, так что не беспокойся об этом.

— Как сочтешь нужным. — Я тоже так считаю. Если уж на то пошло, я чувствую уверенность в том, что она знает, что делает. Ее прежняя неуверенность полностью исчезла, и я завороженно наблюдаю за тем, как она начинает готовить меня к сеансу. Особенно ее руки: длинно-палые и изящные, и я, прежде чем поймать себя на мысли, воспроизвожу, как они проводят по моим плечам. Я прислоняюсь к стойке, пока она выдавливает чернила в маленькие колпачки, подключает тату-машинку и проверяет ее, прежде чем надеть пару перчаток и обойти меня сзади, чтобы начать наносить трафареты.

Даже благодаря слою латекса между ее кожей и моей, мне все равно приходится сдерживать себя, чтобы не задрожать от ее прикосновения. Не думаю, что мне это полностью удалось, потому что я слышу ее тихий смех за спиной, когда она прижимает первый трафарет к моему плечу, разглаживая его по коже.

— Холодно? — Дразняще спрашивает она. — Это твой дом, знаешь ли. Он может быть теплым или холодным, как тебе нравится.

— Я не думал, что мне придется его нагревать. — На самом деле мне не холодно. Моя кожа нагревается везде, где она прикасается ко мне, посылая по телу прилив тепла, который противоречит прохладным ощущениям от ее прикосновения к трафарету татуировки.

— Калифорнийские ночи могут быть прохладными. — В ее голосе звучит непринужденный тон человека, ведущего светскую беседу, но я не могу отделаться от мысли, что слышу подтекст чего-то еще, если только мне это не кажется. Ее рука гладит другое мое плечо. — Мне это нравится. Мне нравится гулять по пляжу за моим домом в такие вечера.

— Это то, от чего я тебя сейчас отвлекаю? Мои извинения. — Я чувствую, как сжимается моя челюсть, когда ее рука проводит по центру моей спины. Я уже сделал много татуировок, у меня все руки в чернилах, а также верхняя часть груди, но никогда раньше процесс нанесения не казался мне чувственным. Ничто в этом не должно быть даже отдаленно сексуальным, и все же с каждым движением ее руки по моей коже я чувствую, как мой член растет от интереса, вздымаясь вдоль бедра, пока я не задаюсь вопросом, смогу ли я вообще встать.

— Нет, иначе я была бы сейчас на работе. — В ее голосе звучит нотка юмора. — У меня были другие клиенты сегодня вечером. Но они были готовы перенести встречу.

Я не упускаю из виду, как резко она это говорит. Я, конечно же, не захотел переносить встречу, в результате чего она оказалась здесь вместо Рико.

— Я занятой человек. Я не могу просто перетасовывать дела по своему усмотрению. Кроме того, тебе хорошо заплатили за сегодняшний вечер... Не могу представить, что это так уж сильно мешает...

Эмма фыркает, разглаживая последнюю часть трафарета на моей пояснице.

— Мне за это не платят, — резко говорит она. — А вот моему боссу - да. А теперь иди и посмотри в зеркало, — добавляет она, отклеивая трафарет. — Дай мне знать, если захочешь что-то изменить или передвинуть. В этом случае мне придется сделать все заново. Но лучше знать сейчас, чем потом, когда это навсегда останется на твоем теле.

Черт. Где-то в середине разговора и ее прикосновений мой член встал на полную мощность. Я не могу придумать, как мне встать так, чтобы она этого не заметила. У меня нет недостатка в этом, и я чувствую, как он напрягается в ширинке.

— Я доверяю тебе. — Слова вырываются быстрее, чем следовало бы, и я стискиваю зубы, надеясь, что она не заметит. — Я уверен, что все выглядит идеально.

— Лучше, если ты проверишь. — В ее голос вернулся юмор, но в нем также слышны нотки настойчивости, ясно дающие понять, что она не собирается принимать нет в качестве ответа. Эта властность ничуть не ослабляет моего возбуждения, если не сказать больше, она его усиливает.

Все свое время я провожу либо с подхалимами и прилипалами, либо с коллегами, которые являются моими союзниками лишь до тех пор, пока это выгодно нам обоим, либо с врагами, либо с братьями. Не могу сказать, что раньше встречал женщину, которая бы говорила со мной в ответ или не вела себя так, будто ей нужно мое внимание. Но Эмма не нуждается и не хочет его. Она уверена в себе, откровенна и, если мне придется угадать, предпочла бы оказаться сегодня где угодно, только не в моем пентхаусе.

И по какой-то причине - возможно, из-за новизны, если не больше, этот факт вызывает у меня почти болезненную эрекцию.

— Если что-то не так, и это окажется на тебе навсегда, я не хочу, чтобы это вернулось и укусило меня. — Эмма делает шаг назад, предлагая мне встать. — Это моя работа. Так что, пожалуйста, иди и проверь ее, и дай мне знать, если захочешь что-то изменить.

Понятно, что она не собирается оставлять мне выбора. Честно говоря, я думаю, что она откажется от работы, если я этого не сделаю. Поэтому я встаю, стараясь держаться от нее подальше, пока иду к лестнице.

— Я вернусь через минуту, — говорю я ей, оглядываясь назад, чтобы увидеть, как она прислонилась к барной стойке, ее взгляд старательно пуст. Не могу сказать, заметила ли она, в каком я состоянии, или нет, у Эммы явно отличный покер-фейс.

Она пожимает плечами.

— Давай.

Оказавшись в ванной, я смотрю на трафарет. Все выглядит безупречно, как я и ожидал, и я не могу придумать, что бы я изменил. Я тянусь вниз, прижимаю пятку ладони к члену, пытаясь заставить его размякнуть, и делаю долгий вдох, в очередной раз задаваясь вопросом, что, черт возьми, со мной не так. Давно уже женщина не доводила меня до такого состояния, и никогда это не было так легко.

Мой член запульсировал под моей рукой, и я на мгновение задумался о том, чтобы быстро потереть его, пока я здесь один. Это сняло бы напряжение, если не больше, а встреча предстоит долгая. Но что-то в идее подрочить, пока Эмма ждет меня внизу, останавливает меня.

В этом, конечно, есть своя привлекательность - небольшой шанс быть пойманным более чем возбуждает. Обычно я не дрочу в уединении собственного дома, это мой пентхаус, и если здесь есть женщина, то она всегда причастна к этому. Но даже этого мерцания дополнительного возбуждения недостаточно, чтобы переступить черту.

Я бы думал о ней, пока делал это, я бы не смог остановиться. И я не могу отделаться от ощущения, что она заслуживает большего, чем это, чем быть предметом моих фантазий, пока она ждет внизу, чтобы сделать свою работу.

Честно говоря, это нелепое чувство. Я ведь даже не знаю ее. Но этого достаточно, чтобы я стряхнул с себя желание и направился обратно к лестнице. Я взрослый мужчина со здоровой сексуальной жизнью. Конечно, я могу провести один вечер с привлекательной женщиной, не испытывая вожделения.

Конечно.

3

ЭММА

Я смотрю, как Данте поднимается наверх, и благодарна за то, что могу побыть одна, чтобы успокоиться.

Он не мой обычный тип. Я предпочитаю менее пугающих мужчин или, скорее, мужчин, которые не считают себя пугающими. Высокомерное поведение представителей высшего класса на меня не действует. Более того, я обычно нахожу его отталкивающим. Но в присутствии Данте я не могу не почувствовать некое недоумение. Если честно, то даже больше, чем просто недоумение. С того момента, как он повернулся, я была поражена тем, насколько он отвлекающе привлекателен. Не помогло и то, что он снял рубашку. Давненько я не наблюдала, чтобы мужчина хотя бы частично раздевался передо мной, и это мешало сосредоточиться на настройке. То худощавое телосложение, которое я мельком увидела под рубашкой, стало еще более очевидным, когда он снял ее, обнажив подтянутые мышцы, татуировки на руках и гладкие плоскости верхней части груди. У меня возникло желание протянуть руку и прикоснуться к нему, и даже мгновение спустя, даже в чисто профессиональном качестве, я ощутила жар, который показался мне невероятно непрофессиональным.

Он, должно быть, тоже это почувствовал, если толстый гребень, который я увидела, когда он встал, прижался к его ширинке. Я быстро поняла, почему он не решался пойти и проверить трафарет. Но в конце концов, это моя работа. Я напоминаю себе об этом, прислонившись к барной стойке в ожидании его, стараясь выкинуть из головы все неуместные мысли. После сегодняшнего вечера я его все равно больше не увижу, Рико будет заниматься его будущими встречами, и это к лучшему. Особенно учитывая то, кем он является.

Мафиози.

От этой мысли мой желудок скрутило от беспокойства. С тех пор как он назвал мне свое имя, я была на взводе и изо всех сил старалась не думать об этом. Это еще одна причина, по которой я не собиралась наносить ни капли чернил на его кожу, не убедившись, что он доволен дизайном. Я не очень много знаю о мафиозном образе жизни, но имею достаточное представление, чтобы быть уверенной, что несчастливый босс мафии плохо скажется на моем здоровье.

В последние месяцы в моей жизни так много всего происходит. Мне не нужно добавлять к этому что-то еще. На самом деле, если бы Рико потрудился назвать мне имя Данте, я бы, возможно, попыталась возразить против того, чтобы подменить его. Это последнее, с чем мне стоит связываться, последнее, что я должна впускать в свою жизнь.

Строго по делу, снова напоминаю я себе, когда слышу шаги Данте на лестнице, направляющегося обратно вниз. Я заставляю себя вернуться на свое место, снова проверить чернила и иглы, а не любоваться его обнаженной грудью, когда он спускается на первый этаж. Однако я не могу избавиться от воображения, ни от упругих мышц под гладкой кожей, покрытой чернилами, ни от того, как его рельефный пресс образует V-образную форму, исчезая под поясом.

— Все выглядит идеально, — говорит он мне своим ровным, с легким акцентом голосом, садясь обратно. — Ты можешь начинать, когда захочешь.

— Хорошо. — Я трижды проверяю все, а затем поворачиваюсь к нему, и жужжание машины наполняет воздух, когда я перемещаюсь, чтобы встать позади него. — Чем меньше ты будешь двигаться, тем легче будет.

— Я буду сидеть как скала, — обещает он. Хотя я не совсем ему верю, я знала немало мужчин, которые вздрагивали и корчились при первом же ударе иглы для татуировки, но он не дергается, когда я начинаю очерчивать основание татуировки. Данте совершенно неподвижен, как неподвижны мраморные колонны по обе стороны от татуировки, набитой на его спине, и я медленно выдыхаю. По крайней мере, он собирается облегчить мне эту часть работы.

— Твои татуировки на руках очень красивы, — замечает Данте, когда я придвигаюсь к нему, чтобы снова окунуть иглу в черные чернила. — Они имеют какое-то особое значение?

— Цветы - да, — нейтрально отвечаю я, сосредоточившись на контуре, когда провожу иглой по его коже. — Змея - просто потому, что я нарисовала ее и она мне понравилась, поэтому я попросила Рико вытатуировать ее на мне. Хотя, наверное, в этом есть какой-то смысл, именно эта татуировка заставила нас заговорить, и привела к тому, что я стала у него ученицей.

— Как это? — С любопытством спрашивает Данте, и я пожимаю плечами.

— Ему нравились мои рисунки, а я хотела научиться переносить свое искусство на кожу. Ему нужен был новый ученик. Полагаю, я оказалась в нужное время и в нужном месте. Мне повезло.

— Ты талантливая. — Данте слегка поворачивает голову, глядя на меня исподлобья. — Я не удивлен, что он захотел взять тебя.

— Не столько талантлива, сколько годы упорного труда. Я рисовала с детства. Это был просто еще один шаг после долгих тренировок и усилий.

— Я могу это понять, — задумчиво говорит Данте, и мне приходится подавить фырканье. Оглядывая это место, я не могу представить, что ему когда-либо приходилось работать ради чего-то в своей жизни. Все, что у него есть, он, скорее всего, унаследовал от своего отца или заплатил за него, включая пентхаус, в котором я сейчас стою. Пентхаус, который, возможно, стоит больше, чем я когда-либо увижу за всю свою жизнь.

Он не сделал ничего такого, что заставило бы меня обидеться на него, но трудно не обижаться на такого человека. Особенно когда я думаю о груде счетов, которые лежат на моем кухонном столе и насмехаются надо мной каждое утро, когда я собираюсь приготовить чашку кофе.

— У тебя легкое прикосновение, — замечает Данте, когда молчание затягивается. — Мягче, чем у других художников, которые работали со мной.

— Некоторые татуировщики считают, что татуировка должна быть болезненной. Я же считаю, что нет причин для того, чтобы не приложить легкую руку и сделать ее как можно более приятной. — Я смотрю на него, снова погружая иглу. — Не думаю, что моим клиентам нужно что-то доказывать.

Уголок его рта кривится в ухмылке.

— Даже мне?

— Ты не мой клиент, — резко говорю я ему, снова вдавливая иглу в кожу.

— На сегодня - да. — Его лицо отвернуто, но я все еще слышу ухмылку в его голосе.

— Тебе придется заплатить мне, чтобы быть моим клиентом. И, как я уже сказала, Рико все еще берет плату за это. — Я стараюсь, чтобы в моем голосе не было горечи, но это трудно. Если мне не заплатят за сегодняшний вечер, я еще больше отстану. Данте в этом не виноват, не совсем, но трудно не раздражаться и на него за отказ перенести встречу, и на Рико за то, что он настаивает на получении денег за клиента, над которым он не работал.

— Это как-то неправильно. — Голос Данте достаточно тихий, чтобы я не могла понять, что он на самом деле чувствует по этому поводу. — Ты же выполняешь работу.

— Он босс. — Я провожу еще одну ровную линию по его оливковому цвету кожи. — Это не то, о чем я могу спорить.

— И ты всегда работала только на него? Думаю, да, если ты стажировалась у него, — задумчиво говорит Данте, отвечая на свой вопрос. — Никогда не думала об уходе?

— Это не так просто. Не тогда, когда ты работаешь на такого известного и хорошо связанного человека, как он. Если я уйду при неправильных обстоятельствах, то для меня может оказаться выжженной землей любой приличный салон в Лос-Анджелесе. — Резко выдохнула я. — Но нам не нужно говорить обо всем этом.

— Я не собираюсь делиться тем, что ты мне расскажешь, с Рико, если ты об этом беспокоишься. — Данте поворачивает голову, чтобы снова посмотреть на меня, но я не поднимаю глаз от своей работы.

— Это не имеет к тебе никакого отношения. — Выпрямляюсь я, снова погружая иглу. — Просто это не то, о чем мне следует говорить с клиентом.

— Похвальная преданность. — Данте немного отодвигается, прежде чем я возвращаюсь к татуировке.

— Тебе нужен перерыв? — Я меняю тему, не желая больше ничего говорить ни о своей работе, ни о своих отношениях с боссом. — Мы можем сделать один, если хочешь, но предупреждаю, кожа начнет стягиваться, и после этого будет еще более дискомфортно.

— Пока что это почти не больно, так что я не могу представить, что это будет так уж плохо. Но я в порядке.

На несколько мгновений воцарилась тишина, пока я переходила к следующему участку, над которым решила поработать сегодня. Я начала с основания, как обычно, но какая-то часть меня немного завидует тому, что Рико будет делать татуировку с цветами, которые я добавила к трафарету. Это несправедливо, учитывая, что сейчас я наношу краску на его работу, но все равно это заставляет меня чувствовать себя странно.

Удивительно трудно не открыться Данте. Он не такой высокомерный, как мне показалось, по крайней мере, он не похож на стереотип босса мафии, как я ожидала. Я не думала, что он будет задавать мне вопросы обо мне, и я не совсем понимаю, как я к этому отношусь. Это не совсем та тема, на которую мне комфортно говорить.

Особенно с таким незнакомцем, как Данте.

Я чувствую облегчение, когда приходит время закрывать татуировку и собираться. Я стираю остатки трафарета и достаю из сумки листок с рекомендациями по уходу.

— Уверена, ты с этим знаком, — говорю я ему, кладя его на стойку бара. — Но, чтобы не быть голословным. Рико свяжется с тобой, чтобы назначить следующую встречу, когда ему станет лучше. — Я колеблюсь, собирая свои вещи. — Было приятно с тобой познакомиться.

— Мне тоже. — Данте встает, слегка поморщившись. Я чувствую его взгляд на себе, когда достаю телефон, чтобы написать Рико и сообщить ему, что я закончила. Только открыв его, я чувствую, как рука Данте касается моей, и он выхватывает телефон из моей руки.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — Испуганно смотрю на него, пытаясь выхватить телефон обратно. Он ухмыляется, озорно сверкая глазами, что совершенно не вяжется с тем, каким я его знаю.

— Я дам тебе свой номер, — спокойно говорит он. — На случай, если потом ты вспомнишь о чем-нибудь, что могла забыть сказать мне об уходе за татуировкой.

— У тебя их и так полно, думаю ты в курсе — говорю я ему, пытаясь снова взять свой телефон. Меня раздражает не только то, что он заставляет меня по-детски хвататься за свой собственный телефон, но и то, что он его взял.

— Тогда дай мне свой номер, чтобы я мог позвонить тебе, если у меня возникнут вопросы. — Ухмылка все еще играет на его губах, когда он делает шаг назад.

— Я не твой художник, — повторяю я в отчаянии. — Если ты не сможешь связаться с Рико и спросить его, то можешь позвонить в салон. Мой личный номер тебе не нужен.

— Ну, теперь у тебя есть мой. — Он улыбается, протягивая мне телефон обратно. — На всякий случай.

Я резко выдыхаю, запихивая телефон в карман и доставая сумку.

— Он мне не понадобится, — говорю я ему категорично. — Если у тебя есть вопросы, напиши Рико. — Я делаю паузу, протягивая руку. — Приятно было познакомиться.

Я уже говорила это. Мои щеки слегка вспыхивают, но, если он и помнит об этом или замечает, Данте ничего не говорит. Он просто берет мою руку, пожимает ее, и я стараюсь не обращать внимания на покалывание, которое пробегает по моей руке от прикосновения его ладони к моей.

— Вот. — Он кладет что-то в мою ладонь другой рукой, так как все еще держит мою, и я чувствую гладкую текстуру сложенных купюр. — Чаевые, раз уж Рико тебе не платит.

Мне кажется, что я должна сказать, что ты не обязан, но на самом деле мне это нужно.

— Спасибо, — говорю я. — Всегда приятно, когда клиент дает своему художнику чаевые.

— Мне казалось, ты сказала, что я не твой клиент? — Ухмылка слишком хорошо смотрится на его губах. Я отвожу взгляд от его губ и поднимаюсь к глазам, нахмурившись.

— Ну, я была твоим художником на этот вечер. Оставим это на потом.

— Конечно. — Данте все еще улыбается, но мне кажется, я слышу нотки сожаления в его тоне. Я не смею долго задерживаться на этой мысли.

Я все еще чувствую прикосновение его пальцев к своей руке, когда подхожу к машине. Мое сердце колотится так, как я не чувствовала уже очень давно, возможно, никогда. Я не могу вспомнить ни одного мужчину, который бы так на меня влиял. И еще кое-что - всплеск адреналина от хорошо выполненной работы. Я никогда раньше не делала татуировки частным клиентам. Это был вызов, и осознание того, что я справилась с ним, стало той победой, которая была мне нужна уже давно. Что-то, что напомнило бы мне о том, что все может пойти на поправку, даже если сейчас так много трудностей.

И все же, убирая телефон в карман, а сумку в багажник, я мысленно отмечаю, что удалю номер Данте из своего телефона, как только вернусь домой. Ничего хорошего из этого не выйдет. Не думаю, что я представляю себе притяжение с обеих сторон, хотя его было очень заметно, и последнее, что мне нужно, это написать ему в момент пьяной слабости. Мало того, что это будет плохо выглядеть с профессиональной точки зрения, так еще и Данте Кампано - последнее, что мне нужно в жизни.

Этот вечер должен быть как первым, так и последним, когда я с ним сталкиваюсь. Я снова напоминаю себе об этом, когда бросаю телефон на пассажирское сиденье и завожу Chevelle. Искушение мне ни к чему.

Я не могу отделаться от чувства сожаления, что не вернусь, чтобы продолжить работу над татуировкой. Дизайн, над которым Данте работал вместе с Рико, был прекрасен, река Стикс с мраморными колоннами по бокам, черепа, поднимающиеся из бурлящей воды и испаряющиеся в цветах... включая те, что добавила я. Я не сомневаюсь, что благодаря мастерству Рико все будет выглядеть органично, но я никогда раньше не начинала татуировку, которую должен был закончить кто-то другой.

Не могу сказать, что мне нравится эта идея.

Или тебе просто нужен повод, чтобы вернуться и увидеть его снова? Какой-то голос в затылке не дает мне покоя, и я хмурюсь, сосредоточившись на дороге, пока еду обратно в свою квартиру. Может быть, я просто обделена, прошло уже много времени с тех пор, как у меня кто-то был в постели, но я не могу избавиться от картины Данте, сидящего на барном стуле и расстегивающего пуговицы рубашки, обнажая свою мускулистую грудь по дюйму за раз. При этом воспоминании у меня в животе поднимается жар, а по телу разливается слабая боль. Это заставляет меня чувствовать себя беспокойно, и я немного ускоряюсь, дороги теперь чище, чем в начале вечера.

Тем не менее, когда я возвращаюсь домой, уже поздно, чем хотелось бы. Я ставлю машину на стоянку, убедившись, что забрала из нее все необходимое, ограбления не редкость, и у меня уже не раз разбивали стекла. Однажды кто-то даже пытался завести ее, но не думаю, что он умел водить машину, потому что в конце концов сдался и оставил машину в покое, хотя она и нуждалась в ремонте настолько, что несколько месяцев я ездила на работу на автобусе.

В холле моего дома сильно пахнет приготовленной пищей, и у меня урчит в животе. Я общаюсь с несколькими соседями, миссис Монтгомери с квартиры напротив и старым мистером Прайсом с того же этажа, но не знаю никого, кто живет на нижнем этаже. Я испытываю легкое сожаление, если бы миссис Монтгомери готовила, я могла бы постучать в дверь и взять тарелку, если бы она не оставила ее для меня на коврике. По крайней мере, я благодарна за то, что у меня хорошие соседи. Благодаря этому последние шесть месяцев прошли легче, чем могли бы быть в противном случае.

Я вставляю ключ в замок, все еще пытаясь изгнать Данте из своих мыслей. Бросив телефон и ключи на стойку, я пересекаю кухню, чтобы достать пиво из холодильника, и стараюсь не смотреть на стопку бумаг на стойке. Чаевые, которые он мне дал, лежат в кармане джинсов, и я достаю их, делая длинный глоток пива и подсчитывая сумму.

Тысяча долларов... Я делаю вдох, кладу купюры на пол. Он никак не мог знать, но это больше, чем я заработала бы сегодня, если бы мне не пришлось переносить клиентов. У меня должен был быть исключительно хороший вечер, чтобы уйти с такой прибылью. Я долго смотрю на купюры, потягивая пиво, и думаю, стоит ли говорить Рико.

Если скажу, он будет ожидать, что ему достанется часть денег. Но если я скрою это, а он узнает, например, если Данте упомянет об этом на их следующем сеансе, я пожалею, что не решила признаться. И все же трудно думать о том, чтобы потерять хоть что-то из этого.

— Разберусь с этим завтра, — бормочу я про себя, сметая деньги с прилавка и складывая их в конверт, который я храню на книжной полке для наличных чаевых, пока не смогу отнести их в банк. Я опускаюсь на диван, откупориваю пробку от второй бутылки пива и включаю телевизор. Ничего особенного я смотреть не хочу, но мне приятно находиться дома, окна распахнуты, чтобы впустить соленый бриз и шум волн. Гостиная наполняется чувством покоя, которое, как мне кажется, можно найти только здесь, в этом месте, в этом городе. Это одна из причин, по которой я никогда не уезжала.

Даже когда на какое-то время мне казалось, что я хочу этого.

Я всегда была склонна засиживаться допоздна по роду своей работы, я поздно ложусь и поздно встаю, но даже когда я была моложе, я боролась с расписанием, навязанным мне школьной системой. Я ненавидела ложиться в десять, чтобы вставать в семь утра, и неустойчивый график съемок фильмов, над которыми работал мой отец, не помогал мне. Он часто говорил мне, что если бы мог оставить меня дома, то так бы и сделал. Так мне было бы легче. Но он не мог учить меня сам, а матери уже давно не было. Единственным выходом для меня стала система государственных школ. И не самая лучшая, - язвительно думаю я, рассеянно потирая шрам на тыльной стороне большого пальца. Это небрежное прикосновение заставляет меня думать о Данте, как ни странно, о том, как он брал мою руку, о гладкости его кожи под моими пальцами, когда я прикасалась к нему.

Я никогда не испытывала таких чувств с клиентом. Бизнес есть бизнес, и неважно, насколько интимна область, которую меня просят татуировать, или насколько привлекателен клиент, я никогда не смотрела на него так. Не знаю, почему сейчас было иначе.

Возможно, частная обстановка. Но это не имеет значения. Данте Кампано – не тот человек, о котором мне стоит так долго думать.

Есть один хороший способ снять напряжение. После двух кружек пива эта идея звучит все лучше и лучше, даже если мне будет трудно не думать о Данте. Я слишком хорошо научилась заботиться о своих собственных нуждах, но в последнее время мне кажется, что искать кого-то, кто сделает это за меня, слишком хлопотно. Я с одинаковой вероятностью могу найти как эгоистичного мужчину в постели, так и неэгоистичного, и весь этот процесс стал казаться мне утомительным. Раньше мне нравилось ходить в бары, флиртовать, возвращаться домой с кем-то новым, но теперь я не могу собрать необходимую энергию уже, кажется, долгое время.

Возможно, дело еще и в том, что я пока не чувствую, что этот дом мой, что это мое личное пространство, а не дом моего детства. Я не могу чувствовать себя комфортно, когда привожу в него кого-либо.

Что ж, сегодня мне не придется этого делать. Я допиваю последнюю бутылку пива, выбрасываю ее в мусорное ведро и проскальзываю в маленькую ванную в холле. Квартира крошечная - одна спальня побольше и одна поменьше, с одной ванной. В этой ванной достаточно места для душа, туалета и раковины - ванны нет, и, когда я росла, мне всегда хотелось понежиться в горячей ванне. В тех редких случаях, когда я встречалась с кем-то, у кого в квартире была ванна, я задерживалась, чтобы попросить воспользоваться ею, и я не колебалась.

Я включаю горячую воду, оставляю одежду в куче на полу и захожу внутрь. После прошедшего дня это приятное ощущение, оно смывает грязь от сидения в транспорте и боль в мышцах от многочасового нанесения татуировок. Я мою волосы, не спеша натирая кожу головы, пока не убеждаюсь, что утром не проснусь с головной болью. Затем я просто стою там некоторое время, наслаждаясь теплыми струями воды, бьющими по моим плечам.

В маленькой квартире, которой я сейчас владею, есть много проблем, но, по крайней мере, напор воды никогда не был одной из них.

Я вытираюсь насухо, бросаю одежду в корзину для белья и голышом иду в спальню. Скользнув в постель под одеяло, оставив окна приоткрытыми, чтобы не дул ветер, я лезу в ящик рядом с кроватью. У меня всего две игрушки - один простой вибратор, а второй - более навороченный, который мне подарили на девичнике подруги, и я колеблюсь, когда достаю его. Какая-то часть меня просто хочет сделать это просто и быстро, расслабиться и заснуть. Но я не думаю, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить ту боль, которую я чувствую сегодня.

На самом деле я хочу, чтобы рядом со мной был кто-то еще, руки и губы на моем теле, кожа, соприкасающаяся с моей. Давно я этого не желала. Но для сегодняшнего вечера придется обойтись этим.

Я достаю из ящика фаллоимитатор, кладу его и бутылочку со смазкой рядом с собой и достаю телефон. Прошло уже достаточно времени, чтобы у меня появилась парочка любимых видеороликов, которые всегда помогают справиться с задачей, это или несколько пикантных историй, которые я скачала как раз для такого случая. Но когда я открываю первый ролик и запускаю руку под одеяло, я не чувствую привычного прилива возбуждения, когда начинаю смотреть. Я прекрасно понимаю, насколько фальшиво все это выглядит, тренированные стоны, правильные позы перед камерой, то, как даже мужчина, кажется, больше озабочен своим выступлением, чем тем, действительно ли кто-то наслаждается происходящим. Он высокий, мускулистый и светловолосый, как серфер, которого я обычно выбираю на свиданиях, но мне просто скучно. Я прикусываю губу и переключаюсь на другое видео, один из двух парней наслаждается очень восторженной девушкой, зажатой между ними.

Но это просто не работает. Я провожу пальцем по клитору, усиливая давление, скольжу пальцами вниз, чтобы прижаться к входу, но я едва влажная. Эта разочарованная боль только усиливается, но порно не помогает.

Я не хочу признавать, что это потому, что я не просто возбуждена. Данте заставил меня напрячься, и мои обычные способы снять напряжение не работают, потому что я хочу чего-то другого.

То, что я не должна и не могу иметь.

Все еще лениво дразня себя кончиками пальцев, я набираю в поисковике пикантную историю. Я быстро пролистываю ее, выискивая хорошие моменты, но мои мысли постоянно возвращаются к Данте. Его темные волосы, по которым я с удовольствием провела бы руками, его точеная, покрытая щетиной челюсть, которая будет приятно тереться о мои бедра, его мускулистые руки, которые будут выгибаться надо мной, когда он прижмет меня к себе и...

Жар в моем животе разворачивается, распространяясь по мне, заставляя меня тихонько задыхаться от пульсации возбуждения, толчками проходящей между бедер.

— Ну и ладно, — прорычала я себе под нос, с досадой махнув на телефон, чтобы закрыть открытое окно, после чего бросила его рядом с собой на кровать и откинулся на подушки.

Как только я позволяю фантазии взять верх, возбуждение становится мгновенным и непреодолимым. Вместо того чтобы рассматривать мои работы на кожаном диване в своей квартире, Данте откладывает фолиант в сторону и поворачивается ко мне, беря мое лицо своими длинными пальцами и притягивает мой рот к своему. Он тянется к моей второй руке, притягивает ее к себе и прижимает к толстому контуру своей эрекции, крепко целуя меня, опрокидывая на диван с тем, как сильно он хочет меня.

— Бля... — выдыхаю я вслух, слегка раздвигая бедра, когда тянусь к фаллоимитатору. Мне трудно оторвать пальцы от своего набухшего клитора, удовольствие проникает в меня вспышками ощущений, которые хочется преследовать и дальше. Но я хочу представить, каково это - быть заполненной им еще больше.

Моя рука нащупывает телефон и отбрасывает его в сторону, пока я нащупываю игрушку и бутылочку со смазкой. Проведя пальцами по входу, я понимаю, что последнее мне не нужно, я уже вся мокрая, даже больше, чем когда-либо прежде. Я чувствую, как сжимаюсь в предвкушении, когда опускаю фаллоимитатор между бедер, представляя, как Данте стягивает с меня джинсы, как его пальцы ищут это скользкое тепло, когда он раздвигает меня для своего толстого члена.

— О-о-о, Боже... — стону я, прижимая кончик к себе, чувствуя, как мои бедра выгибаются вверх, отчаянно желая большего. В моих фантазиях мы оба обнажены, одежда снята и разбросана по сверкающему деревянному полу, Данте бормочет мне на ухо грязные вещи, пока кончик его члена толкается в меня. Он большой, настолько большой, что растяжение почти слишком велико, но я обхватываю его бедра ногами, втягивая его глубже, пыхтя и умоляя, чтобы он вошел в меня еще больше.

— Больше, Данте, пожалуйста..., — хнычу я, проталкивая игрушку глубже, чувствуя, как удовольствие распространяется по моим мышцам, пока я не начинаю дрожать от желания кончить. Не помню, когда в последний раз мне было так приятно прикасаться к себе, и я раздвигаю ноги шире, развратные, влажные звуки наполняют комнату, когда я начинаю трахать себя всерьез. — Боже, да, вот так...

Пока я снова и снова сильно насаживаюсь на игрушку, я представляю, как он вот так же входит в меня, прижимая меня к дивану, пока он безжалостно заполняет меня своим членом. Я представляю, что мои пальцы на моем набухшем клиторе, это его пальцы, нащупавшие идеальный ритм, потирают твердыми кругами, и я, сжимаясь вокруг его члена, задыхаясь от того, что я сейчас кончу.

Моя спина выгибается, когда наслаждение волной накатывает на меня, захватывая мышцы бедер, и я глубоко ввожу фаллоимитатор в себя, удерживая его там, как будто Данте тоже кончает, дыша мне в ухо, как мне хорошо, когда он пульсирует внутри меня, и мы оба кончаем вместе.

— Да, наполни меня, трахни, Данте...

Я бьюсь в конвульсиях вокруг игрушки, клитор пульсирует под моими пальцами, дыхание перехватывает от удовольствия, когда я затягиваю оргазм так долго, как только могу. Давно не было так хорошо, и я медленно ввожу игрушку, представляя, что это Данте тоже продлевает свое удовольствие, делает последние несколько ударов, мое возбуждение и его сперма смешиваются.

— Черт! — Я медленно вынимаю игрушку, содрогаясь от афтершока, когда откладываю ее в сторону. Я провожу последним движением по своему сверхчувствительному клитору, стону от затянувшихся ощущений, а затем долго лежу, пытаясь перевести дыхание.

Я давно так сильно не кончала.

Медленно приподнимаюсь и смотрю на телефон, лежащий рядом со мной на кровати.

Там продолжается звонок. Я в ужасе смотрю на экран и на мгновение застываю, прежде чем резко скинуть, прервав звонок.

Я смотрю на номер, молясь о том, чтобы случайно не позвонить своему боссу, пока я мастурбирую, и понимаю, что это еще хуже. Как будто такое возможно.

Я набрала номер, который недавно был добавлен в мой телефон.

Номер Данте.

Человека, чье имя я стонала минуту назад, пока заставляла себя кончать, представляя, что он трахает меня.

Я забыла удалить его чертов номер.

Я отбрасываю телефон в сторону, как будто он меня обжег, мое лицо пылает от стыда, когда я зарываю его в ладони.

— О, черт, — стону я снова и на этот раз по совершенно другой причине.

Я никогда в жизни не была так смущена.

— Все в порядке, — говорю я себе после долгой паузы, опуская руки на колени и пытаясь стряхнуть с себя чувство полного унижения. — Я больше никогда его не увижу. Это не имеет значения.

Я всеми фибрами своего тела надеюсь, что это правда.

4

ДАНТЕ

Мой телефон зазвонил через несколько минут после того, как Эмма вышла из подъезда. Я опускаю взгляд на него, надеясь, что это она. Это совершенно нелогично: я вижу, что она ничего не оставила, и нет никакой другой причины для того, чтобы она прислала мне сообщение так скоро. Мне вообще должно быть все равно, получу ли я от нее сообщение или нет.

Но, несмотря на это, я чувствую вспышку разочарования, когда вместо нее на экране появляется Кейтлин.

Я совсем забыл о том, что у меня было назначено свидание после встречи, если "свидание" можно назвать правильным термином для приглашения девушки на пару стаканчиков и случайный секс. Тогда это казалось хорошей идеей, но после нескольких часов тату-сеанса я больше склоняюсь к тому, чтобы просто выпить в одиночестве и лечь спать.

Что удивительно, учитывая состояние фрустрированного возбуждения, в котором я находился все эти часы.

Это не имеет никакого отношения к Эмме. Твердо говорю я себе, отправляя ответное сообщение Кейтлин, давая ей понять, что я все еще хочу, чтобы она пришла. Если что, она отсосет мне, а это как раз то, что мне нужно, чтобы отвлечься от мыслей. Под "мыслями" подразумевается и боль в спине от свежей татуировки, и брюнетка, которая нанесла ее на мою кожу.

Пока я жду, я наливаю себе напиток - виски с имбирным сиропом и лимоном, и сажусь на край дивана, чтобы потягивать его. За стеклянными окнами открывается потрясающий вид на город, который мерцает, когда я смотрю на него. Я живу здесь всю жизнь, и этот вид никогда не надоедает. Сидя здесь, я чувствую себя королем, осматривающим свои земли.

В мафиозном мире семья Кампано всегда была именно такой.

Проблема в том, что все меняется. И я бы хотел, чтобы наша семья шла в ногу со временем, а не прогибалась под него, как это делают многие другие. Чикаго, Нью-Йорк, Бостон - все они хотят держаться за старые порядки. Но здесь, на западе страны, мы всегда стремились к инновациям и исследованиям. Я хочу найти способ делать все по-другому. Я хочу прожить свою жизнь по-другому, насколько это возможно.

Например, мне удалось избежать всех этих досадных браков по расчету, которые так любят заключать мафиозные семьи, пока был жив мой отец, а теперь, когда я возглавляю компанию, я могу избежать этого навсегда. Бремя наследия всегда казалось мне утомительным. Если один из моих братьев захочет обеспечить наследника, который продолжит фамилию Кампано, я с радостью позволю ему взять на себя ответственность, когда меня не станет. Идея брака и детей меня мало привлекает.

Я живу в городе, где полно самых красивых женщин в мире, и все они стремятся подняться по социальной и профессиональной лестнице. Я не вижу причин заковывать себя в кандалы, когда могу наслаждаться этим.

Звук открывающейся двери выводит меня из задумчивости, и, повернувшись, я вижу одну из этих женщин. Кейтлин Блэк заходит в мой пентхаус, не думаю, что это ее настоящее имя, но она предпочитает называть себя так, пока пытается добиться своего большого успеха. Она полностью накрашена, как и всегда, и выглядит скорее так, как будто собирается выйти на светский раут в город, а не сидеть и пить со мной. На ней ярко-синее облегающее мини-платье, которое выделяется на фоне ее шелковистых платиновых светлых волос, а ее ноги кажутся длиной в милю. Ногти накрашены, полные губы накрашены насыщенным красным цветом, а в макияже глаз она сделала что-то такое, отчего ее глаза выглядят огромными - почти как в аниме.

Она до смерти великолепна, супермодель - одна из самых красивых женщин, которых я имел удовольствие попросить встать передо мной на колени. Но впервые, глядя на нее, я не чувствую привычного мгновенного возбуждения.

— Привет, Данте. — Кейтлин улыбается, демонстрируя дорогие белые зубы, и двигается в мою сторону. Ее голос - соблазнительное пение, полное предвкушения. Мы уже несколько раз трахались, секс был настолько хорош, что я хотел, чтобы она вернулась, и я знаю, что она надеется на большее. Не на серьезные отношения, конечно, но на то, что я буду водить ее по местам, знакомить с людьми, которые имеют значение. Я для нее - ступенька на лестнице, и обычно я не возражаю против этого, пока мой член увлажняется во время подъема. Но по какой-то причине сегодня вечером это меня раздражает.

У меня возникло внезапное, непреодолимое желание сказать ей, чтобы она ушла. Пока Эмма была здесь, я был до боли твердым, но внезапно не осталось и следа. Как будто мой член уснул, совершенно не интересуясь великолепной женщиной, которая стоит и смотрит на меня так, словно хочет меня съесть.

— Я приготовлю тебе выпить, — говорю я ей, пытаясь скрыть свое внезапное и непонятное отсутствие интереса. — Как всегда?

— Ты знаешь, что мне нравится, — мурлычет она, опускаясь на диван. — Тяжелый вечер? —Поддразнивает она, искусно усаживаясь на него.

— У меня была назначена встреча с тату-мастером. — Я наливаю водку в стакан, добавляю клюкву и лайм. На мой взгляд, совершенно банальный, клишированный напиток, в нем нет ничего изысканного или интересного, и я снова задаюсь вопросом, почему она так раздражает меня сегодня вечером? Почему все, что связано с присутствием Кейтлин, действует мне на нервы?

— Ооо! — Она приподнимается, интерес освещает ее лицо. — Можно посмотреть? — Она наклоняет голову, одаривая меня соблазнительной улыбкой.

— Она забинтована. — Я быстро перемешиваю напиток и подношу его ей. — Но ты можешь посмотреть позже.

— Мм. — Она берет напиток, поднося его ко рту. Она следит за тем, чтобы я заметил, как она поджимает губы по краям, все для того и сделано специально, чтобы быть как можно более соблазнительной, чтобы возбудить меня. Обычно это работает как шарм.

Но не сегодня.

Черт возьми, перестань думать об Эмме. Я укоряю себя, садясь на диван и пытаясь сосредоточиться на женщине, которая сидит передо мной, красивая и желанная. Эмма разозлилась на меня за то, что я даже попытался дать ей свой номер. Не было ни малейшего намека на то, что она заинтересована.

А значит, совершенно жалко, что мои мысли постоянно возвращаются к ней.

— Мне сегодня позвонили, — говорит Кейтлин, делая еще один глоток своего напитка. — Эта мыльная опера. Это не то, чтобы большая роль или что-то в этом роде, и это не совсем то, чем я хочу заниматься, но я чувствую, что это может меня куда-то привести...

Я киваю, обнаруживая, что мне трудно сосредоточиться. Мои мысли постоянно возвращаются к Эмме, к тому, как легко было разговаривать с ней, пока она работала, как она владела разговором. Все, что она делала, не было направлено на то, чтобы потворствовать мне или привлекать меня - скорее наоборот.

Глядя на Кейтлин, я не могу не поразиться тому, насколько фальшивым кажется все в ней. Не только ее внешность: наращенные волосы, пухлые губы и искусственно увеличенные сиськи, но и все остальное. Ее отношение, ее смех, ее фальшивый энтузиазм по поводу потенциальной роли, которая, как я прекрасно знаю, на самом деле не является тем, чего она хочет. Я бы предпочел услышать от нее, что, как бы она ни была счастлива получить что-то, небольшая роль в мыльной опере – это не совсем то, на что она рассчитывала. Я бы предпочел получить от нее хоть что-то, что выглядело бы искренним.

Все в Эмме было искренним, почти до мелочей. Она скорее разозлила бы меня, чем потворствовала мне. Она не стеснялась говорить мне, когда разговор заходил дальше, чем ей хотелось. И все, что касалось ее красоты, было просто, как будто она никогда не задумывалась об этом.

В моей постели никогда не было такой девушки, как Эмма. Все они были одной версией Кейтлин или другой, и до этого момента я никогда не осознавал, насколько все это было неудовлетворительным и ненастоящим.

Кейтлин допивает свой напиток и ставит его на одну из мраморных подставок на журнальном столике.

— Ты можешь сделать мне еще один, — предлагает она. — Или, если ты предпочитаешь, чтобы я немного уделила тебе внимание...

Ее взгляд устремляется на мои колени, и я понимаю, что именно она предлагает. Мне нужно только прошептать слова поощрения, и она опустится на колени между моих ног, а ее наманикюренные пальчики обхватят мой член, когда она погрузит его в тепло своего рта.

Я должен быть твердым при одной только мысли об этом. Но вместо этого я чувствую скуку.

— Вообще-то..., — колеблюсь я. — Я очень устал. Татуировка отняла у меня больше сил, чем я предполагал. Будет лучше, если ты просто отправишься домой.

У Кейтлин нет ничего похожего на покер-фейс. Шок в ее выражении лица совершенно очевиден, пока она смотрит на меня, сидя неподвижно, словно ожидая, что я передумаю. Она явно не может поверить, что я прошу ее уйти, не насладившись тем, что она предлагает.

— Я позвоню тебе, — говорю я ей так искренне, как только могу. Я не совсем уверен, что позвоню, но знаю, что это то, что она хочет услышать. — Я просто слишком устал, чтобы быть хорошей компанией сегодня вечером.

— Я думаю, что твоя компания – это прекрасно. — Кейтлин вздрагивает ресницами, наклоняясь вперед. — И если ты устал, я не против просто позаботиться о тебе...

— Думаю, я просто отправлюсь в постель. Спать, — уточняю я. — Тебе будет не очень весело.

Она колеблется, и на мгновение я думаю, что мне придется сказать ей, чтобы она убиралась к черту. Это не мой обычный стиль, но я чувствую, что мое терпение иссякает. Но прежде, чем я успеваю прибегнуть к этому, она встает с выражением явного разочарования на лице и тянется за своим клатчем.

— Тогда увидимся позже, — говорит она, прикусывая губу, прежде чем повернуться и уйти.

Я чувствую облегчение, когда слышу, как за ней закрывается дверь. Честно говоря, мне немного не по себе, но не настолько, чтобы не радоваться тому, что я сказал ей уйти. Я допиваю последний стакан, встаю и морщусь от напряжения в спине. Мне нужно ополоснуться в душе, а потом решить, как я буду спать сегодня на животе.

Поднявшись наверх, я осторожно снимаю рубашку и расстегиваю пояс, бросая телефон на кровать. Уютное тепло душа звучит все лучше и лучше, и я быстро раздеваюсь, уже собираясь направиться в ванную, как вдруг мой телефон звонит.

Я резко выдыхаю, почти уверенный, что это снова Кейтлин. Но когда я смотрю на него, готовый проигнорировать звонок, то вижу вместо ее номера - неизвестный.

Нет рационального объяснения тому, что я чувствую, когда беру трубку и отвечаю на звонок. Я уже готов спросить, не Эмма ли это, как вдруг слышу низкий, задыхающийся стон и замираю на месте.

Этого не может быть...

— Черт... — снова раздается стон, а затем голос, который безошибочно принадлежит Эмме. Мой член, совершенно не заинтересованный в предыдущих заигрываниях Кейтлин, напрягается так быстро, что у меня на мгновение кружится голова.

Не успев додумать эту мысль, я включаю громкую связь и кладу телефон на кровать. Эмма снова стонет, и я слышу влажный звук того, что в нее, несомненно, что-то заталкивают.

На какой-то ужасный момент я думаю, что она случайно позвонила мне, пока трахается с кем-то другим. Но больше никого не слышно, и когда она снова застонала, я точно знаю, что произошло.

Она случайно набрала меня, пока сама себя трахала.

Мой член запульсировал, он стал таким твердым, что едва не шлепается о мой пресс от возбуждения. Я без раздумий обхватываю его рукой, стискиваю зубы, чтобы не шуметь, и скольжу рукой вниз, поглаживая большим пальцем набухшую головку. Из меня уже течет сперма, возбуждение вернулось с прежней силой, и все, о чем я могу думать, это как должна выглядеть сейчас Эмма, обнаженная и распростертая на кровати, когда она трахает себя.

— О, о боже... — Она стонет от удовольствия, и от этих влажных толчков мне становится почти больно от необходимости быть этими толчками внутри нее прямо сейчас. Я подаюсь вперед, насаживаясь на свой кулак, слушая, как она мастурбирует, и от этого мое желание только усиливается. Мне уже давно не нужно дрочить, чтобы удовлетворить себя, всегда есть кто-то, кто готов прийти, чтобы поваляться на простынях, и я не помню, чтобы это когда-нибудь было так хорошо. Мне требуется все, чтобы не застонать, пока я провожу ладонью по головке своего ноющего члена, зная, что, если я издам хоть звук, она поймет, что натворила.

Я отчаянно хочу услышать, как она кончает. Я хочу кончить вместе с ней, когда она это сделает.

Разрядка, на удивление, подкрадывается ко мне гораздо быстрее, чем я обычно ожидаю. Я опускаю руку вниз и сжимаю основание члена, сдерживая оргазм как раз вовремя, чтобы услышать, как стон Эммы снова наполняет комнату.

— Еще, Данте, пожалуйста...

Мой член пульсирует и набухает, а повторное сжатие руки - единственное, что удерживает меня от извержения на месте при звуке ее стона по моему имени. Мне требуется секунда, чтобы осознать, что я действительно это слышал, что это не просто часть фантазии, стремительно прокручивающейся в моей голове.

Эмма на другом конце провода действительно трогает себя и фантазирует обо мне.

Может быть, влечение было не таким уж односторонним, как мне казалось вначале.

Я нерешительно провожу рукой по своему члену, отчаянно нуждаясь в ощущениях, мои бедра содрогаются от желания сильно и быстро войти в мой кулак. Я слышу, как она делает именно это - быстрые, небрежные, эротичные звуки, как будто в нее снова и снова вставляют игрушку, и мне отчаянно хочется подражать ей. Но я так близок к краю, что могу потерять контроль.

Я хватаюсь одной рукой за ножку кровати, наклоняюсь вперед и ввожу свой член в руку, стараясь не касаться головки. Я представляю, что это мой член заполняет ее, издавая эти развратные звуки, а ее влажная, разгоряченная плоть обвивается вокруг меня. Я представляю, как прекрасно она выглядит подо мной, ее груди колышутся при каждом толчке, ее загорелая кожа раскраснелась от удовольствия, и ее темные глаза широкие и влажные от желания.

Боже, мне нужно кончить.

Никогда еще я так сильно не старался сдерживаться. Каждый мускул в моем теле напрягся, напрягся от отчаянной потребности как в облегчении, так и в том, чтобы дождаться, пока она тоже достигнет своей разрядки.

— Боже, да, вот так... — Эмма испускает еще один довольный стон. Я представляю, как она широко раздвигает ноги, принимая каждый дюйм искусственного члена, когда трахает себя, воображая, что он мой. Должно быть, она видела мое возбуждение раньше, должно быть, представляла, как я буду выглядеть, и я хочу показать ей это.

Я вздрагиваю, костяшки пальцев побелели от того, с какой силой я вцепился в ножку кровати, и снова останавливаю свои толчки, сжимая член. Мои яйца напряжены и болят, и я нащупываю свою брошенную рубашку и бросаю ее на кровать, чтобы мне было куда кончить. Я так чертовски близок, и все, что я могу сделать, это не умолять ее кончить со мной, и дать ей понять, что я слушаю.

Когда она кончает, это невозможно перепутать ни с чем другим. Она вскрикивает, звук ее удовольствия высок и музыкален.

— Да, наполни меня, трахни, Данте...

Звук, с которым она стонет мое имя во время оргазма, мгновенно выводит меня из равновесия. Мой член набухает и пульсирует в моей руке, мой кулак беспорядочно двигается по длине члена, когда я отдаюсь ему, сильно толкаясь, когда моя сперма выплескивается на рубашку, которую я бросил на кровать.

Я думаю о тонкой полоске ее плоского живота, которую я видел под краем ее майки, и представляю, что кончаю туда, помечая ее своей спермой. Я стискиваю зубы так сильно, что у меня сводит челюсти, заставляя себя кончать в абсолютной тишине, пока сперма вырывается из моей набухшей головки. Я представляю ее на животе Эммы, на ее груди, стекающей по ее коже, когда она стонет от удовольствия по ту сторону телефона.

Я провожу ладонью по кончику, выдавливая последние капли спермы, как раз в тот момент, когда слышу влажный звук выскользнувшей из нее игрушки, и мой член снова пульсирует. У меня почти кружится голова от того, как сильно я кончил, и я наклоняюсь вперед к кровати, моя рука все еще обхватывает мой размякший член. Я почти дотягиваюсь до телефона, почти пытаюсь поговорить с ней. Но прежде, чем я успеваю это сделать, моя голова все еще плывет от удовольствия, я слышу звук отбоя вызова.

Должно быть, она поняла, что натворила. И если только я очень, очень ошибаюсь в том, что Эмма такая женщина, она никогда больше не сможет встретиться со мной лицом к лицу, раз уж она знает.

Я отпустил свой член, тяжело дыша. Мысль об этом кажется мне неприемлемой. Даже сейчас, после оргазма, в тот момент, когда я обычно хочу оказаться как можно дальше от женщины, лежащей в моей постели, я не могу перестать думать о ней.

Мне нужно увидеть ее снова.

И мне кажется, я точно знаю, как это сделать.

5

ЭММА

После встречи с Данте у меня два выходных, и я рада этому. Во-первых, я знаю, что у Брендана будут вопросы - как же иначе? А я не чувствую себя способной ответить на них, не покраснев после того, что произошло этой ночью. Во всяком случае, не без некоторого отстранения от случившегося, и эти два дня дают мне именно такое отстранение.

Утром я удаляю номер Данте из своего телефона. Быстро и легко, без лишней суеты, и после этого я чувствую себя на порядок лучше. Я могу выбросить из головы всю нашу с ним встречу и ее последствия.

По крайней мере, я так себе говорю.

На практике это оказывается сложнее, что приводит в ярость. Мои мысли возвращаются к нему чаще, чем мне хотелось бы. Я бы предпочла вообще не думать о нем, но постоянно вспоминаю, как напрягаются его мышцы, как озорно смотрят его зеленые глаза, как щетина на его челюсти заставляет меня протянуть руку и коснуться его лица.

И дело не только в физическом притяжении.

Казалось, он искренне интересовался мной, моим искусством, моей работой. То, о чем я люблю говорить и делиться с другими. Это было совсем не то, чего я ожидала от такого человека, как он, главаря мафиозной семьи, такого жесткого, сурового мужчины, который, как мне казалось, не ценит искусство. Я всегда думала, что такие богатые и влиятельные люди, как он, интересуются искусством только для того, чтобы списать налоги и отмыть деньги через художественные галереи, и не более того.

Я не решилась открыться ему, но не могу не задаться вопросом, куда бы мог завести разговор, если бы я это сделала? Если бы я только была более раскованной…

С боссом мафии?

Не смешите меня.

Я оглядываю свою маленькую квартиру во время уборки, пытаясь представить Данте здесь. Это смешно. Мысль о том, что человек с таким богатством, живущий в пентхаусе в Западном Лос-Анджелесе, возглавляющий преступную организацию, может оказаться в моем маленьком и скромном доме, просто смешна. Я представляю, как он будет смотреть на это - на столешницы из пластика вместо гранита, на кухонную плитку, которая местами сколота, на ковер, который нужно заменить. Тесное пространство, которое я люблю, которое уютно для меня, но для него, вероятно, воняло бы бедностью по сравнению с тем, где он живет. То, что для меня является удобным и приятным местом для жизни, для любого среднестатистического жителя города, для него, покажется убожеством.

Мы принадлежим к двум совершенно разным мирам. Они несовместимы.

Разве что на одну-две ночи.

Эта мысль не покидает меня до следующего вечера, когда я собираюсь на работу. Я надеваю потертые черные джинсовые шорты и еще одну майку, поверх которой накинута свободная сине-черная клетчатая рубашка от вечерней прохлады, и собираю волосы в привычный хвост. Я постоянно задаюсь вопросом, как заживает татуировка Данте, доволен ли он ею, и поздравляю себя с тем, что мне хватило предусмотрительности удалить его номер. Если бы я этого не сделала, у меня было бы слишком много соблазнов воспользоваться этим предлогом, чтобы позвонить ему, даже после неловкости, возникшей прошлой ночью.

Конечно, именно на это он и рассчитывал, когда вводил свой номер в мой телефон.

Я не против перепихонов. Я прокручиваю эту идею в голове, пока иду к своей машине, вертя в пальцах ключи. Номер Данте наверняка есть в записях салона, я могла бы позвонить ему, если бы захотела. Но что хорошего из этого выйдет? Ночь или две с ним, это весело, но это может привести к осложнениям, которые мне не нужны в моей жизни.

Что, если я захочу покончить с этим раньше, чем он? Что, если я сделаю что-то, что его расстроит? Что, если он узнает о моих проблемах и использует их как способ заставить меня делать то, чего я не хочу? Его приятная манера поведения и дразнящее отношение на встрече позволяют забыть, кто он и что он. И все же, когда я начинаю движение в "Ночную орхидею", я напоминаю себе, что это было бы ошибкой. Данте - опасный человек, и как бы привлекательно это ни было с определенной точки зрения, мне не нужны ни опасность, ни интриги.

Мне нужен чертов покой. А он мне его не даст.

Когда я прихожу, Брендан уже в салоне, выбирает музыку на вечер, какую-то высокоэнергетическую популярную радиостанцию, которая не является моей любимой, но сойдет. Мне нравится ретро-волна или рок, когда я делаю татуировки, но мы переключаемся в те вечера, когда здесь только мы, когда Рико нет в салоне, чтобы перечить нам со своим выбором.

— Эмма! — Брендан машет мне рукой, когда я вхожу, и маленький колокольчик на двери звякает за моей спиной. В магазине приятно пахнет винилом, зеленым мылом и чистящими средствами - запах, который стал для меня почти ностальгическим. — Рико все еще болеет, так что у нас тут все в полном распоряжении. Тайская еда?

— Может быть, позже. Я еще не голодна. — Я прохожу за стойку и смотрю на свой лист назначений. У меня есть два клиента, которые перенесли прием, когда мне пришлось подменить Рико для Данте, и еще несколько свободных, что означает, что я буду принимать посетителей. Беглый взгляд на лист Брендана говорит мне, что у него все занято. Я не возражаю, это займет меня. И я рада любой возможности подзаработать.

Я также рада, что Рико еще не вернулся, у меня есть время решить, что делать с чаевыми. Они все еще лежат в конверте на моей книжной полке, и я хочу использовать их для оплаты счета. Но меня беспокоит, что если я это сделаю, он узнает, и тогда я окажусь в положении должника, который не может позволить себе отдать ему денег.

Я стараюсь не думать об этом, настраиваясь на вечер. Сейчас в салоне нет ни подмастерья, ни администратора, поэтому мы с Бренданом сами расставляем свои посты и убираемся в конце вечера. В этом есть своя рутина, которая расслабляет, и мне удается ненадолго выкинуть из головы и финансовые заботы, и Данте, пока я готовлюсь к первому клиенту, и сосредоточиться на предстоящем вечере.

Все проходит гладко - хороший вечер, все дела. Оба моих клиента - люди, с которыми я уже работала раньше, которые хорошо сидят и точно знают, чего хотят. Я погружаюсь в процесс, веду непринужденные светские беседы, пока делаю наброски и тени, а в промежутках между моими встречами к нам заходят несколько человек. Одна девушка хочет сердце со стрелой на лодыжке, другой парень просто хочет узнать цену за полный рукав и обсудить дизайн, и вносит предоплату перед уходом, что просто замечательно, а третий, с которым я в итоге встречаюсь, хочет символ "трифорс" на шее. К тому времени, как я закончила с ним, татуировка оказалась сложнее, чем я ожидала, поскольку он явно не понимал, насколько больно может быть делать татуировку на шее, я проголодалась и была готова к тайскому блюду, которым Брендан соблазнил меня ранее.

— Чего ты хочешь? — Спрашиваю я, облокотившись на край его стола, чтобы посмотреть, как он работает над татуировкой на ноге в стиле "Звездных войн", которую он делает на парне уже несколько сеансов. — Я схожу возьму нам еды.

Брендан не поднимает глаз, когда отвечает, полностью поглощенный своей работой. Он типичный калифорнийский парень: лохматые светлые волосы, пронизанные более светлыми полосками от солнца, голубые глаза, стройные мышцы и загорелая кожа с веснушками повсюду. Он одет в то же самое, что и всегда, - обрезанные шорты-карго, яркую майку и сандалии.

— Просто что-нибудь с лапшой, — говорит он, заполняя белое пятно на платье принцессы Леи. — Мне все равно, что.

— Хорошо. — Я забираю немного наличных с его тумбы. — Вернусь через минуту.

Ночь прохладная, небо бархатистое и полное звезд, которые едва видны на фоне огней города вокруг нас. Я пересекаю гравийную парковку и иду к тайскому ресторану, вдыхая аромат еды, и мой желудок урчит. Последнее, что я ела, был жареный сыр на обед, и я голоднее, чем я думала.

Я оглядываюсь на ресторан в ожидании нашего заказа, чувствуя себя более расслабленной, чем в последнее время. Это не новость, в любой вечер, когда Рико нет, мы можем немного расслабиться. На мгновение меня охватывает тоска по возможности иметь однажды свой собственный салон, место, где я могу устанавливать правила и определять атмосферу, но я быстро отгоняю ее. Эта идея настолько далека, что остается лишь несбыточной мечтой, рискованным и дорогостоящим предприятием, которое я не могу себе позволить по целому ряду причин. Мечта, которую, даже если бы я нашла способ сделать ее возможной, Рико мог бы разрушить в одно мгновение, если бы ему не понравились обстоятельства моего ухода, или моего ухода из "Ночной орхидеи" вообще.

Рико - исключительный художник, он заслуживает тех похвал, которые имеет. Но он так же хорошо умеет заводить связи, как и делать татуировки. Он сделал себе имя в Лос-Анджелесе и за его пределами - тату-знаменитость. За пару лет до того, как я начала учиться, в "Ночной орхидее" даже снимали эпизод шоу о знаменитых татуировщиках по всей стране, посвященный ему. Год или около того назад появились разговоры о возможном реалити-шоу, единственный раз, когда я действительно подумывала об уходе, невзирая на ущерб, который это нанесет моей карьере. Я не заинтересована в чем-то подобном.

В то, что говорит Рико, верят. Другие художники, клиенты, все, чье мнение может иметь значение для моего будущего. Он может покончить со мной так же быстро, как сделал из меня что-то. Меня это злит, я ненавижу, когда кто-то дергает меня за ниточки по любому поводу, но сейчас я ничего не могу с этим поделать. И даже если он может быть засранцем, высокомерным и жадным, я благодарна за то, что многому научилась у него и за те возможности, которые я получила. Я не могу игнорировать тот факт, что мне лучше, чем многим художникам в этом городе, да и во многих других местах, если честно.

Женщина за прилавком приносит мне пакет с едой на вынос, подталкивая его ко мне, и я благодарю ее и даю чаевые. Я оставляю пад-тай для Брендана на стойке регистрации, чтобы он закончил с текущим клиентом, и возвращаюсь на свое место с супом из лемонграсса и пенопластовым контейнером с салатом из ларба. Мои чаевые лежат в конверте рядом со мной, и я сортирую их, выдыхая, когда понимаю, что заработала почти вдвое больше, чем рассчитывала. Это, помимо платы за татуировки, выведет меня в плюс на этой неделе.

— Эй, Эбенезер Скрудж. Хочешь пойти со мной поесть или так и будешь всю ночь сидеть и считать свое золото? — Брендан высовывает голову из-за стены, отделяющей его участок от моего, когда его клиент уходит.

— Твой ужин на стойке регистрации. Иди сюда, я уже ем. — Я засовываю деньги обратно в конверт.

— Конечно. — Брендан идет по магазину, немного приглушает музыку, берет свой пенопластовый контейнер и садится на мой стул.

— Теперь мне придется снова его вытирать. — Я морщу нос, глядя на него, его ноги стоят на нем, босые и подтянутые под себя, когда он садится.

— Это займет пять минут. Не драматизируй. — Брендан заглатывает лапшу. — Похоже, ты неплохо подзаработала этим вечером.

— Это не поможет, это точно. — Я зачерпываю немного острого салата и достаю свою бутылку с водой. — Налоги на недвижимость выросли. Это и ипотека...

Брендан прислонился к спинке стула, вертя вилкой в лапше.

— Не осталось ничего, что могло бы помочь? Совсем ничего?

Я качаю головой, прикусывая нижнюю губу. Мне не нравится говорить об этом, но я знаю, что Брендан спрашивает из лучших побуждений. Возможно, он единственный человек, с которым я могу об этом поговорить.

— Мой отец не умел экономить. Того, что у него было, хватило на оплату оставшихся медицинских счетов и похороны, и все.

Брендан сочувственно хмурится.

— Черт, это тяжело, Эм. Хотел бы я еще чем-то помочь...

— Ты хороший друг, и этого достаточно. — Я принудительно улыбаюсь и возвращаюсь к своему супу. Я не люблю жаловаться другим на то, что происходит в моей жизни. Лос-Анджелес - тяжелый город для жизни. Я знаю, что Брендан снимает крошечную однокомнатную квартиру, в которой даже нет кухни и которая стоит лишь немного меньше, чем моя ипотека. Мне повезло, что не приходится иметь дело с арендодателем или повышением арендной платы, хотя, полагаю, ТСЖ и налоги на недвижимость ненамного лучше.

— Если тебе понадобится кто-то для ремонта квартиры..., — пожимает плечами Брендан. — Мой парень довольно рукастый. Уверен, он сможет прийти и помочь со всем, что тебе нужно.

— Я обязательно буду иметь это в виду, — говорю я ему, но по тому, как Брендан смотрит на меня, могу сказать, что он знает, что я несу полную чушь. Я всегда не любила просить об одолжениях. Мне не нравится чувствовать себя так, будто я кому-то что-то должна. Это не самая лучшая черта характера, мой отец быстро заметил это, когда был жив, но я не знаю, как это изменить. С самого детства я была яростной независимой, и я так и не выросла из этого. Эта черта передалась мне по наследству, и я всегда указывала на нее, когда отец меня за это ругал.

При этой мысли у меня перехватывает горло, и я немного поперхнулась супом и закашлялась. Я смаргиваю слезы, выступившие на глазах, не желая плакать в присутствии Брендана. Я не знаю, какой срок давности у горя, но я надеялась, что оно начнет утихать через шесть месяцев. Но вместо этого оно по-прежнему свежо, как новая рана. Я все жду, что услышу шаги отца в квартире или почувствую запах дыма с балкона, где он всегда курил свои сигареты.

Что в конце концов и погубило его, с обидой думаю я, быстро моргая, когда ем очередную ложку супа и стараюсь не подавиться им на этот раз.

— Тебе лучше не болеть. — Брендан игриво отшатывается от меня, явно пытаясь разрядить обстановку. — Я не могу позволить себе остаться без работы. И ты же знаешь, что Рико наплетет нам всякого дерьма, хотя именно из-за него любой из нас, возможно, заразится тем, что у него есть.

— Я тоже не могу себе этого позволить. Но я в порядке. Просто немного пересохло в горле, вот и все. — Я тяжело сглатываю, даря Брендану еще одну вынужденную улыбку.

— Ага. — Он смотрит на меня так, будто знает, что происходит на самом деле, но не лезет дальше. Это одна из тех вещей, благодаря которым мы так хорошо ладим, Брендан не слишком настойчив в разговорах о личном, и он знает, когда отступит, если попытается. Я вообще не люблю говорить о своих личных проблемах, так что это взаимовыгодное сотрудничество.

Мой телефон вибрирует, напугав меня, и я хватаю его. На экране высвечивается номер, которого нет в моем телефоне, но я все равно узнаю его. Я не могу забыть его с тех пор, как он был введен в мой телефон несколько ночей назад.

Черт возьми, Данте. Я открываю сообщение, стараясь не думать о том, что он, несомненно, слышал, как я мастурбировала менее семидесяти двух часов назад. Я надеюсь, что он не пишет мне об этом, но если и найдется мужчина, у которого хватит смелости сделать это, то, полагаю, это будет такой человек, как Данте Кампано.

ДАНТЕ: Привет, Эмма. Хочу записаться на следующий сеанс.

Я стискиваю зубы, выпуская медленный вдох через сжатые губы. Как будто он не слышал ни слова из того, что я сказала ему именно на эту тему. Или, что более вероятно, он просто решил, что все это к нему не относится, потому что он мужчина, который может делать все, что захочет.

Деньги и власть, похоже, так влияют на людей. Это одна из причин, по которой я никогда не стремилась ни к тому, ни к другому, и не держалась рядом с теми, у кого они есть. Мне достаточно, чтобы оплачивать счета и, возможно, брать отпуск.

Дав себе время успокоиться, я отправляю ему ответное сообщение.

ЭММА: Рико все еще нет. Напиши ему и узнай, когда он будет свободен для частного сеанса. Сегодня его нет в салоне, и я не знаю, когда он вернется.

На этом все должно закончиться. Но через секунду мой телефон вибрирует от очередного сообщения.

— Ты популярна этим вечером, да? — Брендан вытягивает шею, пытаясь заглянуть в мой телефон, и я бросаю на него взгляд, отворачиваясь, чтобы он не мог видеть мой экран.

— Не твое дело, — говорю я ему резко, и он смеется.

— Ты выглядишь ужасно раскрасневшейся для человека, который не хочет сплетничать о том, кто именно взрывает твой телефон.

— Здесь жарко — отвечаю я. — И два сообщения, это вряд ли взрыв моего телефона.

— Ммм. Посмотрим, как долго будет продолжаться этот разговор. — Брендан спрыгивает с моего стула, закрывая крышку с остатками еды. — В любом случае, тебе бы не помешало хорошенько полежать. Я слышал, это чудесно влияет на нашу личность.

— Так вот что с тобой не так? Мне казалось, ты говорил, что с Ники нет проблем в постели. — Я пытаюсь переключить внимание на экран, слыша, как затихает смех Брендана, когда он заходит в комнату отдыха, которую мы на самом деле никогда не используем, чтобы оставить там свою еду, пока он не уйдет домой. Мы всегда устраиваем друг другу разнос, но сейчас я не в таком настроении, как обычно.

ДАНТЕ: Я передумал насчет Рико. Меня устраивает твоя работа, и я предпочел бы, чтобы ею занималась ты.

Моргнув, я перечитала текст Данте, потом еще раз. Во мне поднимается шквал смешанных эмоций, слишком быстро, чтобы я могла разобраться во всем сразу.

Моя первая реакция, думаю, на моем месте так было бы у всех, это восторг. Если отбросить все остальное, Данте - важный клиент. Клиент, к которому меня направили неожиданно, и который выбрал меня, а не Рико, потому что ему очень понравилась моя работа на его первой сессии. Это очень важно. Это важно для меня, это важно для моего будущего, если Данте передаст мое имя другим. Это очень важно для моей репутации в этом городе как художника, к которому такой человек, как Данте, вернулся бы после того, как я сделала ему татуировку.

Это может изменить очень многое для меня.

Но сразу же за восторгом следует разочарование, потому что я знаю, как это работает. Рико не собирается просто так отдавать Данте мне в качестве клиента, даже если он сам виноват в том, что мне пришлось присутствовать на первом сеансе. Не может быть и речи о том, чтобы согласиться на то, что хочет Данте, и в итоге не сделать все еще более проблематичным для меня.

ЭММА: Прости, но я не могу. — Я быстро отправляю ответное сообщение, прежде чем успеваю подумать о том, что предлагает Данте и от чего я отказываюсь. Даже если бы расценки на его сеансы были приведены в соответствие с моими, это все равно стало бы для меня огромным притоком средств. Так не пойдет. Ему придется обсудить расписание с Рико.

Несколько минут ответа нет, и, собирая в пакет мусор от ужина, чтобы выбросить его, я думаю, что Данте, возможно, действительно принял отказ за ответ.

И тут звонит мой телефон.

Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы понять, что это он. После этих сообщений кто еще может быть? Не то чтобы у меня было так много людей, которым вообще есть смысл мне звонить. Я подумываю о том, чтобы просто отправить сообщение на голосовую почту, но у меня такое чувство, что он не сдастся. Если я не буду осторожна, он в конце концов приедет сюда лично, чтобы все уладить, а это последнее, с чем я хочу иметь дело.

Правда? Ты уверена, что не хотела бы получить повод увидеть его снова?

Предательский голосок шепчет у меня в затылке, когда я выхватываю телефон и направляюсь к задней двери магазина, отвечая на звонок на ходу.

— Алло?

— Эмма. — Ровный, богатый, с легким акцентом голос Данте звучит в трубке, и я ненавижу мгновенный толчок, который я чувствую при его звуке. Это как будто тебя окунули в шоколад, окружили шелком, и слишком легко представить, как он бормочет мне непристойности тем же голосом, которым только что произнес мое имя. Или даже просто продолжает произносить мое имя таким образом. Шепчет его мне на ухо. Стонет...

— Эмма?

Черт! Я выныриваю из этого потока мыслей, пытаясь сосредоточиться на том, что он говорит. Что, черт возьми, со мной не так? Мужчины не влияют на меня так. И никогда не влияли. Но Данте, похоже, отвлекает меня легче, чем мои собственные мысли.

— Я просто выхожу, чтобы слышать тебя. В чем дело, Данте? — Я не пытаюсь скрыть раздражение в своем голосе. Если это отобьет у него желание работать со мной или видеть меня снова, тем лучше.

— Я не приму отказ, Эмма. Я хочу, чтобы ты закончила татуировку. Она заживает лучше, чем все остальные, которые я уже сделал, и твоя работа безупречна. Я узнал имя Рико от подруги, которая делала у него татуировку, но, на мой взгляд, твоя работа лучше.

Услышав эти слова вслух, я испытываю шок. Мне хочется сказать ДА, и плевать на последствия. Но та часть меня, которая всегда была осторожной, сдерживается.

Я выдыхаю, прислонившись к задней стене здания. Снаружи пахнет тайской едой, сигаретным дымом с парковки и выхлопными газами от проезжающих мимо машин. Это не самая приятная смесь, но она успокаивает. Это мой мир. Мое безопасное место. И Данте сюда не вписывается. Я напоминаю себе об этом, прежде чем звук его голоса снова заставит мои мысли разбежаться.

— Я ценю это. Правда, ценю. Но я не могу просто переманить клиента у своего босса. У меня будут неприятности, если я скажу тебе да.

— Ты хочешь сказать, что твой босс предпочел бы, чтобы я вообще не заканчивал работу в вашем салоне? — Говорит он недоверчиво, и я чувствую, как мое сердце на мгновение замирает в груди. Я не подумала о том, что он может предпочесть, чтобы татуировку делал кто-то другой, если я откажусь, не Рико, кто-то из другой мастерской.

Меня вряд ли можно обвинить в том, что я не делаю хорошую работу, но мне почему-то кажется, что Рико все равно найдет способ сделать это моей виной.

— Работы Рико ничуть не хуже моих. Даже лучше, — быстро добавляю я. — Ты не пожалеешь, если поручишь ему закончить ее. Я просто не могу взять на себя то, что с самого начала должно было быть его.

— Ты не переманиваешь меня, Эмма. — Выдыхает резко Данте, как будто этот разговор расстраивает и его.

Отлично, с горечью думаю я. Это не ты можешь потерять работу.

— Я говорю, что хочу, чтобы ты выполняла работу, — продолжает Данте. — Я сам скажу это Рико. Я бы предпочел, чтобы один и тот же художник работал над ней от начала и до конца, и я думаю, что это вполне разумно. Если бы он присутствовал на первой сессии, мы бы сейчас не разговаривали. Ему некого винить, кроме себя.

Трудно спорить с его словами, потому что он прав. Именно Рико в первую очередь передал мне назначение. Желание, чтобы только один художник работал над вашим произведением от начала и до конца, вполне разумная просьба. Ничто из того, о чем он просит, не выходит за рамки разумного. И если бы обстоятельства сложились иначе, я бы прыгала от радости, получив такую возможность.

К сожалению, я знаю, что это невозможно. Мое влечение к Данте еще больше усложняет ситуацию, но я бы даже попыталась с этим справиться, если бы у меня был хоть какой-то шанс, что это не аукнется мне в профессиональном плане.

Но это не так.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — тихо говорю я Данте, и правда понимаю. Очень, очень понимаю. — Но это не имеет значения. Рико будет зол на меня за то, что я взяла тебя, даже если это то, чего ты хочешь. Тебе придется остаться с ним. Я не могу позволить себе потерять работу.

— Тебе хорошо заплатят. Какими бы ни были твои обычные расценки, я заплачу столько, сколько взял бы Рико, плюс чаевые. — Тон Данте резкий, деловой - голос человека, привыкшего вести переговоры и добиваться того, чтобы сделки шли в его пользу. — Ты все еще собираешься сказать мне нет?

— Да. То есть нет. Я имею в виду... — Я делаю глубокий вдох, ненавидя все, что связано с тем, что я оказалась в таком положении. — Мне жаль, Данте. Но мой ответ в силе. Мне льстит, что ты хочешь, чтобы я его закончила, и я ценю это предложение, но один хорошо оплачиваемый клиент не компенсирует того, что я могу потерять, если разозлю Рико.

— Эмма...

Он произносит это одновременно с тем, как Брендан выкрикивает мое имя изнутри салона, на мгновение заглушая Данте.

— Эмма! Ты нужна мне здесь...

— Мне нужно идти, — резко говорю я Данте. — Еще раз извини. Поговори с Рико о том, что ты решил сделать.

И прежде, чем он успевает сказать еще хоть слово или я успеваю передумать, я вешаю трубку.

6

ДАНТЕ

Я не мог выбросить Эмму из головы с того самого момента, как она вышла из моего пентхауса.

Обычно после долгого дня, проведенного за обычными деловыми встречами и утомительным управлением финансовой империей, я либо встречаюсь с братом Лоренцо за выпивкой, либо иду в бар с другом, либо звоню одной из многочисленных девушек в моем телефоне, которые с радостью приедут в мгновение ока.

Но это не то, чего я хочу. И я не знаю, как избавиться от того, чего я хочу.

Трудно признаться себе, что на самом деле я хочу не выкинуть ее из головы, а поговорить с ней. Чтобы увидеть ее снова. У этого нет реального будущего, но его никогда не было ни с одной из женщин, с которыми я спал или псевдо встречался в течение какого-либо времени. Нет причин, по которым все должно быть по-другому.

Я на втором бокале вина, бургере на вынос и картошке фри с трюфелями из изысканного заведения в двух кварталах напротив меня за барной стойкой в моем пентхаусе, когда мне приходит в голову решение.

Я хватаю телефон достаточно быстро. То, что я планировал ей сказать, даже не ложь, я бы предпочел, чтобы Эмма вернулась и продолжила работу над моей частью спины вместо Рико. Я даже не знаком с этим человеком, но все, что я услышал из короткого разговора с Эммой, не вызвало у меня симпатии. Я не спешу проводить с ним часы здесь, в моем пентхаусе, даже если он мастер татуировки мирового класса. У меня много татуировок, и талант Эммы не имеет себе равных. Я не могу представить, что он настолько лучше ее.

Думаю, он просто не хочет давать ей возможности для расцвета.

Тогда это сделаю я.

Это поразительная мысль.

Хотя я никогда не возмущался тем, что женщины, с которыми я встречался, часто использовали меня в качестве лестницы, по-моему, это справедливый обмен... хороший секс за преимущества, которые я могу предоставить... Я также никогда не вызывался помочь кому-то подняться выше. Но я знаю, что могу помочь Эмме использовать ее потенциал. Я могу сделать так, чтобы у нее появились связи, которые приведут к тому, что клиенты будут приходить к ней на частные сеансы, а не к Рико Экстону.

Ей просто нужно согласиться закончить эту работу, а не передавать ее обратно своему боссу.

Я подумал, что достаточно написать ей короткое сообщение, чтобы она поняла, что я предпочел бы, чтобы татуировку закончила она, а не Рико. Я полагал, что ей будет приятен комплимент и она будет рада такой возможности. Но ее отказ вывел меня из равновесия, как и все остальное в ней.

Не успев остановиться, я звоню ей. Она берет трубку после трех гудков, и я слышу на заднем плане звуки яркой поп-музыки. Я уже готов спросить ее, где она находится, как вдруг вспоминаю, что она, скорее всего, на работе.

— Алло?

От ее голоса у меня по позвоночнику пробегает дрожь. Я слышу в нем нотки раздражения, но это никак не подавляет мои чувства. Я вспоминаю, как этот голос стонал мое имя, с придыханием и нежностью, и эта дрожь распространяется ниже.

— Эмма. — То, как я произношу ее имя, звучит более соблазнительно, чем я хотел, но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу соблазнить ее. Впервые в жизни мне хочется убедить женщину, почему она должна хотеть меня.

Какое-то время она молчит. Я слышу резкую музыку на заднем плане, звуки чего-то шуршащего, но больше от нее ничего не слышно.

— Эмма?

Она резко выдыхает.

— Я просто выхожу на улицу, чтобы услышать тебя. В чем дело, Данте? — В ее голосе все еще звучит раздражение, как будто я что-то прервал. Наверное, так и есть, если она на работе, но это, по крайней мере, на первый взгляд, рабочий звонок.

— Я не приму отказ, Эмма. Я хочу, чтобы ты закончила татуировку. Она заживает лучше, чем все остальные, которые я уже сделал, и твоя работа безупречна.

Я снова слышу ее вздох, на этот раз более тихий. Я слышу фоновый шум по ту сторону звонка: проезжающие машины, отдаленные разговоры, слишком далекие, чтобы их можно было разобрать. Она снова надолго замолкает, словно обдумывая сказанное.

— Я ценю это. Правда. — Говорит она наконец, и в ее голосе звучит что-то похожее на сожаление. — Но я не могу просто переманить клиента у своего босса. У меня будут неприятности, если я скажу тебе да.

— Ты хочешь сказать, что твой босс предпочел бы, чтобы я вообще не заканчивал работу в вашем салоне? — До этого момента мне ничего не приходило в голову, и я не хочу, чтобы это звучало так, как звучит: как угроза перевести мои сеансы в другое место. Но правда в том, что я предпочел бы вообще не иметь дела с Рико, если он собирается реагировать так, как, похоже, думает Эмма. Трудно найти художников, готовых закончить чужую работу, но я убедился, что деньги могут убедить большинство людей сделать большинство вещей, если у вас их достаточно.

— Работы Рико ничуть не хуже моих. Даже лучше. — Быстро добавляет Эмма, почти как бы между прочим. Я испытываю странное чувство гордости за то, что она признает, насколько хороша ее работа, пусть даже ненароком. Я не так хорошо ее знаю, но во время нашего единственного сеанса мне показалось очевидным, что ее часто заставляют чувствовать, что ее работа не может сравниться с работой ее босса. — Ты не пожалеешь, если позволишь ему закончить работу. Я просто не могу взять на себя то, что с самого начала должно было быть его.

Она действительно может не принять то, что я предлагаю. Меня захлестывает волна разочарования, не в Эмме, а в ее боссе. Тот факт, что Рико так крепко держится за клиента только потому, что не хочет отдавать Эмме клиента моего статуса, кажется мне безумием. Неважно, кто выполняет работу, она поступает из его салона. В конце концов, это все равно художник "Ночной орхидеи", который выполнил мою работу, и салон, который я упомяну, если кто-нибудь спросит.

Я знаю, что могу быть эгоистичным и высокомерным, даже упрямым. Но это кажется даже выше моих сил.

— Ты не переманиваешь меня, Эмма, — говорю я ей, делая резкий вдох, чтобы скрыть свое разочарование. — Я говорю, что хочу, чтобы ты выполняла работу. Я сам скажу об этом Рико. Я бы предпочел, чтобы один и тот же художник работал над ней от начала и до конца, и я думаю, что это вполне разумно. Если бы он присутствовал на первой сессии, мы бы сейчас не разговаривали. Ему некого винить, кроме себя.

Ничего из того, что я говорю, не является чем-то из ряда вон выходящим, и я знаю, что Эмма это понимает. Мне почти стыдно за то, что я поставил ее в такое положение. Но я хочу, чтобы она была здесь. Не только потому, что я хочу увидеть ее снова, но и потому, что она заслуживает того, чтобы закончить начатое.

Такой талантливый человек, как она, заслуживает того, чтобы довести дело до конца. А не того, чтобы его закончил кто-то, у кого и так достаточно почестей.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — тихо пробормотала Эмма. — Но это не имеет значения. Рико будет злиться на меня за то, что я взяла тебя в работу, даже если ты этого хочешь. Тебе придется держаться за него. Я не могу позволить себе потерять работу.

— Тебе хорошо заплатят. Какими бы ни были твои обычные расценки, я заплачу столько, сколько взял бы Рико, плюс чаевые. — Это единственное, что я могу придумать, чтобы попытаться подсластить ситуацию и убедить ее в обратном. Я всегда планировал это сделать, но не хотел превращать этот звонок в деловую встречу. У меня такое чувство, будто я подкупаю ее, хотя с ее стороны совершенно разумно ожидать, что ей заплатят то, о чем я уже договорился. — Ты все еще собираешься сказать мне нет?

— Да. То есть нет. Я имею в виду... — Эмма делает глубокий вдох, словно готовясь к тому, что скажет дальше. — Мне очень жаль, Данте. Но мой ответ в силе. Мне льстит, что ты хочешь, чтобы я его закончила, и я ценю это предложение, но один хорошо оплачиваемый клиент не компенсирует того, что я могу потерять, если разозлю Рико.

— Эмма... — У меня нет способов убедить ее. Но у меня странное, замирающее чувство, что если я сейчас закончу разговор, то могу больше никогда ее не увидеть и не услышать.

Раньше меня это никогда не беспокоило. Но от одной мысли об этом у меня сводит желудок, и это ощущение кажется таким же совершенно незнакомым, как и все остальные ощущения, которые я испытал после знакомства с этой женщиной.

Когда я произношу ее имя, я слышу, как его выкрикивает кто-то другой. Мужской голос, зовущий ее обратно в дом. И я чувствую что-то еще, чего никогда раньше не испытывал.

Горячую, обжигающую волну ревности.

— Мне нужно идти, — резко говорит Эмма. — Еще раз прости. Поговори с Рико о том, что ты хочешь сделать.

И тут, прежде чем я успеваю сказать хоть слово, телефон отключается.

О, я так и сделаю.

Я стиснул зубы, уже ища номер Рико. Если Эмма не соглашается только из-за него, то я намерен заставить его образумиться.

Так или иначе.

***

Выяснить, где живет Рико, несложно. Самое сложное - дождаться вечера следующего дня, чтобы пойти и поговорить с ним о том, что у меня на уме.

По правде говоря, я ожидал, что Рико будет дома, когда я загляну к нему в гости, ведь он заболел этим надоедливым гриппом и все такое. Но, похоже, он вышел из дома, потому что, когда я подъехал к дому с другой стороны улицы, все огни в нем выключены, и в доме не было никаких признаков движения. Возможно, он просто рано лег спать, но я почему-то сомневаюсь в этом.

Я сворачиваю в переулок дальше по улице, для сегодняшнего вечера я выбрал более неприметную машину, черный седан, за рулем которого меня бы точно не застали врасплох. Прошло много времени с тех пор, как у меня была необходимость быть настолько скрытным, но это вспоминается мне гораздо легче, чем я мог бы подумать.

Много лет назад, до того, как я начал задумываться о том, какой может стать наша семья после ухода отца, до того, как я так остро ощутил груз ответственности, который ляжет на мои плечи, я делал подобные вещи чаще.

Я припарковал машину у задней части переулка, пригнув голову, когда выходил из машины. В тени, одетый в черные чиносы, черную футболку и черную кожаную куртку, я легко могу остаться незамеченным. Мои тяжелые ботинки, которые я ношу, когда езжу верхом, плещутся в луже неопределенной жидкости. Я не хочу слишком много думать о том, во что я мог наступить.

Дом Рико - самый красивый в квартале, но в Лос-Анджелесе даже на те деньги, которые он зарабатывает, не купишь особняк. Дом терракотового цвета с низким каменным фасадом, опоясывающим нижнюю треть дома, бетонная подъездная дорожка, петляющая через двор, в котором больше гальки, чем травы, полив газона может заставить вас взять вторую ипотеку в этом городе, и железный забор, окружающий двор. Я прислушиваюсь, нет ли где-нибудь звуков собаки, но ничего нет, и ворота, запертые на висячий замок, меня не впустят. Я умею взламывать замки как профессионал еще с тех пор, когда у меня не было водительского удостоверения.

Я вхожу через задние ворота, держась в тени. У Рико наверняка есть охранная сигнализация, но я знаю, как ее отключить. Когда-то я бы не беспокоился об этом, но в наши дни все меньше полицейских в кармане. В конце концов я выпутаюсь из неприятностей, но это будет скорее раздражение, чем что-либо еще.

Я бы предпочел обойтись без этого.

На задней двери два замка - наружный, с железным засовом, перед дверью, а затем, собственно, и в двери, но они не доставляют мне особых хлопот. Я все время прислушиваюсь, не раздастся ли звук лап по кафелю или лай, у меня нет ни малейшего желания лишиться куска плоти из-за чрезмерного усердия сторожевого пса, но в доме царит полная тишина. Я проскальзываю внутрь, снимаю панель, перерезаю несколько проводов, прежде чем сработает система безопасности, и прохожу вглубь затемненного дома.

На всякий случай, если он спит, я обхожу дом. Судя по тому, что я вижу в тусклом свете наружных фонарей, проникающем сквозь закрытые жалюзи, дом выглядит так, будто его не обновляли с восьмидесятых годов, когда он, вероятно, был построен. Толстый темно-коричневый ковролин под ногами, гипсокартон, местами перебитый деревянными панелями, и самая предсказуемая планировка, которую только можно себе представить. Он больше похож на дом, в котором должен жить школьный учитель с женой и тремя детьми, чем тату-мастер его уровня, хотя я сомневаюсь, что школьный учитель мог бы позволить себе даже это.

Я легко нахожу спальни, но все они пусты. Рико нет дома, поэтому я возвращаюсь в основную часть дома.

Кухня - самое подходящее место для ожидания. Она длинная и прямоугольная, с круглым обеденным столом со стеклянной столешницей на одной стороне, напротив плиты и раковины. Я сажусь на один из стульев, предмет мебели, который выглядит так, будто пытается быть современным в стиле середины века, но, скорее всего, взят из каталога IKEA, и выжидаю время.

Я не тороплюсь.

Я слышу, как в половине девятого поворачивается ключ в замке, как шаркают ботинки по половику и как хрустит пластиковый пакет. Я остаюсь на месте, тихо сижу в темной кухне, пока шаги приближаются.

Я вижу Рико в тот самый момент, когда он включает свет на кухне, заливая помещение ярким флуоресцентным светом. Он уже на полпути к своей стойке, прежде чем замечает меня в периферии и поворачивается, его загорелое лицо становится пепельным при виде меня, сидящем за кухонным столом. Пластиковый пакет, который он несет, с тяжелым стуком падает на пол, а флакон с "Найквил" раскатывается по линолеуму. Кажется, я вижу мельком кварту мороженого.

Я подумал, не носит ли он с собой пистолет, поэтому мой лежит у меня на коленях, а палец лежит прямо над курком. Нет никаких шансов, что он сможет меня достать, как бы быстро он ни стрелял. Но, как выяснилось, это не имеет значения, Рико явно не из тех, кто нагнетает обстановку, даже если ему и нравится выглядеть так, как будто он может это сделать.

Ничто в его внешности меня не удивляет. Густые темные волосы, длинные сверху и зачесанные набок и вниз, темные суженные глаза, модная одежда в уличном стиле. На нем свободные джинсы, дорогие кроссовки, майка с нарисованным тигром, поверх которой надета темно-зеленая толстовка, защищающая от ночной прохлады Калифорнии. Он смотрит на меня так, будто нашел на кухне гремучую змею.

Это не самое худшее сравнение, хотя я вряд ли укушу. Но я не менее опасен.

— Кто ты, черт возьми, такой? — Рычит Рико. — И какого черта ты делаешь на моей кухне?

— Тебе стоит обратить внимание на более надежные замки. — Я кладу пистолет на стол, моя рука все еще лежит достаточно близко к нему, чтобы я мог выстрелить через секунду, если Рико попытается что-то сделать. — И о лучшей системе безопасности тоже. Действительно, тебе следует стараться быть лучше. В том числе и в том, как ты обращаешься со своими сотрудниками.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, приятель. Но взлом и проникновение незаконны. Готов поспорить, что пистолет, который ты носишь, тоже не зарегистрирован...

Я фыркнул.

— И я уверен, что ты всю жизнь делал все по правилам, Рико Экстон. Но, по правде говоря, мне на это наплевать. Меня волнует только то, что ты усложняешь жизнь тому, кто мне приглянулся.

— И кто же это? — Рико ухмыляется, на его лице появляется удивительно смелое выражение для человека, на которого направлено дуло пистолета. — Я держу тату-салон, чувак. Я не знаю, кто послал ко мне домой головореза, но у тебя, блядь, не та идея...

Я мгновенно встаю, моя рука хватает темные волосы на его затылке, прежде чем он успевает отшатнуться назад. Я скручиваю его, заставляя его вскрикнуть от боли, и тащу его за волосы к кухонному стулу, стоящему дальше всех от пистолета, усаживая его на него.

Я дергаю его назад, чтобы он смотрел на меня сверху.

— Я не головорез, — рычу я на него. — Я Данте, мать его, Кампано. И ты совершил досадную ошибку, разозлив меня.

Это лучше, чем должно быть. Я потратил большую часть двух лет на то, чтобы привести в порядок наш семейный бизнес, избавить нас от подобного дерьма. Давненько я не пачкал руки в крови, да что там, вообще ни с кем не дрался. Я сказал себе, что так мне больше нравится. Но сейчас во мне бушует возбуждение, о котором я уже успел забыть, прилив сил, когда я вижу, как кровь отхлынула от лица Рико при звуке моего имени.

— Данте, черт, это из-за того, что я не сам сделал твою татуировку? Какого черта, брат? Это всего лишь гребаная татуировка...

— Заткнись. — Я снова дергаю его за волосы, и он хнычет. — Мне плевать, что ты не смог прийти на сеанс. Всякое бывает. Меня волнует только то, что мне понравилась художница, которая заняла твое место, и я хочу, чтобы она все закончила.

— Эмма? —Фыркнул Рико. — Речь идет об Эмме, мать ее, Гарсии? Когда я доберусь до этой сучки...

Его голос обрывается на полуслове, когда я наклоняюсь и впечатываю кулак ему в живот. Он мягче, чем я ожидал, но это означает, что удар пришелся сильнее, выбив из него воздух. Он задыхается, как будто от боли его может стошнить.

Это отвратительно, правда. Ему нравится выглядеть крутым, но этот человек сдохнет, если я попытаюсь вырвать у него хотя бы один зуб.

— Я нахожусь на твоей кухне с оружием, потому что, как я уже сказал, она мне понравилась, а ты в ответ называешь ее сукой? — Я щелкаю языком по зубам и качаю головой. — Ты действительно настолько глуп, насколько выглядишь.

Я отпускаю его волосы, обхожу стол со своей стороны и достаю пистолет, прежде чем у него в голове появятся мысли о том, чтобы схватить его.

— Сегодня вечером я говорил с Эммой о том, чтобы она заняла место моего художника. Она, кажется, подумала, что это может повлиять на ее работу, если она это сделает. Что вместо того, чтобы порадоваться тому, что один из твоих художников впечатлил меня настолько, что я захотел, чтобы она вернулась, ты можешь уволить ее. Что ты подумаешь, что она... ох, как она выразилась? Переманила меня у тебя. Хотя это я ее пригласил.

Рико нервно облизнул губы.

— Ты заказал у меня сеанс, — говорит он хриплым голосом. — Эмма не принимает частных клиентов. Она не работает на меня достаточно долго. Может быть, еще через пару лет...

Я переставляю пистолет так, чтобы он был направлен на него.

— Я говорю, что так и есть. И я говорю, что, если я услышу хотя бы шепот о том, что для нее что-то изменилось, ты получишь еще один поздний ночной визит. И если это случится, я гарантирую, что дам тебе повод узнать, насколько хорош твой план стоматологического страхования.

— Какого черта, чувак? — Шепчет Рико. — Ты ее трахнул? Так вот в чем дело - дерьмо!

Он вскрикивает, а я делаю выпад вперед через стол, и мой кулак врезается ему в нос. Я слышу хруст кости, и кровь разбрызгивается по стеклянной столешнице, некоторые капли попадают на мои костяшки. Я сажусь обратно, выражение моего лица спокойное и безучастное.

— Я не трогал Эмму. Она исключительный художник, и я думаю, что она заслуживает этого. Ты, конечно, нет. Так что вот как мы поступим. Завтра ты вернешься в салон и скажешь Эмме, что одобрил мою просьбу о смене художника. Я свяжусь с ней через день или два, чтобы договориться о графике. Ты ни в коем случае не будешь мстить ей. Ты не проронишь ни слова об этом. Ты будешь разговаривать с ней и относиться к ней с уважением. И если мне хоть шепнут, что все обстоит иначе...

— Я понял, чувак! — Прохрипел Рико, зажав нос рукой. — Черт, теперь мне придется ехать в травмпункт... — Еще больше крови пузырится между пальцами, пока он пытается дышать.

— Прими мои соболезнования. — Я встаю, достаю из кармана сложенную пачку банкнот и бросаю ее в брызги крови на столе. — Чтобы помочь тебе с выплатой страхового возмещения.

И, не говоря больше ни слова, я выхожу из его дома и возвращаюсь к ожидающей меня машине.

7

ЭММА

Я совсем не готова к тому, что меня ждет на следующий день, когда я приехала в салон.

Рико вернулся и сидит за стойкой администратора. Но выглядит он как дерьмо. Его нос заклеен пластырем, черно-фиолетовые синяки расходятся по обе стороны от него и под глазами. Я приостанавливаюсь, когда делаю шаг внутрь, чувствуя, как меня охватывает странное чувство предчувствия. Не могу сказать, почему именно, но оно только усиливается, когда Рико поднимает голову, и в его взгляде появляется яд, который я всегда боялась увидеть в свою сторону.

— Нам нужно поговорить. — Почти выплевывает он. — Подожди меня в комнате отдыха.

На кончике моего языка вертится мысль о том, чтобы он вежливо попросил меня об этом. Рико не в первый раз разговаривает со мной грубо, и каждый раз мне приходится напоминать себе, что, хотя технически я на него не работаю, я арендую помещение, как любой другой художник, и технически являюсь независимым подрядчиком, у него все еще есть возможность выгнать меня из салона. И если это произойдет...

— Мое терпение на тонком гребаном льду, — рычит он на меня, видя, что я колеблюсь. — Не заставляй меня просить дважды.

Я поворачиваюсь на каблуке, каждый мускул напряжен, пока я иду к комнате отдыха, стараясь не выглядеть так, будто я бегу. Я не хочу доставлять ему удовольствие. Я не сажусь, когда вхожу и закрываю за собой дверь, не хочу давать Рико шанс возвыситься надо мной, чтобы я почувствовала себя еще меньше. Вместо этого я прислоняюсь к стойке, скрестив руки, и жду, когда он расскажет мне, в чем дело.

— Я думала, у тебя грипп, — говорю я, когда он входит в комнату, закрывая дверь чуть сильнее, чем нужно. — Похоже, на тебя напал...

— Твой парень? — Рико поворачивается ко мне лицом, на его лице появляется уродливая усмешка. — Я действительно не думал, что ты на это способна, Эмма...

— Подожди. — Я поднимаю руку и смотрю на него в замешательстве. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. У меня нет...

Черт. Кусочки начинают вставать на свои места еще до того, как Рико говорит что-то еще. Просьба Данте о том, чтобы я занялась его татуировкой, мой отказ - я сказала ему, чтобы он обсуждал все с Рико. Но я имела в виду именно обсуждение. Я хотела, чтобы Данте направил все дальнейшие договоренности или опасения к своему собственному художнику.

Но не это.

— Ты говоришь о Данте? — Прохрипела я, глядя на синяки на лице Рико. — Я... мы не...

— Данте, хм? Не мистер Кампано? — Рико снова бросает на меня ядовитый взгляд. — Он навестил меня вчера вечером. Очевидно, он очень настаивает на том, чтобы ты закончила начатое.

Я не могу перестать смотреть на лицо Рико в ужасе. У него точно сломан нос, и, судя по всему, ему повезло, что не случилось ничего хуже.

— Я... это не имеет ко мне никакого отношения. Я сказала ему, что он твой клиент, а я просто подменяла тебя. Вот и все.

Рико фыркнул, как будто ему было больно это делать.

— Ты хочешь сказать, что отказалась от выгодной возможности сделать татуировку Данте Кампано без споров? Что, ты не говорила ему, чтобы он угрозами заставил меня отдать тебе заказ, и чтобы я не думал мстить тебе за это, иначе…? — Яд капал с каждого слова. — Объясни мне, почему я должен в это верить?

Потому что, если я перейду тебе дорогу, ты можешь положить конец моей карьере в этом городе. А может, и за его пределами, с теми связями, которые у тебя есть. Потому что я не только не могу позволить себе сжечь мосты, но даже не могу подумать о покупке спичек, если вдруг захочу. Но говорю я другое:

— Потому что я тебя уважаю, — говорю я ему ровным тоном. — Ты взял меня в ученики, ты помог мне стать тем, кем я являюсь сейчас. Без тебя у меня не было бы даже такой возможности. Я не собираюсь уводить клиента у тебя из-под носа. Даже если мне его предложат.

— И я бы никогда не сказала кому-то идти и угрожать тебе таким образом. Или вообще. — Поспешно добавляю я.

По правде говоря, меня тошнит от такого подлизывания к Рико. Я не хочу осыпать его похвалами или вести себя так, будто без него у меня ничего бы не вышло. Я не верю, что это так. Я благодарна за те возможности, которые он мне предоставил, но в Лос-Анджелесе есть множество мастерских, которые могли бы взять меня к себе. Возможно, я не так быстро продвинулась бы вперед, но для меня это никогда не имело значения. Важно то, что я смогу осуществить свою мечту, которая у меня всегда была, независимо от того, как она будет реализована.

Рико пристально смотрит на меня, это несложно сделать, учитывая, какими опухшими выглядят его глаза.

— У меня нет другого выбора, кроме как поверить тебе, — говорит он наконец. — Или хотя бы притвориться, что верю. Данте ясно дал понять, что если тебя уволят или если он узнает, что после этого что-то изменилось в твоей жизни, он выведет меня из равновесия. Но вот в чем дело, Эмма.

Он делает шаг ближе ко мне, потом еще один, и в его жесте невозможно уловить явную угрозу.

— Возможно, я не смогу сделать то, что хочу, из-за моего полуночного посетителя. — Лед в его голосе заставляет меня вздрогнуть, я совсем не уверена, что он не имеет в виду нечто гораздо худшее, чем завершение моей карьеры. — Но я могу позаботиться о том, чтобы ты заплатила и другими способами. Например, ты будешь отдавать мне часть того, что Данте тебе платит. Восемьдесят процентов, на самом деле. Если он даст тебе чаевые, ты тоже отдашь мне половину. И если я получу хоть намек на то, что ты ему об этом расскажешь, у меня не будет особого стимула не делать тебе хуже, если он и так будет срывать зло на мне. Взаимное уничтожение, Эмма. Или, выражаясь более простонародно, - швы накладываются на швы. Если я собираюсь наложить их, можешь быть уверена, что я позабочусь о том, чтобы и ты наложила.

У меня такое чувство, будто пол уходит из-под ног, будто меня может стошнить прямо сейчас. Восемьдесят процентов. Лучше бы я вообще не брала Данте в клиенты, учитывая те вечера, когда его сессия будет отрывать меня от работы в салоне. Единственное спасение в том, что если он и дальше будет доволен моей работой, то порекомендует меня другим. Остается надеяться, что Рико не станет вымогать у меня и эти рекомендации.

И ты снова увидишь Данте. Этот маленький ворчливый голос в моей голове не перестает напоминать мне об этом, о том, что есть причины, помимо профессиональных возможностей и денег, чтобы захотеть вернуться... как бы это ни было неразумно.

Я также не уверена, что смогу пережить неловкость от того, что снова увижу его, после того случайного телефонного звонка. Но, похоже, выбора у меня не будет.

— Так это все? — Я смотрю на Рико, задаваясь вопросом, правильно ли я все понимаю. — Ты отдаешь мне Данте. Ты поручаешь мне работать над его...

— Я ничего тебе не отдам, — шипит Рико. Его взгляд черен и зол, как у крысолова. — Мне просто сказали, как все будет. И теперь я передаю это тебе. Ты выполняешь работу Данте. Сделай чертовски хорошую работу, лучшую из всех, что ты когда-либо делала. Не давай ему ни единого повода думать плохо об этом салоне, обо мне или о ком-то, кто с ним связан. И каждый вечер, когда ты будешь приходить сюда после сеанса с ним, восемьдесят процентов от гонорара и половину чаевых лучше отдавать мне наличными. Даже не думай меня обманывать. Я знаю, каков размер гонорара, и ты можешь думать, что тебе удастся избежать наказания за чаевые, но я это выясню. Так или иначе, я гарантирую, что так и будет. — Он смеется, и кривая улыбка на его лице выглядит жутко в сочетании с гипсом на носу и синяками. — Не обманывай меня, Эмма. Ты пожалеешь, если сделаешь это.

Я молча киваю. Я не могу ничего сказать. Холодный страх, пронизывающий меня, не дает этого сделать, в сочетании с гневом, который заставляет меня сесть в свой Chevelle и мчаться к пентхаусу Данте, только чтобы спросить его, какого черта он себе позволяет.

Вот что происходит, когда вы общаетесь с боссом мафии. Его способы решения проблем не являются нормальными.

Ничего в этом нет нормального.

— Мы поняли друг друга? — Рико смотрит на меня. — Скажи это вслух, Эм.

— Не называй меня так, — возмущаюсь я. Меньше всего мне сейчас хочется слышать от него прозвище, которым меня называют отец и самые близкие друзья. Прозвище, которое кажется милым и интимным. — Но да. Я поняла.

— Он ведь дал тебе чаевые в ту первую ночь, не так ли? — Рико выжидающе смотрит на меня. — Я буду щедрым и скажу, что возьму только половину, а не все, как следовало бы. В конце концов, тогда он еще был моим клиентом.

Мне хочется ударить его по его и без того покрытому синяками лицу. Это похоже на пинок, когда я уже упала, а я так устала от подобных ощущений. С тех пор как умер мой отец, каждый день, кажется, приносит что-то новое. Теперь Рико показывает себя во всей красе, и от этого становится еще хуже.

— У меня нет с собой, — говорю я ему сквозь стиснутые зубы. — Мне придется принести завтра.

Рико выглядит так, будто хочет поспорить. Но даже он достаточно умен, чтобы понять, что я не вру, никто не носит с собой такие деньги в городе, во всяком случае, если они здесь живут.

— Я возьму из того, что ты заработаешь сегодня вечером, — говорит он наконец. — Если после оплаты и чаевых останется остаток, отдашь мне на следующей смене.

Я киваю, сглатывая подступившую к горлу желчь. Я не хочу притворяться, что благодарна за это, но он не оставляет мне выбора.

— Хорошо. Тогда все в порядке. Напиши Кампано и договорись о сеансе, не хочу, чтобы он подумал, что ты от него скрываешься. — Рико отворачивается и уходит, не сказав ни слова, как будто это была обычная встреча в магазине.

Как только он уходит, у меня подгибаются колени. Я опускаюсь на ближайший стул и трясущимися пальцами хватаюсь за телефон. Я пишу Данте, прежде чем успеваю остановить себя, чувствуя, что вот-вот разрыдаюсь.

ЭММА: Только что пришла на работу. Видела/говорила с Рико. Какого черта?

Я отложила телефон, мои руки дрожат. Я знала, что должна была развернуться и уйти из пентхауса Данте, как только он произнес свое имя. Я не должна была давать ему возможность посмотреть, на какую работу я способна. Я не должна была ввязываться во все это.

Но теперь я в этом участвую. И под страхом, гневом и тревогой я чувствую, как в животе зарождается предвкушение.

Запищал телефон, и я схватила трубку.

ДАНТЕ: Рико сказал тебе, что теперь ты работаешь на меня?

У меня сводит желудок. Резкость сообщения, его расплывчатость напоминают мне, что я действительно не знаю этого человека. То, что он ценит искусство и беседовал со мной о моих интересах в течение вечера, еще не означает, что он тот, с кем я могу или должна чувствовать себя в безопасности.

Он для меня не более чем незнакомец.

ЭММА: Он сказал мне, что я возьмусь за нанесение татуировок, да. Но нам нужно поговорить, Данте.

Я подумываю о том, чтобы напечатать еще, но это не тот разговор, который я могу представить себе по смс, и я не собиралась встречаться с ним лицом к лицу, но от этого никуда не деться, так что мы вполне можем обсудить все лично. Странно, что то, чего я так сильно хотела двадцать четыре часа назад, теперь кажется мне чем-то, от чего лучше бежать.

ДАНТЕ: Давай назначим следующий сеанс. Тогда и поговорим. Завтра вечером?

Я тяжело сглатываю. Мне придется перенести встречу с клиентом, но сейчас выгода от того, что мне не придется встречаться с Рико завтра, а это потенциально может принести ему больше денег, стоит того, чтобы не чувствовать себя дерьмово из-за того, что придется откладывать встречу с клиентом. И ясно, что нам с Данте нужно поговорить с глазу на глаз.

ЭММА: Отлично. Но сначала мы поговорим.

Он отвечает почти сразу.

ДАНТЕ: Я с нетерпением жду этого.

Я слышу, как открывается дверь из главного помещения салона, и слышу восклицание Брендана, когда он видит лицо Рико. Скоро мне придется выйти туда и притвориться, что все в порядке, что мой мир не кажется мне таким, будто трещины, проходящие через него, стали еще шире. Как будто зыбучие пески не затягивают меня под себя.

Я смотрю на последнее сообщение, размышляя, что оно на самом деле означает.

И стоит ли мне ждать этого так сильно, как я жду.

8

ЭММА

Чувство ужаса, нараставшее с момента разговора с Рико, вызывает у меня тошноту, когда я заезжаю на парковку Данте на следующий вечер. Я едва бросаю взгляд на вереницу машин, захлопываю дверь машины и хватаю свою сумку, прежде чем поспешить внутрь и к лифту. Я машу охранникам ключом, как белым флагом, и они пропускают меня без единого слова, либо они помнят меня с прошлого раза, либо Данте велел им пропускать меня без вопросов.

Я стою в лифте, пока он поднимается, и пытаюсь отдышаться, чтобы замедлить бешеное сердцебиение. Прошлой ночью я не спала, казалось, несколько часов, пытаясь придумать, что ему сказать, как разумно поговорить об этом. Все, что приходило на ум, предполагало, что я буду кричать ему в лицо.

Вероятно, это не самый мудрый выход, когда имеешь дело с мафиози, вломившимся в дом моего босса.

Когда я вхожу, Данте не задумчив у окна. Он сидит на диване и поднимает глаза, как только я захожу в дом. На его лице приятная улыбка, как будто все в порядке. Как будто это ничем не отличается от нашего первого сеанса. К своему удивлению, я вижу, что на журнальном столике стоят два напитка, как будто это какое-то свидание.

Тебе бы понравилось, если бы это было так?

Я стискиваю зубы от назойливого шепота, бросаю сумку рядом с баром и иду к краю дивана, противоположному тому, на котором сидит он.

— Не стоит пить перед сеансом — резко говорю я ему. — И уж тем более не стоит давать алкоголь тому, кто наносит постоянные линии на твою кожу.

Губы Данте подергиваются в его раздражающей ухмылке.

— Может, они оба для меня. Ты об этом не подумала?

— Тогда это еще хуже. — Я скрещиваю руки на груди. — Ты не ответил на мой вопрос в тексте, поэтому я повторю его. Что, черт возьми, ты думал, ты делаешь, Данте?

Он слегка наклоняет голову, как будто я его забавляю.

— Упрощаю твою возможность взять меня в клиенты. Устраняя возражения Рико, так сказать.

Я смотрю на него, пытаясь понять, шутит ли он или действительно верит в то, что говорит.

Думаю, он говорит серьезно.

— Ты действительно веришь, что мне стало проще? — Я чувствую, как на моем лице появляется ошарашенное выражение. — Не знаю, в каком мире ты живешь, Данте, но ты только что сделал все в тысячу раз хуже для меня. Это... — я машу рукой в сторону бара и моих принадлежностей, а затем снова на него, — ты сделал так, что все это не стоит того!

— Что ты имеешь в виду? — Он поджимает губы. — Я был очень убедителен с Рико...

— О, я знаю, что ты был! Я видела его лицо! — Я слышу, как повышается мой голос, и смутно слышу предостерегающий шепот в голове, подсказывающий, что Данте, возможно, не тот человек, которому понравится, когда с ним разговаривают в таком тоне, но я не могу заставить себя остановиться. Теперь, когда я начала, я слишком зла.

И не только это. Такое ощущение, что все эмоции, которые я копила в себе последние полгода, выплескиваются из меня, и я не могу остановиться. Как будто это дало всему выход, и теперь, когда плотина прорвана, ее уже не восстановить.

— Ты даже не представляешь, что ты сделал, — прорыдала я, почти задыхаясь, глядя на него через пространство между нами. — Ты сделал все намного хуже.

К своему ужасу, я чувствую, как слезы застилают веки. Я быстро моргаю. Нет. Нет, нет. Я не буду плакать здесь. Не перед этим человеком, не так.

Данте встает, пересекая это пространство. Я хочу отступить от него, но застываю, не в силах пошевелиться.

Он останавливается прямо передо мной. Он на несколько сантиметров выше, и это заставляет его смотреть вниз, когда он обращается ко мне.

— Объясни, — говорит он тихо, но голос его тверд. — Как я усугубил ситуацию? Я сказал Рико, что если с тобой случится что-то плохое из-за моего визита...

Я яростно качаю головой.

— Нет. Нет, я больше ничего тебе не скажу. Может, ты так справляешься с тем, что не идет тебе впрок: врываешься в чужие дома, разбиваешь им носы и... и... — Я вдыхаю, все еще борясь с диким приливом эмоций. Я чувствую, как румянец поднимается по шее и переходит на лицо, как адреналин бурлит в моих венах. Я так давно хотела накричать на кого-нибудь, брыкаться, царапаться, кусаться и сопротивляться несправедливости всего этого, а Данте дал мне повод.

— Я не всегда так с этим справляюсь, — говорит Данте, его голос по-прежнему ровный, спокойный и упоительно сексуальный. — Но в данном случае я подумал...

— Нет! Это не то, что нужно делать. Не со мной. Не для меня. Я больше ничего тебе не скажу. Или ты собираешься угрожать и мне, если я не расскажу тебе о нашем с Рико сегодняшнем разговоре?

— Конечно, нет! — Он выглядит в ужасе. — Эмма, я бы никогда...

— Откуда мне это знать? — Я подняла на него глаза. — Почему я должна думать, что ты будешь относиться ко мне по-другому, если я сделаю что-то, что тебя расстроит...

Когда его рот обрушивается на мой, я не замечаю этого.

В одну минуту я кричу на него, а в следующую, его полные, мягкие, теплые губы прижимаются к моим, его руки на моих предплечьях двигают меня к стене. Его рот надвигается на мой, когда я ударяюсь спиной о дерево, достаточно сильно, чтобы рама где-то справа от меня задребезжала, когда Данте прижимается ко мне, его язык облизывает шов на моих губах. Его тело становится твердым и мускулистым, когда он прижимается ко мне, и я, не задумываясь, открываю рот для его языка, и все мое тело отвечает на его прикосновение.

От поцелуя у меня перехватывает дыхание.

Я здесь не для этого. Я здесь ради работы. Это ужасная идея. Я не могу этого сделать. Мы не можем этого сделать.

Все это повторяется у меня в голове, как рефрен, пробивающийся сквозь туман похоти, но я не могу оттолкнуть его. Его рот прижимается к моему, и в нем ощущается слабый привкус специй. Его язык переплетается с моим, и я смутно слышу свой стон.

— Именно этот звук я и хотел услышать, — хрипло шепчет он. Его руки скользят вниз по моим рукам, ладони прижимаются к ребрам, проникают внутрь и поднимаются вверх, обхватывая маленькие изгибы груди. Под майкой на мне тонкий бюстгальтер, и соски мгновенно напрягаются, когда он проводит по ним большими пальцами, заставляя меня дрожать.

Он прижимается к моему бедру, твердый как сталь, и я чувствую то, что мельком увидела в ту первую ночь. Это не было оптической иллюзией. Он огромный, толстый и длинный, и я понятия не имею, как это будет толкаться внутри меня, но, Боже, я могу себе представить. И я представляла.

О, черт.

Это воспоминание возвращается в горячем порыве смущения, и именно оно наконец пробивается сквозь дымку похоти. Я пытаюсь вырваться из хватки Данте, но он прижимает меня к стене и ловит мой подбородок в свои пальцы, наклоняя мое лицо вверх так, что я смотрю прямо в его зеленые глаза.

— В чем дело, Эмма? — Он ищет мой взгляд, и звук моего имени на его языке, произнесенный с намеком на акцент, заставляет мои колени снова и снова слабеть. Он замечает румянец на моих щеках, то, как я не могу встретиться с ним взглядом, и ухмылка снова закручивается по краям его рта.

— Ты думаешь о телефонном звонке, не так ли? — Он поднимает одну руку, и костяшки пальцев касаются моей скулы. — Это была случайность, не так ли? Ты не хотела, чтобы я услышал.

О боже.

Если бы земля могла разверзнуться и проглотить меня, я бы только приветствовала это. Именно этого я и боялась, момента, когда все это всплывет, если мы зайдем так далеко. Я не была до конца уверена, что он не вышвырнет меня из пентхауса первым, из-за стонов, которые он мог услышать.

Мне не нужно ничего говорить. Выражения моего лица должно быть достаточно. Данте упирается одной рукой в стену рядом с моей головой, другой откидывает с моего лица выбившуюся прядь волос и наклоняется к моему уху, прижимаясь к нему губами.

— Тебе не нужно смущаться, птичка, — пробормотал он, его дыхание согрело хрупкую кожу. — Ты так сладко стонала, произнося мое имя. Так сладко, что я не мог не кончить, слушая тебя. Ты так сильно завела меня, Эмма.

При этих словах он покачивает бедрами, вдавливая железный стержень в мое бедро. Мне слишком легко представить, что именно он описывает: его рука обхватывает толстый член, поглаживает его, бедра дергаются, когда он трахает свой кулак, и он представляет, что это я.

Точно так же я представляла его, пока использовала свою игрушку.

— Ты заставила меня кончить так сильно, — дышит он мне в ухо. — Я едва мог дождаться, когда ты тоже кончишь. Но я хотел, чтобы мы сделали это одновременно. — Еще одно прижатие его бедер к моим, и я не могу притвориться, что его вес на мне, не единственное, что удерживает мои колени от подгибания и сползания на пол. — Боже, я хочу услышать, как ты кончаешь по-настоящему, птичка.

Рука, которая перебирала мои волосы, опустилась к поясу джинсов. Моя майка задралась, обнажив полоску нежной кожи, и меня пробирает дрожь, когда его пальцы пробегают по моей обнаженной плоти. Он улыбается мне в ухо, а его пальцы опускаются к пуговице ширинки и расстегивают ее с такой легкостью, что у меня снова слабеют колени.

Он расстегивает мои джинсы прежде, чем я успеваю сделать вдох, и его пальцы проскальзывают внутрь, прижимаясь к влажному теплу моей киски через хлопковые трусики. Я слышу его низкий стон у своего уха, когда он обнаруживает, что я уже намочила их, я чувствую, как его член пульсирует даже через два слоя джинсов.

— Ты такая мокрая, — вздыхает Данте. — Это все для меня, птичка?

Я молча киваю. Я никогда не была из тех, кто теряет дар речи, но одного легкого трения его пальцев о внешнюю сторону моих трусиков достаточно, чтобы я почувствовала, что не могу дышать. Если бы я могла говорить, я бы сказала ему, что я была мокрой с тех пор, как он меня поцеловал. Но, возможно, так будет лучше. Я не уверена, что хочу в этом признаться.

— Скажи мне, если хочешь остановиться, — пробормотал он мне на ухо. Его пальцы скользят вверх, по моему клитору через тонкий хлопок, заставляя меня беспомощно застонать. — Но я могу сказать тебе прямо сейчас, Эмма, - я не захочу.

Его пальцы проникают в мои трусики, когда он шепчет последнее слово, ловко скользят между складок и без труда находят мой клитор. На краткий миг я начинаю жалеть, что недавно не сделала эпиляцию, да что там, даже не побрила ничего, кроме минимума, но ему, похоже, все равно. Он прижимает кончики двух пальцев к моему клитору, двигаясь быстрыми ритмичными кругами, и влажный звук его пальцев о мою киску заполняет пространство вокруг нас. Это развратно и эротично, и это только сильнее заводит меня, мои бедра выгибаются в его руках. Он никогда не прикасался ко мне до сегодняшнего вечера, но каким-то образом он точно знает, что мне нужно.

— Тебе приятно? – Шепчет Данте мне на ухо, как будто это вопрос. Его пальцы двигаются чуть быстрее, заставляя меня задыхаться и стонать, когда я выгибаюсь в его руках, а затем он опускает их ниже, ища мой вход. — Жадная птичка. Ты хочешь кончить, да?

Я киваю, задыхаясь. Я уже не смущаюсь, не сомневаюсь, хорошая ли это идея. Наслаждение огромно, мой клитор набух и пульсирует под его прикосновениями, и я жажду, чтобы он снова коснулся меня, когда опустится ниже. Я хочу умолять его вернуться к тому, что он делал раньше, но прежде, чем я успеваю потерять достоинство и сделать именно это, он вводит в меня два пальца.

Я уверена, что звук, который я издаю, никогда раньше не вырывался из моего рта. Он проталкивает в меня пальцы до третьей костяшки, его большой палец находит мой клитор, и он начинает водить по нему пальцами с тем же ритмом, который, как я представляю, он бы использовал, если бы вместо него в меня входил его член. Я хватаюсь за его плечи, прижимаясь к нему, его язык скользит по изгибу моего уха, а его пальцы неустанно входят и выходят. Я чувствую, как они изгибаются внутри меня, находя то неуловимое место, которое даже я не всегда могу найти, и на этот раз мои колени подгибаются. Моя хватка за его плечи, это все, что удерживает меня от падения, когда я начинаю кончать.

— Данте! — Выдыхаю я его имя, последний слог переходит в крик, когда я сжимаюсь вокруг его пальцев, мое возбуждение пропитывает его руку. Никто никогда не заставлял меня так кончать. Я сама не заставляла себя так кончать. Я не знала, что это возможно. Удовольствие накатывает на меня волной, я выгибаюсь и прижимаюсь к стене, не в силах думать ни о чем, кроме того, как хорошо его пальцы скользят внутрь и наружу, пока он медленно выводит меня из оргазма.

И тут, к моему шоку, он опускается передо мной на колени.

— Данте... — Я не понимаю, говорю ли я ему, что он должен остановиться, или умоляю его продолжить. Никогда раньше мужчина не делал этого. Он одним движением стягивает мои джинсы и трусики с бедер, освобождая их от лодыжек, чтобы отбросить в сторону и скользнуть руками по внутренней стороне моих бедер. Его большие пальцы раздвигают мои складочки, и мое лицо вспыхивает, когда я понимаю, как много он может увидеть под этим углом. Ему открыто все, вся моя набухшая, розовая, влажная плоть, но он стонет, наклоняясь и проводя языком от моего входа до клитора одним быстрым горячим лизанием, от которого мои колени снова чуть не подкосились.

— Господи, Эмма, — стонет он, тяжело дыша, когда его губы нависают над моей киской. — Ты чертовски вкусна.

А потом его рот прижимается ко мне, и я забываю обо всем остальном.

Не то чтобы я никогда не была съедена раньше. Но никогда так. Теперь я понимаю, что это за словечко, и почему это так называют. Данте поглощает меня, как на пиру. Его язык проникает между моими складочками, находит клитор и лижет его в том же идеальном ритме, что и пальцами, только теперь ощущения теплые, влажные и в тысячу раз лучше. Я не думала, что может быть лучше, но с первыми же движениями его языка я стону и задыхаюсь, моя рука путается в его мягких темных волосах, пока он ласкает мое возбуждение.

Его язык скользит к моему входу, проталкиваясь внутрь, как будто он хочет проникнуть в меня всеми частями своего тела до того, как закончится эта ночь. Я знаю, что последует за этим, и дрожь предвкушения охватывает меня при мысли о его члене, дрожь, которая почти страшна. Если его пальцы были так хороши, а язык еще лучше, думаю, я могу умереть, если он меня трахнет.

Он вводит в меня свой язык, делая его жестким, как уменьшенную версию своего члена, изгибая его так, что он лижет те места внутри меня, которые никто раньше не лизал. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Я почти жалею, что мы не в постели, чтобы я могла раздвинуть себя шире для него, позволить ему войти глубже, но есть что-то очень эротичное в этом зрелище передо мной – когда босс мафии, стоящий передо мной на коленях и стонущий от удовольствия, вылизывает меня до очередного оргазма.

И это не займет много времени.

После нескольких толчков он убирает язык, и я чувствую, как он легонько посасывает мои складочки, и мельчайшая щель его зубов, добавляет немного остроты в сладкий поток удовольствия.

— Данте... — задыхаюсь я, извиваясь на его рту. — Пожалуйста...

Мне снова нужен его язык на моем клиторе. Я только что испытала лучший оргазм в своей жизни, а он уже заставил меня отчаянно хотеть кончить снова.

— Не волнуйся, птичка. — Одна из его рук скользит вверх, отодвигая мою майку с дороги, его ладонь прижимается к моему упругому животу, и он без усилий прижимает меня к стене.

Как будто я собираюсь куда-то уйти.

— Я заставлю тебя кончить снова. — Его дыхание согревает мою чувствительную кожу, когда он произносит это, его губы прижимаются к моей киске в мучительном соприкосновении с плотью, а его голос почти высокомерен. Это вывело бы меня из себя, если бы не было так заслуженно.

Но боже, если кто и заслуживает высокомерного отношения к своим навыкам в постели, так это этот мужчина.

Когда его язык снова скользит по моему клитору, я вскрикиваю. Когда его губы смыкаются вокруг него, засасывая его в рот, а его язык трепещет так, что я не могу описать, я бросаюсь за грань.

Оргазм обрушивается на меня, как товарный поезд, подгибая колени и заставляя меня зарыться рукой в его волосы так, что мне становится больно. Но если это и так, Данте, похоже, все равно. Он стонет, посасывая и облизывая меня во время кульминации, и этот звук вибрирует на моей коже, заставляя меня стонать, когда я сильно кончаю на его языке. Я чувствую, как мое возбуждение стекает по его губам и подбородку, вероятно, смачивая его лицо, но, похоже, это еще больше заводит его.

Кажется, его сводит с ума то, какая я мокрая.

— Боже, Боже, я должен тебя трахнуть... — Его слова превращаются в приглушенный стон, когда он лижет меня еще раз, его нос прижимается к моему клитору, а его язык погружается внутрь меня, моя киска сжимается от легкого намека на то, что меня что-то наполняет. Я кончила уже дважды, но мне так хочется, чтобы меня трахнули, чтобы он был внутри меня.

Он встает, берет меня за бедра и легко поднимает, мои ноги обхватывают его талию. Данте поворачивается и делает два быстрых шага к дивану, а затем валит нас обоих на него, его руки торопливо задирают мою майку.

— Ты нужна мне голой, — дышит он. — Блядь...

Я никогда не слышала, чтобы мужчина так отчаянно желал увидеть меня, прикоснуться ко мне, оказаться внутри меня. Это опьяняет. Он едва не срывает мой топ, торопясь стянуть его через голову, а его пальцы, несмотря на его спешку, как-то ловко расстегивают мой лифчик. В считанные секунды я оказываюсь под ним на гладкой коже дивана, и все мысли о том, насколько это неразумно, улетучиваются.

Все рациональные мысли исчезли. Я уже далеко от этого.

— На тебе слишком много одежды, — шепчу я, потянувшись вверх, чтобы расстегнуть первую пуговицу его рубашки. — И вообще, кто носит дома рубашку на пуговицах?

Данте хихикает, низкий, шелковистый звук, от которого по моей коже пробегает еще одна дрожь.

— Человек, который живет в таком доме, — пробормотал он, нащупывая губами мое горло. Его рот прижимается к краю моей челюсти и тянется вниз, заставляя мои пальцы дрожать, когда я пытаюсь расстегнуть пуговицы на его рубашке. Это происходит гораздо медленнее, чем мне хотелось бы, мучительно медленно, и я испускаю стон от разочарования, когда расстегиваю их.

Как только рубашка распахивается, я провожу руками по его коже, испуская вздох удовольствия, когда наконец чувствую его. Он твердый и мускулистый, его кожа гладкая и упругая, и он застонал, когда я провела руками по широким плоскостям его груди, а затем опустилась ниже, позволяя кончикам пальцев зацепиться за ребра его пресса. У пупка, ниже пояса, проходит мягкая линия волос, и Данте прижимается ко мне бедрами, когда я провожу по ней пальцами.

Он такой твердый. Не знаю, как он продержался так долго. Он прижимается ко мне, ткань его брюк трется о мой набухший, чувствительный клитор, и я смутно понимаю, что ему все равно, какой беспорядок он устраивает своей одежде. Я чувствую новую волну возбуждения, мои ноги сплетаются с его ногами, и я выгибаюсь и бьюсь об него, стону от этих ощущений.

— Я могу заставить тебя кончить вот так, — шепчет Данте, его голос хриплый от вожделения. — Но боже, Эмма, мне нужно...

— Мне тоже. — Слова вырываются как дыхание, мягкие и полные потребности. Я никогда раньше не слышала от себя таких слов. Но мне все равно.

Я тянусь вниз и расстегиваю его ремень. Я художник, никогда не была неуклюжей, у меня все нормально с руками, но сейчас я чувствую, что у меня не все в порядке с пальцами, и пытаюсь расстегнуть его ширинку так быстро, что, кажется, не могу ее расстегнуть. Данте снова хихикает, своим низким, хрипловатым звуком, и его рука отталкивает мою, когда он наклоняется вперед, чтобы пососать основание моего горла.

Я задыхаюсь в тот самый момент, когда он расстегивает ширинку, и его член выскальзывает на свободу.

Боже, какой же он огромный.

Мне даже не нужно видеть его, чтобы понять это, я чувствую, как он трется сначала о мое бедро, а потом выше. Он просовывает головку члена между моими складочками, к моему клитору, и грубый стон срывается с его губ, когда он стягивает с себя одежду. Все это время он упирается в меня бедрами, трется кончиком члена о мой клитор, посылая в меня горячие волны удовольствия. С него капает сперма, я чувствую, как она теплеет и скользит по моему клитору, делая его еще более влажным, чем он есть. Он твердый, как сталь, и я выгибаюсь, стону запутывая руки в его волосах и снова целую его.

Его кожа, обнаженная против моей, кажется раем. Его мускулы напряжены, когда он в последний раз прижимается ко мне бедрами, а кончик его члена упирается в нужное место, отчего моя спина резко выгибается, и меня охватывает еще одна кульминация, когда он внезапно оказывается между нами и наклоняет свой член вниз, проникая в меня как раз в тот момент, когда я начинаю испытывать оргазм.

— Данте! — Я почти выкрикиваю его имя. Наслаждение неописуемо, его толстый, почти слишком большой член входит в меня, когда я кончаю, усиливая все ощущения. Его рука проскальзывает между нами, поглаживая мой клитор, когда он погружается в меня до самого основания, и из его уст вырывается почти болезненный звук. Другая его рука лежит на моей щеке, поворачивая мой рот к себе, он прижимается своими губами к моим, и я совершенно теряюсь.

Ничто и никогда не было так хорошо. И никогда не будет. Я смутно осознаю, что он разрушает меня для любого другого мужчины, что я буду думать об этом всю оставшуюся жизнь, но мне все равно. То, как он заполняет меня, восхитительно.

— Черт, как же в тебе хорошо, птичка... — Данте тяжело дышит, его губы нависают над моими, наши тела тесно прижаты друг к другу. Он не двигается с тех пор, как погрузился в меня, и я чувствую, как он пульсирует. — Боже...

Я чувствую, как он борется за самоконтроль, как будто он на грани того, чтобы кончить слишком рано. Я никогда не думала, что это может быть сексуально, но мысль о том, что я так тщательно развязала руки этому сильному мужчине, заставив его бороться за то, чтобы не кончить, как только он окажется внутри меня, посылает горячий толчок вожделения по всему моему телу. Он дрожит, напрягаясь от усилий, а потом прижимается ртом к моему горлу и начинает двигаться.

Каждый толчок кажется восхитительным. Он как будто касается тех мест внутри меня, о существовании которых я и не подозревала, его член трется о каждый нерв, когда он выходит до кончика и снова входит, сначала медленно, а потом все быстрее. Его рот охватывает всю мою кожу, шею, грудь, его язык проводит по ключицам. Он обхватывает одну маленькую грудь, приподнимая ее вверх, когда его спина выгибается, и наклоняется ртом к моему соску, посасывая его между губами. Внезапно образовавшееся пространство между нашими телами позволяет мне посмотреть вниз, увидеть, как его толстый член входит и выходит из меня, как потные мышцы напрягаются при его толчках, и я с каким-то смутным шоком понимаю, что приближаюсь к очередному оргазму.

Мне кажется, что я сплю. Что этот великолепный мужчина, трахающий меня вот так, не может быть реальным.

Но если это так, я не хочу просыпаться.

Его зубы касаются моего соска, губы крепко всасывают мою грудь, а затем он переходит на другую сторону. Я стону, задыхаясь, когда моя рука снова запутывается в его волосах, а мои бедра двигаются в такт его ритму, когда он начинает трахать меня быстрее и жестче.

— Кончи для меня еще раз, птичка, — дышит Данте. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене. Блядь, кончи для меня...

Он сильно насаживается на меня, скрежеща бедрами, его член зарывается в меня так глубоко, что его таз трется о мой клитор, опрокидывая меня на край.

Я откидываю голову назад, издавая пронзительный вопль, когда оргазм захватывает каждую мышцу моего тела, моя киска сжимается и пульсирует по всей длине его члена, когда я сильно кончаю для него. В полубессознательном состоянии я вспоминаю, что он не использовал презерватив, что он не должен был кончать в меня, и тут Данте издает болезненный звук и рывком освобождается, его рука обхватывает пульсирующий член, и я чувствую, как горячая струя спермы разливается по моему животу.

Я все еще содрогаюсь от афтершока, наблюдая, как он кончает, и это зрелище вызывает во мне новую волну желания. Его рука шарит по пульсирующей, набухшей длине, покрасневшая головка члена вспыхивает, когда сперма выплескивается на мою кожу, его тело напряжено и дрожит. Его лицо напряжено, полные губы раздвинуты, он смотрит на меня сверху вниз, словно никогда не видел ничего более эротичного, его член растекается по моей голой коже.

— Блядь, блядь... — простонал он, сжимая член, задыхаясь, когда он прижимает кончик к моей коже и трется им об меня. — Боже, я хотел кончить в тебя. Я хотел заполнить тебя...

— Наверное, хорошо, что ты этого не сделал, — слабо шепчу я. Меня все еще бьет дрожь, и я не думаю, что смогла бы встать, если бы дом горел. Одна мысль о том, что он войдет в меня, вызывает свежую волну желания, горячо закручивающуюся в моем животе. Никто никогда не делал этого. Я всегда тщательно следила за тем, чтобы использовать презерватив с каждым, с кем спала. У меня нет желания получить нежелательный сюрприз, и мне никогда не приходило в голову заняться чем-то другим, кроме безопасного секса. Но одна мысль о том, как Данте будет входить в меня и чувствовать горячий поток своей спермы внутри меня, как он будет проталкивать ее глубже, как она будет теплой на моих бедрах после того, как он выйдет...

Секс с этим мужчиной опасен. Он слишком хорош. Он заставляет меня хотеть того, чего я однозначно не должна.

Он откидывается на одну сторону, диван становится нелепо широким для двоих, проводит пальцем по пространству между моими грудями. Его член смягчился, безмятежно прижавшись к бедру, но он все еще больше, чем любой из тех, с которыми я сталкивалась раньше. Данте приподнимается на локте, глядя на меня сверху вниз, и я думаю, как я, должно быть, выгляжу. Наверное, разбитой, если судить по тому, как я себя чувствую. Мне почти хочется заснуть вот так, свернувшись калачиком на диване.

Но я готова поспорить, что мужчины вроде Данте так не поступают. Они не засыпают спонтанно на диване, они спят на простынях из египетского хлопка в королевских кроватях. И я не думаю, что они также обнимаются.

Хотя то, что сейчас делает Данте, очень похоже на объятия.

— Полагаю, сеанс, на который я записан, все еще в силе? — Его рот искривляется в полуулыбке.

Я чуть не смеюсь, настолько это неожиданно, как и почти невинное выражение на его лице. Он выглядит так искренне, что мне приходится напоминать себе, что мужчина, с которым я сейчас лежу обнаженной, это тот самый человек, который сломал нос моему боссу. Который ворвался в его дом. Он способен на насилие, которое должно заставить меня задуматься о том, чтобы даже прийти сюда, не говоря уже о том, чтобы спать с ним.

Это не должно повториться.

— Тебе придется принять душ. — Я поднимаю на него глаза, борясь с желанием снова прижать его к себе и целовать до тех пор, пока он не станет твердым. — Нам обоим, наверное, стоит, если честно.

Данте ухмыляется. Так он выглядит моложе и смягчает резкие черты лица.

— Только если ты пойдешь со мной.

— Ты хочешь, чтобы я приняла душ вместе с тобой?

— Если бы ты видела мой душ, ты бы не сомневалась. — Ухмыляется он, и в его глазах снова появляется высокомерие.

Я не должна идти в душ с этим мужчиной. Я должна подождать, пока он закончит, или, что еще лучше, закончить и пойти домой. Я должна сделать татуировку в другой вечер, когда это будет строго профессионально, после долгого разговора с самой собой о самоконтроле и границах.

Кожа под моей голой кожей кажется маслянисто-мягкой. В доме пахнет сандалом и жасмином, как те дорогие свечи, которые продают в универмагах и которые стоят столько же, сколько мой счет за электричество. Одежда, которую Данте бросил на пол, стоила, наверное, в три раза больше.

Мне здесь не место. Он не может вписаться в мой мир. Все, что мы пытаемся делать вместе, не относящееся к бизнесу, закончится лишь душевной болью, потому что я уже чувствую, как хочу согласиться на его предложение принять душ просто потому, что не хочу, чтобы это закончилось. Я хочу больше его кожи на своей, больше этой близости. Я уже давно не позволяла себе никаких ласк.

— Хорошо. — Слышу я, как говорю это, прежде чем успеваю себя отговорить. — Тогда пойдем приводить себя в порядок.

Данте сползает с дивана и предлагает мне руку, очень по-джентльменски, думаю я. Я принимаю ее главным образом потому, что мои колени все еще чувствуют себя так, словно их превратили в воду.

Я забираю с пола свою одежду и следую за ним к лестнице. После того как я столько времени прожила одна в доме, мне все равно кажется неприличным ходить по дому голой, но Данте делает это с легкостью человека, который, вероятно, уже много лет живет один. Он тоже хватает свою одежду и ведет меня за собой, направляясь в спальню, оформленную в стиле лофт.

Она в точности такая же роскошная, как я и ожидала. Темные деревянные полы, кровать на платформе, которая, должно быть, больше, чем королевский размер, застеленная черным пледом с хохолком и мягкими белыми простынями, заваленными подушками. Вся мебель из темного красного дерева, и я вижу огромное окно в левой части комнаты, черные бархатные портьеры задернуты. Дверь в ванную комнату распахнута, и, когда Данте подходит к ней и зажигает свет, я вижу, что она такая же огромная. Здесь есть огромная ванна и большой душ на две персоны, отделанный темной мозаикой. Когда я вхожу в комнату, то понимаю, что пол здесь с подогревом.

Я никогда раньше не была в такой ванной. Черт, я никогда не была в такой квартире, как у Данте, хотя вряд ли квартира, подходящее слово для его пентхауса. Я понимаю, что стою и пялюсь, пока Данте включает воду, и пытаюсь отмахнуться от этого, не желая выглядеть так же по-идиотски, как я себя чувствую.

Я здесь ужасно не к месту, и я это осознаю. Но я также не хочу уходить.

Данте открывает стеклянную дверь, уже запотевшую от пара, и я на секунду задерживаюсь, чтобы оценить мускулистый изгиб его задницы, когда он заходит внутрь. Я не уверена, что когда-либо видела более красивого мужчину.

— Идешь? — Он оглядывается на меня, и я не могу сдержать смех, который так и рвется наружу. Он заставляет меня смеяться. Это кажется таким странным, что именно этот человек впервые за долгое время заставил меня спонтанно рассмеяться.

— Думаю, я уже несколько раз это делала, — говорю я ему, присоединяясь к нему под теплыми струями воды. Ощущения божественные, один из тех душей, под которыми чувствуешь себя как под ливнем, и Данте тянется ко мне, как только закрывается дверь, поворачивая меня так, чтобы я прижалась спиной к прохладному кафелю.

— Я могу заставить тебя кончить снова. — Его глаза темные, полные желания. Он был во мне несколько минут назад, его сперма все еще стекает по моей коже, но я чувствую, как он начинает набухать на моем бедре, когда он наклоняется ко мне. Его рот захватывает мой, мягкий и теплый, на этот раз более нежный. Его руки ложатся на мои бедра, и я понимаю, что в его словах снова проскальзывает не просто высокомерие.

Он может.

Судя по тому, как он прикасается ко мне, я думаю, что он мог бы заставить меня кончить столько раз, сколько захочет.

— Ты хочешь этого? — Голос Данте шелковисто-гладкий, соблазнительный шепот на ухо под теплом воды. Он обещает так много вещей, которые я никогда не испытывала в полной мере. Не так, как мне всегда говорили, что их нужно испытывать.

Его рука скользит между нами, дразня мою сверхчувствительную плоть. Я чувствую себя расслабленной и вялой, но мое тело все равно мгновенно откликается, как будто создано для него. Как будто все это время я только и ждала, когда он оживит эти ощущения. Еще раз подтвердит это.

Я чувствую, что рассуждаю рационально, но соблазн слишком силен. Его пальцы проникают между моими складочками, и дыхание, которое он вдыхает, когда его пальцы касаются моего клитора, опьяняет. Он реагирует так, будто это он получает удовольствие, когда прикасается ко мне.

Я тоже хочу исследовать его. Мои бедра выгибаются в его руках, когда он медленно гладит мой клитор, на этот раз более мягко, в соответствии с медленным, неторопливым темпом его поцелуев. Я тянусь вниз, мои пальцы скользят по его напрягшемуся члену, и он вдыхает еще один резкий вздох. Он выгибается вперед, вжимаясь в мою ладонь, и я обхватываю его пальцами.

— Боже... — простонал Данте, проводя ртом по моей челюсти. — Даже твоя рука кажется чертовски невероятной.

Он говорит это почти с недоверием, как будто это не должно быть так хорошо, и меня пронзает горячий импульс желания. То же самое чувствую и я, и не могу поверить, что этот мужчина, который, несомненно, может заполучить любую, которую захочет, так сильно хочет меня. Что я заставляю его чувствовать себя так же хорошо, как он меня рядом с собою.

Мои пальцы едва умещаются вокруг него. Я опускаю руку к кончику, ощущая на ладони скользкий жар его спермы, и задыхаюсь, когда его пальцы начинают быстрее двигаться по моему клитору. Его член пульсирует в моей руке, и я вдруг испытываю непреодолимое желание взять его в рот.

Я начинаю опускаться на колени, но вторая рука Данте, лежащая на моем бедре, сжимает его, удерживая меня на месте.

— В следующий раз ты сможешь попробовать меня на вкус, — пробормотал он, его голос был густым и хриплым в моем ухе. — Я хочу снова оказаться внутри тебя.

В следующий раз.

Я должна сказать ему, что следующего раза не будет. Что это только на одну ночь. Но он уже поворачивает меня лицом к другой стене, его руки жадно скользят по моей заднице, когда он раздвигает мои ноги, и я, не задумываясь, наклоняюсь вперед, выгибая спину.

— Боже, ты чертовски великолепна, — простонал Данте. — Блядь...

Набухший кончик его члена упирается мне в внутреннюю поверхность бедра, вода растекается по спине, и я чувствую, как пальцы Данте проникают мне между ног.

— Я хочу есть твою киску, пока ты не закричишь, — простонал он, и два пальца скользнули в меня, открывая меня для его члена, пока я чувствую, как он толкается в меня. — Но я, блядь, не могу ждать...

Он уже кончил раз, и снова так жаден. Его желание подстегивает мое, заставляет меня еще больше выгнуть спину и стонать от потребности, когда кончик его члена сменяется пальцами, а его руки крепко сжимают мои бедра.

— Трахни меня, пожалуйста, — шепчу я, прежде чем успеваю остановить себя, и он резко входит в меня.

В таком положении он намного глубже. Я вскрикиваю, когда он погружается в меня до конца, выныривает и снова сильно насаживается, прежде чем я успеваю перевести дыхание. Это почти слишком, но ощущения чертовски приятные, и они только усиливаются, когда пальцы Данте снова находят мой клитор, а другая его рука скользит вверх и ласкает мою грудь. Я выгибаюсь навстречу ему, моя задница вжимается в его пах, когда он делает толчки снова и снова, задавая темп, который заставляет меня бороться за то, чтобы не потерять сознание от удовольствия. Мои руки прижаты к темной плитке, костяшки пальцев побелели от усилий удержаться в вертикальном положении, а тело содрогается от каждой жесткой встречи его тела с моим.

— Ты идеальна, птичка, — дышит Данте, глубоко погружаясь в меня и прижимаясь ко мне. — Такая мокрая, такая чертовски тугая...

Каждая его грязная фраза только подталкивает меня к краю. Нет причин сдерживаться: если после этого мое тело сможет снова кончить, он доведет меня до этого. Я чувствую, что каждый дюйм меня охвачен наслаждением, голова кружится от него и от жара душа. Легко забыть, что десять минут назад я сказала себе, что это случится только один раз.

Его пальцы находят то самое идеальное место, и он снова сильно насаживается на меня, и я смутно слышу, как выкрикиваю его имя, когда мои пальцы цепляются за плитку, и я разрываюсь по швам. Я слышу его стон, чувствую восхитительное трение его члена еще мгновение, прежде чем он внезапно выскальзывает из меня, и слышу шлепок его руки о свою плоть, когда он выплескивает свой оргазм на плитку.

Я не могу пошевелиться ни на секунду, если я это сделаю, то, кажется, у меня отнимутся колени. Через секунду я медленно поворачиваюсь и, прислонившись спиной к стене, смотрю на Данте: его рука все еще легонько поглаживает член, когда последние капли спермы вытекают на плитку, темные волосы мокрые на коже головы, глаза темные от удовольствия.

Он выглядит просто великолепно.

— Это было... — Данте смотрит на меня, отпустив свой размягчающийся член, и я киваю.

— Потрясающе. — Выдыхаю я, закрывая глаза. — Ты меня так измотаешь, что я не смогу сделать тебе татуировку.

— Соблазнительно. — Он снова прижимается ко мне и крадет еще один поцелуй. На мгновение я думаю, что он собирается начать заводить нас обоих заново, но вместо этого он наслаждается поцелуем, его язык скользит по моей нижней губе, затем втягивает ее между своими губами, а затем он отпускает ее и отступает в воду.

Я на мгновение замираю, прислонившись к стене. Если бы он что-то сказал, я бы использовала свои все еще дрожащие ноги в качестве оправдания, но правда в том, что я хочу насладиться его взглядом. Я не планирую делать это снова, и я хочу запомнить, как он выглядит. Я хочу запомнить это, как тот опыт, который вы знаете, что не должны повторять, но также знаете, что вернетесь и пересмотрите, потому что это было так чертовски невероятно.

Его тело похоже на скульптуру, отмеченную татуировками, которые распространяются по верхней части груди и вниз по рукам до кистей, татуировки на груди изгибаются по бокам и вниз по бедрам. У него изысканный художественный вкус, татуировки не похожи на кресты или толстые племенные линии. В повторяющихся мотивах черепов, цветущих цветов и виноградных лоз я вижу и другие мифологические рисунки: гранатовые зерна, капающие из центра розы, драгоценные камни, сыплющиеся изо рта черепа. Все это выполнено безупречно, и я не замечаю ухмылки на его губах, пока мой взгляд блуждает по его телу, пока я наконец не поднимаю глаза к его лицу.

— Наслаждаешься видом? — В его голосе звучит юмор, и я сужаю глаза.

— Любуюсь твоими татуировками. Хотя холст тоже неплох.

— Хм... — Он откидывает голову назад, смывая с нее мыло, когда снова делает шаг ко мне. — Ты, кажется, была о нем более высокого мнения, когда проводила руками по этому холсту.

Боже мой. Когда Данте шагает ко мне с почти хищным намерением, я вижу, как его член снова начинает утолщаться. Этот мужчина ненасытен. Часть меня хочет сдаться, узнать, сколько раз он сможет трахнуть меня до утра, побаловать себя так, как я никогда раньше не делала. Но вместо этого я заставляю себя прижать руку к его груди, останавливая его прежде, чем он сможет сомкнуть последние сантиметры между нами.

— Сегодня у нас будет мало времени, если ты действительно хочешь поработать, — говорю я ему негромко. — Ты же не хочешь, чтобы твой художник был полусонным.

Данте смотрит на меня с выражением, которое я могу описать только как голодное. Я никогда раньше не видела, чтобы мужчина так на меня смотрел. Он выглядит так, будто хочет надавить, но вместо этого отступает назад, пожимая плечами.

— Наверное, ты права. — В его тоне появилась легкость, как будто он пытается скрыть, о чем на самом деле думает. — Закончишь здесь, и я встречу тебя внизу.

В его голосе слышится напряжение, как будто он изо всех сил старается удержать свои руки от меня. Эта идея показалась бы смехотворной, если бы я не смотрела на него, великолепно обнаженного, с полутвердым членом, даже после того, как он кончил дважды за час.

Как приятно быть такой желанной. Но я не могу допустить, чтобы это сидело у меня в голове.

Данте выходит из душа, и я ныряю под воду, быстро собираясь использовать ее по прямому назначению. Я вижу смутные очертания его тела по ту сторону душевой двери и не могу не смотреть на него, пока смываю с себя воду. Он так красив, что это должно быть незаконно.

Когда я наконец выхожу из душа, его уже нет в комнате. Я насухо вытираюсь полотенцем, таким мягким и пушистым, что у меня возникает мысль украсть его, и снова влезаю в джинсы и майку.

Верный своему слову, Данте уже спустился вниз, но я совсем не готова увидеть его сидящим у барной стойки в одних только мягких черных трениках, с обнаженной грудью и ожидающим меня.

Это кажется более интимным, чем должно быть. Уже поздно, если бы мы начали в назначенное время, то, наверное, уже прошли бы половину сеанса. Я закончу позже, чем обычно, и, когда я спускаюсь и начинаю распаковывать свое оборудование, в доме царит тихая теснота, которая отличает эту встречу от обычной. Она даже отличается от первой встречи, и не нужно долго размышлять, чтобы понять, почему.

Сейчас, глядя на татуировку и зная, что именно я буду ее завершать, я чувствую волнение. Я недовольна тем, как Данте поступил, но теперь я не могу этого изменить, и не могу отрицать, что я этого хотела.

Точно так же, как я не могу притвориться, что не хотела того, что случилось раньше, что какая-то часть меня даже надеялась на это, когда я знала, что увижу его снова. Даже если я не хотела этого признавать.

Спать с клиентом - ужасная идея, но я говорю себе, что это может быть только один раз. Сейчас, когда я беру в руки машинку и начинаю работать над следующим набором строк, мы снова станем профессионалами… художник и клиент. Мы оставим это в прошлом, напряжение будет изгнано, и это больше не повторится.

Но каждый раз, когда я прикасаюсь к нему, даже пальцами в перчатках, я чувствую, как он напрягается, совсем чуть-чуть. Я чувствую, как между нами возникает повышенная осведомленность, знание друг друга, близость, которой раньше не было.

Это не исчезнет только потому, что я этого хочу.

Я также не собираюсь терять работу только потому, что позволила себе зайти слишком далеко.

Я подумала, не станет ли он тише на этом сеансе, ведь он получил от меня то, что хотел, по крайней мере, физически. Но Данте поддерживает тот же непринужденный разговор, что и в прошлый раз: спрашивает меня о стилях искусства, которые мне нравятся, о том, какие татуировки я предпочитаю, делала ли я сама себе какие-нибудь татуировки. И я обнаруживаю, что открываюсь ему чуть больше, разговор течет так легко, что я могла бы снова оказаться в своей маленькой кабинке в "Ночной орхидее", болтая с любым клиентом. Я рассказываю ему, что люблю ходить в художественные музеи, но что мне не очень нравится современное искусство. Что мне нравятся тонкие татуировки, а не более традиционные стили. Что мне нравится татуировать цветы. Я показываю ему одну татуировку, которую сделала на себе, - маленькое привидение, держащее цветочный горшок чуть выше лодыжки.

— Это было для практики, в самом начале моего обучения, — говорю я ему со смехом. — Я знаю, что это не очень хорошо. Но мне нравится, что она у меня есть.

— Она лучше, чем некоторые, которые я видел. — Хихикает Данте, присматриваясь к маленькому призраку. — И это хорошая память для тебя.

Все, что он говорит, заставляет меня думать, что в нем есть что-то большее, чем кажется на первый взгляд, больше, чем просто человек, за которого я его принимаю.

Но я знаю, что думать о нем в таком ключе может быть опасно.

Когда я заканчиваю, уже очень поздно, больше часа ночи. Я начинаю собирать свои вещи, надеясь, что он не предложит мне остаться, вместо того чтобы ехать домой. Я боюсь, что не смогу отказаться.

Перекинув сумку через плечо, я оборачиваюсь и вижу, что Данте протягивает мне конверт.

— Твой гонорар и чаевые, — говорит он, и прежде, чем я успеваю взять конверт из его рук, он делает шаг вперед и немного расстегивает молнию на моей сумке, засовывая конверт внутрь, а затем застегивает ее снова. Он оказывается очень близко ко мне, настолько близко, что я чувствую тепло, исходящее от его кожи, и аромат можжевельника и соснового мыла, которое он использовал в душе. Это вызывает прилив тепла в моем теле, когда я вспоминаю, чем мы занимались в душе. Вспоминаю его руки на мне, его член...

Данте смотрит на меня сверху вниз, и я вижу, как на его лице мелькает желание. Я вижу, как его взгляд падает на мой рот, и понимаю, что он думает о том, чтобы поцеловать меня на прощание.

Я делаю шаг назад, прежде чем позволить ему.

— Мы можем запланировать еще один сеанс на следующей неделе, — говорю я ему. — Возможно, еще два сеанса, чтобы закончить набросок. Потом мы сможем начать работу над штриховкой.

Я держу свой голос настолько профессиональным, насколько могу, стараясь, чтобы он не услышал, как сильно я хочу этого поцелуя. Как трудно не сократить расстояние между нами и не почувствовать его рот на своем еще раз, прежде чем я уйду.

Я вижу, что он борется с тем же самым. Но через мгновение он тоже отступает.

— Я посмотрю свое расписание и напишу тебе. Мы сможем найти время, которое устроит нас обоих.

Я киваю и поворачиваюсь, чтобы уйти. Всю дорогу до машины я все еще чувствую запах его мыла и кожи на себе. Я сажусь на водительское сиденье, и этот запах все еще присутствует, заставляя мое сердце биться, заставляя меня хотеть вернуться в его пентхаус и снова окунуться в него.

Сдержать свое обещание не допустить этого снова будет намного сложнее, чем я могла себе представить.

9

ДАНТЕ

Выбросить Эмму из головы просто невозможно.

Я не хотел заходить так далеко. Не хотел, чтобы мы зашли туда. По крайней мере, не так скоро. Но она была так прекрасна, кричала на меня, искры практически летели из ее глаз. Ее гнев опьянял.

Я потерял контроль над собой, когда она спросила, откуда она знает, что находится в безопасности рядом со мной. Это был нелепый вопрос, как будто я когда-нибудь причинял ей боль. И в тот момент я мог придумать только один способ показать ей, что она заставляет меня чувствовать.

Обычно достаточно трахнуть женщину, чтобы унять первоначальное вожделение. Даже если мы снова увидимся, уже не будет того ощущения срочности, той потребности.

Но с Эммой все иначе.

Все, о чем я могу думать, – это увидеть ее снова.

Я провел все утро на деловых встречах и не уверен, что запомнил больше половины того, о чем шла речь. Каждые несколько минут мои мысли возвращаются к ней, к ее вкусу, к ее стонам, к ее взгляду, когда она кончает. Это отвлекает не в первый раз и совсем не способствует тем встречам, на которых я провел первую часть дня.

Первая была с подрядчиками на строительство новой высотки, в которую вложился наш законный семейный бизнес, все очень четко и мучительно скучно. Другой - видеозвонок с партнерами, с которыми мы работаем над казино и курортом, который мы строим в Вегасе, - отель Campano, который, если получится, будет соперничать с Bellagio. Все это, по крайней мере, на первый взгляд, очень даже неплохо. Мне кажется, что прошло уже много времени с тех пор, как я вытряхивал из парней деньги за защиту, которые они нам должны, или следил за тем, чтобы сделки проходили с помощью пистолета в чьем-то лице, и в некоторые дни я скучаю по этому.

Угрожать Рико было почти ностальгией, в некотором смысле.

В большинстве случаев я рад, что после смерти отца начал вести нашу семью в менее опасном направлении. Это может быть менее захватывающим, но, за исключением легкого отмывания денег, вероятность того, что меня или кого-то из моих близких посадят в тюрьму, тоже меньше. Это также означает, что мы платим меньше денег, чтобы держать копов в кармане. Мы по-прежнему платим высшим чинам, чтобы они смотрели на это сквозь пальцы, но если мы не занимаемся уличным насилием, то нет необходимости давать взятки уличным копам. Только начальникам полиции и судьям, чтобы путь к нашему богатству был гладким.

Последняя встреча - с двумя моими братьями. Лоренцо появляется рано, еще до того, как я закончил видеозвонок, заходит в мой кабинет и без лишних слов наливает себе выпить. Он всего на год младше меня, и иногда мне кажется, что он обижается на то, что является вторым ребенком. Он не тот, кого выбрали, чтобы взять на себя ответственность, ему бы это понравилось, а мне не очень, и не избалованному младшему. Кармине с радостью занимает последнее место, и, хотя мы все ладим друг с другом, между нами троими существует здоровое братское соперничество.

— С Альфио Альтьере будут проблемы, — без предисловий говорит Лоренцо, как только видит, что я закончил видеозвонок.

— С чего ты это взял? — Я откидываюсь на спинку стула, с неприятным ощущением из-за все еще заживающей татуировки, и смотрю на коньяк, который он себе налил. На мой взгляд, это напиток для пожилых людей, но Лоренцо любит считать себя самым утонченным из нас троих-четверых, если считать и нашу сестру. — Ты слышал что-нибудь конкретное?

— Это предчувствие. — Лоренцо садится, его темные глаза сужаются. — С тех пор как умер дон Пеши...

— Предчувствие, — медленно повторяю я. — Ты хотел встретиться по поводу своего предчувствия.

— Я хотел встретиться, чтобы обсудить дела в целом. В последнее время ты был не слишком откровенен...

— Я был занят другим. — Обычно я жду конца дня, чтобы начать пить, бар здесь больше для показухи, чем для чего-либо еще, но сейчас я начинаю думать, что ранний виски не повредит. Я встаю, прохожу туда, где в аккуратный ряд стоят граненые хрустальные графины, откупориваю один и наливаю себе на два пальца. Опускаю в него кусочек сушеной апельсиновой корки и возвращаюсь к своему столу.

— Дай угадаю. — Лоренцо закатывает глаза. — Кто-то из твоего парада женщин отвлекал тебя на этой неделе?

Я подмигиваю, садясь обратно.

— Я никогда не целуюсь и не рассказываю. — Правда в том, что я и не собираюсь рассказывать, потому что говорить об Эмме в таком ключе как-то неправильно. Я провел много времени, обсуждая женщин со своим средним братом, но мысль о том, чтобы поделиться подробностями о ночи с Эммой, кажется мне нарушением.

Я не хочу слишком много думать о том, почему это может быть так.

— Это ложь... — начинает говорить Лоренцо, но тут дверь открывается, и в комнату вбегает наш младший брат с каштановыми волосами, разметавшимися по лицу, и движется так быстро, что я почти ожидаю увидеть дым, тянущийся за его кроссовками.

— Я знаю, что опоздал. — Кармин опускается в одно из кожаных кресел перед моим столом, откидывая беспорядочную прядь волос со своих голубых глаз. — Не ползайте у меня в заднице по этому поводу.

— Ты опоздал из-за занятий или потому, что курил траву со своими друзьями? — Лоренцо посмотрел на нашего младшего брата. — Данте приложил немало усилий, чтобы наша семья была в полном порядке, и если эти твои друзья заставляют тебя иметь дело...

— Отстань от меня, ладно? — Кармин сужает глаза на Лоренцо, но теперь, когда я думаю об этом, я чувствую запах травки, исходящий от его одежды: футболки гранж-группы и рваных джинсов. Он выглядит совершенно неуместно рядом с Лоренцо и мной в наших костюмах, сшитых на заказ, и совсем непохож на одного из братьев Кампано. По правде говоря, мне кажется, ему так больше нравится.

У Лоренцо начинает появляться прищуренный взгляд между глаз. Он взял на себя отцовскую роль по отношению к Кармину с тех пор, как умер наш, - роль, которая, похоже, доставляет ему удовольствие, а Кармин глубоко возмущен тем, что он взял на себя. В двадцать один год Кармин считает, что ему не нужно, чтобы кто-то присматривал за ним. Лоренцо с этим категорически не согласен.

Это одна из тех вещей, в которых я склонен согласиться с Лоренцо, но я не хочу с этим разбираться.

В этот момент у меня пищит телефон. Я знаю, что должен оставить его, но я жду, что Эмма напишет мне сообщение о том, чтобы назначить наш следующий сеанс.

Или просто о том, что между нами произошло, хотя я знаю, что она этого не сделает.

ЭММА: У меня свободен четверг. Если тебя это устроит.

— Почему бы тебе не рассказать мне, почему ты думаешь, что Альтьер станет проблемой? — Спрашиваю я Лоренцо, поднимая взгляд от телефона. Он пристально смотрит на меня, словно размышляя, кто же настолько важен, чтобы прерывать этот разговор. Обычно я не проверяю сообщения во время разговора. — Кроме простого предчувствия.

— Мы поделили с ним территорию, — спокойно говорит Лоренцо. — Как мы сделали это с Пеши. Мы контролируем все от северной долины до западной части Лос-Анджелеса, а он получает восточную и южную стороны. Разница в том, что наша территория принадлежала семье Кампано столько, сколько существует мафия в Калифорнии. Альтьер отобрал ее у Пеши. Убил его. Убил его сына.

— Мы не были союзниками Пеши, — говорю я, печатая свой ответ Эмме. — Это не наша проблема.

ДАНТЕ: Четверг подходит. Как обычно?

У меня было назначено свидание на вечер четверга, но я его отменю. Нет никого, кого бы я хотел видеть больше, чем ее. Даже если я буду просто сидеть, пока она делает мне татуировку, и разговаривать, я предпочту это, чем встречаться с какой-нибудь девушкой, которую я запланировал на ужин, выпивку и вероятный минет.

Это значит, что у тебя все плохо. Этот голосок почти заглушает слова брата, и я отгоняю его. Я не хочу признавать, что это правда.

Каждый человек рано или поздно теряет свой блеск. И Эмма не исключение.

— Нет, но это может быть. — Лоренцо резко выдыхает. — В той части города дела идут сложнее. Менее стабильно. Определенно более жестоко. Что случится, если Альтьер решит, что ему нужен кусок того, что у нас есть? Если он почувствует, что уничтожил одну семью, так почему бы не две и не забрать весь Лос-Анджелес себе?

Я фыркнул.

— Пеши вряд ли был каким-то доном высшего уровня. Он едва ли мог позволить себе так себя называть. Я даже не уверен, что Семья его признавала. Любой, у кого было достаточно амбиций, мог бы его убрать. Для нас это не так, и ты это знаешь.

Лоренцо пожимает плечами.

— Все, что я хочу сказать, амбиции – это пьянящая штука. Вредная, как наркотик, если ее достаточно. Если Альтьер слишком зазнается, он может решить, что ему нужна более богатая территория, чем он имеет.

— И тогда мы докажем ему обратное. — Я отставил бокал и с любопытством посмотрел на Лоренцо. — Ты действительно беспокоишься об этом? Если он попытается вмешаться в наши дела, мы его прикончим. У нас есть люди для этого, легко. Ничто из того, что у него есть, не сравнится.

— Он наращивает свои силы. — Лоренцо проводит пальцами по лицу. — У него вдвое больше людей, чем было, когда он расправился с Пеши. Он выстраивает традиционную структуру: младший босс, консильери, множество людей, которые будут выполнять его приказы. Он выставляет себя этаким мафиози старой школы, каким хотел казаться Пеши, но так и не смог.

— И что? Ты считаешь, что я должен пойти по этому пути? Ты знаешь, что я об этом думаю, Энцо.

Когда я возглавил компанию после смерти нашего отца, я отказался от той структуры, которой придерживался он, от старой иерархии. Я унаследовал семейный бизнес и титул дона, хотя я им не пользуюсь и ненавижу, когда ко мне так обращаются. Времена меняются, и я считаю, что нам лучше меняться вместе с ними. У меня нет босса или консильери, есть мои братья, точнее, Лоренцо. Кармин не очень-то помогает, когда дело касается бизнеса. У меня есть деловые партнеры, и у нас есть люди, которые выполняют грязную работу по перемещению грузов или обработке наличности, когда это необходимо, но мы больше не занимаемся наркотиками и нелегальным оружием. Поэтому я сократил и этот штат, переведя ненужных нам парней в охрану наших предприятий. Многие из них пойдут в казино, как только оно заработает.

— Мне кажется, ты слишком торопишься с модернизацией, да. — Лоренцо делает еще один глоток своего напитка. — Но я не против твоих идей, Данте. Просто, возможно, было бы лучше полегче. Нам пришлось изрядно раскошелиться, чтобы избавиться от наркотиков и оружия, не создавая себе лишних проблем. Я до сих пор считаю, что перевозить наркотики для вечеринок, как это делают Романо в Нью-Йорке, было бы...

— Я бы помог с этим. — Кармин посмотрел на меня. — У меня есть друзья, которые...

— Ни в коем случае. — Я смотрю на своего младшего брата. — Даже если бы я был готов пойти на уступки в вопросе легких наркотиков, а я этого не говорю, ты не должен принимать в этом никакого участия. У тебя впереди другое будущее.

При всей своей иногда ленивости и вредных привычках Кармин великолепен. Всю среднюю школу он получал одни пятерки, и даже сейчас в колледже у него все так же хорошо. Он получает степень в области бизнеса, и я возлагаю большие надежды на то, что в будущем он сможет управлять нашими законными интересами.

Я намерен держать своего младшего брата как можно дальше от всего незаконного.

Кармин бросает на меня злобный взгляд, но я игнорирую его, возвращая свое внимание к Лоренцо.

— Если ты беспокоишься об Альтьере, то приставь к нему ребят. Пусть поспрашивают, чем он занимается, какие ходы может предпринять. Но я думаю, что это не то, на что стоит тратить слишком много сил.

Лоренцо пожимает плечами.

— Ты босс.

Меня раздражает то, как он это говорит. Я не питаю иллюзий, что он не предпочел бы сам быть боссом. Бывали моменты, когда я подумывал о том, чтобы передать ему бразды правления просто потому, что так мы оба были бы счастливее. Но правда в том, что я заботился о своем отце. Мы все заботились. У нас не было с ним теплых и уютных отношений, ни у кого не было, но мы уважали его, и он гордился нами. Всеми нами, даже Кармином. А перед смертью он сказал мне, что передает титул и ответственность за руководство семьей Кампано мне не только потому, что я старший, но и потому, что он хотел, чтобы я был главным. Он считал, что я - лучший выбор.

Даже если это не то, что я бы предпочел, я чувствую себя обязанным уважать это.

Я испустил долгий вздох.

— Держи меня в курсе. Я не пытаюсь отмахнуться от твоих опасений. Просто я думаю, что Альтьер не настолько силен, чтобы быть чем-то большим, чем раздражитель. Муха, которую мы прихлопнем, если она станет слишком досаждать.

— Мы должны были сделать ход, когда он убил Пеши. — Лоренцо пристально смотрит на меня. — Не в качестве мести за Пеши, а потому что, если в какой-то части города образовался вакуум в руководстве, мы должны были взять его на себя. Мы здесь уже давно. Мы могли бы получить весь бизнес...

— Бизнес, который нам не нужен, — напомнил я ему так мягко, как только мог. Вот почему, как я подозреваю, мой отец предпочел меня Лоренцо на пост главы нашей семьи. Лоренцо и сам обладает некоторыми из этих амбиций. Ему не чужда привлекательность того, чтобы быть единственной мафиозной семьей, контролирующей весь Лос-Анджелес.

— Ты этого не хочешь. Ты единственный, кто считает, что мы должны стать полностью легальными. — Лоренцо хмурится, и между его бровей снова появляется прищуренный взгляд. — Мы упустим кучу денег...

— Мы заработаем их другими способами. Например, в отеле Кампано. — Я делаю еще один глоток виски, начиная посвящать Лоренца и, в меньшей степени, Кармина в детали развития событий в Вегасе. Предполагается, что рано или поздно я отправлюсь туда, чтобы все проверить, и обычно мысль о выходных в Лас-Вегасе наполняет меня предвкушением. Мне всегда нравилась неприкрытая разнузданность Вегаса, особенно когда дело касалось женщин, но как только я начинал думать об удовольствиях плоти, в моей голове тут же всплывала Эмма.

И не случайно.

Одна мысль о ней вызывает воспоминания о том, как она стонала мое имя, когда я заставил ее кончить в первый раз, и каждый раз после этого. Мой член нетерпеливо подергивается от этого воспоминания, и мне приходится вытеснять его из головы, чтобы не оказаться с нежелательным стояком посреди семейного делового совещания. Я не испытывал таких проблем с тем, чтобы удержать свой член от неуместной твердости, с тех пор как был подростком. Но эта девушка, похоже, перечеркнула все мои ожидания.

И она не написала мне ответ.

— Это все хорошо, — говорит Лоренцо, когда я заканчиваю рассказывать ему о наших различных деловых событиях. — Я просто прошу тебя сохранять непредвзятость, если все это окажется не таким прибыльным, как ты думаешь.

— Мой разум всегда открыт. Я просто пытаюсь снизить риск.

— Теперь ты говоришь как один из моих профессоров, — ворчит Кармин, но в его голосе звучит дружеский юмор.

После еще нескольких минут светской беседы он и Лоренцо уходят, оставляя меня одного в моем кабинете. Через несколько минут мой телефон снова звонит, и я тянусь к нему быстрее, чем следовало бы.

ЭММА: Подходит.

Вот и все. Больше ничего, ни упоминаний о том, что между нами произошло, ни флирта. Только бизнес. Это должно ясно сказать мне, как она относится к возможности того, что между нами что-то произойдет в будущем. Но я видел ее взгляд перед тем, как она ушла.

Я видел расстояние, которое она проложила между нами, чтобы не дать мне поцеловать ее.

Она хотела большего. Просто по какой-то причине, возможно, из-за конфликта бизнеса и удовольствия, она продолжает бороться с этим.

Я не хочу, чтобы она сопротивлялась. Я хочу, чтобы она сдалась, пока мы оба не насытимся.

Всю дорогу домой я не могу удержаться от того, чтобы не воспроизвести в голове моменты, связанные с ней. Ее реакцию, когда я впервые поцеловал ее, как она выгнулась навстречу мне, как ее рот открылся для моего языка. Как она задрожала, когда я прикоснулся к ней. Какая она была теплая и влажная. Как чертовски приятно было находиться внутри нее, все эти звуки, которые она издавала для меня, как она выкрикивала мое имя. Как легко она откликалась на меня.

Я чувствую себя одержимым мужчиной. Снимая костюм и надевая что-то более несочетаемое: черные джинсы, черную футболку и толстовку, я понимаю, что это безумие, и что я веду себя так, как никогда не вел раньше и не должен вести сейчас. Но я хочу ее видеть. Я не хочу писать ей смс или даже звонить. Я хочу увидеть выражение ее лица, когда она увидит меня неожиданно, после того, что мы разделили. Я хочу увидеть своими глазами, как она на меня реагирует.

Тогда я пойму, действительно ли она хочет этого, или это была всего лишь интрижка на одну ночь.

Я беру свой "Камаро" 69-го года - черный и грозный, такой автомобиль не будет лишним в Восточном Лос-Анджелесе, куда я направляюсь. Даже когда я завожу двигатель, я понимаю, что не должен этого делать. Мое сердце колотится от адреналина, от волнения. Никто еще не заставлял меня чувствовать себя так.

Я никогда не испытывал таких чувств к женщине.

Если бы я собирался изменить это сейчас, то не ради Эммы. Никто не может быть менее подходящим для того мира, в котором я живу.

Но я все равно выезжаю из гаража и следую к ее тату-салону.

Я не езжу в эту часть города именно по тем причинам, которые мы с Лоренцо обсуждали ранее. Это не наша территория, и даже присутствие здесь наводит на мысль, что мы можем переступить границы. У Дона Пеши везде есть глаза, и как бы я ни уважал Альтьера, он тоже может. Но технически я не делаю ничего такого, что могло бы вызвать проблемы между нами, во всяком случае, не должно. Я не веду никаких дел и ни с кем не встречаюсь. Я просто иду к своему мастеру-тату.

Все-таки не зря, когда я только договаривался о встрече, она была назначена у меня дома.

Я припарковался в гараже в квартале от "Ночной орхидеи", ближайшем из доступных и, шагая к салону, держал руку на пульсе. Я не взял с собой пистолет и думаю, что, возможно, это было не самое лучшее решение. Волоски на затылке зашевелились, но я говорю себе, что это паранойя. Нет никаких причин думать, что за мной кто-то следит.

Я даже не разговаривал с Альтьере. Он не обращался ко мне. Мы почти не знаем друг друга. Это грубость с его стороны, но она также указывает на то, что ему неинтересно тратить свое время, беспокоясь о семье Кампано или наших делах.

Или он считает, что мы не стоим его времени, и ждет момента, чтобы нанести удар.

Не успеваю я додумать эту мысль, как оказываюсь у двери "Ночной орхидеи". Я открываю ее и делаю шаг внутрь, и меня тут же обдает волной тяжелого рока, пульсирующего в здании, как второе сердцебиение. Кажется, что в салоне нет клиентов, но я вижу Эмму, которая стоит спиной ко мне, склонившись над стойкой администратора. Она разговаривает с мужчиной примерно ее возраста, одетым в шорты-карго и несносно яркую майку, с толстыми мышцами на руках и лохматой стрижкой блондина-серфера. Он ухмыляется ей, и я вижу, как ее плечи трясутся от смеха, а меня захлестывает неконтролируемая волна злой ревности.

Это то же самое чувство, которое я испытал, когда услышал по телефону, как мужчина зовет ее обратно в дом, и оно снова бурлит в моих жилах, пересиливая рациональное мышление. Я стою так, кажется, целую минуту, хотя, скорее всего, меньше, прежде чем прочищаю горло.

Эмма оборачивается.

— Простите, я не слышала..., — начинает она, прежде чем до нее доходит, на кого она смотрит, и ее глаза расширяются. — Данте.

Это не совсем та реакция, на которую я рассчитывал. Она выглядит шокированной, но не совсем довольной. Ревность, которая горит во мне зеленым пламенем, заставляет меня задуматься, не связана ли она с мальчиком-серфером по другую сторону стола.

— Я решил зайти и поздороваться. Я был в городе. — Моя челюсть сжимается, и я чувствую, как подрагивает маленькая мышца. — Но я вижу, что ты занята.

Ее глаза сужаются. Она проницательнее, чем я думал, и я вижу, что она догадывается о моей реакции.

— Уже ухожу. — Слова прозвучали холоднее, чем я хотел, и я вижу, как напряглось лицо Эммы.

— Брендан, дашь нам минутку? — Ее голос тоже холодный, и я вспоминаю ее гнев прошлой ночью, когда она кричала на меня за то, что я сделал с Рико. Я привык к женщинам, которые являются увядающими цветами, которые сделают все, что я захочу, в обмен на то, что я могу сделать для них, которые живут только для того, чтобы угодить.

Эмма не похожа ни на одну из них, и это сводит меня с ума.

Она бросает на меня взгляд и дергает головой в сторону полуоткрытой двери слева от нее.

— Пойдем со мной. — В ее голосе нет ни вопроса, ни предложения. Она требует, чтобы я пошел с ней, и, как ни странно, я иду за ней.

Эмма ведет меня в комнату отдыха и плотно закрывает за нами дверь. Она на несколько дюймов ниже меня, но то, как она смотрит на меня с таким свирепым выражением лица, как будто сокращает этот разрыв, и мне кажется, что она смотрит мне прямо в лицо. Я не ненавижу это так, как должен бы.

— Почему ты здесь? — Она почти выплевывает слова, и это звучит так, будто она искренне злится, что я появился.

— Я хотел тебя увидеть. — Пожимаю плечами я, говоря это так непринужденно, как только могу. Меньше всего мне хочется, чтобы она знала, что желание навестить ее было почти вынужденным, как будто я не мог остановиться.

— Чушь собачья. — Она скрещивает руки на груди. — Ты хотел меня проверить.

Так ли это? Хотел ли я убедиться, что с ней все в порядке? Что Рико не преследует ее? А что я ожидал увидеть?

Уж точно не ее флирт с другим мужчиной.

И уж точно я не могу сказать ей, что мне хотелось увидеть ее лицо, когда я неожиданно появился, чтобы попытаться разгадать истинную природу ее чувств ко мне после нашей общей ночи, а не только то, что она хочет, чтобы я увидел.

— Я вижу, что с тобой все в порядке. — Моя челюсть сжимается. — Ты рассказала Брендану о том, что мы делали вместе? — Я стараюсь, чтобы ревность не окрасила мой тон, но это невозможно.

— Нет. — Она говорит это прямо, не уточняя.

— А должна была? — Конечно, она не может не понять, на что я намекаю. Конечно, ей не нужно, чтобы я объяснял ей это.

Но это не так. Выражение ее лица становится жестким, зеркальным отражением моего.

— Нет. — Ее взгляд становится еще более горячим. — Брендан - мой друг, Данте. Он гей, не то, чтобы это имело значение. Но уверяю тебя, между нами нет ничего общего.

— Понятно. — Если уж на то пошло, то вспышка смущения, которую я испытываю из-за своей неуместной ревности, только сильнее меня злит. Я не привык смущаться. Я не привык совершать ошибки. Эмма разрушает одно за другим мои привычные представления о себе, и это приводит меня в ярость.

— Давай проясним одну вещь. — Эмма скрещивает руки на груди, прислоняясь спиной к двери, и смотрит на меня сердитым взглядом. — Ты не имеешь на меня никаких прав только потому, что мы однажды трахались. Я знаю, как такие мужчины, как ты, обращаются с женщинами, но я не часть того мира, в котором живешь ты. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Так что можешь менять все свои представления о том, как обстоят дела с женщиной, с которой ты переспал, когда речь идет обо мне. Я никому не принадлежу. Ты понял?

Слова льются потоком, горячие и гневные, а она выглядит все так же прекрасно, как в ночь, когда накричала на меня из-за Рико. На ее щеках горит румянец, подчеркивая веснушки, а ее маленькая грудь вздымается, когда она выплевывает слова.

Мне так чертовски тяжело, что больно. Я хочу трахнуть ее здесь, у двери, с Бренданом и теми, кто еще может быть в салоне по другую сторону. Я представляю, как закрываю ей рот рукой, когда она кончает, чувствую, как она дрожит на моем члене, наполняю ее своей спермой и позволяю ей провести остаток ночи, чувствуя, как она впитывается в ее кожу.

Прежде чем я успеваю остановиться, я сокращаю небольшое расстояние между нами, мои руки хватают ее за запястья. Я отвожу ее руки от груди и прижимаю их к двери по обе стороны от нее, нависая над ней так, что между ее телом и моим остается только вздох.

— Насколько я помню, — бормочу я, глядя в ее горячие темные глаза и раскрасневшиеся щеки, — тебе понравилось, как я обслуживал тебя прошлой ночью. Тебе так понравилось, что ты кончала на меня. Снова и снова. — Я скольжу руками по ее рукам, чувствуя, как под моими прикосновениями ее кожа покрывается колючками. — Это то, что ты представляла себе в ту ночь, когда случайно позвонила мне? Когда ты трахала себя, думая обо мне?

Эмма отворачивает голову, ничего не говоря, но ее румянец становится все глубже.

— Мои пальцы были так же хороши, как ты и думала? — Я наклоняюсь ближе. — А мой язык? Мой член был таким же большим, как ты себе представляла? Наполнил ли он тебя так же, как игрушка? Или было намного лучше, когда ты чувствовала, как я трахаю тебя по-настоящему?

Ее дыхание учащается с каждым словом, и я чувствую, как она напряжена, как ей трудно не двигаться. Не упереться в меня, чтобы я подумал, что все, что я говорю, ничего для нее не значит.

Я знаю лучше. Я это чувствую.

— Ты ведь пойдешь сегодня домой и будешь трогать себя, правда? Может, даже сделаешь это здесь, в ванной, после того как я уйду. — Мой голос низкий и хриплый, я шепчу ей на ухо, мои губы почти касаются ее, но не совсем. — И ты будешь думать обо мне. Ты будешь думать о том, как прямо сейчас я хочу усадить тебя на край прилавка позади нас, расстегнуть эти узкие джинсы и попробовать, какая ты мокрая. Ты ведь мокрая, правда?

Эмма не отвечает, но я чувствую, как учащается ее дыхание, как дрожит ее кожа. Я знаю, что, если бы я прикоснулся к ней прямо сейчас, она бы захлебнулась.

— Если бы ты попросила меня прямо сейчас, я бы сделал это. Я бы заставил тебя кончить прямо здесь своим языком. Я бы лизал твою сладкую киску и сосал твой клитор, пока ты не выкрикнула бы мое имя. Но я знаю, что ты не попросишь. Ты будешь только думать об этом. Ты не сможешь перестать думать об этом.

Боже, мне так тяжело, что чертовски больно. Я, наверное, не смогу удержаться от того, чтобы не подрочить в машине, когда вернусь в гараж. Мой член пульсирует, и мне требуется каждая унция самоконтроля, чтобы не трахнуть ее здесь. Но я хочу наказать ее за такое отношение. Я хочу оставить ее такой же возбужденной и отчаянной, каким я чувствую себя сейчас. Я хочу, чтобы она думала о том, что я могу сделать с ней каждую секунду времени, которое пройдет между этой и следующей нашей встречей.

— Я не буду просить тебя пообещать мне, что ты подумаешь об этом сегодня вечером, потому что ты солжешь и скажешь, что не будешь. Но я знаю, что ты будешь. Ты будешь думать о том, как я ем тебя, как буду тереться об тебя членом, пока он не станет мокрым и скользким от того, как ты возбудилась, и как жестко я буду трахать тебя, когда никто из нас уже не сможет этого выносить. Ты заставишь себя кончить, представляя все это. И, Эмма?

Я выдыхаю ее имя ей в ухо, наклоняясь к ней настолько, что она чувствует, насколько я тверд, все, что я мог бы дать ей, если бы трахал ее прямо сейчас.

— Я тоже собираюсь кончить сегодня ночью, думая обо всем этом.

Мне требуется все, чтобы отпустить ее и отойти, но мне это удается. Она выглядит чертовски восхитительно, щеки раскраснелись, грудь вздымается, глаза все еще искрятся гневом, но уже почти черные от желания. Она выглядит так, будто хочет, чтобы я погубил ее, и каждая частичка меня желает именно этого.

Вместо этого я протягиваю руку и легонько отталкиваю ее от двери. А потом выхожу, не оглядываясь.

Когда я ухожу, Брендана у входа нет. Я слышу жужжание татуировочной машинки, вижу девушку в наушниках и двумя полными рукавами, которая ждет на стуле возле двери, и выхожу из магазина, позволяя двери закрыться за мной, и направляюсь обратно к гаражу, мой член болит. Мне нужно было уйти, иначе я бы потерял то немногое самообладание, которое у меня еще осталось.

Эмма проникла под мою кожу, полностью и без остатка. И я хочу ее так, как никогда раньше не хотел никого другого.

На обратном пути я не так сосредоточен, как следовало бы. И только когда я чувствую щекочущее ощущение на шее, перед самым гаражом, я поворачиваюсь и вижу, что за мной кто-то идет. Мужчина, одетый в черную повседневную одежду, ничем не отличающуюся от той, что была на мне. Я говорю себе, что это может быть пустяком. Но когда я бросаю еще один взгляд, мужчин оказывается двое.

Я немного ускоряю шаг. Мне пришло в голову, что следовало бы взять с собой охрану, хотя бы одного или двух парней. Но я не хотел, чтобы Эмма увидела это. Я не хотел напоминать ей, насколько мы разные, какой другой мир я занимаю. Я хотел, чтобы она увидела меня таким, какой я есть, хотя бы на короткий миг.

Наш разговор ясно дал понять, что она не забыла, что я мафиози, даже на тот короткий миг, на который я надеялся. И теперь, если я не буду осторожен, я могу поплатиться за эту глупость.

Я осознаю это, когда вхожу в гараж и вижу, как еще трое мужчин выходят из места рядом с моей машиной. Я способен ввязаться в драку с кулаками. Но пятеро на одного, это не очень хорошие шансы. Когда они смыкаются вокруг меня, я чертовски надеюсь, что они не взяли с собой оружие.

— Тебе здесь не место, Кампано, — усмехается один из них, прогоняя всякую иллюзию, что это обычные грабители, а не люди Альтьера. Я думал, что он не беспокоится ни обо мне, ни о моей семье, но, похоже, я ошибался.

— Давайте не будем спешить. — Я поднимаю руки, отступая в сторону, но они обступают меня, как собаки кусок мяса. — Уверен, ваш босс не хочет начинать то, что мне придется заканчивать позже. Я вернусь в свою часть города, а вы сообщите ему, что правильно угрожали мне. Как вам это?

Я, конечно, не собираюсь оставлять это без внимания. Но я бы предпочел разобраться с этим на своих условиях, а не безоружным и окруженным в темном, дерьмовом гараже.

Один из них фыркает, придвигаясь ближе, и становится ясно, что так просто это не уладить.

Мне удается блокировать первый замах, уклониться от удара мужчины справа, но сильный удар в бок едва не выбивает из меня воздух. Я бью ногой по лодыжке того, кто стоит передо мной, и он отступает назад, давая мне возможность проскочить через образовавшуюся брешь. Если я смогу добраться до своей машины...

Это все равно что пытаться убежать от стаи волков. У меня мало шансов. Двое из них позади меня, приближаются, а те, что по бокам, блокируют мою возможность сбежать. Я вижу, как тот, что споткнулся, поднимается на ноги со злобным выражением лица, едва различимым в тусклом свете, но я улавливаю его.

Еще один удар в бок, и этот удар так сильно бьет меня по ребрам, что я думаю, что мог бы услышать, как что-то треснуло. Я успеваю нанести удар в челюсть тому, кто стоит справа от меня, но за счет кулака, впечатанного в левую часть моей спины, меня отбрасывает вперед.

Я чуть не падаю. Я поднимаюсь на ноги, кручусь, чтобы ударить одного из парней позади меня, но я никак не могу отбиться от них всех. На каждый удар я получаю еще два, и мне кажется, что я с трудом дышу. Я откидываю голову назад, когда один из них попадает мне в нос, другой в челюсть, и мое лицо начинает принимать на себя всю тяжесть их атак. Я вскидываю руку, и в этот момент чувствую жгучую боль в боку и горячую каплю крови.

По крайней мере у одного из них, есть оружие.

— Эй! — Раздается грубый голос одного из мужчин. — Мы не должны были его резать. Ничего подобного!

Воспользовавшись моментом раздора в рядах, я пытаюсь прорваться к своей машине, но их снова слишком много. Двух спорящих недостаточно, чтобы отвлечь остальных троих, и я получаю еще два удара, пытаясь от них отбиться. Один из них сильно бьет меня по колену, и моя нога подгибается, отправляя меня на бетон.

Все, о чем я могу думать, чувствуя, как кулак врезается мне в нос, это то, что они ни за что не убьют меня. У Альтьера не хватит смелости. Но они точно причинят мне боль.

И никто, кроме Эммы, даже не подозревает, что я нахожусь на этой стороне города.

10

ЭММА

Я в такой ярости от Данте, что едва ли смогу нормально соображать всю оставшуюся ночь. Я отмахиваюсь от вопросов Брендана о нем, говоря лишь, что это клиент, который теперь перешел ко мне от Рико.

Брендан присвистывает.

— Он чертовски горяч.

— Правда? — Я делаю паузу, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто говорю правду. — А я и не заметила.

Брендан на это фыркает, закатывая глаза.

— Конечно, — говорит он с сарказмом, но оставляет все как есть, и я благодарна ему за это. Не думаю, что он заметил неуместную ревность Данте или то, как мы оба ворвались в комнату отдыха, оба эти явления совершенно неуместны для двух людей, если они просто клиент и художник. Брендан не глуп. Но он знает, когда я хочу, чтобы меня оставили в покое.

С клиентами и посетителями у меня все просто, и это хорошо, потому что почти все это я делаю на автопилоте. Когда я не перечисляю, как я в ярости на Данте за его высокомерную, высокопарную манеру появляться на моей работе и строить предположения о моих отношениях с Бренданом, я стараюсь не думать о тех мерзостях, которые он нашептывал мне на ухо.

Это практически невозможно.

К тому времени, когда я выхожу в гараж, где стоит моя машина, я раздражена и готова ехать домой. Я голодна, у меня болят руки, и я все еще чувствую слабый пульс возбуждения, который не утихает с тех пор, как Данте загнал меня в угол в комнате отдыха. Мне не нравится, что я собираюсь доказать его правоту, что я ни за что не пойду домой и не распущу свои руки, и что я никак не смогу удержаться от мыслей о нем, пока буду это делать.

Точнее, обо всем том, что он нашептал мне на ухо.

Я подхожу к машине бросаю сумку на заднее сиденье, а затем поворачиваюсь, чтобы взглянуть на рампу под собой. Я почти уверена, что узнаю стоящую там машину. Она похожа на одну из тех машин, которыми я любовалась в гараже Данте.

У кого-то еще может быть "Камаро" 69-го года. Это не самая редкая машина. Но, глядя на нее, я не могу отделаться от внутреннего чувства, что это машина Данте. Но это не объясняет, почему он все еще здесь, если это правда. Он покинул "Ночную орхидею" несколько часов назад.

Может, он планирует последовать за мной домой?

Это параноидальная мысль, я знаю. Данте не подавал мне никаких признаков того, что он преследует меня, не считая того, что появился на моей работе и стал неуместно ревновать после того, как мы провели вместе всего одну ночь. Но это не значит, что он психопат. Правда? Это и тот факт, что он глава мафии. Я представляю, что за человек может быть таким. Собственничество, вера в то, что им причитается все, что они хотят, из-за власти, которой они обладают. Данте уже показал, что ему нужно мое внимание. Он угрожал и обижал Рико, чтобы получить его. Он пришел ко мне на работу, чтобы проверить, как я себя чувствую. Не исключено, что он настолько одержим, что ждет меня здесь, чтобы проследить за моим возвращением домой, даже если мне кажется, что это невозможное тщеславие - думать, что я могу так сильно его увлечь.

Что ж, если он так думает, ему это с рук не сойдет.

Я просовываю один из ключей между пальцами, похлопываю по карману в поисках перцового баллончика и направляюсь к "Камаро". Я не собираюсь ждать и выяснять, действительно ли он собирается преследовать меня, я собираюсь покончить с этим раз и навсегда. Если это действительно Данте в машине и ждет меня, я собираюсь дать ему еще один кусок моего дерьма.

В футе от машины я вижу красные полосы на бетоне. Темные, размазанные, разбрызганные. Сначала все в одном месте, а потом длинными полосами в сторону "Камаро", как будто тело тащили, или оно само ползло. Сердце замирает в груди, кишки сжимаются, и я почти поворачиваюсь, чтобы уйти.

Это что-то другое. Что-то, во что я не должен быть втянута.

Но я продолжаю двигаться вперед, почти против собственной воли, пока не смотрю в окно "Камаро" со стороны водителя.

— Черт! — Я произношу это слово вслух, прикрывая рот рукой. Все мысли о том, что меня могут преследовать, вылетают из моей головы, потому что, хотя Данте и находится в машине, все совсем не так, как я думала.

Он облокотился на центральную консоль, либо без сознания, либо почти без него. Его лицо в синяках, багровое, а нос распух. Кровь стекает по губам и подбородку, глаза опухли. Я не могу сказать, все ли еще в порядке, но ясно, что он тяжело ранен.

Как только я вижу его в таком состоянии, все мысли вылетают у меня из головы. Все, о чем я могу думать, это добраться до него.

Я распахиваю дверь и тянусь к нему, прежде чем успеваю остановить себя. Моя рука скользит по его затылку, когда я пытаюсь поднять его. Мне нужно знать, что он очнулся, что он дышит.

— Данте? — Его имя вырывается у меня с заиканием, а мой взгляд скользит по его избитому лицу. Все это слишком тяжело воспринимать, и мой пульс учащенно бьется, пока я пытаюсь определить, насколько серьезно он ранен. — Данте!

Он стонет от боли, но ничего не говорит. Кажется, что он пытается открыть глаза, но не может, но я не уверена.

— Данте...

Еще один стон, и меня охватывает паническое чувство. Я не знаю, что делать. Я не могу оставить его здесь.

Даже если помощь ему может добавить еще больше проблем в мою и без того сложную жизнь.

Может, все не так плохо, говорю я себе, пытаясь понять, что делать. Может, его ограбили. Такое случается. Но даже я вижу, что по жестокости это выходит за рамки обычного ограбления в большом городе. Не говоря уже о том, что если люди, которые это сделали, были просто ворами, то почему они не забрали его машину? Если бы они знали кого-то, у кого есть приличная мастерская, они могли бы заработать кучу денег на том, на чем ездит Данте.

Он никак не может сам отвезти себя в больницу. И я никак не могу пересадить его на пассажирское место с той стороны, на которой я нахожусь. Я прикусываю губу и тянусь к карману Данте, чтобы достать ключи. Вынимая их, я слышу, как он что-то бормочет израненными губами, но не могу разобрать, что именно.

— Не пытайся ничего сказать. — Я обхожу машину и открываю пассажирскую сторону. — Прости, это, наверное, будет больно...

Данте - высокий мужчина, намного тяжелее меня, и в полубессознательном состоянии его почти невозможно сдвинуть с места. Я просовываю руки ему под мышки и пытаюсь затащить его обратно на пассажирское сиденье. Это означает, что мне придется тащить его поперек, и я слышу его болезненные стоны, когда пытаюсь переместить его так, чтобы он в основном лежал на сиденье. К тому времени, как мне это удается, мои руки уже в крови, и, закрывая дверь, я смотрю на них, чувствуя смутную тошноту. Я бы подумала, что, будучи мастером татуировок, кровь меня не беспокоит. Но это совершенно другой вид крови.

Данте прислонился к дверце, когда я забралась на водительское сиденье, его веки трепещут.

— Я отвезу тебя в больницу, — твердо говорю я ему, заводя двигатель. — Тебя быстро подлатают.

— Ннн-нет. — Слово вышло невнятным, но достаточно четким, даже если звучит так, будто ему потребовалась вся его энергия, чтобы справиться с ним.

— Данте. — Я смотрю на него, борясь между шоком и отчаянием. — Куда еще ты собираешься идти? Ты ранен. Я отвезу тебя в больницу.

Я начинаю включать передачу, но его рука вырывается, едва не отбивая мою от рычага переключения передач.

— Нет, — повторяет он, на этот раз более твердо, и я стискиваю зубы.

— Данте...

— Забирай-ми-дома. — Слова все еще путаются, и я чувствую, как моя грудь сжимается, услышав его. Все, о чем я могу думать, это его низкий, соблазнительный голос, шепчущий мне на ухо, когда он укладывал меня на свой диван, этот богатый, слабый акцент, то, как он бормотал вещи, которые заставляли меня дрожать и краснеть со всех сторон. Всего несколько часов назад он делал то же самое в комнате отдыха в тату-салоне. Услышав его сейчас, я почувствовала себя так, будто хочу разрыдаться.

— Ты не в том состоянии, чтобы идти домой...

— Эм-ма.

То, как он наконец произносит мое имя, словно умоляя меня понять, хотя и не может ничего объяснить, – вот что в конце концов заставляет меня сдаться. Но я не могу представить, что отвезу его обратно в его пентхаус. Я смотрю на свои окровавленные руки, сжимающие руль, и думаю только о том, что его охрана, скорее всего, решит, что это моя вина. Это все равно что войти в логово льва с израненным телом вождя и не иметь возможности объяснить, что произошло. Я не сомневаюсь, что, как только Данте придет в себя, он даст понять, что я ни в чем не виновата, но я не хочу иметь дело с тем, что произойдет в это время.

— Ладно, — выдавила я из себя. — Я не отвезу тебя в больницу. Но вместо этого я отвезу тебя к себе домой.

Не раздается ни звука, и я бросаю взгляд в сторону, чтобы увидеть, что он полностью отключился. На мгновение я думаю о том, чтобы проигнорировать его желание и отвезти его в больницу, раз уж он больше не в сознании, чтобы протестовать. Но интуиция подсказывает мне, что его возражения были не просто жалобами человека, который не любит больницы. Есть более глубокая причина, по которой он не хочет ехать.

Я включаю передачу и выезжаю из гаража, стараясь соблюдать все правила дорожного движения. Меньше всего мне нужно, чтобы меня остановили с окровавленным, бессознательным мужчиной на пассажирском сиденье машины, которая мне не принадлежит и которую я точно не должна вести.

Всю дорогу до своей квартиры я напрягаюсь, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Мне не хотелось оставлять машину в гараже, я боялась, что вернусь и найду ее взломанной или еще хуже, но я не знаю, что еще я могла сделать. Я бы точно не смогла вытащить Данте из его машины и посадить в свою.

И тут возникает другая проблема - как доставить его в мою квартиру. Особенно так, чтобы никто не видел.

Я останавливаюсь на ближайшей парковке и смотрю на него. Я дотягиваюсь до его плеча и трясу его так осторожно, как только могу.

— Данте. Данте. — Шиплю я его имя. — Если я не везу тебя в больницу, то мне нужно, чтобы ты очнулся. Настолько, чтобы я могла поднять тебя наверх.

Ничего.

Я резко выдыхаю воздух через сжатые губы.

— Данте... — Я снова трясу его, чуть сильнее. Я не хочу причинять ему еще большую боль, но я никак не могу поднять взрослого мужчину на три лестничных пролета своими силами. А лифт в этом здании обычно сломан. Кроме того, я не знаю, насколько серьезны полученные им травмы, но знаю достаточно, чтобы понять: если у него сотрясение мозга, ему нужно оставаться в сознании.

Я выхожу из машины перебирая в голове все возможные варианты действий в сложившейся ситуации, пока обхожу машину со стороны пассажира. Я слегка приоткрываю дверь, не желая, чтобы он выпал, и пытаюсь поддержать его вес, пока открываю ее до конца. Из его носа все еще течет струйка крови, и я стискиваю зубы.

Надо было отвезти его в больницу.

У меня возникает искушение закрыть дверь и поступить именно так. Но вместо этого я поднимаю его как можно выше, пытаясь вытащить из машины. К счастью, движение, кажется, немного пробуждает его. Он издает еще один болезненный стон, прижимаясь ко мне.

— Данте? Данте, мне нужно, чтобы ты попытался идти. Хоть немного. Потом мы поднимемся наверх, и ты сможешь отдохнуть. Пожалуйста? — В моем голосе звучит мольба, которой я давно не слышала, и воспоминания, которые она вызывает, достаточно болезненны, чтобы слезы заструились по моим векам. — Пожалуйста, помоги мне поднять тебя наверх.

Если он не сможет, у меня такое чувство, что мы оба окажемся в куче здесь, на тротуаре, пока кто-нибудь еще не придет на помощь.

Не знаю точно, от боли ли при движении или от моей мольбы, но я чувствую, что он начинает пытаться идти. Я кладу одну его руку себе на плечи, а другой обхватываю его за талию, и мы начинаем ковылять к двери. Я испытываю странное чувство защитить его. Странное чувство, от того, что я бы никогда бы не подумала, что такой мужчина, как Данте, нуждается в моей защите. Но сейчас мне кажется, что он полностью зависит от меня.

Мне придется подумать об этом более тщательно позже, когда я не буду отчаянно пытаться поднять его наверх, пока он снова не потерял сознание.

Это мучительно медленный процесс, я вся в крови и уверена, что к тому времени, как мы доберемся до моей двери, буду болеть неделю, но мне удается поднять Данте наверх. По дороге нам приходится не раз передохнуть, и я постоянно нахожусь в напряжении, ожидая, что кто-нибудь выйдет из своей квартиры, увидит нас и начнет задавать вопросы или звонить в полицию. Но уже достаточно поздно, чтобы никто не появился, и я роюсь в кармане в поисках ключей, отпираю входную дверь и перевожу нас обоих через порог.

Я завожу его в свою маленькую ванную и вижу, что он снова на грани потери сознания. Я начинаю прикидывать, может ли он прислониться к стойке, пока я включаю душ, но, глядя на него, понимаю, что он окажется на полу, если я это сделаю. Поэтому я затаскиваю его в душ полностью одетым, помогая ему прислониться к стене, пока я наклоняю лейку и включаю воду, чтобы холодная вода не попала на него.

Это похоже на внетелесный опыт, как будто я наблюдаю за тем, как сама прохожу через ситуацию, в которой никогда не ожидала оказаться. Я снимаю с себя окровавленную майку и джинсы, бросая их на пол, а затем опускаюсь на мокрый кафель в нижнем белье и начинаю помогать ему освободиться от толстовки, прежде чем приступить к остальной одежде.

Раздевать его вот так - странно интимно. Он стонет, когда я стягиваю с него футболку, и я морщусь, видя синяки, расползающиеся по его ребрам и животу. Кто-то, а может, и несколько человек, не просто ударили его несколько раз. Я совсем не уверена, что у него нет трещин или переломов ребер, и ко мне возвращается чувство, что это было нечто большее, чем просто ограбление.

Я не очень разбираюсь в таких вещах, но травмы выглядят настолько серьезными, что кажутся личными счетами.

Он издает еще один тихий стон, когда я начинаю расстегивать его джинсы, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь. При других обстоятельствах услышать этот звук от него, пока я раздеваю его, было бы совсем не так. Но он все равно сжимает что-то внизу живота, заставляя меня думать о том, что я чувствовала, когда он прижимал меня к двери в комнате отдыха, как я хотела, чтобы он исполнил все те грязные вещи, которые он шептал мне на ухо.

Этот человек ужасно вредит моему самоконтролю.

— Помоги мне, Данте, — пробормотала я, пытаясь спустить его джинсы с бедер вместе с боксерами. Мне кажется, что его одежда уже испорчена, как и моя, но мне удается снять ее, оставив в грязной куче на полу ванной вместе со своей одеждой.

Вода уже теплая, и я снова настраиваю душевую лейку, доставая мочалку. Осторожно взявшись за его лицо, я приседаю между его ног и начинаю вытирать кровь, пытаясь определить, где самые серьезные повреждения. Его нос, похоже, сломан, и я понятия не имею, что с этим делать. Если его вправить неправильно, то у него будут проблемы, но я не думаю, что смогу сделать это сама.

По правде говоря, мне кажется, что я не в состоянии сделать все это самостоятельно.

Его опухшие глаза чуть приоткрываются, когда я начинаю вытирать кровь с его лица. Я вижу, как его взгляд медленно скользит по мне, и ухмылку по маленькому изгибу его рассеченных губ.

— Ты-выглядишь-хорошо. — Слова выходят невнятными, но я слышу в них попытку юмора. — Действительно... чистенькая... милая.

— Не говори. — Я бросаю на него такой взгляд, на какой только способна, учитывая, что мое сердце колотится в груди, как от нервов, так и от близости к нему. Даже когда он избитый и в синяках лежит в моем душе, кажется, что мое тело не забыло, что мы делали вместе, и как хорошо мне было от этого. — Просто позволь мне вымыть тебя, хорошо?

Данте ничего не отвечает, но мне кажется, что я все еще вижу на его губах намек на улыбку.

Потребуется целая вечность, чтобы оценить степень его повреждений. Больше всего, помимо того, что у него могут быть сломаны ребра или что-то еще, меня беспокоит порез на левом боку, который выглядит так, будто кто-то пытался ударить его ножом. Это единственная открытая рана, которую я нахожу, кроме кровоточащего носа и рассеченной губы, но ясно, что случившееся могло быть гораздо хуже. Также очевидно, что на рану можно наложить швы, а это возможно только в том случае, если он попадет в больницу.

Он ясно дал понять, что не хочет этого делать.

— Мне придется попытаться закрыть это. — Я очищаю рану, как могу, стискивая зубы каждый раз, когда он издает болезненный звук. Я ненавижу причинять ему боль, он усложнил мою жизнь и доставил мне огромное количество разочарований за то короткое время, что я его знаю, но это не значит, что мне нравится видеть его раненным.

Особенно когда я слишком хорошо помню, как хорошо мы можем чувствовать друг друга.

Вода начинает остывать к тому времени, когда я смываю с себя всю кровь и грязь. Я выключаю ее, снимаю бюстгальтер и трусики и оставляю одежду в куче на полу. С этим я разберусь позже, а сейчас мне нужно обработать рану и уложить Данте в постель.

Я снимаю халат с крючка на стене, накидываю его на себя и роюсь в аптечке под раковиной. Это совсем не то, что я себе представляла, когда покупала и прятала ее, я представляла себе ожоги от жира для бекона или то, как мой отец разбил себе большой палец молотком, когда чинил что-то в доме, но я благодарна, что она у меня есть. Я беру ее с собой в душ, вынимаю ленту-бабочку и присматриваюсь к тому, что, по моему мнению, должно быть ножевой раной.

— Будет больно, — предупреждаю я Данте, открывая спиртовой тампон. Не могу представить, насколько сильно, но вижу, как его рот снова дергается, а глаза приоткрываются.

— Я-буду-в порядке, — успевает сказать он, а затем его голова снова откидывается к кафельной стене.

Это либо разбудит его, либо заставит полностью отключиться. Я стискиваю зубы, проводя смоченным тампоном по ране. Я не стараюсь делать это медленно и осторожно, думаю, это одна из тех вещей, которые лучше делать быстро, как отрывать пластырь.

Данте стонет, его глаза открываются чуть шире, а живот напрягается и спазмирует, когда я провожу подушечкой пальца по ране еще раз. Я отбрасываю все в сторону, морщась от боли, когда наклоняюсь вперед и начинаю по дюйму сжимать плоть, закрывая щель лентой-бабочкой. Это самое близкое к швам, что я могу сделать.

— У тебя останется шрам, — говорю я ему, заканчивая. — Если бы ты позволил мне отвезти тебя в больницу, то, возможно, и не было бы. Но... — Я поднимаю на него глаза и пожимаю плечами. — Ты был так настойчив, как я могла тебе отказать?

Снова эта чертова ухмылка, подергивающаяся в уголках его рта, причем так, что я не могу представить, как он находит что-то смешное.

— Это сексуально, правда? — Слова немного путаются, но я прекрасно понимаю, о чем он говорит. — Шрамы?

— Конечно. — Говорю я ему наотрез, но на самом деле он не ошибается. В шрамах на таком мужчине, как Данте, определенно есть что-то сексуальное. Я просто хотела бы иметь более полное представление об обстоятельствах, при которых он получил этот шрам.

Например, стоит ли мне беспокоиться о том, что кто-то последует за ним в мой дом.

Может быть, было бы лучше отвезти его к нему домой. Сейчас уже слишком поздно менять это решение, но я начинаю понимать, каковы могут быть последствия всего этого, во что я могла ввязаться. Или, может быть, "понять" – это не то слово. Скорее, мое воображение разбушевалось, и в данный момент мне не за что ухватиться с полной уверенностью.

Я закрываю аптечку, кладу ее на стойку и беру полотенце, чтобы вытереть Данте. Очередная острая боль пронзает меня, и я пытаюсь отогнать ее.

Последние полгода я старалась не думать о том, каково это, ухаживать за отцом, пока он умирал, какой беспомощной я чувствовала себя большую часть времени, каким сокрушительным может быть груз того, что кто-то полностью зависит от тебя. Я не привыкла быть единственным кормильцем в нашей семье, переходить от помощи в ведении нашего маленького хозяйства, состоящего из двух человек, к тому, чтобы каждый вечер возвращаться домой и думать, что же ухудшилось за время моего отсутствия. Каждый раз, уходя на работу, я думала, не позвонят ли мне, что он снова в больнице, или еще хуже.

Мои чувства к Данте, конечно, совсем другие и гораздо сложнее.

Однако воспоминание о горе отступает, когда я вытираю его, помогая подняться на ноги. Отчасти я понимаю желание помочь ему, побыстрее убедиться, что с ним ничего не случится, и все это сейчас связанно с отсутствием белья.

Я остро ощущаю его наготу, когда помогаю ему выйти из ванной в мою спальню, в мою кровать. Я не могу не думать о том, какие еще обстоятельства могли привести его сюда, или о том, что он подумает о моем доме, когда наконец очнется настолько, чтобы понять, где он находится и что происходит.

— Я не знаю, стоит ли тебе спать, — тихо говорю я ему, помогая улечься на одеяла, и нахожу мягкое покрывало, чтобы укрыть его. — Но я не думаю, что смогу остановить тебя.

Я держу кувшин с водой и стакан у кровати и наполняю его наполовину, просовывая одну руку под его голову и слегка приподнимая ее, когда подношу стакан к его потрескавшимся губам. Данте издает приглушенный звук удовольствия, потягивая воду, его глаза все еще почти закрыты, и я чувствую, как странное чувство защиты снова охватывает меня.

Как он отнесется ко всему этому, когда проснется? Я не знаю, но надеюсь, что у него есть ответы для меня. Хоть что-то.

Изнеможение накатывает на меня, когда я отставляю стакан в сторону и достаю из комода пижамные штаны и майку, оцепенело надевая их. Мне кажется, что я должна стараться не спать, присматривать за ним, следить, чтобы за ночь не произошло ничего, что могло бы ухудшить его состояние, но не думаю, что у меня это получится. Веки тяжелеют, стресс и напряжение берут свое, и я забираюсь под одеяло по другую сторону от Данте.

Я не планировала проводить с ним ночь. А если бы и планировала, то это были бы совсем не те обстоятельства, которые я себе представляла. Но я не успеваю об этом подумать, как сон накрывает меня с головой, и я больше ни на что не обращаю внимания.

11

ЭММА

Когда я просыпаюсь, в окна спальни льется солнечный свет, и я понятия не имею, который сейчас час. На мгновение я не помню ничего из того, что произошло прошлой ночью, сначала я даже не осознаю, что Данте лежит в моей постели, а затем я ощущаю присутствие кого-то еще в своей кровати и полностью просыпаюсь от толчка.

Его глаза полуприкрыты, и он слегка поворачивает голову, когда я приподнимаюсь на локте.

— Не думал, что проснусь здесь. — Утром он говорит более отчетливо, и я вижу, что порезы на губах начали затягиваться, но при дневном свете его лицо выглядит еще более разбитым. — Прошлой ночью все было похоже на сон.

— А мне показалось, что это был скорее кошмар. — Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть с него признаки сна. — Ты помнишь, что произошло?

— Почти все. — Данте смотрит на меня с выражением, которое я не могу понять. — Сейчас меня отвлекает тот факт, что я проснулся в постели красивой женщины, и, если я все правильно помню, именно она заботилась обо мне прошлой ночью.

— Красивая, да? — Я поднимаю на него бровь. — А вот ты, напротив, выглядишь как дерьмо.

Я дразнюсь, и мне кажется, он слышит это в моем голосе, но он морщится.

— Я и чувствую себя как дерьмо, так что не обольщаюсь, что выгляжу лучше. — Он делает паузу и тянется за стаканом воды, который все еще стоит на тумбочке у кровати. Я вижу, как его лицо снова перечеркивает дрожь, когда он наклоняется, чтобы сделать глоток.

— Я могу помочь... — Я начинаю вставать, но Данте качает головой и поднимает другую руку.

— Ты и так много сделала, чтобы помочь. — Он ставит стакан на место и откидывает голову на подушку, как будто движение было утомительным. — Кажется, я помню, как ты затащила меня в душ прошлой ночью и вымыла. Это точно было похоже на сон. Хотя сегодня утром я голый, так что... — Он приподнимает край одеяла, заглядывает под него, а затем на меня с кривой ухмылкой на лице, которая не может быть комфортной, учитывая состояние его рта.

— Твоя одежда была в беспорядке. — Я чувствую, как легкий румянец пробирается по моим щекам. Я не могла не посмотреть в его сторону, когда он указал на свою наготу, и я вижу форму его члена под одеялом, которое я на него набросила. Очевидно, что он твердый, и я стараюсь не думать о том, как он близок, как легко это одеяло может быть снято… и тот факт, что он голый, в моей постели…

— Ну, бывало и хуже, чем проснуться в постели с женщиной без одежды. — Данте сдвигается, придвигаясь ближе, и я сразу же замечаю две вещи: во-первых, что пространство между нами на кровати гораздо уже, чем я думала вначале... и во-вторых, что одеяло, прикрывающее его, сползло до талии, обнажив широкую грудь и мускулистые гребни начала брюшного пресса.

Его живот все еще покрыт синяками, но это нисколько не умаляет его красоты. Я нервно облизываю губы, не подумав, и его взгляд тут же опускается к моему рту.

— Не думаю, что я смогла бы снова заставить тебя одеться. — Я чувствую, как учащается мое дыхание, когда он придвигается чуть ближе. Это не может иметь никакого отношения к Данте...

Он тянется ко мне, а я качаю головой.

— Ты ранен, — настаиваю я. — Возможно, у тебя сломаны ребра, сломан нос - хуже некуда. Я боялась, что у тебя сотрясение мозга, что ты не очнешься. Ты не в том состоянии, чтобы делать...

Я отрываюсь, чувствуя, как румянец разливается по щекам. В глазах Данте появился лукавый блеск, и я вижу, как под одеялом подергивается его член, как будто мне нужно еще какое-то подтверждение того, о чем он думает. Я знаю, что лучше не позволять этому зайти дальше, последнее, что я должна делать, это спать с этим мужчиной в своей постели, в месте, где я ни с кем не была с тех пор, как была подростком и мой школьный парень пробрался сюда. Став взрослой, я никого сюда не приводила.

Я еще не привыкла к тому, что квартира полностью принадлежит мне. И я знаю, что секс с Данте здесь, это близость, которая выходит за рамки того, что произошло прошлой ночью. Я не уверена, что готова к этому с кем-то, и уж точно не с ним.

— Остальная часть меня, похоже, с тобой не согласна. — На его губах все еще играет ухмылка, и он протягивает руку через небольшое пространство между нами, его пальцы проходят по моей внутренней стороне руки. — Может быть, мне все еще нужен кто-то, кто позаботится обо мне сегодня утром. Хотя бы ненадолго.

— О? — Я знаю, что должна категорически сказать ему нет, но почему-то это невозможно. Его флиртующий тон словно проводит по моей коже так же, как и его пальцы, заставляя меня вздрагивать. Я хочу прикоснуться к нему, но я не лгала, когда говорила, что он не в том состоянии, чтобы дурачиться. — Я не собираюсь отвечать за то, что ты причиняешь себе еще больше боли, только потому, что хочешь...

— Тогда я просто прилягу. — Он откидывается на подушки, зеленые глаза сверкают озорством, которое я заметила, когда он схватил мой телефон в ту первую ночь, и это выражение кажется совершенно не подходящим для человека, которого я знаю как опасного босса мафии. — Ты можешь заботиться обо мне, как пожелаешь.

Я не могу удержаться, чтобы не бросить еще один взгляд на его член под одеялом. Он еще больше напрягся, натянув одеяло, и я чувствую, как желание пульсирует в моих венах. Есть что-то невероятно горячее в том, что он предлагает, просто лежа здесь по моей милости, а я трогаю его, доставляя ему удовольствие, как считаю нужным.

— Я полностью в твоей власти, — бормочет он, словно прочитав мои мысли, и по моей коже пробегает еще одна дрожь удовольствия.

Перед ним невозможно устоять. Даже когда я пытаюсь, ему удается снова проникнуть под мою кожу. То, как он смотрит на меня сейчас, желание в его глазах, готовность позволить мне прикасаться к нему так, как я хочу, – все это заставляет меня чувствовать то, чего я никогда бы не ожидала от себя, то, что я не могу позволить себе исследовать слишком пристально.

— Ты уверен, что тебе не слишком больно? — Я немного опускаю одеяло, только до края его бедер, и вижу, как его член снова подрагивает под тканью.

— Не там, где я хочу, чтобы ты меня трогала. — Голос Данте стал хриплым, его глаза потемнели от потребности. Одной рукой он тянется вниз, откидывая одеяло, и я вижу его во всей красе.

Даже такой израненный, как он, он невероятно красив. Он похож на избитую скульптуру, его член торчит вверх, твердый и толстый. Я вижу, как на кончике уже выступила сперма, и вижу, как капельки ее начинают скатываться вниз по его стволу, когда он ощутимо запульсировал, когда мой взгляд упал на него.

Он хочет меня.

Этот великолепный, сильный мужчина лежит в моей постели и просит меня прикоснуться к нему. И я не могу удержаться, чтобы не потянуть еще немного времени, хотя и знаю, что это немного жестоко.

Но после того, что он сделал со мной в тату-салоне, я думаю, он заслужил это. Хоть немного.

— Попроси меня. — Я протягиваю руку и касаюсь его бедра. На нем нет синяков, ничто не указывает на то, что это может быть больно, и я думаю, что резкий вздох, который я слышу, не имеет ничего общего с болью. — Попроси меня о том, чего ты хочешь, Данте.

Судя по выражению его лица, я уверена, что он никогда не слышал этого раньше. Ни одна женщина, ложившаяся с ним в постель, никогда не заставляла его умолять. Его губы приоткрыты, глаза скрыты поволокой, взгляд настолько полон вожделения, что я подозреваю, что ему требуется почти весь его самоконтроль, чтобы не повалить меня на спину, раздеть догола и трахнуть именно так, как я знаю, он себе представляет. Но, думаю, он не хуже меня знает, что сейчас физически не способен на это.

— Эмма. — Его голос - низкий, почти рычащий шепот. — Пожалуйста, потрогай мой член. Мне так чертовски тяжело...

— Я вижу это. — Мой голос звучит глуше, чем я предполагала. Я протягиваю руку, большим пальцем смахиваю капельку спермы и чувствую, как его член подрагивает под моим прикосновением, вижу, как напрягаются его мышцы, когда мои пальцы касаются его кожи. Я слышу его стон, наполовину от удовольствия, наполовину от боли, и отдергиваю руку. — Я не хочу причинять тебе боль...

— Мне не больно. Или, по крайней мере, если и есть немного, то это не то, чего я не хочу. Руки Данте вцепились в простыни. — Боже, Эмма, твоя рука, твой рот, мне все равно. Мне нужно кончить.

То, как быстро мне удалось вызвать его желание, заставляет меня еще больше захотеть прикоснуться к нему, подразнить его. Я подношу кончик большого пальца ко рту, слизывая вкус его возбуждения, и глаза Данте закрываются. Выражение его лица - нечто среднее между блаженством и страданием.

— Черт, — вздыхает он. — Эмма...

Я хочу попробовать его на вкус, прижаться к нему ртом, но боюсь, что если сделаю это, то не смогу остановиться. Я все еще чувствую, что не должна позволять этому зайти слишком далеко, что секс с ним здесь, в моей постели, станет близостью, которую я не смогу вернуть. Что я принимаю решение, к которому совершенно не готова.

Поэтому вместо этого я обхватываю рукой его пульсирующий член и поглаживаю.

Я чувствую его реакцию всем телом. Я вижу, как напрягаются мышцы его бедер и живота, как сжимается его челюсть, и слышу его стон удовольствия, когда я провожу рукой вверх, потираясь ладонью о набухший кончик.

— Господи, — ругается Данте себе под нос, его бедра дергаются, когда я снова глажу его. — Твоя рука ощущается так чертовски хорошо...

Он стонет, как будто я его трахаю, а я провожу ладонью по головке его члена и снова поглаживаю вниз. Если бы я не знала лучше, то подумала бы, что он притворяется, не думала, что мужчины получают столько удовольствия просто от прикосновения руки. Но я не думаю, что Данте из тех, кто притворяется. И выражение его лица выглядит несомненно настоящим.

Это заставляет меня еще больше задуматься о том, что он будет делать, если я действительно воспользуюсь своим ртом.

Я провожу большим пальцем по кончику, собирая больше его возбуждения и используя его для смазки своих движений. Его бедра подрагивают, и я чувствую тепло собственного желания между бедер, эту распирающую боль. Часть меня хочет раздеться, оседлать его и скакать на нем, пока мы оба не кончим, но вместо этого я продолжаю гладить его, наслаждаясь тем, как он испускает дрожащий выдох каждый раз, когда моя рука касается его кончика, как его бедра подрагивают и содрогаются.

Изучать его тело - удивительное удовольствие. Меня завораживает то, что заставляет его реагировать: как он задыхается и напрягает пресс каждый раз, когда я провожу большим пальцем по кончику и спускаюсь к мягкой плоти под ним, как он стонет, когда мой кулак наталкивается на основание его члена и рука сжимается. Через несколько минут его ствол покрывается спермой, моя рука становится влажной, и я испытываю непреодолимое желание просунуть вторую руку между ног и снять с себя напряжение.

Никогда еще мне так сильно не хотелось стать амбидекстром (Прим. человек, который владеет обеими руками одинаково).

— Позволь мне прикоснуться к тебе, — хрипит Данте, как будто он снова находится в моей голове. — Я хочу, чтобы ты тоже кончила, Эмма. Пожалуйста.

То, как он говорит "пожалуйста", словно способно разрушить почти все мои защитные механизмы. Я сдвигаюсь с места, прежде чем успеваю подумать об этом, придвигаюсь ближе, чтобы он мог коснуться меня, продолжая поглаживать его член в медленном, ровном ритме, который, как я могу сказать, подталкивает его все ближе к грани. Я чувствую, как его рука проводит по полоске кожи между майкой и поясом пижамы, и меня накрывает внезапная волна той близости, которой я так старательно пыталась избежать.

Мы в моей постели. Я в пижаме, он голый. В том, как я сейчас выгляжу, нет ничего запланированного или даже особенно сексуального. Мы могли бы быть парой, просыпаясь вместе...

Этого почти достаточно, чтобы заставить меня остановиться. Но я тоже хочу этого, тепла его руки между моих бедер, чтобы он успокоил эту распространяющуюся боль, чтобы увидеть, как он разрывается на части ради меня. Его рука скользит в мои трусики, пальцы умело проникают между складок, и я издаю задыхающийся стон, когда его кончики пальцев касаются моего клитора. Моя рука на мгновение замирает на его члене, сжимая его, и бедра Данте выгибаются навстречу моим прикосновениям.

— Прости, — вздыхаю я, и он испускает низкий, хриплый смех.

— Все, что ты делаешь, мне приятно, — бормочет он, его пальцы обхватывают мою чувствительную плоть. — Боже, ты такая мокрая...

Я чувствую, как между нами возникает напряжение, готовое вот-вот сорваться. Его челюсти сжаты, пока его пальцы гладят мой клитор, и я чувствую, как он пульсирует в моей ладони, твердый, толстый и почти на грани разрядки. Было бы так здорово иметь его внутри себя, чувствовать, как он наполняет меня, пока мы вместе падаем за грань...

Я ускоряю темп. Мне нужно, чтобы он кончил до того, как кто-то из нас потеряет контроль. Я прижимаю большой палец к кончику его члена, поглаживая его быстрыми, короткими движениями, которые заставляют его громко ругаться, а его рука отвечает моему ритму, когда он сильно теребит мой клитор. Я смутно понимаю, что мы собираемся кончить вместе, еще одна близость, которую я не хотела допускать, но теперь я не могу этому помешать. Каждый мускул в моем теле напрягается, и у меня не хватает силы воли, чтобы сдержаться. Особенно когда я чувствую, как он снова пульсирует в моей руке, его бедра вздымаются вверх, а голова со стоном откидывается назад, и я вижу горячую струю его спермы, разбрызгивающуюся по моей руке и его прессу.

— Эмма, блядь... — стонет он, кончая, одной рукой хватаясь за одеяло, а другой трепеща на моем клиторе, и я вскрикиваю от удовольствия, когда тоже начинаю кончать. Я чувствую, как его сперма стекает по моим пальцам, как его оргазм пульсирует в его теле, а мой прокатывается по мне ответной волной. Это чертовски приятно, и я, не задумываясь, тянусь вниз, хватаю его за запястье и бьюсь о его руку, пытаясь получить от его пальцев все до последней капли сладкого, ноющего удовольствия. Я тянусь к нему, продолжая поглаживать его член, пока трахаю себя об его руку, и когда его пальцы опускаются ниже, чтобы на мгновение войти в меня, я издаю задыхающийся стон и сжимаюсь вокруг него.

— Блядь... — задыхается Данте, просовывая в меня свои пальцы. — Боже, я хочу трахнуть тебя...

— Ты не можешь. — Слова наполовину состоят из стона, наполовину из хныканья. — Ты сделаешь себе больно.

— Это того стоит. — Его рука надавливает сильнее, подушечка скребется о мой набухший клитор. — Кончи для меня еще раз, птичка.

Мое тело повинуется ему так, что мне почти хочется, чтобы оно этого не делало. Его пальцы загибаются внутри меня, он делает толчки, его ладонь прижимается к моему клитору, доводя меня до второго оргазма почти сразу после первого. Моя рука лежит на его бедре, его размякший член упирается в бок, а я сжимаю его запястье, извиваюсь на его пальцах и кончаю для него снова и снова. Я не могу стесняться своей потребности, мне это чертовски приятно. Я бесстыдно кончаю на его руку, вжимаясь лицом в одеяло, и не чувствую румянца на щеках, пока он не освобождает свою руку и не подносит пальцы ко рту.

— О, Боже. — Я зарываюсь лицом в подушку, пока он слизывает мое возбуждение, и стонет так, словно я самое сладкое, что он когда-либо пробовал. — Данте...

— Я проведу час со своим ртом у тебя между ног, когда мне станет лучше, — простонал он. — Два, если ты будешь со мной спорить.

Я открываю рот, но ничего не выходит. Мне нужно сказать ему, что этого не будет, что то, что только что произошло, не должно было произойти, что мы не собираемся продолжать это делать. Что ночь в его пентхаусе должна была быть одноразовой.

Как оказалось, сложно сказать такое это мужчине сразу после того, как он заявил о своем намерении провести длительное время, поедая тебя.

Я едва могу дышать. Я откидываюсь на подушки, смутно соображая, что же нам теперь делать. Мне нужно работать сегодня вечером, и я не могу провести длительное время, лежа в постели с Данте Кампано. Это нарушает запрет на интимную близость, на которой я была так сосредоточена до того, как он заставил меня кончить дважды.

— Мне нужно принять душ. — Я облизываю пересохшие губы и вижу, как его взгляд мгновенно переходит на мой рот. — И мне нужно проверить порез на твоем боку.

— У меня есть врач, который выезжает на дом. — Данте начинает подниматься на ноги, его лицо напрягается от боли, когда он делает это. — Уверен, она с радостью приедет, стоит мне только позвонить.

Я чувствую неконтролируемую искру ревности при мысли о том, что за ним ухаживает другая женщина, что совершенно нелепо. Я не имею на него никаких прав, я неоднократно говорила себе, что не хочу на него претендовать, а женщина, о которой идет речь, его гребаный врач. Но что-то в мысли о том, что кто-то еще может прикасаться к нему, заставляет меня мгновенно впадать в ярость.

Ужасно лицемерно, учитывая, как я была расстроена тем, что он зашел в мой салон и приревновал меня к Брендану.

— Ты... — Данте колеблется. —Я точно не помню, как оказался здесь вчера вечером.

Я чувствую, что мои щеки еще больше раскраснелись.

— Я была за рулем твоей машины, — признаюсь я. — Надеюсь, все в порядке. Я едва смогла усадить тебя на пассажирское сиденье, я никак не смогла бы перетащить тебя из твоей машины в свою. — В тот момент, когда вокруг происходило столько всего интересного, мне и в голову не пришло, что он может расстроиться из-за того, что я приняла такое решение. — Я собиралась отвезти тебя прямо в больницу, но ты так настаивал...

Рот Данте дернулся.

— Больницы обычно не лучшее место для таких, как я. Особенно после такого инцидента. Лучше держать это при себе. Хотя, конечно, я бы сказал, чтобы ты отвезла меня домой?

Я поджала губы.

— Сказал, — признаю я. — Но я не была уверена, что... я думала, что твоя охрана может обвинить меня, если увидит, что я подъезжаю на твоей машине, на мне твоя кровь, а ты потерял сознание... — Я тяжело сглотнула. — Я не была уверена, как они отреагируют. Поэтому я привезла тебя сюда.

Данте хихикает.

— Тебе повезло, что никто из них не выследил тебя здесь. Уверен, все мои люди сейчас в бешенстве. Я должен проверить, честно говоря, я должен был сделать это, как только проснулся.

Я чувствую прилив тепла, понимая, что он имеет в виду, что он так отвлекся на меня, что забыл разобраться с проблемами, которые могут возникнуть у него дома.

— Что случилось? — Спрашиваю я его прямо, чтобы отвлечься от путаницы чувств, как и от всего остального. — На парковке была кровь, и когда я увидела тебя...

Я прерываюсь, ненавидя то, как мой голос начинает дрожать на последних словах. Я пытаюсь сказать себе, что этот человек меня не так уж и волнует, но все мои реакции неверны. Это от горя, говорю я себе. Ты еще не оправилась, не до конца. Конечно, нет. И все это заставляет меня вспоминать.

Я не могу перестать думать о том, каким избитым выглядел Данте, о распухших чертах его лица, о синяках, которые я обнаружила, когда снимала с него одежду. При дневном свете, когда он лежит и разговаривает со мной, они выглядят уродливо и небрежно, словно им не место на нем. Ничего подобного не может быть на таком красивом мужчине, как он.

Его глаза все еще опухшие и в синяках, губы распухли, но его лицо выглядит лучше, чем прошлой ночью. И все же я хочу знать, что стало причиной этого. Я хочу, чтобы он заверил меня, что это не имеет никакого значения. Что нет ничего такого, что могло бы вернуться и преследовать каждого из нас.

Данте резко выдыхает, его взгляд сужается, становится более отстраненным. В этот момент я понимаю, что не получу желаемого заверения.

— Дела, — наконец говорит он. — Тебе не о чем беспокоиться, Эмма.

Я сажусь, обхватывая себя руками.

— Мне не о чем беспокоиться? — Повторяю я, более резко, чем намеревалась. — Я нахожу тебя, моего клиента, истекающим кровью и в полубессознательном состоянии в нескольких шагах от моей машины, в квартале от моего салона, и это не повод для беспокойства? Мне нужно, чтобы ты переосмыслил это заявление, потому что...

— Это сложно. — Данте провел рукой по волосам, и на его лице появилось разочарованное выражение. — Но я бы никогда не позволил тебе подвергаться опасности, Эмма. Я…

— Как ты собираешься этого добиться? Я же твой тату-мастер. Кто-то мог видеть, как я прихожу и ухожу из твоего дома. Кто-то мог видеть, как ты заходишь в мой салон. Легко сложить два и два, если им нужна информация о тебе... — В голове у меня зашумело, я перебирала в памяти все передачи о настоящих преступлениях и эпизоды "Спецназа", которые когда-либо видела. Я никогда не жалела о том, что позволила Рико силой заставить меня пойти на тот первый сеанс с Данте, и все же...

Если бы я этого не сделала...

Я не могу не думать о том, что бы я упустила. Меня до сих пор покалывает от удовольствия, которое мы только что разделили, и сколько бы я ни твердила себе, что это больше не повторится, я не уверена, что это правда. Кажется, я не могу избежать искушения, когда дело касается его. Я могу сказать себе, что постараюсь, но не могу с уверенностью сказать, что моя решимость устоит. Я бы просто обманывала себя, если бы это было так.

— Я мог бы обеспечить тебе безопасность, пока ты работаешь на меня, если ты так беспокоишься... — Данте прервался, увидев выражение моего лица.

— Ни в коем случае. — Решительно качаю головой. — Ты, возможно, будешь счастлив, живя такой жизнью, но я нет. Ни в коем случае. Я не хочу, чтобы кто-то следил за мной, ходил за мной хвостом...

— Я понял. — Данте снова провел рукой по волосам. — Ты не должна быть в опасности, Эмма. У человека, который стоит за этим, проблемы со мной и моими людьми, а не с тобой. Это не то, о чем тебе стоит беспокоиться, обещаю.

Я чувствую справедливый укол боли. У него и у меня. Я не его, и я сделала все возможное, чтобы дать понять, что у меня нет желания быть таковой. Так почему же его пренебрежительное отношение ко мне как к человеку, достаточно близкому для него, чтобы стать мишенью, пронзает мою грудь?

Так не должно быть.

— Я собираюсь принять душ. — Я сглатываю комок в горле и спускаю ноги с кровати. Некоторое расстояние между нами должно быть достаточным, чтобы остудить чувство холода в моем желудке. — А после этого я приготовлю нам завтрак. Мы можем решить, как доставить тебя домой, когда приведем себя в порядок и поедим.

На лице Данте мелькнуло забавное выражение, и я догадываюсь, почему, не каждый день он просыпается с женщиной, которая начинает указывать ему дорогу. Но я слишком взволнована и растеряна, чтобы беспокоиться о его чувствах.

Все, что мне сейчас нужно, – это пространство.

Я встаю и, не оглядываясь, иду в ванную. Мне хочется еще раз взглянуть на него, распростертого голым на моей кровати, но я заставляю себя этого не делать. Если я это сделаю, то могу снова оказаться рядом с ним, а это не то, что нам обоим нужно.

Груда одежды на полу в ванной, еще одно напоминание о прошлой ночи и всех новых заботах, с которыми мне приходится бороться. Я наполняю раковину водой и кладу туда свою окровавленную майку и джинсы, чтобы они отмокли... У меня такое чувство, что это безнадежное дело, но я не могу позволить себе просто выбросить одежду, не попытавшись хотя бы спасти ее. Думаю, Данте просто выбросит свою.

Как только я ступаю под горячие струи душа, я испускаю вздох, который и не подозревала, что сдерживаю. Здесь, вдали от всего остального, я чувствую, как понемногу расслабляюсь, закрываю глаза и откидываю голову назад под воду. Все будет хорошо, говорю я себе. Никого не волнует, кто его татуировщик. Ты слишком остро реагируешь.

Пока я не позволю себе стать чем-то большим. Пока я могу сопротивляться желанию позволить ему затащить меня обратно в постель, когда он соблазнит меня в следующий раз.

Занавеска в душе задергивается, и я испуганно вскрикиваю, когда Данте входит в комнату, все еще обнаженный и слишком привлекательный для своего собственного блага.

— Что ты делаешь! — Я отпрыгиваю назад, чуть не поскользнувшись, и его рука ложится на мою талию, чтобы поддержать меня. От его прикосновения меня захлестывает жар, и я стискиваю зубы, стараясь не обращать внимания на буйство ощущений, которые способен вызвать этот мужчина, просто проводя пальцами по моей коже.

— Присоединяюсь к тебе в душе, — спокойно говорит Данте. — Из-за тебя я немного пошалил. — Он смеется, низким, соблазнительным звуком, жестикулируя на своем прессе. Я смотрю вниз, несмотря на себя, и краснею, видя липкое месиво там, где он кончил. Тепло снова проникает в меня, когда я вспоминаю, каково это, заставлять его кончать, чувствовать, как он пульсирует в моей руке, а потом...

— Значит, ты пришел сюда без приглашения? Не мог подождать, пока я закончу?

Данте смотрит на меня, между его бровей пролегает тонкая линия.

— Я сделал что-то не так, Эмма? — Он вздохнул. — Не то, чтобы это было необычно для тебя, расстраиваться из-за меня, но сегодня утром...

— Нет. Ничего. Я просто... — Я сжимаю зубы, зная, что нет никакого возможного способа объяснить это, чтобы не сделать все еще хуже. Если я расскажу ему, что он заставляет меня чувствовать, если я опишу бурю эмоций, которую он вызывает во мне, я ни на секунду не поверю, что он увидит в этом что-то плохое. В худшем случае он использует это как способ залезть мне под кожу, чтобы мне было еще сложнее сопротивляться ему.

Я не хочу, чтобы он знал, что я чувствую из-за него.

— Я просто хотела уединиться, вот и все. Я дам тебе принять душ. Я должна приготовить нам что-нибудь поесть. — Я выскочила из душа прежде, чем он успел запротестовать, быстро высушилась и накинула на себя халат.

Я хотела избежать его прихода сюда. Я не хотела видеть его в своей квартире. Я вспомнила об этом через пятнадцать минут, когда он появился с полотенцем, обернутым вокруг талии, без рубашки, с волосами, прилипшими к коже головы. Даже полураздетый, он выглядит здесь так же неуместно, как я и предполагала. Вокруг него все выглядит более потрепанным. Одного его присутствия достаточно, чтобы понять: ему не место в моем мире, так же, как и мне в его.

Он опускается на один из стульев за моим кухонным столом. Я никогда раньше не замечала, насколько он поцарапан и изношен - стол стоял в этой квартире еще до моего рождения. Мой отец был не из тех, кто заменяет что-то, если оно не сломано, и мне он это тоже привил. Если вещь еще функционирует, нет необходимости покупать что-то новое.

— Что на завтрак? — В голосе Данте нет ни намека на осуждение, непохоже, что он осматривает мой дом и перечисляет все способы, которыми он не соответствует его дому, но я не могу не чувствовать себя колючей и напряженной.

— Бекон с яичницей. И тосты. Уверена, это не то, к чему ты привык, но...

— Я с удовольствием съем все, что ты мне приготовишь, Эмма. — В его голосе звучит что-то нежное, и я чувствую, как у меня сводит живот, гадая, не жалость ли это. Если он, оглядевшись вокруг, пожалел меня.

Это было бы хуже, чем осуждение, честно говоря.

— В холодильнике есть апельсиновый сок. Ты можешь взять его... — Я обрываю его, когда он встает, полотенце опасно скользит по бедрам. На один дикий миг я задумываюсь, что бы я сделала, если бы полотенце вдруг упало здесь, посреди моей кухни. Если бы он схватил меня и трахнул на стойке, или на столе, или нагнул меня...

— Ты в порядке? — Данте смотрит на меня со странным блеском в глазах, как будто читает мои мысли. Сегодня утром у меня слишком часто возникало ощущение, что он идет в ногу со мной, а иногда даже на шаг впереди.

— В порядке. — Я прочищаю горло и поворачиваюсь к нему спиной, чтобы достать из шкафа два стакана. — Вот.

Я протягиваю ему один из стаканов, изо всех сил стараясь не смотреть в глаза глубокому разрезу мышц, исчезающему по обе стороны его бедер в краю полотенца. За спиной раздается хруст бекона, и я быстро поворачиваюсь, хватаясь за щипцы, когда слышу, как открывается дверь холодильника. Моя грудь внезапно сжимается, и я испытываю очередной прилив эмоций, которые трудно сдержать.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как кто-то был со мной на кухне. С тех пор как я сидела и завтракала с кем-то. Я снова чувствую искру страха, ощущение, что Данте слишком близко. Что он видит слишком многое из моей жизни.

Ты просто смешна, говорю я себе, накладывая еду на две тарелки и доставая тост, намазывая его маслом и клубничным джемом. Я была в его доме, нет причин, почему его пребывание в моем должно быть каким-то иным. Но это так, и я не могу заставить себя притворяться иначе.

Я никогда ни с кем не встречалась всерьез. Я никогда не приводила никого домой. Я никогда не представляла своего парня отцу и не спала ни с кем здесь. Представляю, как много женщин было у Данте в доме. Для него это не новый опыт. А вот для меня - да.

Пытаясь отогнать эту мысль, я ставлю перед ним тарелку, а сама отхожу на другой конец стола со своей и стаканом апельсинового сока. Окна открыты, впуская теплый соленый воздух, и я слышу, как волны разбиваются о берег. Данте молчит, приступая к еде, как будто не совсем уверен, что сказать.

— Я бросил свою одежду в твою стиральную машину, — говорит он наконец. — Я не думаю, что у тебя нашлось бы что-нибудь еще, что я мог бы надеть, а она была совсем мокрой.

Я борюсь с мгновенной реакцией на то, что он бросил белье в стиральную машину, не потрудившись спросить. Я ожидала от него непринужденного высокомерия, но более того, он как будто почувствовал себя здесь как дома. Мне хочется наброситься на него так же, как в душе, но в глубине души я понимаю, что это нелогичная реакция. То, что он сделал, вполне логично, если принять во внимание все обстоятельства.

— Я бы и не подумала, что ты знаешь, как пользоваться стиральной машиной, — холодно говорю я ему, вместо этого подтрунивая над ним. — Ты уверен, что правильно ее включил?

— Ты сомневаешься в моей способности что-то включить? — Он дразняще сужает глаза, и эта фраза произносится так плавно, что я на мгновение теряю дар речи. — Конечно, я знаю, как пользоваться стиральной машиной, Эмма. Это не так уж сложно.

— В первый раз? — Я поправляюсь так быстро, как только могу, накалывая вилкой яичницу. — Я слышала, это может быть немного сложно.

Данте ухмыляется.

— Не могу сказать, что я когда-либо испытывал трудности с этим.

Конечно, нет. Что-то в этом мне не нравится, я бы предпочла, чтобы он, этот человек, который, скорее всего, никогда в жизни не сталкивался с подобными трудностями, с трудом разобрался с моей стиральной машиной. Но, конечно, он так же легко влился в ряды тех, кому приходится стирать самостоятельно, как если бы всегда жил здесь.

Я снова ковыряюсь в яйцах, чувствуя себя более чем уязвленной. Я одновременно и хочу, чтобы он ушел, и желаю, чтобы он не уходил, и от этого смешанного чувства мне хочется встать и убежать из собственного дома. Мне и так хватает забот. Мне не нужно еще и это.

Я думаю о другой спальне в коридоре, где стоят коробки, полные книг, которые я не буду читать, и пластинок, которые я не могу слушать, и отцовской одежды, которую я так и не смогла отдать. Я могла бы дать Данте что-нибудь надеть из одной из этих коробок, но не могу представить, как расскажу ему, откуда эта одежда и почему она у меня. Я не могу представить, что подпускаю его, или кого бы то ни было так близко.

Мы молча доедаем завтрак, и я слышу, как с другой стороны квартиры срабатывает зуммер стиральной машины.

— Я брошу ее в сушилку, — говорю я, неся тарелку к раковине, и поспешно выхожу из комнаты, прежде чем Данте успевает сказать что-то еще.

Я наполовину думаю, что он может последовать за мной, как это было в душе, но на этот раз он этого не делает. Я благодарна ему за это, по крайней мере, пока бросаю его мокрую одежду в сушилку и прислоняюсь к ней спиной, закрывая на мгновение глаза и размышляя о том, как расстроится Рико, если я позвоню ему и сообщу о больничном. Не могу вспомнить, когда я делала это в последний раз. В обычной ситуации я бы сделала это, а с его настроением разобралась бы позже. Но учитывая то, как все сложилось за последнюю неделю, я не уверена, что это хорошая идея.

Когда я возвращаюсь на кухню, Данте стоит у раковины и моет посуду. Полотенце все еще обернуто вокруг его бедер, и я застываю в дверях, глядя на него. На мгновение я не совсем уверена, что верю в то, что вижу.

— Ты не должен этого делать, — прохрипела я, думая, не попала ли я в какую-то альтернативную реальность. — Серьезно. Я могу помыть посуду позже. Ты хоть знаешь, как...

— Я не совсем беспомощен, Эмма. — Данте оглядывается через плечо, его рот кривится в уголке. — Я могу помыть пару тарелок после того, как ты приготовила мне завтрак.

— Я… — Я не знаю, что сказать. Меньше всего я ожидала увидеть этого человека на моей кухне, занимающегося уборкой. — Тогда, наверное, я пойду оденусь.

Я удаляюсь в спальню, стараясь не думать о картинке Данте в одном лишь полотенце, стоящего над моей раковиной, и о том, как сильно она заставила меня почувствовать, что я хотела бы увидеть это снова. Может быть, не один раз, может быть, день за днем, он здесь, разделяет со мной такие утра. Это манящая мысль, и я вдыхаю, закрывая за собой дверь спальни, как будто это тоже может отгородиться от этого образа.

Ты такая же одинокая. Как пуст этот дом. Ему здесь не место, и никогда не было. Ты знаешь это.

Знаю, правда знаю. И я знаю, что если позволю себе фантазировать о том, что все может быть иначе, то в итоге только наврежу себе.

Я надеваю пару обрезанных шорт и мягкую черную джинсовую рубашку, которая мне немного великовата, закатываю рукава и надеваю пару Docs - подарок отца на день рождение. Он сказал, что это такие ботинки, которые будут служить вечно, и я благодарна ему за это.

Я оставляю волосы распущенными и несколько раз провожу по ним пальцами, прежде чем осознаю, что делаю. Неважно, что он думает о том, как ты выглядишь, говорю я себе, и, к сожалению, я знаю, что это правда, но не по тем причинам, в которых я пытаюсь себя убедить. Я хочу верить в то, что это потому, что между нами не должно быть ничего лишнего, но правда в том, что он будет хотеть меня независимо от того, как я выгляжу. Сегодняшнее утро стало тому доказательством.

Я слышу, как включается сушилка, и бегу по коридору, вытряхивая его одежду. Данте убирает посуду в шкаф, когда я возвращаюсь на кухню, и мне приходится останавливать себя, чтобы не восхититься тем, как напряглись мышцы его спины, когда я прочищаю горло в дверном проеме.

— Тебе не обязательно было делать все это. — Я раскладываю одежду перед собой и отчаянно пытаюсь не позволить своему взгляду скользнуть по его спине, когда он поворачивается. Он выглядит так, будто его изваяли из мрамора, вся упругая оливковая кожа покрыта пульсирующими мышцами, и у меня возникает дикое желание упасть на колени и провести языком по линиям по обе стороны его бедер, одновременно стягивая полотенце.

Мне кажется, что требуется колоссальное самообладание, чтобы не сделать именно этого. Больше самоконтроля, чем мне когда-либо требовалось от мужчины, это точно.

— После того, что ты сделала для меня прошлой ночью? Это меньшее, что я могу сделать. — Данте одаривает меня улыбкой, которая выглядит настолько искренней, что я не могу не поверить ему. В ней нет ни капли лукавства, ни попытки очаровать меня, чтобы я подумала, что он имеет в виду что-то, чего на самом деле нет.

Я думаю, этот человек действительно помыл мою посуду и расставил ее, потому что ценит то, что я для него сделала. Так и есть, напоминает мне тоненький голосок в моей голове. Ты же не просто подвезла его. Ты подлатала его после того, как он был избит до полусмерти.

Я снова прочищаю горло, когда Данте забирает одежду из моих рук.

— Ты уверен, что мне не стоит беспокоиться?

— Они не собираются беспокоить тебя, — мягко говорит Данте. — Я говорю это серьезно, Эмма. И какие бы проблемы у них ни возникли со мной, я с ними справлюсь. Кроме того, когда ты будешь у меня дома, чтобы поработать над татуировкой...

— Черт, — выдыхаю я вслух. — Повернись. — Мои щеки вспыхивают, когда я говорю это, я была так увлечена любованием телом Данте, что не подумала о том, что татуировка может быть повреждена.

— О? — Данте приподнимает бровь, в уголках его губ появляется ухмылка, и я бросаю на него взгляд.

— Повернись.

Он тихонько смеется, поднимая руки в знак капитуляции, когда начинает поворачиваться, полотенце опасно сдвигается при этом.

— Не смею спорить с женщиной, которая регулярно втыкает в мою кожу острые иглы.

Я закатываю на него глаза, не обращая внимания на жаркий румянец, который начинает пробираться по моим щекам от этого подшучивания. Я не хочу думать о том, как это легко, как нормально мы общаемся, как весело стоять здесь, в моей гостиной, и дразнить друг друга.

А еще я очень-очень хочу узнать, не повредилась ли его татуировка.

Данте поворачивается ко мне спиной, и я, не задумываясь, протягиваю руку, чтобы дотронуться до него, на мгновение мои мысли полностью заняты делом. Зажившие линии татуировки, расположенные у самого основания его спины, не повреждены, но я вижу, что струпья на некоторых более новых линиях были содраны, оставив розоватую плоть, которая будет заживать светлее, чем темные сплошные линии под ними.

— Придется подправить, — мягко говорю я, проводя пальцами по незажившим линиям. Я чувствую, как он напрягается от моего прикосновения, и убираю руку. — Прости.

— Не стоит извиняться. — Голос Данте внезапно стал хриплым, и я поняла, что не причинила ему боли. Его реакция была вызвана чем-то совсем другим. Даже мое легкое прикосновение возбудило его.

От этой мысли мой пульс учащается почти до головокружения. Трудно представить, что я могла так повлиять на этого мужчину, но он стоит здесь, и его мышцы внезапно напряглись, –свидетельство того, что это правда. У меня такое чувство, что если бы он сейчас повернулся, то под полотенцем у него был бы твердый член.

Желание захлестывает меня, и я с трудом сглатываю. Нам нужно закончить и уйти, иначе в ближайшие пять минут мы будем трахаться на полу моей гостиной.

Я заставляю себя сосредоточиться на оставшейся части татуировки.

— Этот порез остановился, едва не проткнув тебя насквозь. — Я показываю на ножевой порез на его боку, скрепленный лентой-бабочкой, которую я использовала прошлой ночью. На этот раз я не прикасаюсь к нему. Я знаю, что никто из нас этого не выдержит. — Тебе нужно одеться. — Я делаю шаг назад, чувствуя, как сжимается горло. Как такое возможно? Как получилось, что мы так сильно влияем друг на друга?

Данте колеблется всего мгновение, достаточно долго, чтобы я поняла, о чем он думает. Но он кивает и исчезает по коридору в моей маленькой ванной.

Как только он исчезает из виду, я падаю на диван, испуская долгий вздох. Осталось как минимум четыре сеанса татуировки, и я не знаю, как мы пройдем их все, не упав в постель снова. Не знаю, что я буду чувствовать в конце, когда закончу работать и нам придется больше никогда не видеться.

Когда Данте выходит, снова одетый в джинсы, футболку и толстовку с капюшоном, в которых он выглядит гораздо более нормальным, чем есть на самом деле, я протягиваю ему ключи от машины. На толстовке, и на футболке тоже есть прореха от ножа, которым его проткнули, и я стараюсь не смотреть на нее. Если бы нож не прошел через два слоя ткани, кто знает, насколько хуже был бы этот порез.

— Твоя машина припаркована на улице. Прости, я знала, что тебе это не понравится, но у меня нет гаража. Надеюсь, ее оставили в покое. Если нет... — Я не знаю, что на это сказать. У меня нет таких денег, чтобы предложить оплатить ремонт, если кто-то попытается взломать нетронутый "Камаро" Данте. Это слишком хорошая машина, чтобы оставлять ее одну на этой улице. Но у меня не было выбора.

— Даже не думай. — Данте решительно покачал головой. — Возможно, ты спасла мне жизнь, Эмма. Я не беспокоюсь о машине. — Он делает шаг ко мне, его голос теплеет, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь, когда он смотрит на меня сверху вниз. В его глазах пылает жар, но это не просто похоть. Есть и что-то еще, и это что-то сжимает мой живот странным страхом.

Никто и никогда не смотрел на меня так. И Данте Кампано не должен.

Я тяжело сглатываю.

— Верно. Ну, если ты... когда ты будешь готов подправить эти линии... мы не должны ждать слишком долго... — Я заикаюсь, и ненавижу себя за это. Но я действительно не знаю, что ему сказать. — Напиши мне, когда будешь готов назначить следующую встречу, — как-то не очень уместно мямлю я, когда полтора часа назад держала руку на члене этого мужчины.

Данте смотрит на меня с явным замешательством.

— Разве я не отвезу тебя обратно к твоей машине?

Мои глаза расширились.

— О. Я... — Последнее, что мне нужно, это провести даже следующие двадцать минут в машине с этим мужчиной. Особенно не в такой машине, которая заставит любую женщину, хоть немного интересующуюся американской мускулатурой, промокнуть насквозь. — Я могу сама добраться, — говорю я. — Тебе нужно вернуться, пока твоя охрана не сошла с ума.

Данте усмехается.

— Я им позвонил. Глава моей команды очень зол, но я все улажу, когда вернусь. Я подвезу тебя до машины. — Его взгляд слегка ожесточается. — Мне не нравится идея, что ты будешь гулять одна.

— Я думала, ты сказал, что я в безопасности. — Тошнотворное чувство возвращается в мой желудок.

— От этих головорезов? Да. Я имею в виду в целом. — Данте подходит чуть ближе, его пальцы касаются края моей челюсти, и мои колени чуть не превращаются в воду от этого прикосновения. — Если бы ты была моей, Эмма, тебя бы возили везде, куда бы ты ни захотела. Я бы позаботился о том, чтобы за тобой всегда следили. Тебе никогда не пришлось бы ходить одной, и подвергаться малейшей опасности.

И вот так заклинание разрушено.

— Вот почему я не такая. Твоя, я имею в виду. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, и звучат резче, чем я хотела. Он хотел сказать, что это заманчиво, что это романтический жест, который он сделает для женщины, которую считает своей, но все, что он делает, это заставляет меня отстраниться, а мой желудок скручивается от чего-то, почти похожего на панику. — Мне нравится ходить туда, куда я хочу. Мне нравится быть одной. И я определенно не хочу, чтобы за мной кто-то наблюдал.

Это необходимое напоминание о том, насколько мы разные, и как невозможно для меня быть с кем-то вроде Данте. Я бы никогда не справилась с правилами и условиями жизни с ним. Я бы никогда не справилась с наблюдением и постоянными протоколами. И как бы сексуально это ни звучало в определенном контексте, я никогда не буду с человеком, который называет меня своей.

Судя по выражению лица Данте, он меня понимает. Он делает глубокий вдох и отступает назад, его рука падает на бок. Я стараюсь не думать о том, как сильно мне не хватает его прикосновений.

— Я понимаю, — тихо говорит он. — Но позволь мне хотя бы подвезти тебя сегодня. В качестве благодарности.

Я должна сказать ему нет. Но я вижу, что для него это что-то значит. Поэтому я быстро киваю, обхватывая себя руками, как щитом.

— Хорошо.

12

ДАНТЕ

Когда мы идем к моей машине, мне кажется, что почти невозможно оторваться от Эммы.

Я думал, что ночь с ней поможет ослабить вожделение, которое я испытываю. Я всегда считал, что, как только тайна новой женщины раскрыта, как только я увидел, что она предлагает, остается только вопрос, хочу ли я наслаждаться дальше или нет, всегда, когда первоначальная потребность удовлетворена, любопытство угасает.

Но с Эммой лишь одна ночь только усугубила ситуацию. Я и так желал ее больше, чем кого бы то ни было до этого, и это само по себе волновало и сбивало с толку, но, трахнув ее, я почувствовал еще большую жажду обладать ею снова.

Я дико ревновал настолько, что принял самое глупое решение в своей жизни.

И заплатил за него сполна.

Я ощущаю тяжесть в каждом движении, когда мы спускаемся по трем лестничным пролетам на улицу. Мое тело словно изранено изнутри, и, скорее всего, так оно и есть. Каждый вдох обжигает, и я знаю, что у меня треснули ребра. Мне нужно отдохнуть, и пройдет немного времени, прежде чем я снова смогу терпеть ощущение тату-иглы. Это значит, что я не увижу Эмму пару недель, вероятно.

Это к лучшему. Говорю себе это, пока мы выходим на улицу, и Эмма ведет меня в направлении того места, где она припарковала мой "Камаро", но мне очень трудно заставить себя поверить в это. Я еще даже не уехал, а уже хочу увидеть ее снова.

Вот почему я не твоя. Эти резко произнесенные слова звенят у меня в ушах, впиваясь когтями в грудь. С того момента, как я увидел ее, я знал, что мы два совершенно разных человека, разных до несовместимости, но услышать, как Эмма так прямо говорит мне это в лицо, это как пощечина. Напоминание о том, что, сколько бы раз я ни уговаривал ее забраться в мою постель, мы просто играем в притворство.

Так и должно быть. Я никогда не хотел большего до этого, и не знаю, почему вдруг должен начать сейчас.

Эмма облегченно вздыхает, когда мы подходим к "Камаро", и мы оба видим, что он не тронут, ни разбитого стекла, ни царапин.

— Вот повезло, — бормочет она, и я вижу, как ее взгляд скользит по машине, словно лаская ее. Она смотрит на нее почти так же, как на меня, и это почему-то заставляет меня хотеть ее еще больше. Ни одной из девушек, с которыми я обычно провожу время, нет дела до машины, если только это не Lamborghini или какой-нибудь другой роскошный суперкар, да и то это не имеет никакого отношения к тому, что у нее под капотом, а только к тому, сколько она стоит. Они бы намочили Toyota Camry, если бы она стоила шестизначную сумму.

— Я знал, что все будет в порядке. — Я отпираю пассажирскую сторону, открывая перед ней дверь, и Эмма бросает на меня удивленный взгляд, прежде чем проскользнуть внутрь. — Что? — Ухмыляюсь я. — Разве я не могу быть джентльменом?

— Не думала, что босс мафии и джентльмен – это синонимы, — пробормотала она, когда я скользнул на водительское сиденье. Я слышу ее одобрительный гул, когда завожу двигатель машины, и, взглянув на нее, на мгновение оставляю его работать на холостом ходу.

— Я буду безупречным джентльменом на обратном пути к твоей машине. Это улучшит твое мнение обо мне?

Она ничего не говорит, но в уголках ее рта играет маленькая улыбка, и мне этого достаточно. Я включаю передачу, выезжаю на дорогу, и мне требуется все, чтобы держать одну руку на руле, а другую на рычаге. На ней обрезанные шорты, обнажающие, кажется, целую милю ее стройных, глубоко загорелых ног, и мне так и хочется положить руку на ее бедро и провести пальцами по шелковистой коже. От одной мысли об этом я начинаю напрягаться, мой член набухает, упираясь в джинсы, и я стараюсь не думать о том, как легко она раздвинула для меня ноги сегодня утром, и о том влажном, тугом жаре между ними.

Я отчаянно хочу снова оказаться внутри нее. Ее руки на мне сегодня утром было недостаточно. Ничего не будет достаточно, кроме того, чтобы мой член вошел в нее так глубоко, как только сможет.

Дорога обратно к парковке слишком коротка. Я представляю, что прошлой ночью ей показалось это вечностью, но сегодня утром все прошло как будто за считанные секунды. Я стискиваю зубы, когда мы проезжаем мимо полос крови на бетоне и останавливаемся, чтобы припарковаться рядом с ее машиной, которая тоже осталась целой и невредимой.

Эмма резко выдыхает, когда видит это.

— Ну, это уже кое-что. — Она поворачивается на кожаное сиденье рядом со мной и смотрит в мою сторону. — Напиши мне, когда...

— Эмма, — произношу я ее имя, и она напрягается. У меня чешутся ладони от желания схватить ее и притянуть к себе. У меня перед глазами возникает образ нас двоих на заднем сиденье "Камаро", запотевшие окна, пока я снимаю с нее одежду, мои руки на ее груди, а ее ноги обхватывают мои бедра...

— Мне нужно идти. — Она почти задыхается, нащупывает ручку двери и выбегает из машины. Я с ноющей грудью и пульсирующим членом наблюдаю, как она бежит к своей машине, распахивает дверь и проскальзывает внутрь. Она запирает ее, как только оказывается внутри, как будто не пускает меня или не выпускает себя.

Желание между нами словно живет, дышит. Как будто оно все еще сидит рядом со мной, даже после того, как она ушла. Мне хочется пойти за ней, но я сижу и смотрю, как она обхватывает руками руль, тяжело дыша, несколько долгих мгновений, прежде чем я слышу гул мотора, и она включает передачу.

У меня есть и другие вещи, о которых я должен беспокоиться. Я снова вижу кровь на бетоне, когда смотрю вниз на уровень ниже, где я припарковался, и стискиваю зубы. Я заверил Эмму, что она будет в безопасности, и я верю в это, но я не собираюсь рисковать. Я собираюсь убедиться, что эта угроза будет остановлена до того, как у меня появится шанс вернуться к ней.

Я быстро достаю телефон и отправляю Лоренцо сообщение.

ДАНТЕ: Встретимся в моем офисе. Нужно поговорить.

Проходит мгновение, потом еще одно, и я думаю, не застал ли я его за чем-то. Но тут мой телефон пиликает.

ЛОРЕНЦО: Конечно, брат.

Я бросаю телефон на пассажирское сиденье и ставлю машину на передачу. Альтьер может думать, что он что-то сделал прошлой ночью, натравив на меня своих головорезов, он даже может подумать, что одержал маленькую победу.

Но сейчас он узнает, как сильно ошибается.

***

Лоренцо уже ждет у входа в мой кабинет, когда я приезжаю. Я отпираю дверь и смотрю на него.

— Ты быстро приехал.

— Это было очень срочно. — Он проходит за мной внутрь и опускается в одно из кожаных кресел, когда я сажусь за свой стол. — Что, черт возьми, случилось с твоим лицом, Данте?

— Ребята Альтьера, я думаю. — Я осторожно прикасаюсь к одному из синяков на своей щеке. Я чувствую, насколько опухло мое лицо, даже не глядя в зеркало. — На меня напали.

Лоренцо садится вперед, его лицо вдруг превращается в маску растерянности и гнева.

— Где? Они пришли на нашу территорию? Это маленькое гребаное дерьмо...

Я качаю головой, поднимая руку, чтобы остановить тираду брата.

— Я был на его территории.

— Что? — Лоренцо наморщил лоб. — Зачем?

Я хмурюсь, глядя на него.

— Не по делу. А значит, все должно было быть в порядке. Мы можем ездить куда хотим, Энцо. Мы просто не можем работать в той части Лос-Анджелеса, которая нам не принадлежит. Я не должен был получать дерьмо только за то, что я живу в юго-восточной части.

— Это правда. — Лоренцо потирает подбородок. — Но это не отвечает на мой вопрос. Какого черта ты там делал? И почему с тобой не было охраны?

— Заехал повидаться с другом. И потому что я идиот. Это отвечает на твои вопросы? — Я бросаю на него взгляд, но выражение лица Лоренцо не меняется.

— Твой начальник службы безопасности позвонил мне вчера вечером. Он не знал, где ты, и не мог с тобой связаться. Я собирался послать на твои поиски чертову армию. Этот друг имеет к этому какое-то отношение?

— У тебя появятся морщины, если ты будешь так напрягаться. — Я жестом показываю на углубляющуюся линию между его бровями. — Ты говоришь как наш отец.

— Кто-то должен. — Голос Лоренцо ледяной. — Какого черта, Данте? Ты зашел на территорию Альтьера из-за девчонки?

— Я этого не говорил.

— Ты и не должен был. — Лоренцо смотрит на меня. — Я думал, ты умнее.

Я стискиваю зубы, разочарование закипает.

— Может, я просто хотел взять немного чертовой еды на вынос. Ты не хуже меня знаешь, что переход на другой конец города, это не повод для насилия. Он может, черт возьми, приходить сюда на ночь, если ему так хочется, если только он не заключает сделки и не занимается перевозками. Вот тогда-то и начинаются проблемы. И не только за то, что он переступил воображаемую границу. Ты знаешь, что это он сейчас переступил черту.

— И теперь это наша проблема. — Тяжело вздохнул Лоренцо.

— Это тебе нужна была причина, чтобы преследовать этого парня. — Я машу рукой в направлении своего лица. — Вот, пожалуйста.

— Доказательств нет. — Челюсть Лоренцо сжимается.

— А они нам нужны? Мы не закон, Энцо. Мы действуем за его пределами.

— Только вот именно ты пытаешься вести нас в соответствие с законом. — Лоренцо встает и направляется к моей барной тележке, чтобы налить себе выпить. Я не обращаю внимания на то, что сейчас только полдень. — Я хочу поставить Альтьера на место, но он все еще дон, какой бы чушью мы это ни считали и как бы он ни получил этот титул. Если мы нападем на него без какой-либо доказательной причины, остальные члены Семьи нас не поддержат. Они и так не в восторге от тебя... — он указывает хрустальным бокалом в своей руке, — потому что ты пытаешься все изменить. Если ты начнешь войну за территорию в Лос-Анджелесе, это не сделает нас еще более привлекательными для них, если все, на что ты способен, это на то, что на тебя набросились не в той части города.

— Пять парней на парковке. — Я испустил долгий вздох, размышляя о том, сколько всего мне нужно сделать сегодня, прежде чем я смогу пойти домой, выпить снотворное и отключиться, пока боль не утихнет. — Они действительно изрядно потрепали меня.

— Это очевидно. — Лоренцо фыркает, опускаясь в кресло с бокалом коньяка. — И что? Ты провел ночь на парковке? И тебе не пришло в голову позвонить кому-нибудь?

— Они вырубили меня нахрен. — Я поморщился. Мой рот все еще болит, и мне, наверное, не стоит так много говорить. — Мне помогли.

— Девушка.

— Я не буду об этом говорить. — Эмма не хочет в этом участвовать, и я изо всех сил стараюсь не втягивать ее в это. Лоренцо не нужно знать, что именно она притащила меня домой и подлатала, или что я провел там ночь. Он просто вмешивается настолько, что может сделать что-то вроде накинуть на нее хвост, не предупредив меня, чтобы обеспечить ее безопасность, и, хотя его намерения были бы правильными, я точно знаю, как она к этому отнесется.

Она никогда не простит меня.

Лоренцо испустил долгий вздох.

— Отлично. Полагаю, мы просто подождем, как бы мы ни злились, и посмотрим, не сделает ли он еще один шаг. Ты можешь хотя бы оставаться на нашей территории, пока мы не увидим, не собирается ли он зайти еще дальше?

— Я постараюсь. — Я не имею привычки лгать своим братьям, и, по правде говоря, я не уверен, что могу обещать это. У меня нет никаких намерений возвращаться на ту сторону города. Но в глубине души я знаю, что достаточно одного сообщения от Эммы, и я отправлюсь туда, и к черту все мои рассуждения.

Это должно пугать меня больше, чем пугает то, что она имеет на меня такое влияние. Если я буду думать об этом слишком долго, то так оно и будет. Но она слишком пьянит меня, чтобы я мог долго переживать.

Я никогда не был человеком, который одержим чем-либо. Но с ней мне начинает казаться, что я перехожу эту грань.

— Постарайся сделать это получше. — Лоренцо опрокидывает в себя остатки коньяка и встает, явно недовольный мной. Я не могу его винить. — Некоторые из тех, кто занимался поставкой МДМА, связались со мной. Возможно, возникли проблемы с доставкой. Мне нужно разобраться с этим сегодня вечером. Не мог бы ты подняться в "Неоновую розу" и проверить там все за меня?

При этих словах Лоренцо бросает на меня пристальный взгляд. Мы еще не полностью вышли из наркобизнеса, наряду с несколькими другими незаконными сделками. Не так-то просто выскользнуть из многолетнего криминального мира, и контакты, которые привыкли делать с нами деньги, не отпускают в одночасье. Это долгий процесс, когда мы выходим из положения, даем им новые каналы, заменяем наш бизнес на что-то другое, чтобы они не обиделись и не стали мстить за то, что мы отступили. Мы больше не занимаемся такими вещами, как героин, я покончил с этим как можно скорее, но мы все еще работаем с некоторыми наркотиками для вечеринок. Одна из причин, по которой я не часто приглашаю Кармина на такие встречи, он предложил бы продолжать заниматься подобным бизнесом, и я не думаю, что он полностью осознает последствия. Он думает, что это только нюхать кокаин с сисек супермоделей, потирая локти с высокопоставленными лицами, которые занимаются такими вещами, но правда в том, что это гораздо опаснее. Я не хочу, чтобы мой младший брат увяз в этом, ни в малейшей степени.

У меня нет настроения посещать джентльменский клуб сегодня вечером, но, если я скажу Лоренцо, что не займусь поставкой, это подорвет все наши планы. Я занимаюсь легальным бизнесом, а он управляет той ногой, которую мы все еще держим в преступном мире. Кроме того, я не уверен, что это укрепит наши позиции, если я приду туда с таким видом, будто провел десять раундов с Майком Тайсоном.

— Хорошо. — Я встаю, достаю ключи. Если я собираюсь выйти в город сегодня вечером, то сначала посплю.

Я знаю, что Эмма не собирается протягивать руку помощи. Даже если она захочет, она решила, что между нами должно быть пространство, и она слишком целеустремленная и жесткая, чтобы поддаться искушению. Только если я не буду рядом, чтобы перевести нас обоих через край.

Это не мешает мне несколько раз проверять телефон, пока я не запиваю снотворное стаканом воды и не падаю в роскошную постель.

Когда я снова просыпаюсь, на улице уже темно. Все тело по-прежнему болит изнутри, а во рту вата. Я сажусь, наливаю себе еще один стакан воды и смотрю на телефон.

Ничего.

Просто забудь о ней. Я встаю и направляюсь в душ, чтобы привести себя в порядок и надеть свежую одежду. Я хочу надеть джоггеры и футболку и не двигаться, пока мое тело не соберется с силами, но вместо этого я влезаю в итальянский костюм строгого покроя, оставив первые две пуговицы рубашки расстегнутыми. Я звоню своему водителю, я не в том состоянии, чтобы сегодня сам себя возить, и уже собираюсь спуститься на лифте вниз, когда меня перехватывает начальник службы безопасности.

— Мистер Кампано. Высокий мужчина, которого я нанял для руководства моей службой безопасности, смотрит на меня с ровным, раздраженным выражением лица, единственный человек, кроме моих братьев, которому мог сойти с рук такой взгляд. — Сегодня вечером я отправлю с вами дополнительную охрану.

— Не волнуйся. Я не собираюсь покидать эту часть города. — Я провожу рукой по волосам. — В этом нет необходимости, Джонас...

— При всем уважении, мистер Кампано, это работа, для которой вы меня наняли. То, что с вами случилось, было халатностью с нашей стороны.

— Нет, это была халатность с моей стороны. — Я резко и разочарованно вздохнул. — Но если тебе от этого станет легче, хорошо. Пришли пару лишних парней.

Я бы приставил к Эмме целую армию охранников, чтобы обеспечить ее безопасность, если бы не думал, что она возненавидит меня навсегда, а я все равно позволил бы ей ненавидеть, если бы действительно считал, что ей угрожает опасность, я понимаю ее чувства по этому поводу. Чем больше вокруг меня охраны, тем более замкнутым я себя чувствую. Вчера вечером я чувствовал себя хорошо, выходя на улицу без команды мужчин, которые следили за мной и прикрывали мою спину.

По крайней мере, до тех пор, пока я не оказался на бетоне автостоянки, истекая кровью из лица.

В конце концов, это и есть причина, по которой я сдался. И еще потому, что мне неприятно, что Джонас винит себя в моей ошибке. Он всегда безупречно выполнял свою работу.

— Езжай в "Неоновую розу", — говорю я водителю, забираясь на заднее сиденье внедорожника. Я вижу, что за нами едет второй тот, что с моей командой охраны на эту ночь, и резко выдыхаю. Я также не люблю, когда меня возят. Не зря у меня полный гараж машин, и не для того, чтобы на них смотреть. Я предпочитаю быть за рулем в любой вечер недели.

Но после того, что случилось прошлой ночью, я понимаю, что стоит принять меры предосторожности. С учетом пробок дорога до клуба занимает почти час.

"Неоновая Роза" – это высококлассный джентльменский клуб, который требует эксклюзивного членства, чтобы попасть в него, и ежегодных взносов, чтобы сохранить это членство. Это возмутительно дорого, но черная карта в "Розе" – это не только символ статуса, но и место, где можно предаться низменным удовольствиям.

Внутри клуба темно и прохладно, вход - тенистый коридор с темными деревянными стенами и черной бархатной дорожкой, ведущей к тяжелой двери, открывающей вход в клуб. Хостес за стойкой улыбается мне, когда я вхожу - модель блондинка, одетая в облегающее короткое черное платье в стиле бюстье, ее волосы уложены идеальными волнами вокруг плеч. Я чувствую на себе ее взгляд, пока иду к двери, и она нажимает на кнопку, чтобы открыть ее и впустить меня.

За дверью открывается роскошное и элегантное пространство. Барная стойка, покрытая черным лаком, огибает одну сторону большого главного зала, уставленного самыми качественными спиртными напитками, винами и шампанским. Одна главная сцена доминирует в зале, а все остальное пространство, это низкие диваны из черного бархата, разбросанные вокруг, чтобы гости могли видеть сцену с разных сторон. Пока еще рано, шоу не началось, и свет над сценой приглушен. За бархатными шторами, задрапированными вдоль стен, открываются двери в комнаты, где гости могут насладиться всеми удовольствиями, которые может предложить клуб. Приватные танцы и эксклюзивные услуги от девушек, которые их предлагают. В "Неоновой розе" нет VIP-персон - любой, кто может позволить себе членство в клубе и получить одобрение, уже является одним из немногих, кого пускают внутрь.

То, что мне нужно здесь сделать, далеко не так интересно. Нужно зайти в задние кабинеты и попросить посмотреть реестр членов клуба и отчеты о прибылях и убытках, как о легальном доходе от членства, так и о прибыли от продажи алкоголя и частных танцев, а также о менее легальном бизнесе - эскорт-услугах, которые предлагают некоторые из девушек. Это делается на внештатной основе, и эти записи хранятся еще более надежно, чем первые.

Даниэль Воло, женщина, управляющая клубом, находится в офисе, когда я вхожу. Ей около тридцати, но выглядит она на десяток лет моложе, ее черные волосы уложены на макушке, а макияж выполнен в виде идеального кошачьего глаза и красных губ. В молодости она работала в подобном клубе и управляет "Неоновой Розой" с безжалостной эффективностью, которая делает ее бесценной. Увидев меня, она тут же встает и приветливо улыбается.

— Я только выйду и проверю девочек перед началом вечера, — говорит она, проскальзывая мимо меня. Я не упускаю из виду, как она смотрит на меня, это тот же взгляд, что и у хостес, только чуть более сдержанный. Взгляд, который ясно говорит, что, если это не осложнит наши профессиональные отношения, она сядет на край стола и предложит мне засунуть лицо между ее бедер и, возможно, все равно рассмотрит этот вариант, если я проявлю интерес.

До Эммы я бы сказал, что никогда не вступлю в отношения с человеком, который работает на меня в любом качестве. Сейчас мне кажется немного лицемерным говорить, что я не позволил с Даниэль отношения из-за того, что она руководит одним из моих клубов.

Правда в том, что единственная женщина, которую я бы хотел видеть за этим столом сейчас, это Эмма.

— Я просто собираюсь бегло просмотреть записи. Ничего особенного. И заберу деньги. — Я опускаюсь в кожаное кресло перед столом, и Даниэль протягивает мне ключ от картотеки.

— Тогда я оставлю тебя. Деньги в сейфе. — Она поднимает одну тщательно ухоженную бровь в мою сторону. — Кстати, Селена сегодня здесь.

Я резко выдыхаю, когда Даниэль уходит. Возможно, это то, что мне нужно. Селена - одна из танцовщиц, а также одна из девушек, предлагающих дополнительное "меню", и я уже несколько раз наслаждалась ее талантами, когда посещал клуб. Я не видел ее более полугода, она была в отпуске, навещала семью в России, а потом наслаждалась заслуженным отдыхом с заработанными деньгами, и в обычном случае я был бы не прочь завязать с ней знакомство.

Мне не нужно слишком много думать об этом, чтобы понять, почему я колеблюсь.

А что делает Эмма? С яростью думаю я, доставая бухгалтерскую книгу, которую мне нужно просмотреть, и сжимаю челюсть. Мы не вместе. Она ясно дала понять, что считает каждую минуту, которую мы проводим вместе не по делу, плохой идеей. Это лишь соблазн, на который мы оба продолжаете поддаваться.

Она не моя.

Я на нее не претендую, и она ясно дала понять сегодня утром, что и не будет моей. Насколько я знаю, она сегодня на вечеринке на пляже, напивается и целуется с серфингистом. Я идиот, если думаю, что она мне верна, когда между нами даже нет ничего настоящего.

И все же это было реально.

Мысль бессмысленная, но она засела у меня в голове, и мне требуется в два раза больше времени, чем обычно, чтобы просмотреть бухгалтерскую книгу. С Эммой все было по-другому. А сегодня утром...

Это утро было первым, когда я проснулся с женщиной. Я всегда отправляю их домой, даже тех, с кем "встречаюсь". Мне нравится мое пространство, моя широкая кровать и возможность наслаждаться утром так, как я считаю нужным, без посторонних, которые нарушают мой распорядок дня. Я не любитель обниматься, не из тех, кто когда-либо хотел просыпаться с кем-то в объятиях.

Но сегодня утром я проснулся с Эммой, и мне показалось, что выглянуло солнце, когда я увидел ее. Тот факт, что она была в пижаме, с лохматой головой и сонными глазами, не заставил меня желать ее меньше. Даже наоборот, расслабленная близость как-то еще больше усилила мое желание. Я почти умолял ее прикоснуться ко мне. Она заставляла меня чувствовать себя полубезумным от вожделения.

Я захлопываю книгу, поворачиваюсь к стене и набираю код для сейфа. Сброшенные внутрь деньги попадают в другой запертый кейс, я кладу его на стол и пишу Джонасу. Он подойдет к задней двери и заберет его.

Или я могу уйти сейчас и забрать их сам.

Но обычно я так не поступаю, по крайней мере, когда я прихожу в "Неоновую розу". Я всегда оставляю кейс с Джонасом, а потом остаюсь в клубе, чтобы посмотреть, как идут дела: иногда сижу с напитком и смотрю вечернее шоу, иногда провожу время с одной из девушек. Давненько я сюда не заходил. Я был занят проектом в Вегасе, а Лоренцо занимался клубом.

Я слышу тяжелый стук Джонаса в заднюю дверь и поднимаю кейс. На мгновение я думаю о том, чтобы сказать ему, что тоже ухожу. Но что-то останавливает меня.

Мне нужно выкинуть Эмму из головы. Из-под моей кожи, пока все не зашло слишком далеко. Если трах с ней не помогает, то, возможно, это сделает кто-то другой.

Джонас забирает у меня портфель.

— Я отправлю все в обычное место. — Он делает паузу. — Я оставлю здесь пятерых ребят, пока вы не будете готовы уехать.

Я колеблюсь еще одно мгновение.

— Хорошо, — говорю я ему наконец. — Я дам тебе знать, когда буду готов уйти.

А затем я закрываю дверь и выскальзываю из офиса. Я прохожу мимо Даниэль, когда выхожу, и она останавливается, глядя на меня.

— Все в порядке? — Ее голос ровный и культурный, в нем нет и намека на желание, которое я вижу в ее глазах. Она слишком профессиональна, чтобы не выдать себя, и это всегда помогало нам.

— Все в порядке. Селена сегодня на главной сцене?

Даниэль качает головой.

— Сегодня она встречается с частными клиентами. В ее списке пока никого нет. Если ты хочешь, чтобы я отправила ее в одну из комнат...

Я киваю.

— Да, пожалуйста.

— Тогда сюда. — Даниэль жестом приглашает меня следовать за ней, всегда безупречно деловая. Она ведет меня в одну из приватных комнат - роскошное помещение средних размеров с полулунной кушеткой из черного бархата, круглой сценой в центре комнаты и черным лакированным шкафом, в котором, как я знаю, хранятся различные игрушки и другие приспособления. На маленьком черном столике рядом с кушеткой лежит тяжелое меню кремового цвета с неоново-розовым и голубым шрифтом, в котором перечислены услуги, предлагаемые Селеной. Мне не нужно смотреть на него, я и так знаю, что там.

Я откидываюсь на спинку дивана, достаю бутылку Dom, которая уже охлаждается во льду рядом с диваном, и наливаю себе бокал. Я предпочитаю что-нибудь покрепче и ненадолго задумываюсь о том, чтобы сделать заказ, чтобы его принесли в номер, но воздерживаюсь. Шампанское пока сойдет.

Через мгновение дверь открывается, и в комнату входит Селена. Она как всегда потрясающе великолепна - высокая, стройная блондинка с телом танцовщицы. Сегодня она одета в нижнее белье цвета пыльной розы: кружевной бюстгальтер, приподнимающий ее небольшую грудь и обхватывающий ребра толстыми шелковыми бретельками, и такие же кружевные трусики с подвязками, которые удерживают чулки того же нежно-розового оттенка. Она безупречна, каждый ее сантиметр гладок и совершенен, начиная со струящихся светлых волос и заканчивая широкими голубыми кукольными глазами и ртом, окрашенным в тот же оттенок, что и ее нижнее белье. К каждой девушке в "Неоновой розе" предъявляются высокие требования, но Селена превосходит их всех.

— Данте. — Она произносит мое имя с легким акцентированным привкусом, который делает его еще более соблазнительным на ее языке. — Давно не виделись.

— Давно. Как прошел отпуск?

Селена улыбается, идет к дивану на своих высоких каблуках и опускается рядом со мной. Она искусно устраивается на его краю, наливает себе бокал шампанского и бездумно держит его в одной руке, а другую протягивает и кладет мне на бедро. Ее ногти идеально ухожены и покрыты бледно-розовым лаком. Прикосновение – это интимность, но не та, которая, по ее мнению, может быть мне неприятна. Она прикоснулась к гораздо большему, чем просто к моему одетому бедру. В обычной ситуации я бы уже был наполовину твердым. Но у меня странное желание оттолкнуть ее руку, и не нужно долго размышлять, чтобы понять, почему.

— Это было очень расслабляюще. — В ее голосе слышится слабый русский акцент, который, как я знаю, она тщательно культивирует, смягчая его настолько, чтобы он звучал элегантно для гостей и в то же время казался иностранным и соблазнительным. Она играет со мной в те же игры, что и со всеми остальными, и раньше это меня никогда не беспокоило. Мне всегда это нравилось. Сегодня же меня это активно заводит. — Но ты ведь не хочешь знать о моем отпуске, правда?

Селена подносит бокал с шампанским к губам и делает осторожный глоток.

— Хочешь рассказать мне, чего ты хочешь сегодня вечером, Данте? Или ты предпочитаешь, чтобы я угадывала?

Мы уже играли в эту игру. В приятную игру, где она угадывает мои желания, а я наказываю ее, когда она ошибается, и вознаграждаю, когда она права. Я вижу предвкушающий блеск в ее глазах, это игра, которая ей нравится, и она наслаждается, когда я прихожу сюда. Она с нетерпением ждет моих визитов, она даже упоминала об этом раньше. Она никогда не притворялась, что думает о будущем между нами, но я знаю, что она испытывает ко мне больше чувств, чем к любому другому клиенту, которого она здесь видит.

И от этого мысль о том, чтобы сделать это, кажется мне еще больше отвратна, как будто я каким-то образом изменяю Эмме.

Ты ведешь себя как гребаный идиот. Ты не можешь изменять девушке, с которой у тебя даже нет отношений. Я стиснул зубы, разочарование захлестнуло меня с головой. До нескольких ночей назад у меня никогда не было лучшего секса, чем с Селеной. Я "копил" деньги на визиты сюда почти как на лакомство, как на деликатес, который позволял себе пробовать лишь время от времени. Удовольствие, которое нужно смаковать в мире, где я могу получить любое удовольствие по первому требованию.

Но Эмма была лучше.

Ночь с ней не была похожа ни на что, что я когда-либо испытывал, похоть охватила меня так, что я почувствовал себя неуправляемым, хищным... таким, каким я никогда себя не чувствовал. Мои игры с Селеной меркнут в сравнении с этим.

— Я хочу, чтобы ты станцевала для меня. — Жестом указываю ей на сцену. — Устрой шоу, пока я буду наслаждаться шампанским.

Я вижу, как в ее глазах мелькает разочарование, хотя она хорошо его скрывает. Она хочет меня, хочет удовольствия, которым мы оба наслаждаемся, когда мы вместе, и я могу сказать, что она беспокоится, что я остановлюсь на танцах. Но она всегда профессионал, и ни за что на свете эта женщина не стала бы умолять меня о чем-то. Она никогда не переступит эту грань.

Здесь я главный. И всегда буду. Селена никогда не бросит мне вызов. И тут же я вспоминаю Эмму в своей гостиной, темные волосы, разметавшиеся по лицу, кричащую на меня за то, что я сломал нос ее боссу. Именно этот вызов сводит меня с ума. Все остальные относятся ко мне со смесью страха и уважения, как к королю на своем троне. Но Эмма относится ко мне как к человеку. Как к мужчине, которому она не боится противостоять.

Она не боится сказать нет, если я переступаю ее границы.

Селена встает одним плавным, грациозным движением, делает еще один изящный глоток шампанского и отставляет его в сторону. Она проносится к сцене, ее попка идеально очерчена кружевным изгибом трусиков, и ступает на глянцевую поверхность. Датчик улавливает ее движение и включает музыку, которую она всегда выбирает, когда танцует в этой комнате.

Она медленная и чувственная, как и все в ее движениях. Я вижу признаки классической танцовщицы в каждом ее шаге, в изгибе спины, в грациозном трепете рук. Конечно, я знаю ее прошлое, никто не стал бы работать на меня, не знай я всех деталей их прежней жизни, но мы никогда не говорили об этом. Подобная близость не является частью наших отношений.

Я не могу представить, как просыпаюсь в постели рядом с ней. Я не могу представить ее светлые волосы, спутанные вокруг лица, или ее широкие голубые глаза, мягкие и сонные. Я не могу представить, как умоляю ее обхватить мой член рукой и заставить меня кончить.

Когда ее длинные изящные пальцы расстегивают бретельку лифчика, и она, стоя ко мне спиной, позволяет ему соскользнуть с одного плеча, затем с другого, а затем спускает его с одного пальца и отбрасывает в сторону, я чувствую, как мой член дергается. Когда она поворачивается, опираясь спиной о столб, так что мне открывается полный вид на ее небольшую, упругую грудь и затвердевшие, розовеющие соски, мой член набухает, упираясь в бедро. Но в этом нет никакого желания, только телесная реакция, которую я не могу контролировать, отвечая на вид великолепной обнаженной женщины передо мной. Я чувствую, как пульсирую, когда ее пальцы перебирают соски, губы приоткрываются, чтобы издать вздох удовольствия, а когда ее руки практичным движением скользят по бедрам, чтобы снять следующий слой, я чувствую, как в ответ на это по моему стволу скатывается бусинка спермы.

Это кажется заученным. Рутина. Танец, который мы оба уже проходили раньше, и который, как я понимаю с нарастающим беспокойством, стал казаться мне почти скучным. Мое тело реагирует автоматически, но за этим не стоит никакого желания.

Я знаю, что будет дальше, еще до того, как Селена начнет спускать трусики с бедер, отворачиваясь и наклоняясь, и ее мягкие розовые губы выглядывают между ног. Я вижу блеск ее возбуждения. Я знаю, на что она надеется, поскольку она выгибает спину и позволяет трусикам упасть, оставляя ее в одних подвязках, чулках и туфлях на каблуках.

Она начинает спускаться со сцены по направлению ко мне. Следующая часть, где она будет прикасаться ко мне, танцевать для меня, дразнить меня, пока я не прикоснусь к ней или не прикажу ей доставить мне удовольствие. Мы прошли через любое количество конфигураций на втором этапе соблазнения Селены, но сегодня я не хочу, чтобы ее руки были на мне.

Я не совсем уверен, что хочу сделать. Мой член твердый, ноющий, но не для нее. И если я покину эту комнату прямо сейчас...

Я также чувствую себя немного виноватым, оставляя ее в подвешенном состоянии. Но не настолько, чтобы прикоснуться к ней самому. Не тогда, когда это будет похоже на предательство, как бы нелепо это ни было.

— Раздевайся, пока я смотрю. — Я махнул на нее рукой. — Как тебе будет угодно.

Это звучит пренебрежительно-доминирующе. Другая девушка не задумалась бы об этом, но Селена знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, что обычно я играю не так. В ее глазах снова мелькнуло разочарование, но я вижу и блеск, и понимаю, что она воспринимает это как вызов. Она хочет заставить меня сломаться, заставить меня хотеть ее настолько, чтобы трахнуть ее так, как она хочет.

В другую ночь, раньше, я бы с радостью выполнил эту роль.

Селена поворачивается к шкафу, музыка все еще звучит в воздухе, медленная и соблазнительная. Она открывает его, выбирает что-то, чего я не вижу, и возвращается на сцену. Мгновение спустя я вижу толстую игрушку в ее руке, присосавшуюся к лакированной поверхности, и Селена опускается на колени, нависая над ней, раздвигая ноги. Я вижу набухшие складочки ее киски, возбужденной настолько, что ее клитор выглядывает наружу.

— Это то, что ты хочешь посмотреть, Данте? — Ее голос низкий и хрипловатый, весь в сексе, и когда она обхватывает рукой игрушку, я понимаю, что она хочет, чтобы я представил, как она сжимает мой член.

Но в моем воображении всплывает не Селена, стоящая передо мной на коленях и поглаживающая меня. Это Эмма в ту ночь, когда она случайно позвонила мне, в своей постели, ее рука обхватила игрушку, и она представила, что это я трахаю ее, и звук ее голоса, стонущего под моим именем.

Это все, что я вижу, когда Селена опускается на жесткий силиконовый член, ее губы расходятся в такт вздоху, когда она кладет руки на свои идеальные бедра танцовщицы и начинает трахать себя, как будто она едет на мне.

Она изысканна. Наблюдать за мастурбацией такой девушки, как Селена, само по себе искусство: как она двигается, извивается и стонет. Это другой вид танца, призванный возбуждать и соблазнять, и в этом она безупречна. Но я никогда не знал, каково это, хотеть другую женщину так сильно, что неважно, кто передо мной.

Мои яйца не отяжелели для нее. Я мучительно тверд для кого-то другого, для кого-то, кто, возможно, даже не думает обо мне сейчас, и мне кажется, что это сводит меня с ума.

— Данте..., — задыхаясь, произносит Селена мое имя, ее бедра перекатываются на скользкой игрушке, ее рука теперь между бедер. Она стонет для меня, но я вижу, что она все еще устраивает шоу, держит себя открытой, чтобы дать мне лучший обзор, наклоняется так, чтобы все удовольствие было направлено на то, что может возбудить меня больше всего. Она всегда что-то скрывает, всегда предлагает что-то, прикрытое искусством. Она никогда не бывает настоящей, полностью обнаженной и уязвимой.

Не то, что дала мне Эмма в ту ночь, когда не хотела, чтобы я это услышал. Не то, что она дала мне, когда поддалась искушению в моем пентхаусе и позволила мне овладеть ею. И не то, что было у нас сегодня утром.

Я позволил Селене закончить. Я не чудовище. Я вижу растерянность на ее лице, я даже не вынул член, просто сижу здесь со стояком на грани того, чтобы расстегнуть ширинку, но она не может сдерживаться так долго. Она кончает со стоном, почти музыкальным, это еще одна часть ее шоу, не тот рваный стон удовольствия, который, как я помню, срывался с губ Эммы. Она покачивается на игрушке, вытягивая последние толчки своего оргазма, а я встаю, бросая на стол пачку сложенных купюр. Этого более чем достаточно для того шоу, которое она устроила, возможно, даже вдвое больше, но она заслужила это. Она не виновата в том, что у меня появилась навязчивая идея, которая заслоняет все остальное в мире - даже ее.

— Мне нужно идти. — Я вижу, как дрогнули ее губы, возможно, это первый протест, который она когда-либо допускала, но я не жду, чтобы это выяснить. Я выхожу из комнаты, мой член больно упирается в бедро, и направляюсь к задней части клуба. Я не буду писать Джонасу, он сам все поймет.

Если я хотя бы прикоснусь к своему телефону, то позвоню Эмме.

Я не осознаю, как сильно сжимаю зубы, пока не выхожу на улицу, прислонившись спиной к стене и чувствуя, что вся кровь в моем теле сейчас пульсирует между ног. Я тянусь вниз, чтобы поправить себя, на грани того, чтобы потянуть молнию вниз и погладить себя до быстрого и грязного оргазма прямо здесь, но это не то, чего я хочу.

Этого будет недостаточно. Это даже не поможет снять напряжение.

Я достаю из кармана телефон и набираю номер Эммы, прежде чем успеваю подумать об этом дважды. Я прислоняюсь затылком к каменной стене здания, а вторую руку засовываю в карман и сжимаю в кулак, ожидая, ответит ли она.

Она берет трубку на втором гудке.

— Данте? Немного поздновато для назначения встречи, тебе не кажется? — Ее холодный тон говорит мне, что она знает, почему я звоню. Она знает, что дело не в следующем сеансе. У меня словно лед на коже, потому что я знаю, что она собирается отшить меня.

— Я хочу тебя видеть. — Слова прозвучали грубо, хрипло и более искренне, чем я хотел. — Ты уже вышла на работу?

На мгновение наступает тишина, как будто Эмма пытается решить, что она хочет сказать. В моем животе свернулся лед, прямо противореча пульсирующему жару в паху. Я страдаю по ней.

— Я не твоя девушка, Данте, — наконец говорит она. Ее голос твердый, холодный, но мне кажется, что я слышу в нем нотки сожаления. И желание.

Или я просто так далеко зашел, что мне это кажется.

— Я твой тату-мастер, — продолжает она тем же холодным голосом. — Это уже зашло дальше, чем следовало. Мы не можем продолжать в том же духе.

— Эмма... — Я не знаю, что сказать. Она права. Я не могу утверждать, что она не права. Просто сейчас мне все равно.

— Где ты? — Ее голос обманчиво гладкий, как холодный шелк. — Я слышу музыку.

Мне следовало бы солгать, но я не могу.

— Полагаю, ты знаешь, что такое "Неоновая роза".

Эмма смеется, и я не могу понять, есть ли в этом юмор или нет.

— Дай угадаю, у тебя там членство.

— Я его владелец.

На другом конце линии на мгновение воцаряется тишина. Эмма резко выдыхает.

— Значит, ты пошел в свой клуб, завелся с одной из своих девочек, а теперь звонишь мне. Ты уже трахнул одну из них, а теперь хочешь еще и вторую, или есть какая-то причина, по которой ты еще не кончил сегодня?

Я знаю, что не воображаю ревность в ее тоне. Этого достаточно, чтобы заставить меня двигаться вперед, даже когда я знаю, что не должен этого делать.

— Я ни с кем не трахался сегодня, потому что хочу тебя. Я хочу прийти к тебе прямо сейчас и показать, насколько сильно. — Я выдыхаю, когда мой член снова болезненно пульсирует. — Я хочу показать тебе, как чертовски сильно я хочу тебя прямо сейчас. Только тебя.

Эмма снова замолкает на долгий миг, но я слышу, как учащается ее дыхание.

— Мы живем очень разными жизнями, Данте, — тихо говорит она. Ее голос звучит почти печально. — Это никуда не денется.

— Мы можем выяснить это позже. — Я стискиваю зубы, не в силах оставить это без внимания. — Ты можешь честно сказать, что не хочешь, чтобы я приходил? Потому что я буду там через час, если ты не скажешь мне нет.

Тишина оглушительная. И это все, что мне нужно услышать.

— Этого ответа достаточно, — говорю я ей, когда она не отвечает. — Я скоро приеду.

Телефон отключается. Моя рука крепко сжимает его, и я с трудом сглатываю, отправляя сообщение Джонасу. Возвращаться в этот район города - безрассудная и глупая идея, но мне все равно.

Как только мой водитель подвезет меня к дому, я сяду в одну из своих машин и поеду к Эмме.

Она нужна мне сегодня вечером. Об остальном я подумаю позже.

13

ЭММА

Я должна была сказать ему нет.

Я смотрю на телефон в своей руке, чувствуя, как пульс сильно бьется в горле. Он приедет. Он приедет сюда, в мой дом, в то место, где только сегодня утром я сказала себе, что не смогу с ним трахаться. Я не смогу потом справится с этим, делая с ним то, что никогда не делала ни с кем другим.

Но он будет здесь меньше, чем через час, и я не остановила его.

Я не хочу его останавливать.

Я должна остановить его.

Я бросаю телефон на стойку и провожу руками по волосам. Если он придет, мне нужно принять душ… может, побрить не только ноги… может, надеть что-нибудь поприличнее. На мне все еще шорты и майка, которые я надела утром, волосы убраны в пучок, на лице ни капли косметики. Я не одета для соблазнения. Я могу только представить, как выглядят девушки в клубе, из которого он вышел, как безупречны они должны быть.

Я не понимаю, почему он оставил все это и идет сюда.

Почему он отказался от секса с одной из них, чтобы вместо этого прийти сюда и заняться сексом со мной?

Если только он не врет. Если только он действительно не трахнул одну из них, а теперь хочет пошалить с тобой, как ты и сказала. Маленький, ноющий голос в моей голове шепчет мне на ухо, ставя все под сомнение. Он может и солгать, откуда мне знать?

Но Данте не кажется мне лжецом.

Он много чего умеет - опасный, злобный, совершенно нечувствительный к трудностям таких людей, как я, которые живут гораздо ниже по социальной пищевой цепочке. Но не лжец.

Если я прямо сейчас напишу ему нет, он остановится? Развернется и поедет домой, если он уже в пути? Или сделает вид, что не заметил?

Думаю, я знаю ответ на этот вопрос. Думаю, он бы вернулся домой, как бы сильно я ему ни была нужна. Не думаю, что он бы не уважал мое прямое нет. И в глубине души именно это мешает мне испытать его. Именно это заставляет меня стоять на месте, размышляя на своей кухне, так долго, что я слышу тяжелый стук в дверь, от которого чуть не выпрыгиваю из кожи.

Неужели уже прошел целый час?

Я открываю, наполовину ожидая, что это кто-то другой. Но это Данте, одетый в темно-серый строгий костюм, его рубашка расстегнута доверху, а темные волосы аккуратно уложены на лицо.

Он смотрит на меня так, словно он голоден, а я – его пир.

Он заходит внутрь, закрывает за собой дверь с такой силой, что рама начинает дребезжать, и прежде, чем я успеваю произнести хоть слово, его руки оказываются на моем лице, а рот на моем.

Горячий. Жесткий. Голодный.

Я задыхаюсь, мои губы раскрываются под его губами, и язык Данте проникает в мой рот и переплетается с моим. Он оттаскивает меня на кухню, запустив одну руку в мои волосы, а другой ухватившись за бедро, ведет меня назад, пока я не упираюсь в край стойки и не могу идти дальше. Он продолжает двигаться, тесня меня, пока его тело не прижимается к моему от груди до бедер, и я чувствую, насколько он тверд.

Желание прорывается сквозь меня, раскаляясь и отвечая на его невысказанную мольбу, когда его рот поглощает мой. Я чувствую, как подаюсь навстречу ему, выгибаюсь, мои руки тянутся к его груди, к пуговицам его рубашки. Я могла бы попытаться оттолкнуть его, но не хочу. Вместо этого я дергаю за пуговицы, зная, что меня должно волновать, когда несколько из них отрываются, а не выскальзывают, зная, что эта рубашка, вероятно, стоит столько же, сколько мой счет за электричество. Но мне все равно. Я хочу ее снять. И судя по тому, как Данте прижимается к моим губам, когда рубашка распахивается, ему тоже все равно.

Я стягиваю рубашку и пиджак с его плеч, желая почувствовать его кожу. Его рука на моем бедре уже пробралась под майку, задирая ее вверх, а его рука толкает мой лифчик вверх, так что мягкая плоть моей груди упирается в его ладонь. Его вожделение скользит по моей коже, вгрызаясь в нее, пожирая меня, захватывая меня.

Я не могу ему сопротивляться и забыла, почему должна была пытаться.

— Сними это, — прохрипела я ему в губы, выгибаясь в его руке. — Пожалуйста...

Данте рычит мне в губы, его язык проводит по моей нижней губе, когда он скользит рукой по застежке моего бюстгальтера и грубо стягивает его. В тот же момент он срывает с меня рубашку и пиджак, и все это падает на линолеум пола моей кухни, а его руки берутся за пуговицу моих джинсов.

Мы не можем заставить друг друга раздеться достаточно быстро. Мои руки блуждают по его груди и животу, прежде чем я вспоминаю о его ранах, и в тот же момент он углубляет поцелуй, и я чувствую вкус крови. Я отстраняюсь, тяжело дыша.

— Ты поранишься, — задыхаюсь я. — У тебя, наверное, сломано ребро. Ты не можешь...

— Мне все равно, птичка. — Данте срывает мои джинсы на бедрах, и я слышу, как слегка рвется шов трусиков, когда он стягивает их тоже. — Мне нужна ты на моем языке. Мне нужно трахнуть тебя. Мне нужно...

— Почему? — Я умудряюсь произнести это слово губами, распухшими от его поцелуев, и спрашиваю, даже когда уже расстегиваю его ремень. — Что это такое, Данте? Ты просто пошел в стриптиз-клуб, завелся, а потом хочешь трахнуть меня? Думаешь, это нормально? — Я не осознавала, насколько сильно меня разозлила эта мысль, пока слова не вырвались наружу, резкие и язвительные.

Данте смеется, темный звук звучит глубоко в его горле.

— "Неоновая роза" – это не стриптиз-клуб, а нечто более престижное, — пробормотал он, его рот оказался совсем близко от моего, и я резко отдернула голову.

— И что, от этого мне должно стать лучше? — Моя рука лежит на его молнии, и я заставляю себя не тянуть ее вниз, думать о том, что он на самом деле делает. Действительно ли я хочу согласиться на это. Я чувствую его под своей рукой: толстый, твердый и пульсирующий, и я хочу, чтобы он был внутри меня так сильно, что каждая часть меня сжимается от этой мысли. Но сначала я хочу услышать его ответ.

— Нет. — Рука Данте обвивает мои волосы, его взгляд становится темным, когда он смотрит на меня сверху вниз, его грудь тяжело вздымается и опускается. — Я поехал туда по делам, птичка. Я остался, потому что хотел выкинуть тебя из головы. Потому что хотел перестать думать о тебе каждую чертову минуту. Но я не смог.

Другая его рука обхватывает мою грудь, пальцы ласкают сосок, и я сдерживаю стон. Все, что он делает, так чертовски приятно. Каждое прикосновение. Каждый поцелуй.

— Я видел, как девушка трахалась на сцене у меня на глазах, но я не был для нее твердым. — Его губы скользят по моим, на них все еще чувствуется привкус крови, медный, когда я провожу языком по нижней губе. — Я был тверд для тебя. Я все время слышал, как ты стонешь мое имя. Я слышал, как ты трахаешь себя на другом конце того случайного звонка, представляя, что это мой член внутри тебя.

Данте наклоняется к моей руке, его член трется о мою ладонь сквозь тонкую ткань костюма.

— И все, чего я хотел, — это выйти из той комнаты и показать тебе, как чертовски сильно я хочу тебя.

Я прикусила губу, подавляя стон. Похоть в его голосе настолько сильна, что ее можно резать ножом. Я чувствую, как она проникает в него, ощущаю его потребность, и знаю, что он не лжет. Я не понимаю почему, не совсем, но и не знаю, нужно ли мне это.

Пока достаточно того, что он говорит правду.

Я начинаю тянуть молнию вниз, чтобы освободить его член, но Данте делает это раньше, чем я успеваю. Он поворачивает меня лицом к стойке и одним движением опускается на колени, прежде чем я успеваю запротестовать, стягивая с меня джинсы и трусики, чтобы присоединиться к остальной нашей одежде на полу.

Я голая на своей кухне, мои руки держатся за край стола, и мне все равно. Все, чего я хочу, это чтобы он прикоснулся ко мне.

— Что ты делаешь? — Вздыхаю я. Я думала, что он собирается трахнуть меня сзади, но вместо этого он стоит на коленях на полу, его руки гладят заднюю часть моих икр, а затем бедра, побуждая меня раздвинуть ноги.

— То, что я представлял себе всю ночь, — бормочет Данте, и тут я чувствую его губы на внутренней стороне бедра, тянущиеся выше, и я уверена, что представляю себе то, что он собирается сделать.

Но это не так.

Его рот скользит вверх, его руки обхватывают мои верхние части бедер и раздвигают мои ноги, а его губы касаются моих набухших складок, заставляя меня задыхаться. Его язык проникает между ними, застывает, проталкивается внутрь меня, когда он начинает трахать меня им, и я издаю стон, который, кажется, исходит из глубины моей души.

Никто еще не ел меня так. Это странное ощущение. Грязное, когда он делает это, стоя на коленях на полу сзади. Я чувствую, как его руки скользят выше, раздвигая меня, обхватывая щеки моей задницы, пока его язык проникает в меня все глубже. Я чувствую, как кончик его носа задевает мой тугой задний проход, заставляя меня пищать от шока и неожиданного удовольствия.

Данте отстраняется, оставляя меня задыхающейся и захлебывающейся, а моя задница выгибается навстречу его рту в отчаянной, безмолвной мольбе о большем.

— Боже, я хочу трахать тебя везде, птичка. — Его большой палец прижимается к тугой дырочке, заставляя меня задыхаться, но я выгибаюсь в ответ на его прикосновения. — Кто-нибудь когда-нибудь трахал тебя здесь?

Я качаю головой, теряя дар речи. Никто никогда даже не прикасался ко мне здесь. Его большой палец надавливает сильнее, и я издаю дрожащий стон.

— Значит, не сегодня. Но однажды я хочу заставить тебя кончить с моим членом в твоей попке.

И тут, прежде чем я успеваю придумать ответ на что-то столь грязное и наглое, рот Данте снова прижимается к моей киске, и я теряю дар речи.

Он поглощает меня. Его язык скользит от моего входа к клитору, прижимаясь к нему, он лижет и крутит его, его губы слегка посасывают мои складочки, пока он это делает. И все это время его большой палец прижимается к моей попке, усиливая давление до тех пор, пока я не буду уверена, попытается ли он протолкнуть его внутрь или нет. Мне уже все равно. Удовольствие невероятное, и я позволю ему делать все, что он захочет.

Я бы позволила ему трахнуть меня там, если бы он действительно этого хотел.

Тепло распространяется по мне, спускается по ногам, обвивает мышцы, и разрядка, в которой я так отчаянно нуждаюсь, все ближе и ближе. Данте все еще крепко сжимает мою задницу, удерживая меня на месте, а его язык в идеальном ритме ласкает мой клитор. Я не могу представить, как ему тяжело, как сильно он хочет трахнуть меня, но он продолжает, растягивая удовольствие, пока мне не начинает казаться, что я сойду с ума от того, как это приятно, как сильно я хочу кончить.

А потом его язык обвивается вокруг моего клитора именно так, как мне нужно, его губы всасывают мою набухшую, чувствительную плоть, и я чувствую, как у меня подгибаются колени, когда я начинаю кончать.

Я вскрикиваю, стон превращается в нечто, похожее на его имя, и чувствую, как одна из его рук крепко сжимает мою задницу, прижимая меня к стойке. Пока он это делает, пока кульминация прорывается сквозь меня и заставляет меня содрогаться и выгибаться, его большой палец проникает внутрь меня, а его язык все еще трепещет на моем клиторе.

Кажется, будто второй оргазм настигает меня прямо поверх первого. Внезапное давление пальца, вонзающегося в мою попку, жжет, немного больно, но это только усиливает удовольствие. С моих губ срывается крик, наверняка его услышат соседи, но в данный момент мне все равно. В этот момент я могу думать только о том, как мне хорошо, и я сильно кончаю на его языке и бьюсь о его рот и руку.

Данте стонет, звук вибрирует на моей коже, но он не останавливается, пока я не обмякаю и не прижимаюсь к стойке, тяжело дыша. Он медленно встает, и я слышу, как рвется фольга, когда он открывает презерватив и скользит им по своей длине.

— Почувствуй, как я чертовски тверд для тебя, птичка, — бормочет он, и тут я чувствую, как его набухший кончик прижимается к моему скользкому входу, и снова стону от его желания.

Он твердый. Твердый как железо, толстый и длинный, он входит в меня, как мне кажется, нескончаемым толчком горячей, набухшей плоти, которая заполняет меня до побеления костяшек пальцев от хватания за край стойки, и я бьюсь о него, отчаянно желая получить весь его член. Его руки лежат на моих бедрах, поддерживая меня, когда он начинает двигаться, его стоны удовольствия наполняют воздух вокруг нас, пока он трахает меня.

Я не хочу, чтобы он останавливался. Я не хочу, чтобы он когда-либо останавливался.

Эта мысль толчками проходит по моему позвоночнику, заставляя меня задыхаться. Эта мысль может только навредить мне. Потому что, в конце концов, это не может продолжаться долго.

— Эмма. — Данте выдыхает мое имя, его рука скользит по моей спине, когда он снова входит в меня. — Боже, ты чувствуешься так чертовски хорошо...

— И ты тоже, — шепчу я, выгибаясь навстречу ему, чувствуя, как удовольствие течет по моим венам, словно сироп. Подталкивая меня к очередной кульминации. Он заставил меня кончить четыре, может быть, пять раз, когда трахал меня в последний раз. Я хочу еще. Я хочу всего, что он может мне дать.

Данте откидывает мои волосы с шеи, наклоняясь надо мной. Его твердая грудь прижимается к моей спине, его губы касаются моей шеи, моего горла, и я еще глубже погружаюсь в него, жаждая ощутить прикосновение его кожи, жар его тела. Он прижимается ко мне бедрами, крепко прижимая к себе, так глубоко, как только может.

А затем, неожиданно для меня, он выходит из меня.

— Что... — Я задыхаюсь, ощущая внезапную пустоту, когда он выскальзывает из меня. — Данте...

— Иди сюда, птичка. — Он кружит меня, подхватывая на руки. Мои ноги автоматически обхватывают его талию, его твердый член оказывается между нами, а презерватив насквозь пропитан моим возбуждением. У меня кружится голова от потребности, моя киска сжимается вокруг ничего, жаждущая его отсутствующего члена. Я не совсем понимаю, что он делает, пока не осознаю, что он несет меня по коридору, в спальню.

К моей кровати.

— Данте...

— Я хочу видеть твое лицо. — Он опрокидывает меня на кровать, его лицо напряжено от голодной, отчаянной потребности, а рука мгновенно хватает его член, чтобы направить его обратно между моих бедер. — Я хочу видеть твое лицо, когда ты снова кончишь для меня. Я хочу смотреть на тебя, пока я трахаю тебя... трахаю!

Он рычит последнее слово, когда втыкает в меня свой член, твердый, погружающийся до самой рукояти, моя спина прогибается, и я хватаюсь за одеяла, чтобы не вцепиться в него. Я не забыла, что он весь в синяках и ранах, и это еще более очевидно, когда он стоит надо мной, его избитое тело на виду. Это делает его похожим на какого-то бога-мстителя, и я чувствую, как сжимаюсь на его члене, почему-то еще больше возбуждаясь от вида того, как он трахает меня через боль. Он хочет меня так сильно, что уже не важно, что случилось с ним две ночи назад.

Я сказала, что не собираюсь делать это в своем доме. В моей постели. Данте не знает, что он единственный мужчина, который когда-либо трахал меня здесь. Единственный, кого я впустила в свое личное убежище, место, где хранятся все мои лучшие воспоминания. Он входит в меня, еще один долгий, горячий толчок, от которого я выкрикиваю его имя, и я точно знаю, почему мне следовало придерживаться своего ультиматума.

Я не смогу забыть об этом никогда.

Я буду лежать в постели и вспоминать, как он смотрел на меня сверху вниз, погружаясь в меня, его руки на моем теле, касания, доставляющие мне удовольствие, его глаза, такие темные от вожделения, что они почти черные, пока он держит мой взгляд. Он снова доводит меня до предела, его член касается меня в тех местах, о которых я и не подозревала, и я чувствую, как одеяла задираются под моими ногтями, когда я откидываю голову назад в крике наслаждения.

Все мои соседи узнают, что ко мне кто-то приходил. Мое лицо краснеет при этой мысли, но не настолько, чтобы остановиться. Не настолько, чтобы сказать Данте, что мы закончили.

Я хочу, чтобы он продолжал.

— Эмма... — Мое имя неровно звучит на его губах, его дыхание сбивается на короткие, тяжелые вздохи. — Черт, я еще не хочу кончать... — Его бедра дергаются на мне, слова, эхо того, о чем я только что думала, и я вижу отчаяние на его лице. Потребность продолжать, не дать моменту закончиться, и потребность почувствовать облегчение, кончить для меня так, как он заставлял меня кончать для него снова и снова.

Я тянусь вверх, притягивая его припухший рот к своему, зная, что ему все равно, если поцелуй причинит боль. Возможно, ему понравится больше, если будет больно.

К тому же, что бы ни происходило между нами, в конце концов, всегда должно было быть больно. Кровь, которую я чувствую на языке, когда он целует меня, еще одно напоминание об этом.

Бедра Данте подрагивают, его член снова погружается в меня, а затем он стонет мне в рот. Я слышу свое имя в этом стоне, чувствую, как его бедра прижимаются к моим, как он пульсирует внутри меня, сильно кончая. Мне снова хочется, чтобы между нами не было ничего, кроме голой кожи, чтобы я чувствовала, как он заполняет меня, и понимала, на какой опасной грани я танцую с ним.

Этот мужчина заставляет меня обеими руками отбросить весь здравый смысл. Но я никогда не жила такой жизнью, и не стоит начинать сейчас.

Рот Данте прижимается к моему, его грудь вздымается. Он замирает на долгий миг, наша кожа приклеилась друг к другу, и мы оба пытаемся перевести дыхание. Я неуверенно поднимаюсь и провожу ладонями по его рукам, ища неповрежденную кожу, чтобы прикоснуться к ней, и Данте испускает долгий вздох.

Мгновение спустя он выскальзывает из меня, перекатываясь на бок, и я тут же начинаю скучать по его прикосновениям.

Это была ужасная идея.

Но мне так не кажется, не в этот момент, когда он лежит рядом со мной, а мягкое, приятное чувство, которое возникает после хорошего секса, все еще покалывает мою кожу. Реальность этого не осознается до тех пор, пока он не встает, аккуратно снимает презерватив и голым направляется к двери, чтобы избавиться от него. Глядя, как он проходит через открытый дверной проем в мою узкую прихожую, я думаю о том, как неуместно он здесь выглядит.

Его присутствие в моей крошечной квартире, это неправильно. Но на какое-то время я почувствовала, что он рядом со мной и это – правильно.

Спустя мгновение Данте возвращается, все еще великолепно обнаженный, его размягченный член все еще больше, чем имеет право быть, так как упирается во внутреннюю поверхность бедра. Он прислонился к дверной раме, не обращая внимания на свои синяки, явно наслаждаясь тем, как мой взгляд устремлен на него, пока он стоит там.

— Что ты хочешь делать теперь? — Спрашивает он, и я смотрю на него в мгновенном замешательстве.

— О чем ты говоришь? — Я полагала, что он оденется и уйдет, как только мы закончим. Но Данте все еще стоит в дверях моей спальни, так непринужденно, как будто он живет здесь со мной. Как будто его место здесь, в этом пространстве, которое могло бы поместиться на его кухне и еще осталось бы место.

— С остатком нашей ночи. — Ухмыляется он. — Я сказал, что приду к тебе.

— Ты сказал, что придешь, чтобы трахнуть меня, — поправляю я. — Покажешь мне, как сильно ты меня хочешь, это твоя точная формулировка, я полагаю. Поэтому я решила, что ты уже уходишь.

— Ну, ты ошиблась. Если только ты не хочешь, чтобы я ушел. — Ухмылка на губах Данте чуть дрогнула, и в этот момент я понимаю, что он хочет остаться. Мы закончили трахаться, по крайней мере, на данный момент, но он не хочет, чтобы вечер заканчивался.

— Давай спустимся на пляж. — Говорю я прежде, чем успеваю остановить себя, как будто это предложение не сделает еще больше того, чего я пыталась избежать - приглашения его в свою личную жизнь, позволяющие ему увидеть еще больше меня.

— Прогуляться по пляжу? — В уголке рта Данте появляются ямочки, и на мгновение я думаю, что он смеется надо мной, но его улыбка кажется искренней. — Звучит прекрасно.

Он отпускает дверной косяк и направляется ко мне с такой целеустремленностью, что у меня перехватывает дыхание. Он наклоняется, его пальцы ловят мой подбородок, и он подносит мой рот к своему для еще одного короткого поцелуя.

— Я пойду принесу нашу одежду.

Нашу одежду. Что-то в этом, в объединении нас в единое целое, заставляет мою грудь сжиматься. Я так давно не была частью "мы", как мне кажется. Я никогда не была романтичной. У меня никогда не было настоящих отношений, никогда не было ничего, что было бы близким и безопасным, что могло бы продлиться долго.

Данте Кампано - последний мужчина на земле, с которым мне стоит обманывать себя, думая, что у меня это действительно может быть.

Он возвращается в спальню через несколько минут, все еще голый, наша одежда в его руках.

— Ты мог бы уже одеться, — обвиняю я его, забирая шорты и майку, которые он бросает на кровать.

Данте ухмыляется.

— И лишить тебя возможности видеть это дальше? — Он проводит жестом по обнаженной передней части своего тела, и я сужаю глаза.

— Ты всегда такой невыносимый?

— Хочешь узнать? — Он легко отвечает вопросом на вопрос, и я прикусываю губу. Я все еще чувствую вкус крови от его поцелуев, и это возвращает меня в реальность.

— Иногда мне хочется. — Правда вырывается наружу прежде, чем я успеваю ее остановить, и Данте замирает, натягивая трусы-боксеры на бедра, тень пересекает его лицо.

— Почему бы и нет? — Его взгляд ищет мой, и я отворачиваюсь, не желая, чтобы он видел мою реакцию. Моя грудь напрягается, в горле встает комок, и я натягиваю свои трусы и достаю из ящика комода свободную футболку. Я обхожусь без бюстгальтера, завязывая футболку узлом прямо под грудью, оставляя оголенной среднюю часть живота, а остальную часть ткани достаточно свободной, чтобы скрыть, что под ней ничего нет.

Данте, кажется, понимает, что я не собираюсь отвечать. Его взгляд останавливается на мне, когда я поворачиваюсь, в его глазах все еще мерцает желание, только уже более мягкое. Я вижу, что он хочет меня, даже в таком состоянии, и это все еще смущает меня до конца.

Я не комментирую это до тех пор, пока мы не оказываемся на улице, спускаясь по деревянным ступенькам балкона перед моей гостиной к песчаному пляжу внизу.

— Почему ты так смотришь на меня? — Спрашиваю я, когда мы выходим на песок. Пляж почти пуст, темная вода освещена сиянием луны, отражающимся на мокром песке по другую сторону от нашего места. Я босая, пальцы ног упираются в песок, и я смотрю на Данте. Он стягивает с себя дорогие итальянские кожаные ботинки, и я сопротивляюсь желанию указать на то, как нелепо он выглядит, разгуливая по пляжу в брюках от костюма на заказ и помятой рубашке без пуговиц.

— Как? — Данте смотрит на меня, ставя ботинки на нижнюю ступеньку, и я удивляюсь тому, как он красив, даже в синяках. Он так красив, что мне хочется его нарисовать.

— Как будто ты все еще хочешь меня, даже после... — Я тяжело сглатываю, недоумевая, откуда все это взялось. Я говорила себе быть менее уязвимой с ним, а не более. Но вот я здесь, говорю все то, что крутится у меня в голове, даже зная, что не должна этого делать.

— Потому что я хочу. — На его лице отражается замешательство, как будто он искренне не понимает, что сказал. — Я бы снова был в тебе прямо сейчас, если бы ты захотела. Всю ночь. Пока мы оба можем продолжать. — Данте подходит ближе, его пальцы лежат на моей челюсти, наклоняя мой подбородок вверх, чтобы я смотрела на него. Его лицо наполовину в тени, наполовину на свету, и мне до боли хочется снова прикоснуться к нему. — Мои легкие словно горят после этого, все тело болит, и я бы не обращал на это внимания, если бы это означало, что я могу зарыться в тебя еще на час.

— Час? Немного переоцениваешь свою выносливость, не так ли? — Я отпускаю шутку, надеясь разрядить обстановку, на которую не знаю, как реагировать, но выражение лица Данте не меняется. Он продолжает смотреть на меня сверху вниз, его лицо серьезно и полно желания, и я не знаю, как к этому относиться.

— Я серьезно, Эмма.

— И я серьезно отнеслась к своему вопросу. Ты на него не ответил.

— Может, я не понял, о чем ты спрашивала?

Я отстраняюсь от его прикосновений, пальцы ног все глубже погружаются в песок, когда я начинаю идти. Я чувствую, что он идет рядом со мной, не отставая.

— Я не понимаю, — пробормотала я, не отрывая взгляда от береговой линии впереди нас. — Ты пришел из того клуба, "Неон". Я знаю, что это такое. Я знаю, как должны выглядеть тамошние девушки. Как они должны одеваться. Танцевать. Выступать. Я… — Я вдыхаю, ревность, которую я не имею права чувствовать, захлестывает меня. — Они должны быть безупречны. Так почему же ты бросил их и приехал сюда ради... — Я тяжело сглатываю, машу рукой перед собой, указывая на все, что заставляет меня думать, что я недостаточно хороша для него. Недостаточно элегантна, недостаточно ухожена или недостаточно подтянута. Я не хожу регулярно в спортзал, не ношу дизайнерскую одежду и даже не владею чем-то большим, чем базовая косметика на тот редкий случай, когда она мне нужна. — Я совсем не похожа на тех девушек, к которым ты привык, Данте. И никогда не буду. Я не актриса, не модель и вообще не похожа на тех девушек, с которыми ты, возможно, встречаешься. Я всего лишь начинающая художница. Поэтому я не понимаю, почему ты здесь, когда...

Данте хватает меня за руку и поворачивает лицом к себе. Другая его рука зарывается в мои волосы, притягивая мой рот к своему в очередном диком поцелуе, от которого у меня перехватывает дыхание, и я чувствую его вкус во рту, когда волны разбиваются о берег, а запах соленого бриза заполняет мои чувства.

Он заполняет мои чувства. Весь он. И мне хочется, чтобы он остался.

— Я здесь, потому что мне нужна ты. — Он дышит мне в рот. — Я никогда не хотел, чтобы женщина оставалась на ночь в моей постели. Никогда не жаждал такой близости. Но я проснулся с тобой рядом, с твоими взъерошенными волосами и сонными глазами, и я захотел тебя так, как, кажется, никогда не хотел ничего в своей чертовой жизни.

От этих слов, прозвучавших на его губах, у меня перехватывает дыхание.

Данте проводит большим пальцем по моей нижней губе, вдавливая ее кончик в мягкую плоть.

— Я знаю, что это бессмысленно, птичка. Я знаю, что ничего из этого не должно работать. Но сейчас это работает. Так и есть. Так может, мы...

Он прерывается, и я понимаю, что он хочет сказать. Может, мы просто отпустим ситуацию и посмотрим, что произойдет. Может, я перестану цепляться за него ногтями, отказываясь признать, что он мне нужен.

Но если я перестану держаться, я упаду.

Я собираюсь влюбиться в него.

Возможно, я уже влюбилась.

Я киваю, не в силах говорить. Не знаю, как он истолкует этот кивок, но он отпускает меня, его пальцы скользят по моей щеке в еще одной ласке, прежде чем он поворачивается, чтобы продолжить нашу прогулку по пляжу.

— Ты сказала "начинающий художник". Данте смотрит на меня. — Что это значит? Я знаю, сколько берет Рико. Разве ты не так зарабатываешь?

Вопрос задан так прямолинейно, что его мог задать только тот, кому никогда не приходилось беспокоиться о деньгах.

— Это не совсем то, что ты должен спрашивать, — говорю я ему, глядя на него краем глаза, пока мы идем по пляжу.

— Почему нет? — У Данте сводит челюсти, и я вижу, что он сдерживает раздражение. Не на меня, я думаю, а на что-то другое. — Я попросил Рико убедиться, что ты не пострадаешь из-за нашей договоренности.

— Я никогда не зарабатывала так много, как он. — Я не добавляю, что Рико вымогает у меня большую часть того, что я зарабатываю на Данте, — я прекрасно знаю, как это будет. Я не уверена, что у меня будет босс, если Данте узнает об этом, а я не могу допустить, чтобы это было на моей совести. — Мои финансы – это не твоя проблема. — Это прозвучало немного резче, чем я хотела, но я надеюсь, что это означает, что Данте оставит все как есть.

Конечно, он этого не делает.

— Я видел счета, когда вернулся на кухню за нашей одеждой. — Вот опять. Наша одежда. Связывает нас так, что мне одновременно и не по себе, и хочется зарыться в него и сделать эту близость реальностью. — Я видел задолжности.

Толчок стыда, за которым следует горячий гнев, проходит по моему позвоночнику.

— Значит, ты подглядывал. — На этот раз я намерена проглотить слова. Я ускоряю шаг, увеличивая расстояние между нами. Вот почему я не хотела видеть Данте здесь. В моем доме. Вот почему я должна была сказать нет. Ему здесь не место. Это был лишь вопрос времени, когда он поймет это, когда увидит, в каком положении я оказалась, когда поймет, что пропасть между нами настолько велика, что мы никогда не сможем ее преодолеть. Прежде чем он узнал, с какими вещами я имею дело, и начал видеть во мне кого-то гораздо ниже себя.

— Они просто лежали на виду, Эмма. — Его голос спокойный, без осуждения, но я знаю, что оно последует. — Мне не нужно было подглядывать.

— Обычно в моем доме никого нет. — Я слышу, как защищается мой тон. Мы дошли до конца мягкого песка, и я опускаюсь на него, сильно ударяясь о землю. Этот разговор наложил отпечаток на вечер, которого я надеялась избежать.

— Если тебе нужна помощь, Эмма...

— Мне не нужна! — Огрызаюсь я, достаточно громко, чтобы Данте вздрогнул и испустил долгий вздох.

— Мне жаль, — говорит он наконец. — Это было не по правилам.

— Нет, это не так. — Я провожу одной рукой по лицу. — Я просто... я ни с кем не говорю об этом. Это мои проблемы, а не чьи-то еще. И уж точно не с тем, с кем я...

— Просто трахаюсь? — Данте спрашивает, и я резко выдыхаю, глядя на него.

— Я не знаю, как это назвать. Мы вообще не должны были этого делать.

По какой-то причине мне легче говорить откровенно, сидя здесь, на пляже. Может быть, потому что это мое место, или потому что я ни с кем не сидела здесь с тех пор, как умер мой отец, но я обнаруживаю, что хочу рассказать ему больше. Не все. Но кое-что - может быть, достаточно, чтобы снять груз, который лежал на моих плечах.

— Было трудно сохранить квартиру, — говорю я тихо, настолько тихо, что почти сомневаюсь, услышит ли он. — Снимать жилье в Лос-Анджелесе достаточно дорого, но владение домом, это нечто другое. Честно говоря, я не хотела, чтобы ты когда-нибудь сюда приезжал. — Это звучит плохо, когда я говорю это ему вслух, но это честно. Я хочу посмотреть, как он отреагирует на эту честность.

— Почему? — Тон Данте нейтральный, спокойный. Как будто ему действительно интересно.

— Мне нравится это место. — В тот момент, когда это вылетает из моих уст, я понимаю, насколько это правда. — Я люблю свой дом. Я здесь выросла. У меня нет никакого желания покидать его. Но то, что есть у тебя, совсем другое. — Я не знаю, каким еще словом это назвать. — Я думала, ты увидишь это и будешь... я даже не знаю, какое слово подобрать. Это не то место, в котором тебе следует находиться. Я думала, что увижу его твоими глазами и увижу только то, что в нем не так, что нужно исправить. Я не хотела видеть свой дом таким.

Данте надолго замолчал.

— А ты увидела?

— В какой-то степени. — Я прикусила губу. Я видела все эти вещи, когда он впервые оказался в моем доме. Выцветший ковер, обшарпанная стойка, вещи, которые нужно было починить, и то, насколько все здесь маленькое. — Но я все равно люблю его. Это все еще мой дом, даже если он не роскошный и не шикарный.

— Мне кажется... — Данте делает паузу, словно подыскивая нужные слова. — Это похоже на дом. Уютный. Любимый.

Я смеюсь над этим, звук выходит наполовину смех, наполовину фырканье.

— Любимый – это один из способов сказать это, я полагаю.

— Такое ощущение, что ты здесь своя. — Данте опирается руками на колени, его пальцы сцеплены вместе, и он смотрит на воду. — Трудно представить тебя в другом месте.

— Я не хочу быть в другом месте. Я не хочу уезжать из Лос-Анджелеса. — Последнее вырывается прежде, чем я осознаю, что сказала это, и мне хочется забрать эти слова обратно, понимая, что они означают. Что мне, возможно, придется уехать из Лос-Анджелеса, и все причины этого Данте знать не обязательно.

И, конечно же, он слишком проницателен и чертовски любопытен, чтобы оставить это без внимания.

— Почему тебе нужно уехать из Лос-Анджелеса? — В его голосе слышится легкая укоризна, как будто ему тоже не нравится эта идея. Как будто он хочет, чтобы я была здесь.

Здесь, с ним.

Я вытесняю эту мысль из головы.

— Если с Рико не все будет гладко, я не смогу найти здесь работу. Если я уйду из "Ночной орхидеи" не на лучших условиях или если он меня вытолкнет... — Я пожимаю плечами, жест более непринужденный, чем то, что я чувствую по поводу всего этого. — Он самый влиятельный татуировщик в Лос-Анджелесе. Никто больше не наймет меня, если он скажет обо мне плохое слово. Все может быть еще хуже, это может распространиться на многие крупные города. Атланта, Майами. У меня могут возникнуть проблемы с работой во многих местах, по крайней мере, в тех, которые могут сравниться с тем, что я делаю здесь.

Челюсть Данте сжалась.

— Если он осмелится...

— Нет, — резко говорю я, глядя на него сбоку. — Ты не можешь снова угрожать моему боссу. Ты и так достаточно усложнил мне задачу. Ты только усугубишь ситуацию, если будешь действовать таким образом. Мне вовсе не нужно, чтобы ты решал это за меня.

Данте ничего не говорит в ответ. Я вижу, как он размышляет, и практически слышу, как поворачиваются колеса. Я не уверена, что хочу знать, в каком направлении движутся его мысли.

— Ты спросила меня, почему я хочу тебя, — тихо говорит он, все еще глядя в сторону воды. — Ты не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо знал. Ты умная, талантливая и целеустремленная. И ты прекрасна в неожиданном смысле.

Я чувствую, как мои глаза слегка расширяются.

— Это комплимент?

Данте хихикает.

— Да. — Он поворачивается ко мне, его пальцы ловят мой подбородок, когда он придвигается ближе. — Ты права, мы очень разные, — пробормотал он. — Но сейчас, здесь, это не имеет большого значения.

Когда он целует меня, это совсем не так, как раньше. Это легкое и сладкое чувство, более романтичное, чем когда-либо, когда он прикасался ко мне раньше. Его пальцы скользят по моей скуле, и это заставляет меня дрожать, несмотря на ночное тепло, склоняясь к его ласке.

Все это время я пыталась объяснить себе, почему он мне не подходит. Почему мы не подходим друг другу. Когда я вспоминаю, кто он, это все еще кажется правдой. У меня нет будущего с человеком, который управляет мафиозной семьей, который замешан в делах, которые я даже не могу себе представить. Но в одном он прав. Здесь, сидя на пляже при свете луны, легко забыть об этом. И когда его губы касаются моих, единственное, о чем я могу думать, это о том, что будущее можно узнать позже, как он и сказал.

Все, чего я хочу, это провести еще несколько мгновений, наслаждаясь тем, что я чувствую прямо сейчас.

14

ДАНТЕ

Я говорил Эмме, что никогда не знал такой женщины, как она. И это сделало невозможным вытащить ее из-под моей кожи. Желание обладать ею, даже просто быть рядом с ней, стало еще глубже.

Когда ее губы касаются моих, сидя там, на пляже, я чувствую то, чего никогда раньше ни с кем не испытывал. Желание не просто удовольствия, а близости. Пока мы сидим на песке, я не спешу заходить дальше поцелуев. Когда ее губы раздвигаются и ее язык скользит по моему, заставляя меня испытывать боль, а мой член напрягается, я не испытываю желания повалить ее на песок и войти в нее так быстро, как только смогу. Вместо этого я провожу руками по ее рукам, талии, до мягких изгибов груди под свободной футболкой. Я просто хочу прикоснуться к ней, узнать ее так, как никогда раньше не находил времени, чтобы узнать кого-то. Я всегда избегал такой близости, не подпускал никого слишком близко.

Я больше не могу от этого бежать. Да и не думаю, что хочу.

Мягкие звуки, которые она издает, когда я целую ее, заставляют меня чувствовать, что я готов отдать все, что угодно, лишь бы остаться здесь, с ней, вот так.

Я не хочу уходить.

Я не уверен, сколько времени мы просидели так, укутавшись друг в друга. В какой-то момент я притягиваю ее к себе на колени, мои руки скользят под свободную футболку, когда она усаживается на меня, а руки находят ее обнаженную грудь, когда она задыхается и углубляет поцелуй. Но я не давлю на нее, и в глубине души я думаю, что это потому, что не хочу, чтобы все закончилось.

Я знаю, что она ждет, что я уйду, когда мы наконец вернемся в ее квартиру. Она закрывает за собой дверь на балкон, когда мы заходим внутрь, и поворачивается ко мне лицом, покусывая нижнюю губу. Ее рот выглядит мягким, розовым и слегка припухшим от поцелуев на пляже, мы как пара подростков, хотя я никогда не занимался ничем подобным в подростковом возрасте. Секс был легкодоступен, как только я решил, что хочу его, но я никогда не делал ничего столь невинного.

Прежде чем она успевает сказать хоть слово, я делаю шаг вперед, обхватывая ладонью ее лицо и проводя большим пальцем по скуле.

— Что, если я отведу тебя обратно в постель? — Тихонько бормочу я, и мне кажется, она понимает, что я имею в виду. Что я хочу остаться на ночь здесь, с ней.

Она делает глубокий вдох и медленно кивает.

Это все, что мне нужно. Я тянусь вниз, подхватываю ее на руки, снова нахожу ее рот своим, несу ее по коридору в ее комнату, чувствуя, как ее руки впиваются в мою рубашку.

Ничто в этом гребаном городе не может оторвать меня от нее прямо сейчас. Сдерживаемое желание, которое я испытывал на пляже, вырывается наружу, когда я затаскиваю ее обратно на кровать, мы оба стягиваем друг с друга одежду, и я едва успеваю достать презерватив, как снова оказываюсь внутри нее, не в силах больше ждать.

Желание одолевает меня, срочное и непреодолимое, но оно все равно кажется более сладким, чем раньше, более острым. Я смотрю на вздернутое лицо Эммы, когда вхожу в нее, на ее густые темные волосы, спутанные вокруг лица, вдыхаю аромат соли на ее коже - и это кажется чем-то большим, чем просто секс. Больше, чем удовольствие.

Больше, чем все, что я когда-либо чувствовал раньше.

Я почти не хочу кончать, лишь бы это не кончалось. Острое возбуждение, пульсирующее в моем теле, побуждает меня трахать ее жестко и быстро, но я сдерживаюсь, не тороплюсь. Я наблюдаю за тем, как с каждым медленным движением она получает все больше удовольствия, а мой пресс напрягается от усилия удержать себя от оргазма, желая почувствовать, как она снова кончает на моем члене.

Когда она кончает, пульсируя вокруг меня, выкрикивая мое имя, я не могу сдержать себя, чтобы не последовать за ней. Я вхожу в нее, желая почувствовать, как она прижимается ко мне, смакуя каждую частичку ее разгоряченной кожи, которую я могу ощутить.

Потом, когда я потянулся к ней, она не отстранилась. Ее голова покоится на моей груди, ее глаза закрыты, и ее прикосновение ко мне – это лучшее, что я когда-либо чувствовал. Лучше, чем секс, лучше, чем быть внутри нее, и в этот момент я точно понимаю, что все зашло дальше, чем должно было.

Я просто не могу найти в себе силы остановиться.

***

Я с нетерпением ждал, когда снова проснусь рядом с Эммой, когда первым делом увижу ее лицо, чего мне раньше никогда в жизни не хотелось. Я представлял себе, как скользну под простыни и буду есть ее, пока она не проснется, заставляя ее кончать на моем языке, а потом снова трахать ее, сонную и медлительную. Но когда я просыпаюсь, на ее половине кровати нет ничего, кроме вмятой подушки и смятого покрывала.

Меня захлестывает волна разочарования. Прошлой ночью она позволила себе стать ближе ко мне, но при свете дня снова отстранилась. Это несложно понять.

Я встаю, натягиваю брюки и не натягиваю рубашку. Я хочу найти Эмму и шагаю по коридору в ее поисках.

Запах готовящегося бекона подсказывает мне, где она находится, еще до того, как я ее вижу. Я прислоняюсь к дверному проему кухни и некоторое время молча наблюдаю за ней, стоящей ко мне спиной, пока она готовит завтрак.

— Не могу сказать, что я против того, чтобы просыпаться с готовым завтраком, но я бы предпочел, чтобы ты лежала в постели рядом со мной.

Эмма оборачивается, лопатка все еще в ее руке. Ее глаза расширяются, когда она видит, что я стою без рубашки, ее губы слегка приоткрываются, когда она окидывает меня взглядом. Я вижу вспышку желания, прежде чем она сдерживает его, взгляд, почти похожий на сожаление, прежде чем она заставляет себя улыбнуться, машет лопаткой и поворачивается обратно к плите.

— Я думала, ты будешь голоден. Я уже проснулась, но не хотела тебя будить. Все почти готово.

В ее голосе звучит напряженная, принужденная веселость, от которой у меня затылок заныл. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что она паникует из-за того, что я провел ночь у нее, но я не совсем понимаю, почему.

— Ты в порядке? — Я опускаюсь на один из стульев, барабаня пальцами по потертому дереву стола. — Ты хорошо спала?

— Я прекрасно спала. — Эмма поворачивается, открывает вафельницу, стоящую рядом с ней, и выкладывает содержимое на тарелку. — Тебе, наверное, пора возвращаться, да? Или, если хочешь, после завтрака я могу подправить те линии на твоей спине. У меня здесь есть все необходимое.

— По-моему, звучит неплохо. — Я наблюдаю за тем, как она передвигается по кухне, доставая тарелки и чашки, наливая кофе. Я никогда не ходил в квартиру к тем, с кем встречался или трахался, никогда не был в женском пространстве, как сейчас. Я всегда предпочитал приводить их к себе домой, где я чувствую себя хозяином положения. Где я могу остаться, а они могут уйти.

Интересно, не это ли заставило Эмму быть на взводе этим утром - то, что она позволила мне войти в свой дом, остаться на ночь не потому, что мне было больно в этот раз, а потому, что она хотела этого.

Потому что мы оба этого хотели.

Кое-что из того, о чем мы говорили прошлой ночью на пляже, снова всплывает в моей памяти, когда она ставит на стол тарелки с вафлями, яичницей и беконом, а также стеклянную банку с сиропом. апельсиновый сок и кофе, и у меня складывается четкое впечатление, что все это потому, что она нервничает. Ей проще занять себя приготовлением большого завтрака, чем думать о том, почему она так себя чувствует.

— Я понимаю, почему тебе здесь нравится, — говорю я ей, откусывая кусочек яичницы. Она поднимает взгляд от своей тарелки, и на ее лице появляется удивление.

— Понимаешь? — Удивление заметно и в ее голосе.

Я киваю.

— Здесь чувствуешь себя как дома. Как будто ты живешь здесь уже долгое время. Не в плохом смысле, — поспешно добавляю я, заметив, как она переводит взгляд на потертый линолеум вдоль прилавков.

— Так и есть. — Эмма возится с вилкой, словно решая, сказать мне что-то или нет. — Вообще-то я живу здесь с самого детства. Мой отец купил эту квартиру. Он был водителем-каскадером.

— Правда? — Мои брови удивленно приподнялись. Я не ожидал такого. — Это неплохая карьера. Впечатляет, честно говоря. Жаль. Я бы с удовольствием с ним познакомился.

Эмма моргает на меня, теперь ее очередь удивляться.

— Откуда ты знаешь, что он умер? Я ничего об этом не говорила.

Я пожимаю одно плечо.

— Твой голос выдал, когда ты упомянула о нем. Мой отец тоже недавно умер, около восемнадцати месяцев назад. Так что не так уж и недавно, я полагаю, хотя иногда мне так кажется. Особенно если учесть, какую ответственность он мне оставил.

Эмма медленно кивает, и что-то в ее лице смягчается.

— Шесть месяцев назад, для меня, — мягко говорит она. — Рак легких. Это было довольно быстро. Он оставил мне квартиру... — Она поднимает руку, жестом указывая на пространство вокруг нас: — Но не так много денег, чтобы справиться с этим. Ипотека, налоги на недвижимость, обслуживание, все это быстро накапливается.

Она делает долгий, медленный вдох.

— Я была груба вчера вечером, на пляже. Мне жаль. Я ни с кем не говорю о таких вещах, даже с Бренданом. С моим другом с работы, — добавляет она, увидев вопрос на моем лице. — Особенно я не хотела говорить тебе. Это не те проблемы, которые нужно решать, и я не хочу, чтобы ты думал, что это так. Особенно сейчас, когда... границы между нами размыты.

Это один из способов сказать это. Я не знаю, что ей ответить. Услышав все это, я хочу попытаться решить ее проблемы. И я мог бы. Я мог бы выкинуть на них столько денег, что все они исчезли бы. Я мог бы выплатить ее ипотечный кредит и даже не заметить ни одной вмятины на своих счетах. Но глядя на ее лицо, на беспокойство, избороздившее ее брови, я понимаю, что это не выход. Это не то, чего она хочет.

— По крайней мере, позволь мне давать тебе достаточно чаевых, чтобы облегчить тебе жизнь. — Я испустил долгий вздох. — Я знаю, ты скажешь, что именно этого ты и не хочешь, но ты не можешь позволить мне быть полностью беспомощным в этом, Эмма. Я…

Ты мне небезразлична. Но то, как сжался ее рот, не дает мне сказать это.

— Пожалуйста, не надо. — Ее голос понижается, становится приглушенным, что мгновенно заставляет меня насторожиться. Она чего-то не договаривает. — И, пожалуйста, не спрашивай меня почему.

Мне и не нужно спрашивать. Я и без ее слов почти уверен, что это как-то связано с ее мудаком-начальником. Но я также подозреваю, что, если буду настаивать, это разрушит хрупкое счастье утра.

Я должен надавить на нее. Но я хочу побыть с ней здесь подольше, вот так. Это желание слишком сильно, и оно побеждает. Несмотря на это, пока мы заканчиваем есть, между нами возникает напряжение, которого раньше не было.

— Я приберусь, пока ты разложишь свои вещи, — говорю я ей, вставая и убирая тарелку, и она слегка улыбается. Она не такая расслабленная, как раньше, как будто у нее на уме другие вещи.

— Спасибо. — Улыбка не сходит с ее губ, но она выскальзывает из комнаты, и я больше не вижу ее, пока не заканчиваю мыть посуду.

Она была права, когда удивилась, увидев, что я убираюсь, когда была здесь в последний раз. Для этого у меня есть домработница, а я в основном живу за счет еды на вынос, хотя в перерывах между визитами уборщицы могу и сам за собой прибрать. Но я никогда не стоял у раковины и не мыл посуду. Я редко готовил еду сам. В этом есть определенная новизна, но я уже слышу голос Эммы в своей голове, если скажу ей, что мне это нравится, и она скажет мне, что я просто играю в дом. Что если мы попытаемся сделать это реальным, то рано или поздно я пойму, что наши миры не совпадают.

Она молчит, пока наносит штрихи на мою спину, после чего устраивается в кресле в гостиной. Я чувствую, как она погружается в ритм работы, используя его, чтобы успокоиться, и я тоже молчу. Я не хочу больше ничего говорить, чтобы не нарушить утреннее настроение.

Когда она заканчивает, я достаю бумажник и достаю наличные, чтобы заплатить ей за сеанс и чаевые. Эмма смотрит на пачку купюр, когда я вкладываю их ей в руку, и ее рот дергается.

— Это слишком много, — наконец говорит она. — Мне даже не нужно считать, чтобы понять это.

— Просто возьми. — Резко выдыхаю я.

Челюсть Эммы напрягается, и я вижу, как она работает над эмоциями, которые явно не хочет выпускать на поверхность.

— Мне не нужно, чтобы ты меня спасал, — пробормотала она, передернув плечами. — Я могу справиться с этим сама.

— Это всего лишь чаевые, Эмма.

Она вскидывает подбородок и смотрит на меня.

— Ты всем так хорошо даешь чаевые? Каждой официантке, которая обслуживает тебя в ресторане? Каждому бариста?

— Если они такие же красивые, как ты. — Это было сказано в шутку, но по выражению ее лица я вижу, что она это не оценила. Она прикусывает губу, перебирает купюры, вытаскивает несколько из них и засовывает обратно мне в руку.

— Я не могу это принять. — Ее челюсть упрямо держится, что говорит мне не спрашивать, но я ничего не могу с собой поделать.

— Почему? — Качаю головой, глядя на нее. — Скажи мне, почему, Эмма.

— Нет. — Она резко качает головой. — Просто оставь это, Данте. Пожалуйста.

Когда она встречает мой взгляд, я понимаю, что она не собирается отступать. Медленно кивнув, я убираю деньги обратно в бумажник.

Я не ожидал, что расстанусь с ней вот так. Я представлял себе, как поцелую ее перед уходом, как проведу по ней руками, оставляя ощущение ее изгибов в своих ладонях. Я хотел, чтобы она с нетерпением ждала следующей встречи со мной. Вместо этого у меня осталось ощущение, что я не совсем понимаю, что происходит. Что меня намеренно не пускают в ту часть ее жизни, которую я мог бы легко исправить. И я понятия не имею, что с этим делать, не переходя границы, которые, как я знаю, могут разрушить наши зарождающиеся отношения.

***

К счастью, я слишком занят предстоящим семейным ужином, чтобы много думать об Эмме в течение оставшегося дня и следующего. Семейный ужин был традицией, на которой настаивал наш отец: каждое воскресенье, независимо от того, что еще происходило в нашей жизни, он обязательно собирал нас всех в особняке Кампано, чтобы вместе поужинать. Когда мы были детьми, он никогда не пропускал воскресный обед, независимо от нашего расписания или его деловых обязанностей. Когда мы стали взрослыми, от нас ожидали, что воскресные вечера будут свободными для семьи.

После его кончины мы перестали придерживаться традиции обедать каждое воскресенье. Но у нас появилась своя традиция - одно воскресенье в месяц мы все собираемся в особняке на ужин. Даже наша младшая сестра, Аида, приезжает домой из колледжа, чтобы не пропустить семейный обед, который мы поддерживаем.

Лоренцо и Кармине по-прежнему живут в особняке, хотя у Лоренцо есть и своя отдельная квартира, когда он хочет побыть отдельно от нашего младшего брата. Наша мать умерла, когда я учился в школе, и с тех пор наша экономка, Аннет, присматривает за всем, особенно за Кармином. Она работала на семью Кампано еще до моего рождения, и сейчас она скорее почетная тетя, чем сотрудник.

Как глава семьи, я обычно занимаюсь организацией ежемесячного ужина. Я сосредотачиваюсь на этом - обсуждаю с Аннет меню и убеждаюсь, что Аида сможет приехать, вместо того чтобы думать об Эмме. Один раз я написал ей, чтобы договориться об очередном сеансе в конце недели, и получил короткий ответ.

ЭММА: Мне подходит. Я внесу это в свое расписание.

Больше ничего нет. Если бы не наш последний разговор, это показалось бы странным, после тех интимных моментов на пляже. После всего, что она мне рассказала. Но я знаю, как сильно она старается не пустить меня внутрь. И есть что-то еще, о чем она мне не говорит, что-то, что она, вероятно, боится выдать, если подойдет слишком близко.

Проблема в том, что я не уверен, что готов позволить ей ускользнуть.

Лоренцо появляется, когда я прихожу на ужин, за час до того, как он должен был быть подан. Я застаю его в небольшой гостиной с Аидой, с бокалом в руке, тихо беседующим с нашей младшей сестрой. Они оба поднимают глаза, когда я вхожу, и Аида мгновенно вскакивает с дивана и спешит ко мне, чтобы обнять за шею.

— Я скучала по тебе! — Кричит она, сжимая меня так сильно, что я задыхаюсь, прежде чем она отступает назад. — Я так рада тебя видеть.

— Прошел всего месяц, — дразняще говорю я ей, но внутри меня греет осознание того, что она так сильно по мне скучала. Аида всегда была самой милой в нашей семье, ярким лучиком солнца, даже когда все казалось мрачным. Как и с Кармином, я делаю все возможное, чтобы оградить ее от самых темных сторон жизни, в которой мы родились. Именно она, как ничто другое, заставляет меня быть решительным и делать все не так, как хочет Семья, освободить нас от старых порядков. Я не хочу, чтобы мою солнечную сестренку выдали замуж за кого-то ради власти и богатства только потому, что она родилась женщиной. Я не приму такую судьбу для себя и не приму ее для других членов нашей семьи.

— Мне казалось, что прошла целая вечность, — заявляет она, отступая к дивану. Она одета в облегающие черные брюки-капри и темно-красный топ без рукавов, ее волосы цвета соболя собраны в высокий хвост, а губы подкрашены в тон блузке. Она все еще выглядит непринужденно рядом с Лоренцо, который надел костюм несмотря на то, что мы здесь не придерживаемся формальностей. Я выбрал светлые костюмные брюки и рубашку на пуговицах с закатанными рукавами.

— Что ж, мы все можем наверстать упущенное за ужином. Где Кармин?

Лоренцо слегка кривит рот.

— Я написал ему час назад, и до сих пор ничего. Лучше бы он не отмазывался от нас. — Его челюсть сжимается, и я вижу, как раздражение Лоренцо по отношению к нашему брату проходит сквозь него, словно электрический ток. Из всех нас Лоренцо испытывает наименьшее терпение к Кармину.

— Может, он просто забыл, — легкомысленно говорит Аида, махнув рукой. У них с Кармином разница всего в год, и они заговорщики, как воры. Она готова оправдать дьявола за многие вещи, но Кармина - больше, чем за многие.

— Это не оправдание. — Лоренцо встает и достает из кармана телефон. — Я собираюсь позвонить ему.

Я сажусь напротив Аиды, мои мысли витают дальше, чем следовало бы. Я пытаюсь представить себе Эмму здесь.

Несмотря на то, что она настаивает на том, что мы из таких разных миров, когда я пытаюсь представить себе это, я вижу ее здесь. Может быть, в моем пентхаусе она и выделяется, но, несмотря на то что мой семейный дом, это особняк, а не маленькая квартира на берегу моря, в моей семье есть близость, которая, как мне кажется, преодолеет любую разницу в налоговом статусе между нами. Привязанность Эммы к своему дому и то, как она говорила о своем отце, говорит мне о том, что ее семья имеет для нее значение.

Моя тоже имеет для меня значение. И я вижу ее частью этой семьи.

Эта мысль шокирует меня.

Я никогда раньше не представлял себе ничего подобного, никогда не думал, что захочу этого. Идея отказаться от холостяцкой жизни, живя в таком городе, как Лос-Анджелес, казалась мне смехотворной всю мою взрослую жизнь. Но если представить себе Эмму здесь: я вижу, как она смеется с Аидой, закатывает глаза за спиной Лоренцо, даже мягко ругает Кармина. Я вижу, как она хорошо влияет на него, как дружит с Аидой. Не знаю, насколько хорошо она поладит с Лоренцо, думаю, он может осуждать ее за ее положение в жизни, но со временем он придет в себя.

— С тобой все в порядке? — Аида наклонилась вперед и пристально посмотрела на меня. — В тебе что-то изменилось, Данте. Я заметила это, как только ты вошел. Что происходит?

— Ничего. — Я откидываюсь на спинку кресла, не зная, стоит ли говорить с ней об Эмме. Особенно после нашего последнего разговора, я не уверен, что есть что обсуждать. — Просто в последнее время много всего происходит в семейном бизнесе.

Это не ложь, конечно, но выражение лица Аиды говорит мне, что она все еще не верит в это.

— Ммм, — медленно произносит она, ее тон явно неубедителен. — Никогда раньше я не видела тебя таким рассеянным из-за дел. Ты кого-то встретил? — На ее губах играет дразнящая улыбка, и я бросаю на нее взгляд. — Встретил! — Ее голос повышается до уровня, способного разбить стекло, и я еще больше хмурюсь.

— Потише, ладно? Я не хочу получать вопросы от Лоренцо в дополнение к твоим. В любом случае, это не имеет значения.

Улыбка Аиды чуть-чуть ослабевает.

— Почему бы и нет? Она должна тебе очень нравиться, раз ты так отвлекаешься.

— Даже если и так, ничего не выйдет. Не может. Все перегорит, и на этом все закончится. — Я скрещиваю одну ногу над коленом, постукивая пальцами по икре, и Аида ухмыляется.

— У тебя есть история, — говорит она, указывая на мою руку. — Должно быть, ты не очень хорошо играешь в покер. Я знаю, что на самом деле ты в это не веришь.

— Что ты знаешь о покере? — Сужаю я глаза, и Аида смеется.

— Ты даже не представляешь, чем я занимаюсь, пока меня нет дома. — Она усмехается, отбрасывая волосы на плечо, а я качаю головой.

— Может, мне стоило поступить так, как хочет семья, и выдать тебя замуж.

— Ты бы никогда не сделал этого. — Аида тянется за своим напитком, на ее лице все еще играет игривая улыбка. — Ну же. Скажи мне, кто эта девушка.

— Она мой мастер-тату, — наконец говорю я, сдаваясь, и Аида снова испускает визг.

— Боже мой. Твой мастер-тату? Это так круто. Я хочу с ней познакомиться. Когда я смогу с ней встретиться?

— Ты не встретишься, — твердо говорю я ей. — Это просто интрижка. И когда она закончит работать надо мной, на этом все и закончится. У нее нет желания участвовать в этой жизни, и я могу это понять. Я не собираюсь принуждать ее к этому. — С замиранием сердца я понимаю, что говорю именно это. Эмма не хочет иметь ничего общего с насилием, махинациями и правилами моего мира. И даже если я с радостью нарушу некоторые из этих правил, чтобы быть с ней, я не могу полностью переписать свою жизнь. — Это невозможные отношения. — Я стараюсь не замечать, как опускается лицо Аиды, как будто она разочарована. Никто не имеет такого права быть разочарованным ситуацией, как я. Но это не то, что можно изменить. — Так что я буду наслаждаться этим, пока это длится, и на этом все закончится.

Аида упрямо качает головой.

— Я в это не верю, — наконец говорит она. — Я могу сказать, что здесь есть что-то большее, я вижу это на твоем лице. Это ты говоришь, что наш мир меняется, особенно в таком месте, как Лос-Анджелес. Это ты пытаешься реформировать семью, чтобы она перешла в новую эпоху. Почему это не касается того, что может сделать тебя счастливым?

— Дело не только во мне. Эмма... — Я не знаю, как начать объяснять это Аиде, которая является самой невинной из всех нас. — Она никогда не будет счастлива в этом мире. Он всегда будет слишком сковывающим для нее. Она не сможет быть собой.

— Ты не знаешь этого наверняка. — Аида хмурится, и я вижу, что она что-то обдумывает в своей голове. — Я поняла! — Ее лицо светлеет, как будто в нем загорелась лампочка. — Возьми ее на следующее мероприятие, на которое ты пойдешь. На какое-нибудь веселое. Вы оба увидите, что ваши миры могут пересекаться без особых изменений друг для друга. Разве не в этом должен заключаться смысл прихода нового поколения, о чем вы все время говорите? Все не обязательно должно быть так, как делали наши отцы и старые семьи. Ты можешь сделать свою жизнь такой, какой захочешь. Если ты веришь в это для меня, то должен верить и для себя.

Я хочу сказать Аиде, что она ошибается. Что я не собираюсь никуда приглашать Эмму, ей будет слишком некомфортно. Что я не хочу давать себе ложную надежду. Но эта мысль закрадывается в мою голову и не дает покоя до следующей встречи с Эммой.

***

Я нехарактерно тих, пока она работает со мной, и она это замечает. С того момента, как она вошла в дверь моего пентхауса, между нами возникло напряжение, как будто момент, который задержался между нами, когда я в последний раз уходил, возобновился с того самого момента, на котором мы остановились. Я видел, как ее взгляд метнулся по сторонам, когда она вошла внутрь, словно она напоминала себе, насколько это место отличается от того, где она живет, насколько мы разные.

— Что-то не так? — Наконец спрашивает она, дописывая последние строчки. На следующем сеансе мы приступим к штриховке, и я чувствую яму в животе при мысли о том, что проект будет завершен. После этого у меня больше не будет поводов видеться с ней, если только что-то не изменится.

Я делаю глубокий вдох, думая о предложении Аиды. Я не хочу надеяться на то, чего у меня не может быть, особенно когда я столько лет прожил, не заботясь о том, есть у меня это или нет. Но есть только один способ узнать это.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мной на одно мероприятие. — Это прозвучало почти импульсивно, когда Эмма закончила перевязывать татуировку и начала приводить себя в порядок. Я поворачиваюсь к ней лицом, когда говорю это, и вижу шок на ее лице.

— О чем ты говоришь? — Она нахмуривает брови. — Ты несешь какую-то чушь.

— Моя семья покровительствует балету. В следующую пятницу вечером мне нужно пойти на прием - гала-концерт меценатов. Не самый мой любимый способ провести вечер, но мне нужно появиться. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

— Зачем? — Она сказала это прямо, сведя брови. — Я не справлюсь с чем-то подобным. Я никогда не была на таких шикарных мероприятиях.

— Затем что я хочу, чтобы ты была там со мной. — Сказанное вслух кажется очевидным. —Почему нет?

— Я бы просто смутила тебя. — Ее слова звучат отрывисто, когда она заканчивает собирать вещи, и я вижу, как напряжены ее плечи.

— Ты никогда не сможешь меня смутить. — Я встаю, пока она застегивает сумку, кладу руки ей на плечи и чувствую, как она вздрагивает от прикосновения. — Просто подумай об этом, Эмма. Ты не обязана давать мне ответ прямо сейчас.

Она резко выдыхает, поднимая на меня глаза. Она не отстраняется от моих рук, и я воспринимаю это как хороший знак.

— Ты приглашаешь меня на свидание. На такое свидание, на которое я не имею права идти. Это... это не то, Данте. Ты знаешь это.

В ее голосе звучит мольба, она умоляет меня понять, но я не могу заставить себя сдаться.

— А что, если я хочу, чтобы это было так? — Я провожу руками по ее рукам, спускаюсь к ладоням, обхватываю их и притягиваю ближе. Я чувствую момент сопротивления, прежде чем она сдается, ее дыхание перехватывает, когда я притягиваю ее к своей груди. — Одна ночь, Эмма. Пойди со мной на вечеринку и хорошо проведи время. Это все, о чем я прошу.

Она прикусывает губу.

— Хорошо, — сдается она. — Я подумаю. Я ничего не обещаю. Но я подумаю.

— Хорошо. — Я протягиваю руку к ее шее и притягиваю ее к себе для поцелуя.

На короткий миг она целует меня в ответ. Я чувствую, как она прижимается ко мне, как она вдыхает, когда мои губы касаются ее губ, и ее рот приоткрывается. Но, так же быстро она отстраняется, высвобождаясь из моей хватки.

— Мне нужно идти. — Она тянется к своей сумке, и я снова останавливаю ее, положив руку на ее руку.

— Ты можешь остаться. Хотя бы ненадолго. — Я знаю, что давлю, но не могу остановиться. Мне так хочется, чтобы она снова оказалась в моей постели, чтобы я почувствовал тепло ее кожи на своей, чтобы ощутил ее вкус повсюду и изысканное удовольствие от того, что она обвилась вокруг меня. Я не хочу позволить ей уйти.

Но она отступает назад, качая головой.

— У меня утром дела. — Эмма достает свою сумку, перекидывает ее через плечо, и я понимаю, что она приняла решение. — Мне нужно домой.

Я надеюсь, что она хотя бы поцелует меня еще раз, прежде чем уйти. Но она отворачивается, выходя из моей парадной двери, и вместо этого я задаюсь вопросом, не был ли бы этот поцелуй последним?

Если она уже наполовину ушла из моей жизни еще до того, как мы закончили то, что свело нас вместе в самом начале?

15

ЭММА

Весь день, пока я занималась своими обычными делами и поручениями, прежде чем собраться на работу, я не могла выбросить из головы приглашение Данте. На первый взгляд, его намерения ясны. Он хочет втянуть меня в свой мир, показать, что мы не так уж несовместимы, как я продолжаю утверждать. Он хочет показать мне, что это не только насилие, преступления и взломы, что в его жизни есть и гламур.

Проблема в том, что я уже знаю это. Я знаю, что у мира, в котором он живет, есть две стороны, или даже больше. Но мне придется смириться со всем этим, или не смириться вовсе.

Я решила, что к тому времени, как вернусь домой, напишу ему и скажу нет. Что я не могу пойти с ним на вечеринку, что в этом нет никакого смысла. Хочу сказать ему, чтобы он взял себе кого-нибудь другого, но как бы ни была сильна мысль о любой другой женщине на его руке, она скручивает мой желудок и вызывает во мне прилив ревности.

Именно поэтому я должна сказать ему нет.

Такой мужчина, как Данте, не привык слышать это слово, и он умеет отговаривать меня. Но это никогда не будет чем-то большим, чем просто интрижка. Насколько я знаю, у него до сих пор есть другие женщины на стороне.

Хотя я не очень-то в это верю.

Мы не говорили об эксклюзивности, и, к счастью, мы использовали презервативы в ту вторую ночь, когда он пришел. Но я не думаю, что он спит с кем-то еще. Того факта, что он ушел из того клуба, потому что хотел меня больше, чем одну из тех девушек, достаточно, чтобы я поверила, что в его постели больше никого нет.

И уж точно никого нет в моей.

Но это не значит, что так будет и впредь, говорю я себе, поднимаясь по лестнице и звеня ключами в руке. Я старалась не думать о том, что он хотел остаться на ночь после приезда, а я ему не позволила, или о том, как он хотел, чтобы я осталась после сеанса. Я старалась не думать о том, каково это - видеть его в своей спальне, и как я просыпаюсь утром и скучаю по его виду по другую сторону моей кровати.

Все это приведет к неизбежной боли.

Я еще раз прокручиваю в голове текст, который собираюсь ему отправить, как раз в тот момент, когда поднимаюсь по лестнице, и тут же замираю на месте.

Перед моей дверью лежат два пакета - один большой, плоский и прямоугольный, а другой поменьше, размером с коробку из-под обуви. Они оба завернуты в матовую черную бумагу, и я вижу, что к верхней коробке прикреплен маленький плотный конверт из картона с золотой шелковой лентой.

Мне даже не нужно смотреть на конверт, чтобы понять, что коробки от Данте. Больше никто не будет присылать мне подарки, особенно такие. И я не думаю, что мне придется гадать, что это за подарки, учитывая то, что он попросил меня об этом только вчера вечером.

Я прикусываю губу, когда отпираю дверь, беру пакеты и закрываю за собой дверь ногой. Я несу их по коридору в свою спальню, наконец, став на пол и долго глядя на них.

Я могла просто не открывать их. Я могла бы написать Данте и сказать, что это уже слишком, а затем последовать отказу, который я планировала в своей голове.

Но любопытство уже слишком велико.

Вздохнув, я протягиваю руку за большим пакетом. Оберточная бумага кажется до смешного роскошной, толстой и жесткой, как настоящий лист бумаги, с матовой текстурой, по которой так и хочется провести пальцами. С небольшим усилием я разрываю ее, обнаруживая под ней плоскую золотую коробку, которая заставляет меня покачать головой. Коробка сама по себе достаточно красива и даже не нуждается в обертке, лишний слой, это своего рода экстравагантность, которая ясно напоминает мне о большом разрыве между моим миром и миром Данте.

Но это не мешает мне приподнять крышку, чтобы посмотреть, что внутри.

Под слоями папиросной бумаги скрывается сложенный малиново-красный шелк. Я знаю, что это платье, еще до того, как достаю его из коробки, но уже тогда задыхаюсь: ткань скользит по моим пальцам, когда я беру его в руки.

Это самое красивое платье, которое я когда-либо видела. Верхняя часть из облегающего шелка, с вырезом в виде сердца и рукавами до плеч, переходящими в лиф и юбку, которые будут облегать меня, как вторая кожа. С обеих сторон есть разрезы, и я уже вижу, что оно почти наверняка будет сидеть на мне идеально. Понятия не имею, как Данте это удалось, но платье - абсолютное совершенство.

А рядом с ним лежит маленькая плоская бархатная коробочка.

Это уже слишком. Но все это было слишком, с самого начала. Чаевые, которые он оставил после первого сеанса. То, что он сделал с Рико, чтобы убедиться, что я смогу закончить татуировку. То, как он целовал меня. Как он прикасался ко мне. То, что он мне говорил.

Я тяжело сглатываю и достаю коробочку.

Внутри - изящно сделанное золотое ожерелье-чокер, усыпанное маленькими рубинами того же цвета, что и платье. Если бы кто-то другой прислал мне такое, я бы сказала, что это подделка, но такой человек, как Данте, никогда не пришлет мне ничего, кроме настоящих драгоценных камней. А это значит, что я даже представить себе не могу, во сколько ему обошлось это украшение и серьги в форме виноградной лозы, украшенные подходящими рубинами.

Я провожу пальцем по золоту, удивляясь, как я могу носить такое. Все это принадлежит миру блеска и гламура, в котором мне не место, и я никогда не хотела быть его частью. Я никогда не мечтала быть Золушкой на балу. Мне не нужен прекрасный принц, который завернет меня в шелка, утопит в драгоценностях и увезет подальше от всех моих проблем.

Данте хочет этого, я знаю. Он хочет все исправить за меня, а я хочу решить все сама. Пока что его методы "исправления" только ухудшают ситуацию, а не улучшают.

Неужели это правда?

Я отложила украшение и потянулась за другой коробкой. С тех пор как он угрожал Рико, работа стала хуже, это правда, но другие стороны моей жизни начали оживать. Я больше улыбалась и смеялась с Данте, чем за последние шесть месяцев. Мы общались и проводили время вместе, и мне казалось, что все не так уж плохо, как кажется. И, несмотря на то что я знаю, что все это неизбежно закончится, я не могу отрицать, что время, проведенное с ним, сделало меня счастливой. Время, которого у меня не было бы, если бы он не уговорил Рико позволить мне взять его на себя.

В коробке поменьше, как я и предполагала, лежит пара туфель на каблуках. Они выше и изящнее, чем все, что я когда-либо носила, я даже немного опасаюсь, что могу сломать лодыжку. Мой обычный гардероб состоит из кроссовок и Doc Martens. Но они великолепны - золотые, с изящными ремешками и тонким каблуком, и я могу представить, как буду себя чувствовать в них.

Импульсивно я достаю телефон и звоню Данте.

Он отвечает на первом же звонке. Вот тебе и игра в недотрогу. Если его нетерпение поговорить со мной, это своего рода игра, чтобы заставить меня смягчиться, то она сработала.

— Я так понимаю, ты получила посылки, которые я отправил? — В его глубоком голосе слышится юмор, и от одного только его голоса на другом конце моя кожа покрывается мурашками от желания.

— Получила. Данте, это слишком много. Я даже не могу представить, во что все это обошлось...

— Тебе и не нужно. — В его голосе звучит ровная, высокомерная уверенность. — Я уверяю тебя, что это не имеет значения. И сколько бы я ни потратил, это будет стоить того, чтобы увидеть тебя в этом платье.

В этих словах звучит вожделение, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Я не сказала ДА, Данте.

— Тогда тебе и не нужно. Можешь оставить все себе, если хочешь. Это подарки, Эмма. Никаких обязательств. — Он делает паузу. — Но я представлял тебя в красном шелке с того самого момента, как впервые увидел тебя.

Меня охватывает головокружительная волна жара, и я опускаюсь на край кровати. Этот мужчина невозможен.

— Удивительно, что ты не прислал с ним нижнее белье.

Данте хихикает.

— О, маленькая птичка. Под такое платье лучше ничего не надевать.

У меня пересыхает во рту. То, как темнеет его голос, говорит мне о том, какие именно фантазии он вынашивает.

— Не могу сказать, что я когда-нибудь делала что-то подобное. Не говоря уже о том, чтобы надеть такое дорогое платье и туфли. Данте, я тебя опозорю.

— Ты никогда не сможешь меня опозорить. — Он говорит так уверенно, как будто эта идея действительно абсурдна. Он так уверен во мне.

Я уже спланировала свой отказ. Но когда его голос звучит у меня над ухом, а платье лежит рядом, я чувствую, что моя решимость рушится.

Одна ночь.

Я постоянно повторяю это, и одна ночь превращается в нечто большее. Но, конечно, одна ночь с Данте, одна ночь, когда я позволю ему показать мне свой мир и притвориться, что я действительно принадлежу его руке, не повредит. Ведь это ничего не изменит, так или иначе.

— Хорошо. — Я говорю это так тихо, что на мгновение задумываюсь, услышал ли он меня. — Я пойду.

— Это лучшее, что я слышал за весь день, птичка. — Искренность в его голосе заставляет мой желудок скручиваться. — Тогда увидимся в пятницу вечером.

— Увидимся.

Я опускаю телефон на колени и смотрю на платье, туфли и сверкающий чокер. Одна ночь притворства не повредит.

В конце концов, Данте тоже знает, что это все.

Просто притвориться…

К тому времени как я собралась, в животе у меня бурлило от нервов, и я сомневалась во всех своих решениях.

Рико расстроился из-за того, что я не работаю в пятницу вечером в салоне. Пятничные и субботние вечера, это почти святая святых, вечера, когда для того, чтобы не прийти, должна быть очень веская причина. Я не могла сказать ему, что Данте пригласил меня на свидание, поэтому пришлось придумать ложь о плохом самочувствии. Я старалась изо всех сил, но за четыре года работы в "Ночной орхидее" я редко болела. Не могу отделаться от мысли, что он сочтет это подозрительным. И это будет еще один гвоздь в мой гроб, если он когда-нибудь узнает. Как те восемьсот долларов, которые я отложила на уплату налогов на недвижимость, после того как рассказала Рико, что Данте едва дал мне чаевые в тот первый сеанс.

Я до сих пор не знаю, поверил ли он в это.

Я принимаю душ и сушу волосы, нанося крем для кудрей на волны и используя старый диффузор, который у меня есть для фена, чтобы попытаться уложить их. Я редко делаю что-то, что не сворачивается в хвост или пучок, и, накручивая волосы на бигуди, которые, как я думаю, остались здесь от моей матери пару десятилетий назад, я снова задаюсь вопросом, о чем я думаю.

Все, кто там будут находиться, посмотрят на меня и поймут, что я не принадлежу к их миру. Не понимаю, откуда у Данте такая уверенность, что я не стану позорищем.

Платье - еще одна вещь, которая заставляет меня задуматься. Было здорово слышать, как Данте по телефону описывал, как он представляет себе меня в нем, под которым ничего нет, но на самом деле это заставляет меня краснеть еще до того, как я разденусь. Я побрилась в душе тщательно, впервые за много лет, потому что не могла представить, как надену такое платье, если только не буду голой как яйцо. Но теперь я чувствую себя еще более уязвимой.

Я должна бросить эту идею. Написать ему смс и сказать, что я заболела.

Платье смотрит на меня с вешалки, и я отвечаю ему тем же.

Если я не пойду, то проведу вечер на диване с мороженым и знакомым телешоу, а может быть, поздно вечером прогуляюсь по пляжу, прежде чем завалиться в постель. Все эти вещи обычно кажутся гораздо более привлекательными, чем поход на гламурную вечеринку, где я, несомненно, буду чувствовать себя не в своей тарелке и где все будут заставлять меня чувствовать себя неловко.

Но мысль о том, чтобы отменить встречу с Данте и сделать это сегодня вечером... Все, о чем я могу думать, это то, что я упущу. Его глаза скользят по мне в платье, которое он выбрал специально для меня, представляя мою голую кожу под ним. Его рука на моем бедре. Его голос в моем ухе. Вкус шампанского на его губах, его рука на моей спине, когда мы танцуем.

Моя кожа горит, когда я представляю себе это. И ревность пронзает меня, когда я представляю, что он там один, а вместо меня шепчет кому-то другому. Танцует с кем-то другим. Находит, с кем занять свое время, раз уж я его бросила.

Я тянусь вверх, снимая платье с вешалки. После душа я натерла себя лосьоном с ароматом ванильного сахара, который я приберегаю для особых случаев, чтобы каждый сантиметр моего тела был шелковисто гладким, и я чувствую результат, когда надеваю платье. Материал скользит по моей коже, ложится на тело, словно сшитый специально для меня, прижимаясь во всех нужных местах.

Ощущения совершенно непристойные, когда под ним ничего нет. Грудь у меня не такая большая, чтобы надевать бюстгальтер, а шелк достаточно плотный, чтобы не было видно очертаний сосков. Я могла бы надеть под него стринги, но интересно, сколько людей будут сомневаться, так это или нет. Конечно, на такой вечеринке никто не ожидает, что я не надену трусики.

Я пока оставляю туфли на каблуках, иду в ванную и снимаю бигуди с волос. Густые и темные волосы падают вокруг моего лица элегантными волнами голливудской сирены. Я подвожу тонкие стрелки и наношу тушь, и, хотя у меня нет помады, ее отсутствие только привлекает внимание к платью. Я наношу на них прозрачный бальзам для придания блеска, а затем возвращаюсь в спальню, чтобы добавить последние штрихи.

Я едва узнаю себя, когда заканчиваю. Посмотрев на время, я достаю телефон и пишу Данте сообщение, чтобы он знал, что я готова. Я сомневалась, хорошая ли это идея, чтобы он приехал и забрал меня, полагая, что его водитель привезет его, и это будет заметно, если кто-то все еще следит за ним, что здесь находится кто-то, кому не место в этом районе.

Но когда я спускаюсь по лестнице, то не вижу ожидаемого гладкого черного автомобиля или внедорожника. Вместо этого у обочины стоит Mercedes Gullwing, который я видела в гараже.

Мой рот слегка приоткрывается. Это изысканная машина, и ее красоту только подчеркивает Данте, выходящий из водительского отсека со знакомой улыбкой на лице. Когда он видит меня, на его лице появляется ошеломленное желание, а его рука замирает на дверце.

— Ты выглядишь... — Он тяжело сглатывает. — Боже, Эмма. Ты выглядишь восхитительно.

— Не стоит так удивляться. — Я пересекаю пространство между нами, все еще не уверенно ступая на каблуки, и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. — Ты тоже выглядишь невероятно.

Он одет в безупречно сшитый смокинг, его волосы зачесаны назад, а острая челюсть чисто выбрита. Его зеленый взгляд еще раз окидывает меня, оценивая каждый сантиметр моего красного платья, после чего он словно возвращается в себя и начинает вести меня к другой стороне машины.

— Повезло, что я забрал тебя, а не поднялся наверх, — пробормотал Данте, возвращаясь на водительское сиденье. — Мы бы пропустили все мероприятие.

Я нервно глажу руками юбку, прекрасно понимая, как шелк расползается в стороны, обнажая ноги до верхней части бедер.

— Я чувствую себя девушкой Бонда, — шучу я, и смех застревает у меня в горле, когда я бросаю взгляд на Данте.

— Ты ничуть не хуже. Но, к сожалению, я оставил лицензию на убийство дома. — Данте ухмыляется, и я закатываю глаза.

— Это хорошо. Думаю, на таких мероприятиях не одобряют подобное поведение.

— Откуда ты знаешь? Ты же сказала, что никогда не была на таком мероприятии. — Данте подмигивает мне, когда мы отъезжаем от обочины, и я снова опускаюсь на мягкую кожу сиденья.

— Боюсь не дойду и до этого. Я споткнусь и упаду на этих каблуках.

— Тогда просто держись за мою руку всю ночь. — В голосе Данте снова звучит вожделение, и его рука ложится на мою верхнюю часть бедра, его пальцы скользят по гладкой коже. — Ты пахнешь так хорошо, что тебя можно съесть.

— Это лишь лосьон, который я использовала. — Мой голос дрожит. — Возможно, это была плохая идея...

— Эмма. — Он легонько сжимает мое бедро, и у меня перехватывает дыхание. — Я бы не пригласил тебя, если бы не думал, что это будет веселый вечер для нас обоих.

Мой желудок опускается при этих словах, в нем бурлят эмоции, которые очень близки к тем, что я старалась не испытывать к этому мужчине. — Уверена, что так и будет, — отвечаю я, заставляя свой голос звучать увереннее, чем мне кажется.

Вечеринка проходит в Музее искусств, и я чувствую легкое волнение, когда мы приближаемся. Ряды высоких фонарей перед ним освещены на фоне темного неба, за ними виднеются силуэты пальм, и я вижу ряды машин, выстроившихся перед парковщиком, из которых выходят мужчины в смокингах и женщины в платьях, не менее великолепных, чем мое. Вспышки вспыхивают, репортеры и папарацци делают снимки, а Данте подъезжает к обочине и пускает машину на холостой ход, открывая дверь. Он отдает ключи камердинеру в бордовой форме и подходит к моей двери.

Я кладу свою руку в его, и на одно ослепительное мгновение я чувствую себя перенесенной. Я кинозвезда, моя рука в руке моего красавца-кавалера, когда он помогает мне выйти из машины на красную ковровую дорожку, а вокруг нас работают камеры. Это такая клишированная голливудская фантазия, над которой в любой другой вечер я бы посмеялась, которая всегда настаивала бы на том, что она меня не интересует, но на мгновение я чувствую, как мое сердце трепещет от этих образов.

И это не так уж и далеко.

Данте не знаменитость, но он достаточно известен, чтобы его фотографировали. Его рука обвивает мою талию, и тут же раздается треск фотоаппаратов. Мое мгновенное возбуждение гасится осознанием того, что если Рико завтра заглянет не в ту социальную сеть, то увидит меня на руке Данте.

В животе завязывается холодный узел, и я замираю. Конечно, он не будет смотреть ни на что подобное. Его не интересует гала-вечер, который устраивают в музее. Но подкрадывающееся чувство ужаса не отпускает, и когда Данте поворачивается ко мне, я понимаю, что он чувствует что-то неладное.

— Ты в порядке? — Он озабоченно хмурится, и я делаю вдох, изо всех сил стараясь избавиться от этого чувства. Сегодняшний вечер может стать прекрасным, и я не хочу, чтобы что-то его испортило. Еще минуту назад я была очень рада, что пришла.

— Я в порядке, — заверяю я его, заставляя улыбнуться и кладя руку на его руку. — Просто я не привыкла, чтобы меня фотографировали. Особенно столько раз сразу.

Данте смеется, забирая мою руку в свою, пока мы поворачиваемся в сторону музея, где все остальные начинают прогуливаться.

— Привыкнешь, — говорит он с ухмылкой, и я качаю головой.

— Когда ты говоришь такие вещи, я вспоминаю, какой ты на самом деле человек.

— И что же я за тип? — Он притягивает меня чуть ближе, и мое сердце учащенно бьется.

— Высокомерный. — Я сгибаю пальцы вокруг его руки, наслаждаясь близостью. Несмотря на то, что я знаю, что сегодняшний вечер должен быть единичным, что это не будет регулярным явлением, что мы, возможно, никогда не пойдем на другое свидание и, вероятно, никогда не должны... Я не могу не наслаждаться.

Мне нравится быть с Данте. Неважно, где мы находимся.

Интерьер музея оформлен великолепно, настолько, что у меня перехватывает дыхание, когда мы поднимаемся по ступенькам и заходим внутрь. Данте держит мою руку в своей, как подобает джентльмену, и я говорю себе, что нужно расслабиться и получать удовольствие. Я здесь с ним, и он снова и снова уверял меня, что не ждет от меня ничего другого, кроме себя самой.

Надеюсь, этого действительно достаточно.

— Как мило. — Я оглядываюсь по сторонам, когда мы входим внутрь, и мои каблуки щелкают по каменному полу. Две стороны комнаты разделены длинной дорожкой, и с каждой стороны стоит множество столов, некоторые сидячие, а некоторые достаточно высокие, чтобы гости могли собраться за ними стоя. Вдоль стен и на каждом столе расставлены цветочные композиции, наполняющие помещение ароматом, а потолок украшен балдахином из сказочных огоньков. Из одного угла струнный квартет играет незнакомую мне песню, а персонал в черных ботинках элегантно передвигается по залу с подносами закусок и шампанского.

Данте сметает с одного из подносов два бокала с шампанским, оставляя один себе, а другой передавая мне. Он стучит ободком своего бокала о мой, и его лицо озаряет улыбка, которой я уже успела насладиться.

— За прекрасный вечер, — бормочет он, и я не могу не улыбнуться в ответ.

— Идеальный вечер, — повторяю я. Я делаю нерешительный глоток, мне никогда не нравилось шампанское, но одного вкуса достаточно, чтобы понять, что это потому, что я никогда не пила хорошего шампанского. Оно лопается на моем языке взрывом сладких, шипящих пузырьков, и я бросаю на Данте удивленный взгляд.

— Это восхитительно. — Я делаю еще один глоток, и он хихикает.

— Когда речь идет о шампанском, цена действительно имеет значение.

— Раньше я бы сказала, что это снобизм. Но ты прав. — Я делаю еще один глоток, оглядывая комнату.

Данте снова смеется, низким и шелковистым тоном, и я чувствую, как его рука касается моей поясницы. Это собственнический жест, но здесь он мне не так уж и неприятен. Каждый раз, когда я оглядываюсь по сторонам, мне кажется, что я нахожу что-то еще, что заставляет меня чувствовать себя не своей - красивые женщины с прическами и макияжем более безупречными, чем у меня, взгляды, брошенные в мою сторону, которые я не могу не интерпретировать как удивление, что кто-то вроде меня вообще находится здесь, не говоря уже о том, чтобы быть на руке у такого мужчины, как Данте.

За всю свою жизнь я никогда не позволяла никому заставлять меня чувствовать себя неполноценной. Я не хочу, чтобы это произошло сейчас, но не быть неуверенной в себе почти невозможно.

Словно почувствовав, что мое беспокойство снова нарастает, Данте проводит рукой по моей пояснице.

— Они все смотрят на тебя, потому что ты самая красивая женщина здесь, — пробормотал он. — И ни по какой другой причине.

Я наклоняю подбородок, чтобы посмотреть на него, и поднимаю бровь.

— Тебе не нужно лгать, — тихо говорю я, снова оглядываясь по сторонам. Я могу определить, кто из танцоров принадлежит к балету, они все двигаются с грацией и плавностью, что делает это очевидным. У некоторых из них есть пары, другие встречаются в одиночестве, переходя от гостя к гостю и заводя разговор.

— Я бы никогда тебе не солгал. — Данте перехватывает очередного проходящего мимо официанта, освобождает с подноса несколько закусок и ставит их на стол с высокой столешницей перед нами. — Вот. Съешьте что-нибудь. Шампанское может вдарить тебе в голову.

— Ты хочешь сказать, что не хочешь меня опоить? — Поддразниваю я его, надеясь снять нервное напряжение. Я достаю креветку, завернутую в прошутто, и поднимаю бровь, откусывая маленький кусочек. Это так же вкусно, как и шампанское, возможно, лучше, чем все, что я когда-либо ела.

Взгляд Данте темнеет, в нем появляется желание, от которого у меня по позвоночнику пробегает дрожь.

— Я хочу, чтобы ты была трезвой для всего, что я планирую сделать с тобой сегодня вечером, — пробормотал он, поглаживая рукой мою спину. Кончики его пальцев скользят по позвоночнику, и от этих прикосновений в сочетании с его словами у меня почти перехватывает дыхание.

Он начинает притягивать меня ближе, как будто не может устоять передо мной даже при таком количестве людей вокруг, но внезапно застывает. Я прослеживаю направление его взгляда и вижу высокого темноволосого мужчину с гладко выбритой челюстью и темно-ореховыми глазами, который разговаривает с одной из балерин. Она миниатюрна и изящна, ее медово-светлые волосы собраны в аккуратный пучок, а платье из льдисто-голубого шелка облегает ее стройную фигуру, и на краткий миг я чувствую вспышку ревности при мысли, что Данте смотрит на нее. Но проходит секунда, и я понимаю, что он смотрит на мужчину, его челюсть сжата, как будто он недоволен тем, что видит его.

Словно почувствовав на себе взгляд Данте, мужчина поворачивается. Его губы кривятся в ухмылке, а затем его взгляд переходит на меня.

Мгновенно, как только его глаза остановились на мне, я почувствовала, как по позвоночнику поползли мурашки. Взгляд, которым он смотрит на меня, откровенно соблазнительный: от моего декольте в красном платье вниз, к ногам и обратно. Это не может быть ничем иным, кроме как решением мужчины о том, как сильно он хочет меня трахнуть.

Мне хочется промчаться через всю комнату и отшлепать его по лицу.

Он наклоняется, что-то бормоча балерине, которая кивает. Ее лицо тщательно скрыто от посторонних глаз, и я не могу не задаться вопросом, каково его отношение к ней. Не похоже, чтобы она получала особое удовольствие.

Я чувствую, как Данте напрягается рядом со мной, когда мужчина подходит к нам. Его рука чуть сильнее прижимается к моей спине и скользит к талии, когда мужчина приближается, и я понимаю, что они, должно быть, знакомы. По крайней мере, Данте знает о нем и недолюбливает его.

— Кампано. — В голосе мужчины меньше акцента, чем у Данте, больше американского. В нем есть малейший намек на итальянский говор, но если Данте явно вырос с отцом из старой страны, то этот человек говорит так, словно он живет в двух поколениях от нее. Он моложе Данте, возможно, ему около двадцати пяти, а не около тридцати. Однако его поведение говорит о том, что для него это ничего не значит.

— Альтьер, — беззвучно отвечает Данте, его голос ровный и гладкий. — Я не знал, что ты будешь здесь.

— Покровительствовать балету – самое то, не так ли? Твоя семья так делает, русские тоже. Дальше в дело вступят картель и якудза. Я слышал, что Кайто Накамура однажды приезжал сюда и забрал одну из девушек с собой, но его деньги пока не текут.

— Ты все это слышал? — Данте улыбается, но улыбка не достигает его глаз. — Ты же был занят.

— Хорошо знать, кто может быть моими друзьями, а кто врагами. — Его лесные глаза холоднее, чем это возможно, и я чувствую, как холод распространяется по моей коже, даже если он не смотрит на меня.

— В этом ты прав. — Данте говорит коротко и отрывисто. Я не могу прочесть выражение лица ни его, ни Альтьера, но Данте держит взгляд другого мужчины непоколебимо, пока ухмылка наконец не ослабевает.

— Разве ты не собираешься представить меня своей спутнице? — Наконец спрашивает Альтьер, его глаза снова переходят на меня, и рука Данте крепче сжимает мою талию.

— Нет. — Всего одно слово, еще более отрывистое, чем раньше.

— Мм... — Взгляд Альтьера задерживается на мне. — Жаль. Ты выбрал прекрасную пару. Хотя она не совсем породистая, как должно быть, не так ли?

Я напрягаюсь при этих словах и вижу, как дрогнул мускул на челюсти Данте. Должно быть, Альтьер что-то прочел на его лице, потому что он шутливо поднимает руки и делает шаг назад.

— Вы, мафиози старой школы, такие обидчивые. Это была шутка, Кампано.

Челюсть Данте сжимается.

— Шутка в том, что ты думаешь, что твое место здесь, Альтьер.

На лице Альтьера мелькает мрачный взгляд, настолько быстрый, что я почти не замечаю его.

— Что ж, думаю, мне пора снова искать свою пару. Увидимся. — Его взгляд скользит между мной и Данте, причем так быстро, что я не могу с уверенностью сказать, к кому из нас он обращается. А потом он поворачивается и уходит.

— Что это было? — Вздыхаю я, когда он оказывается достаточно далеко, чтобы не слышать моего шепота. — У него проблемы с тобой?

— Не о чем беспокоиться. — Но рука Данте делает маленькие круги по моей спине, почти тревожный жест.

— Ты уверен? — Я прикусываю губу. — Может, нам уйти?

— Все в порядке, — заверяет меня Данте, но его взгляд все еще остается на спине другого мужчины, когда он уходит. — Пойдем подышим воздухом.

— Хорошо. — У меня все еще остается тревожное чувство, но я отмахиваюсь от него и иду с ним рядом, пока мы направляемся к лестнице. Данте ведет меня на три пролета вверх и к двери, которая выводит нас на широкий балкон, за которым открывается сверкающий вид на Лос-Анджелес.

— Это невероятно. — Я подхожу к краю балкона и, облокотившись на перила, смотрю на улицу. — Всю ночь я чувствовала себя как в кино.

— Ты великолепна, как Голливудская актриса. — Данте подходит и встает позади меня, его бокал с коньяком все еще в одной руке. Его пальцы касаются моей спины, проводя по обнаженной коже позвоночника, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы подавить едва не вырвавшийся наружу стон.

— Это очень лестно. — Я тяжело сглатываю, пытаясь отдышаться, пока его рука поднимается между моих лопаток. У меня кружится голова от желания, меня захлестывают чувства, о которых я даже не подозревала.

— Это правда. — Его пальцы скользят под моими волосами, касаясь затылка. — Если бы это был фильм, как ты думаешь, что бы мы сейчас делали?

Именно это. Это все фантазии, все то, что должно закончиться, когда пойдут титры, но сейчас я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как легкий теплый ветерок ерошит шелк моего платья, когда я смотрю на великолепного мужчину, который каким-то образом пленил меня, несмотря на все мои старания.

— Я думаю... — Я опустила взгляд к его губам и провела зубами по нижней губе. — Думаю, ты бы меня поцеловал.

Глаза Данте фиксируются на моих.

— С радостью.

Его рука прижимается к моей спине, притягивая меня к себе, когда он ставит свой бокал на балкон. Другая его рука тянется вверх, убирая прядь волос с моего лица, и его взгляд задерживается на мне с каждой секундой его движения ко мне до того момента, когда его голова опускается, и его рот касается моих губ.

На этот раз я стону. Я не могу сдержаться. Звук вырывается из его губ, моя спина прогибается, когда я выгибаюсь навстречу его прикосновениям, а ответный стон Данте звучит так, будто ему больно.

Его рука касается моего бедра, пальцы тянутся вверх, а его рот снова накрывает мой, дразня. Все вокруг легкое, мягкое, заставляющее меня страдать и извиваться, заставляющее меня признать, что я хочу гораздо большего.

— Эмма. — Он выдыхает мое имя мне в губы, а его пальцы тянутся к вырезу моего платья, проскальзывая под него. Его язык скользит по моей нижней губе, а затем его рука проникает под платье.

Когда его пальцы находят голую плоть между моими бедрами, он вдыхает, как утопающий, задыхаясь.

— О, птичка, — пробормотал он, скользя пальцами по сгибу моего внутреннего бедра. — Я и не знал, что ты так хорошо умеешь следовать инструкциям.

— Обычно нет. — Слова прозвучали бездыханно. Его губы все еще касаются моих, а пальцы скользят по шву моей киски, не проникая пока между складок. Если бы он это сделал, я знаю, что он обнаружил бы, насколько я уже мокрая. — Но, возможно, я надеялась, что это произойдет.

— Что? — Его губы пересекает ухмылка. — Это?

И тут его пальцы проникают между губками моей киски, и мне приходится схватиться за его плечи, чтобы не подкосились колени.

Его средний палец погружается внутрь меня, изгибаясь, а большой палец прижимается к моему клитору, без усилий удерживая меня на месте, когда его рот наваливается на мой. Я прижимаюсь к нему, застывая, прилив ощущений захлестывает меня, я задыхаюсь и заставляю себя не выгибаться на его руке, пока его средний палец с легкостью скользит во мне и выходит из меня. Его большой палец надавливает, совершая медленные круговые движения, и я издаю еще один задыхающийся стон.

— Кто-то может услышать тебя, птичка. — Данте поворачивает меня так, что я оказываюсь спиной к перилам.

Я закрываю глаза, пытаясь собраться с мыслями. Его рука все еще уверенно работает между моими бедрами, и я не сомневаюсь, что если бы я просунула свою между нами, то обнаружила бы его твердым и готовым для меня. Мне вдруг дико захотелось, чтобы он поднял меня и трахнул здесь, на краю музейного балкона, с раскинувшимся под нами городом, и тогда я поняла, что действительно сошла с ума.

Данте Кампано ласкает меня на публике, на балконе, и я представляю, как это будет продолжаться.

— Нас поймают. — Я не могу дышать. Наслаждение разливается по мне, теплое и густое, и я едва не всхлипываю от его ощущений, когда его указательный палец соединяется со средним, проталкивается в меня и изгибается, когда он снова начинает эти уверенные движения. — Данте...

Данте наклоняется вперед, пятка его руки заменяет большой палец, прижимая его к моему клитору, а его губы скользят по раковине моего уха.

— Я самый могущественный босс мафии в Лос-Анджелесе, птичка. В Калифорнии. Даже на Западном побережье. — Его пальцы снова впиваются в меня, сильнее, а потом он немного отстраняется, и на его лице появляется выражение вожделения, когда он освобождает руку. — Я могу делать то, что хочу.

А потом он поворачивает меня лицом к раскинувшемуся внизу городу, и его сильные руки обвиваются вокруг моих бедер.

Я знаю, что он собирается сделать, еще до того, как слышу звук расстегивающейся молнии. Одной рукой он откидывает мою юбку в одну сторону, а колено его оказывается между моих ног, когда он раздвигает их. Я слышу, как рвется фольга, и понимаю, что он готовился к этому, что у него в кармане был презерватив, но это последнее, что я успеваю подумать, прежде чем чувствую, как набухшая головка его члена упирается в мой вход.

Я хватаюсь за перила как раз в тот момент, когда его бедра выгибаются, и он входит в меня одним мощным толчком, погружая его в меня до самого основания.

Крик удовольствия едва не срывается с моих губ, прежде чем я отпускаю перила и зажимаю рот рукой, чтобы подавить его, и задыхающийся всхлип от почти ослепительных ощущений, который следует за этим, когда Данте снова сильно всаживается в меня. Его рука сжимает мое бедро, его член мощно входит в меня снова и снова, огни города светятся под нами. Я не могу поверить, что это происходит на самом деле, и в то же время не хочу, чтобы он останавливался.

Мне все равно, увидит ли нас кто-нибудь. Это чертовски приятное ощущение.

Я чувствую, как его пальцы скользят между моими бедрами, нащупывая мой набухший клитор, когда он снова погружается в меня и удерживает себя там, покачиваясь на мне.

— Блядь, ты так хороша, — стонет он, и я чувствую, как он пульсирует внутри меня. — Такая мокрая...

У меня кружится голова от удовольствия, омывающего меня, от ощущения, что он внутри меня, прикасается ко мне. Он наклоняется вперед, его губы касаются моей шеи, а его рука слегка обхватывает мое горло, наклоняя мой подбородок так, чтобы я смотрела на город, раскинувшийся перед нами.

— Я фантазировал о том, как буду трахать тебя вот так, — пробормотал Данте, его голос тепло прижался к моему уху. — Но реальность намного лучше.

Его пальцы скользят по моему клитору мастерски, быстрее, чем раньше, и я впиваюсь зубами в губы, чувствуя, как сжимаюсь вокруг него, содрогаясь и хватаясь за перила, пока не кончаю. Он не перестает двигаться, не прекращает скользить пальцами по моей влажной и набухшей плоти, и удовольствие нарастает и нарастает, достигая пика, пока только его рука, скользящая от моего горла вверх и закрывающая мне рот, не позволяет мне закричать от удовольствия достаточно громко, чтобы вся вечеринка под нами услышала.

— Боже, я не хочу, чтобы это заканчивалось, — простонал Данте, его голос был низким и грубым. — Но ты заставишь меня кончить, птичка.

Его желание опьяняет меня. Я знаю, что это закончится лишь разбитым сердцем, но никто никогда не говорил мне подобных вещей. Никто не заставлял меня чувствовать себя так, и не испытывал таких чувств ко мне в ответ. Его пальцы прижимаются к моим губам, сдерживая беспомощные звуки удовольствия, когда он входит в меня, быстро и сильно, а мой пульс бешено бьется в горле при мысли о том, что кто-то может выйти на балкон и увидеть нас.

А потом я слышу щелчок двери позади нас и замираю.

А Данте - нет. Он не пропускает ни одного удара, не перестает двигаться, его рука лежит на моем рту и бедре, а его член мощно входит в меня, и я слышу звук удаляющихся шагов, когда мой оргазм снова достигает пика. Паника от того, что меня застукали, в сочетании с абсолютным пренебрежением Данте к тем, кому это может быть небезразлично, это пьянящая комбинация. Я с трудом дышу, когда он снова делает толчок, его бедра упираются в мою задницу, и я переливаюсь через край вместе с ним.

Его рука отрывается от моего рта, позволяя моему задыхающемуся крику удовольствия отразиться от городского пейзажа перед нами, а его руки крепко сжимают мои бедра, когда он бьется об меня. Даже в презервативе я чувствую, как он пульсирует внутри меня, изысканно твердый и толстый. Я издаю еще один низкий стон, сжимаясь вокруг него, желая почувствовать его жар внутри себя. Мысль о том, что он заполнит меня, что его сперма будет липкой и теплой на моих бедрах и пропитает мои трусики, когда мы вернемся на вечеринку, вызывает во мне еще одну дрожь удовольствия, и Данте стонет, когда я снова пульсирую вокруг него.

— Блядь, Эмма, — выдыхает он, его член все еще погружен в меня, и мы оба едва можем пошевелиться. Мне кажется, что у меня подкосятся колени, если я попытаюсь это сделать. — Я хочу оставаться в тебе всю долбаную ночь.

— Для этого нам придется вернуться домой, — шепчу я, и слышу, как Данте издал низкий, почти сожалеющий смешок, когда он наконец выскользнул из меня.

— Я не хочу лишать тебя вечеринки. Но, возможно, пройдет не так много времени, прежде чем я буду вынужден увезти тебя. — Он снова застегивает молнию на брюках, и я позволяю юбке упасть на ноги, поворачиваясь к нему лицом. Я раскраснелась и задыхаюсь, а он все еще стоит так близко ко мне. Это заставляет мое сердце биться, заставляет меня хотеть его снова и снова, даже несмотря на то, что он только что заставил меня кончить дважды.

Я смутно понимаю, что никто не подошел, чтобы сказать нам что-нибудь. Тот, кто вышел на балкон, должно быть, уже вернулся вниз, но, если они и рассказали кому-то о том, что видели, это явно не имело такого значения, чтобы кто-то пришел и остановил нас.

Или же Данте был прав в том, что ему многое может сойти с рук.

— То, что ты сказал до... — Я тяжело сглатываю, чувствуя, как в горле встает комок, и поднимаю на него глаза. Слабый теплый ветерок шевелит мои волосы и юбку, и у меня снова возникает ощущение, что я нахожусь вне себя. Как будто я смотрю фильм, как будто я наблюдаю за тем, как это происходит с кем-то другим. — О том, что ты можешь делать все, что захочешь.

— Да? — Данте с любопытством смотрит на меня. Он все еще достаточно близко, чтобы дотронуться до меня, и смотрит на меня сверху вниз, в его взгляде ясно читаются желание и привязанность.

На мгновение я не уверена, что смогу произнести эти слова.

— Это также включает в себя возможность быть с кем-то вроде меня?

На лице Данте появляется выражение, которое я не могу прочесть. Он тянется вниз, зачесывая волосы мне за ухо, его пальцы скользят по моей скуле.

— Таких, как ты, больше нет, — шепчет он, а потом обхватывает меня руками, притягивает к себе и снова приникает к моему рту.

Это самая романтичная вещь, которую мне когда-либо говорили. Возможно, это самое романтичное, что мне когда-либо скажут. И несмотря на всю мою осторожность и все усилия, которые я прилагала, пытаясь сохранить дистанцию, я не могу не упасть.

Я также знаю, что это не совсем ответ на мой вопрос.

На этот раз, когда вечеринка закончилась и Данте попросил меня вернуться с ним домой, я согласилась. Я хочу больше времени с ним, его рук на мне, его губ везде, где я только могу пожелать. Я хочу больше удовольствия, больше того, что он заставляет меня чувствовать.

Но это не меняет того факта, что наши отношения – это тикающие часы.

Это лишь меняет то, насколько больно это будет в конечном итоге.

16

ДАНТЕ

С того самого момента, как Эмма покидает мой пентхаус на следующее утро, я хочу увидеть ее снова. Я никогда ни к кому не испытывал таких чувств. У меня никогда не оставалась женщина на ночь, но после того, как мы с Эммой, задыхаясь и потея, упали на простыни, я не мог представить, что попрошу ее уйти. Я хотел, чтобы она осталась здесь навсегда, чтобы ее голова лежала рядом с моей, а ее темные волосы путались вокруг ее лица.

Утром я проснулся раньше нее и некоторое время просто наблюдал за ней. Она выглядела красивой, умиротворенной, макияж, нанесенный накануне вечером, все еще лежал на ее глазах, а волосы все еще вились. Мне хотелось протянуть руку и провести пальцами по линии ее руки, по изгибу плеча, по острому углу ключицы. Я хотел снова и снова касаться каждого ее сантиметра, как карты, которую не терпится изучить.

Секс с ней ничуть не притупил моего желания. С каждым разом, когда я с ней, я хочу ее все больше. Это как тяга, зависимость, которая поселилась в моих костях, и единственное, что может облегчить ее, это то, что она со мной.

Но, к сожалению, следующий раз произойдет только через неделю.

Мой желудок скручивается, когда я вспоминаю, почему это происходит, вытесняя из головы все хорошие воспоминания об Эмме, просыпающейся в моей постели, и о том, какая она мокрая в душе, заменяя их стрессом от того, что ждет меня впереди.

Дон Фонтана, глава сицилийской семьи, находится в Лос-Анджелесе. Он здесь со своим подчиненным, якобы в "отпуске", но мы с братьями должны поужинать с ним. Я предложил устроить ужин в семейном особняке, но Фонтана отказался, настояв на том, чтобы мы встретились в ресторане, который принадлежит ему.

Это демонстрация власти, и я не питаю иллюзий, что это что-то другое. Я отвожу нашу семью от старых порядков, и Фонтана хочет напомнить мне, кто здесь главный. Но я не боюсь его.

У него есть власть лишить меня членства в Семье, но не более того. Он не может отнять состояние, которое накопил мой отец и разделил между мной и моими братьями и сестрой, и он не может отнять мою фамилию, на которой я строю собственную империю. Это одна из причин, по которой я хочу вытащить нас из нелегального дерьма - я не хочу, чтобы Фонтана имел надо мной такую власть. Если наша империя не построена на фундаменте связей, которые он может разорвать, то его доброжелательность и одобрение не будут иметь значения.

Я не намерен позволить ему увидеть, как я дрогну.

К сожалению, это означает, что у меня не так много времени, чтобы позволить Эмме занять мои мысли. Я отправляю ей сообщение, чтобы она знала, что я надеюсь, что она благополучно добралась до дома, и получаю в ответ короткий ответ:

ЭММА: Все в порядке. Спасибо, что спросил. Увидимся на выходных.

Вот и все. Ни намека на то, что она хочет увидеть меня до этого, ни даже намека на продолжение нашего разговора. Я чувствую, как она отстраняется, отдаляется от меня, и это полная противоположность тому, чего я хочу. Но если не пойти в ее салон, что, как я знаю, ее расстроит, или поехать к ней домой, чего она наверняка тоже не хочет, то я мало что могу сделать прямо сейчас. А мне нужно сосредоточиться на визите Фонтаны и на том, что это значит для моей семьи.

Аиды нет, но ее все равно не приняли бы - еще одна грань мафии старой школы, которую я не одобряю. Насколько я понимаю, она имеет такое же право знать, что происходит в делах нашей семьи, как и все остальные, но Фонтана так не считает. Скорее всего, он даже не пустит ее на порог. Ходят слухи, что его дочь в последнее время имеет в семье больше влияния, чем обычно полагается женщине на Сицилии, но все это делается под прикрытием ее мужа, младшего босса Фонтаны.

Фонтана никогда бы не позволил женщине сесть по правую руку от себя, даже своей дочери.

Лоренцо, Кармин и я выезжаем к месту встречи - итальянскому ресторану, отмеченному звездами Мишлен, которым владеет Фонтана. Кармин в кои-то веки прилично одет, я в этом убедился, а Лоренцо выглядит как сын мафиози. Я знаю, что он с нетерпением ждет этой встречи. Если бы он управлял семьей Кампано, мы бы не стали удаляться от Сицилии. Он скорее будет в кармане у Фонтаны, чем вне его.

Вокруг ресторана усиленная охрана. Он закрыт на время встречи, и я не могу удержаться, чтобы не закатить глаза на шоу, которое устраивает Фонтана. Это напоминает времена, когда боссы мафии собирались в задних комнатах пиццерий и бистро, которые они держали, чтобы скрыть свой незаконный бизнес, но в гораздо более широком масштабе, чтобы напомнить нам о своей власти и богатстве. Что ничто не сможет подорвать его место в Семье, как бы кто ни старался. А многие пытались.

Нас проводят на верхний этаж, откуда открывается вид на чистейшую кухню и город за ее пределами. Фонтана сидит во главе большого круглого стола, перед ним на деревянной доске лежит буханка хлеба с блюдом оливкового масла и травами. Рядом с тарелкой стоит бокал красного вина, и он тихо разговаривает с кем-то, сидящим рядом с ним, - смуглым светловолосым мужчиной в безупречно сшитом костюме.

Я сразу же узнаю этого человека - Андре Леоне. Зять Фонтаны и его новый подчиненный.

— Дон Кампано! — Фонтана поднимается со своего места, произносит мое имя с веселостью, которая, как я знаю, совершенно фальшива, и протягивает мне руку для рукопожатия. — Я рад, что мы смогли встретиться. Присаживайся.

В его голосе слышится веселье, но это не приглашение. Если я попытаюсь уйти, он воспримет это как оскорбление, и за это придется заплатить. Я знаю это так же хорошо, как и все остальное.

— Рад видеть вас снова. — Ложь легко слетает с моего языка, это та фальшивая банальность, которую меня всю жизнь учили произносить в случае необходимости. — Вы, конечно, помните моих братьев.

— Конечно. Лоренцо и Кармин. Рад видеть и вас. — Фонтана повторяет за мной, и в ушах звенит фальшь. Никто ничего не имеет в виду. Фонтана был бы счастлив видеть меня мертвым, если бы я хоть как-то противостоял ему, а я не испытываю к нему любви. Он видит во мне пятно на фамилии, разрушающее все, над чем трудились три последних поколения, и если бы он мог остановить меня, то сделал бы это.

Мне до боли хочется увидеть Эмму. Сидеть в ее теплой кухне и наблюдать за ее движениями. Сидеть рядом с ней на пляже. Слушать, как она говорит со мной об искусстве, как рисует его на моей коже. Я всегда знал, что мне хочется больше нормальной жизни, чем та, в которой я родился, но я никогда не понимал, насколько, пока не начал...

Я прерываю мысль, не успев ее закончить. Конец этого предложения принесет мне только боль, сегодня, как никогда, когда мне нужно сосредоточиться на разговоре.

— Я слышал, ты был очень занят. — Фонтана не обращает внимания на официанта, который подходит к нашему столику и раскладывает меню из плотной карточной бумаги с толстым шрифтом. Вино наливают всем нам, но я пока не притрагиваюсь к своему. — Курорт в Вегасе, как я слышал. Ты все дальше отходишь от сделок, которые заключил твой отец. У тебя будет спад доходов, знаешь ли.

— Мы справимся с этим. Прогнозы по инвестициям отличные. А Лоренцо отлично справляется со сделками, которые мы пока оставляем в силе. — Я бросаю взгляд на брата, который потягивает вино и внимательно наблюдает за Фонтаной. Лоренцо, возможно, предпочитает старые методы, но он также знает, насколько опасным может быть Фонтана.

Рядом с Фонтаной молчит Леоне. Я не могу не задаться вопросом, насколько он действительно имеет влияние, насколько Фонтана действительно простил его за мятеж, который привел к совращению его дочери и едва не случившемуся перевороту в Семье. Может, Фонтана только и ждет, когда он оступится, чтобы без последствий всадить нож в спину зятя?

— Кроме того, у нас есть и другие деловые начинания, — продолжаю я. — И мы стараемся не торопить события, отступая от некоторых старых сделок, которые вел мой отец. Конечно, мы не хотим вызвать слишком много волнений и неприятностей. Все идет медленно и неуклонно.

— Мудрое решение. Конечно, еще более мудрым было бы не пытаться исправить то, что не сломано. — Фонтана сделал паузу. — Ты подумал, что делать с преемником дона Пеши? Альтьере не следовало позволять владеть территорией где бы то ни было. Он выскочка с деньгами и без крови. Выскочка, сын человека, сделавшего карьеру, не имеющий права называть себя доном.

В голосе Фонтаны больше яда, чем я слышал раньше, а его железно-серые брови резко сошлись. Обычно он невозмутим, скрывает все свои эмоции настолько хорошо, что даже самые близкие люди редко догадываются, о чем он думает, но Альтьер пошатнул этот покров. Взглянув на Лоренцо, я понимаю, что его это беспокоит не меньше, чем меня.

Может быть, в беспокойстве Лоренцо все-таки есть какой-то смысл?

— Я видел его на недавнем гала-приеме, на котором был, — спокойно рассказываю я Фонтане. — Мероприятии для меценатов балета. Не думаю, что он представляет большую угрозу. В конце концов, давление на него начнет действовать, и он совершит ошибку. Тогда вы сможете вмешаться и все исправить.

— Ты можешь получить весь Лос-Анджелес. — Фонтана оценивающе смотрит на меня. — Если ты уберешь Альтьере, я не буду стоять у тебя на пути. Поскольку Пеши больше нет, и некому его преследовать, я не буду возражать против того, чтобы ты захватил территорию. До тех пор, пока ты не откажешься от некоторых более выгодных сделок, которые заключил твой отец, пока был жив.

Вот оно. Я ждал, что вот-вот упадет другая туфля, чтобы узнать, чего хочет от меня Фонтана. Он хочет, чтобы я перестал отстраняться от незаконной деятельности нашей семьи, потому что, без сомнения, это вредит его доходам и связям. Он хочет, чтобы я подчинился его воле, а не делал все по своему усмотрению. К сожалению, я не желаю позволять кому бы то ни было, даже главе Семьи, указывать мне, что делать. И я не хочу делать грязную работу за Фонтана, будучи тем, кого он посылает разобраться с Альтьре.

— Мне не нужна дополнительная территория, — спокойно говорю я ему, как раз когда подают салат. — Пусть Альтьер пытается справиться с тем, что у него есть. А я не заинтересован в углублении связей, которые установил мой отец.

Краем глаза я замечаю, как Лоренцо резко смотрит на меня. Я знаю, что он не согласен. Но я не позволю себе оказаться под властью Фонтаны. Не больше, чем это необходимо для защиты моей семьи.

Брови Фонтаны еще больше сходятся, и я вижу, что он недоволен.

— А если я сам решу отправить Альтьере в отставку и поставить на его место нового дона по своему выбору?

Это завуалированная угроза. Я знаю это и вижу, как напрягся Лоренцо. Даже Кармин, который поглощает салат "Цезарь" с хлебом и вином, не обращая особого внимания на обсуждаемые дела, ненадолго поднимает глаза, прежде чем снова окунуть корку в оливковое масло, словно желая скрыть свое удивление.

Я улыбаюсь Фонтане, но улыбка не достигает моих глаз. Я могу играть в эту игру так же хорошо, как и он. Мы равны, даже если он в это не верит.

— Тогда я буду рад разделить границу с тем, кого вы выберете вместо него.

Выражение лица Фонтаны не меняется. Он долго молча наблюдает за мной, пока сервер возвращается с нашими блюдами. Болоньезе из телятины для него, паста из кальмаровых чернил с креветками для Лоренцо, пармиджана с курицей для Кармина и сытные спагетти для меня. Хорошее, старомодное блюдо, которое мне нравится, несмотря на мое отвращение к старомодным устоям семьи. Одна нога в прошлом, другая - в будущем. Интересно, догадался ли Фонтана о причине моего выбора?

Кажется, он на мгновение задумался, его рука лежит на столе рядом с вилкой. Он не поднимает ее, и я думаю, не собирается ли он вогнать ее мне в горло. На самом деле он не стал бы этого делать, я знаю, это слишком грязно.

Дон Фонтана больше не предпочитает делать грязную работу сам.

— Как поживает твоя сестра? — Наконец спрашивает Фонтана, его тон такой непринужденный, как будто вопрос ничего не значит, но с этими четырьмя словами наступает моя очередь подумать, куда бы я мог воткнуть зубцы своей вилки. — Она в колледже, да? Очень новая концепция, отправлять наших дочерей в университет. Я избежал этого со своей Люсией, и думаю, что она от этого только счастливее.

— Аида пожелала уехать, — спокойно отвечаю я. — Не мне мешать ей достичь того, о чем она мечтает.

— А ты не думал о ее планах на брак? — Фонтана с упоением вонзает вилку в болоньезе. — Хороший сын семьи сделал бы чудеса с именем Кампано. Особенно с этими новыми направлениями, в которых ты хочешь ее развивать.

— Если Аида захочет выйти замуж, я уверен, она сама мне об этом скажет. — Мой голос остается холодным и бесцветным, но внутри я задыхаюсь от желания протянуть руку через стол и обхватить его за горло. — Я не заинтересован в том, чтобы устраивать ее брак.

— Хм... — Фонтана откусывает кусочек, медленно жует, оттягивая момент, пока делает долгий глоток вина. — Существует множество традиций, к которым ты не проявляешь интереса, Кампано. Можно задуматься, действительно ли ты хочешь быть частью этой Семьи.

— Меня интересует то, что хорошо для моей собственной семьи, дон Фонтана. — Я добавляю в свой тон малейшую толику почтения, достаточную для того, чтобы ужин не перешел в явную враждебность, не превратившись в угодничество. — И я лично не верю, что принуждение Аиды к нежелательному браку пойдет кому-то на пользу.

Слова прозвучали резко, и я вижу, как Леоне вздрогнул. Фонтана усмехается.

— Моя дочь может поспорить с тобой в этом вопросе. Сейчас она довольна своим мужем и ребенком, который у них на подходе. Она не хотела бы ни того, ни другого, если бы ей предоставили выбор. Наши дочери и сестры… они не всегда знают, что для них лучше. Лучше принимать такие решения самим, поскольку мы лучше осведомлены.

Я чувствую, как сжимается моя челюсть.

— Я с уважением должен не согласиться с вами в этом вопросе, дон Фонтана.

— А должен согласиться. — Фонтана откусывает еще кусочек. Через стол я вижу, как Лоренцо наблюдает за ним, тщательно расправляясь со своей едой. Кармин, кажется, совершенно не замечает напряжения.

— Аида сама сделает свой выбор. — В словах звучит окончательность. — И я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать будущее моей сестры.

— Нет, конечно, нет. Хотя, возможно, я сам обсужу это с ней в другое время. Поскольку она самостоятельная женщина, я уверен, что ты не будешь возражать против того, чтобы она поговорила со мной?

Я чувствую, как у меня сводит челюсти. Этот ублюдок пытается загнать меня в угол, а я отказываюсь это делать.

— Конечно, нет, — спокойно говорю я ему, отрезая кусочек от одной из своих фрикаделек. — Если это будет ее выбор.

— Конечно. — Взгляд Фонтаны задерживается на мне, ожидая, что я вздрогну.

Я не позволяю ему этого увидеть.

Я ни за что на свете не позволю Фонтане устраивать что-либо для Аиды или угрожать ей, заставляя думать, что она должна это сделать. Но я доверяю сестре, что она придет ко мне, если возникнут проблемы. Она знает, что я никогда не позволю, чтобы с ней что-то случилось.

Остаток ужина проходит почти приятно, если сравнивать с началом. К тому времени как мы возвращаемся к машине, я чувствую, как от Лоренцо исходит напряжение.

Все, чего я хочу, – это поговорить с Эммой.

— Не знаю, была ли это разумная идея, — говорит Лоренцо, когда мы садимся в машину, а моя рука уже тянется в карман за телефоном. Я чувствую, что внутренне дрожу от гнева, от желания вернуться в ресторан и наброситься на Фонтану за то, что он посмел даже произнести имя Аиды, не говоря уже о том, чтобы угрожать моей младшей сестре. — Он предложил тебе вторую половину Лос-Анджелеса на блюдечке с голубой каемочкой. И ты ему отказал? Почему?

— Нам не нужно, чтобы Фонтана запер нас еще крепче. Я пытаюсь вывести нас из-под власти Сицилии, а не привязывать к ней еще крепче. Ты слышал, что он сказал об Аиде.

Быстро дождавшись ответа Лоренцо, я набираю сообщение для Эммы.

ДАНТЕ: Могу я увидеть тебя сегодня вечером?

— Я согласен с тобой, что Аиду не стоит принуждать к браку, которого она не хочет. Но он просто проверял твои границы. Особенно если ты поможешь ему с Альтьере, у него не будет причин продолжать настаивать на своем. Я уверен, что, если ты в конце концов устроишь достойный брак для Аиды... — Лоренцо прервался, нахмурившись. — Неужели тот, с кем ты сейчас разговариваешь, так важен?

Я смотрю на сообщение, которое только что прислала Эмма:

ЭММА: Извини, задерживаюсь на работе.

Наверное действительно, лучше подождать до выходных, и мне интересно, как именно я буду справляться до этого времени. Я хочу увидеть ее. Обнять ее. Укрепиться в ней и почувствовать, как тяжесть и давление того, что лежит на моих плечах, уходит, хотя бы ненадолго.

— Я не принимаю никаких решений за Аиду. — Я откладываю телефон, но Лоренцо все еще смотрит на него с подозрением.

— Я видел твои фотографии на гала-приеме знаешь ли. — Спокойно говорит он, откидываясь на спинку кресла. — С твоей спутницей. Твоя татуировщица, верно? Было несложно найти ее имя и узнать, кто она такая.

Я чувствую, как напрягается каждый мускул в моем теле.

— Я оставлю это, потому что мы братья, — тихо говорю я. — Но не вмешивай Эмму во все, что ты хочешь мне сказать. Она не имеет к этому никакого отношения.

— Вот именно. — Лоренцо бросает на меня острый взгляд. — Она не имеет никакого отношения к этому. Говори, что хочешь, о том, чтобы позволить Аиде сделать свой собственный выбор, но тебе тоже нужно подумать о своем, Данте.

— Я думаю об этом постоянно. И я ни к чему не принуждаю Аиду.

— Ты не обязан жениться на какой-нибудь наследнице, как, я уверен, предпочел бы Фонтана, — настаивает Лоренцо, игнорируя мое замечание о нашей сестре. — Но о татуировщице, живущей на юге Лос-Анджелеса, не может быть и речи, Данте. Ты знаешь, что это так. Она никогда не впишется в наш мир. Более того, скорее всего, она и не захочет. Тебе нужно забыть об этом.

— А тебе нужно заняться своими делами. — Но часть остроты в этих словах убирает тот факт, что я знаю, что он не совсем неправ. Эмме здесь не место. Но в этом и заключается привлекательность. С тех пор как я возглавил нашу семью, я пытаюсь подтолкнуть и потянуть нас в направлении, которое уводит нас от того, чего хотят мужчины вроде Фонтаны. От тех ожиданий, которые он возлагает на меня, моих братьев и, особенно, мою сестру.

Лоренцо замолкает, и я знаю, о чем он думает. Я не спрашиваю, потому что не хочу слышать, как он произносит это вслух.

Как только я снова оказываюсь в своем пентхаусе, в одиночестве, я набираю номер Эммы. Я понятия не имею, дома она или нет, но я хочу услышать ее голос.

— Данте. — В ответ она произносит мое имя, и от того, как оно пульсирует во мне, мне становится больно. — Я все еще на работе.

— Я просто хотел поговорить с тобой. Ты точно не свободна сегодня вечером?

Она выдыхает, и я почти вижу, как она проводит рукой по волосам. Я начал изучать ее движения. Ее причуды. Мелочи, которые делают ее такой, какая она есть. Я хочу узнать их больше. Все. Я хочу знать о ней все, никогда не отпускать ее, решать все ее проблемы, чтобы никогда больше не видеть того страдальческого взгляда в ее глазах, который я увидел той ночью на пляже.

Но она не позволяет мне этого и не говорит, почему.

— Будет лучше, если мы подождем до выходных. Я приеду к тебе, и мы сможем... — она делает паузу, ее голос слегка дрожит. — Тогда мы сможем поговорить.

Поговорить. Как будто я не хочу, чтобы она была голой до или после, или и то, и другое. Как будто кто-то из нас сможет удержать свои руки подальше от другого.

Она хочет притвориться, что это возможно, но я знаю лучше.

— Что-то не так? — Она нерешительно нарушает минутное молчание между нами, и я тянусь к этому, в тот момент, когда она пытается стать ближе ко мне.

— У меня была деловая встреча. С кем-то важным. — Я не хочу называть ей имена, ей не нужно их знать. Впутывать ее в тонкости моего бизнеса может быть опасно для нее.

Тогда зачем вообще было впутывать ее в свою жизнь?

— И все прошло не очень хорошо? — Она делает еще один вдох, и я пытаюсь представить, где она может быть. В комнате отдыха или на улице, в задней части салона.

— Мне захотелось увидеть тебя. Оказаться у тебя дома. Там, где все кажется проще.

Эмма фыркает, и я понимаю, что сказал что-то не то.

— Это тебе все кажется проще. Но мне есть с чем бороться. Я знаю, что ты не захочешь с этим бороться.

Вот тут ты ошибаешься. Но я не говорю об этом вслух. Если она до сих пор не догадалась о моих чувствах, значит, она намеренно притворяется, что не знает. Не может быть, чтобы она не видела этого, не чувствовала, как я прикасаюсь к ней, не слышала, как я с ней разговариваю. Не может быть, чтобы она думала, что не значит для меня ничего, кроме того, что меня кто-то татуирует и трахает, а потом снова уходит до следующего раза.

Она намеренно держит дистанцию между нами, и я думаю, что это потому, что она знает.

— Мне жаль, что сейчас все так сложно, — наконец говорит Эмма, и сожаление в ее голосе звучит искренне. — Но мне нужно идти, Данте. У меня клиент. Поговорим на выходных.

И вот она. Твердая граница, на которую я не могу обижаться, потому что это к лучшему. Но когда телефон замолкает, я чувствую, как меня охватывает боль, и ничто не может ее унять, кроме нее.

Лоренцо четко выразил свое мнение. И в глубине души я знаю, что он прав. Попытка превратить то, что у меня есть с Эммой, в нечто публичное и постоянное приведет к проблемам, с которыми никто из нас не готов иметь дело - особенно она. Это может разрушить то немногое, что у меня осталось от Сицилии.

Но я не готов отказаться от нее.

И мне все равно, кто считает, что я должен это сделать.

17

ЭММА

Когда я прихожу на работу в пятницу вечером, Рико уже там. И по выражению его лица я понимаю, что он в ярости.

Сначала я думаю, что он подозревает меня в том, что я утаиваю часть чаевых Данте. Это не так уж и много, пятьдесят долларов здесь и семьдесят пять там, достаточно, чтобы покрыть те убытки, которые я теряю каждую ночь, проведенную с Данте на татуировках, из-за вымогательства Рико. И каждый раз, когда я отдаю оставшуюся часть того, что требует Рико, я вспоминаю Данте, сидящего за моим кухонным столом и говорящего мне, что он хочет решить мои проблемы. Я постоянно думаю о том, что он дает мне слишком много денег, и о том, как я отдаю часть из них.

Меня мучают мысли, не поступаю ли я как идиотка, не принимая его помощь. Но если я позволю Данте глубже залезть в мои финансы, в мои личные проблемы, он быстро поймет, что Рико вымогает у меня деньги. И я знаю, как Данте отреагирует на это. Со мной он может быть совсем другим человеком, но он все равно босс мафии. И я могу предположить, как он отнесется к угрозам Рико.

— Эмма. — Он так откусывает от моего имени, как будто у него во рту плохой привкус. — Нам нужно поговорить.

— Хорошо. — Я иду к своей кабинке, ставлю сумку и пытаюсь уделить время тому, чтобы убрать с лица страх. Я не хочу выглядеть виноватой, иначе Рико все поймет.

Сейчас трудно вспомнить, что, хотя мы никогда не были близки, когда-то между нами было уважение. Мое - к нему как к уважаемому художнику, а его - ко мне за мое трудолюбие и стремление. Он всегда следил за тем, чтобы я не затмевала его, но если он не хотел, чтобы я была так же хороша, как он, то хотел, чтобы я была его заслугой. Но теперь здесь только обида и злость. Это нездоровая рабочая атмосфера, и я хотела бы ее покинуть.

Но я ни за что не уйду из "Ночной орхидеи", не испортив свою карьеру.

— Я видел твою фотографию, — прямо говорит Рико, когда мы оказываемся в комнате отдыха и плотно закрываем за собой дверь. — С Данте Кампано. Ты ходила на мероприятие как его спутница.

Это не вопрос. И нет смысла лгать. Я мысленно проклинаю себя за то, что вообще согласилась пойти на гала-ужин, и уж тем более за то, что не нырнула обратно в машину, как только увидела фотографов. Я надеялась, что подобное мероприятие пройдет мимо Рико, но, очевидно, он обращает внимание на вещи, которых я от него не ожидала.

А может, он просто наткнулся на это в социальных сетях.

— Я не знала, что с этим что-то не так, — легкомысленно говорю я, прислонившись спиной к стойке. Я знала, что Рико разозлится, если узнает, но лучше всего вести себя так, будто я не думаю, что что-то должно быть не так. Если я буду строить из себя виноватую, он будет относиться ко мне так же.

А по правде говоря, кроме размывания границ между клиентом и художником, я не сделала ничего плохого.

— Ты сказала, что между вами ничего не было, когда он пришел и нагрубил мне. Что ты понятия не имеешь, почему он так поступил. — Глаза Рико сузились. — Мне не нравится, когда мне лгут, Эмма.

— Тогда между нами ничего не было. — Это, по крайней мере, в основном правда. Было влечение, и Данте, конечно, думал, как его реализовать, но мы еще не спали вместе. Мы вообще не были вместе, и я делала все возможное, чтобы так и оставалось.

— Я тебе не верю. Но даже если бы я поверил, сейчас все ясно. А значит, все шло именно в этом направлении. — Губы Рико сжались. — Я ни черта не могу повесить на Данте Кампано, но как ты думаешь, что будет, если я пойду в полицию и скажу, что узнал, что один из моих художников вломился в мой дом, пока меня там не было? Думаешь, они поверят, что ты этого не делала?

— Я была здесь, так что да. — Я бросила на него взгляд. — Брендан бы меня поддержал.

— А он бы поддержал? Если бы я угрожал его карьере? — В глазах Рико полыхает гнев. — А может, мне не стоит обратиться в суд. Может, я просто разрушу твою карьеру. Я скажу тебе убираться из моего салона, и ты никогда больше не будешь работать ни в одном тату-салоне в приличном городе. Будешь до конца дней своих выводить бродячие марки на спине какой-нибудь деревенщины, пока руки не отвалятся.

Я стиснула зубы, стараясь не реагировать. Если я сейчас поддамся гневу и выйду из себя, это только подольет масла в огонь Рико.

— Я не имею никакого отношения к тому, как вел себя Данте, — спокойно говорю я ему. — На самом деле, когда я узнала об этом, я была зла на него. Я высказала ему все, что думаю. Я пригрозила отказаться от него как от клиента и сказала, чтобы он не лез в дела салона. — Это не совсем то, как проходил разговор, и я опускаю несколько ключевых моментов, в том числе то, как Данте прижал меня к стене после этого и все, что за этим последовало, но это достаточно близко.

Рико не сдается.

— Так почему же ты не сделала этого? Не бросила его, я имею в виду. Почему, черт возьми, ты начала его трахать?

— Он хорошо платит. Полагаю, ты бы тоже не захотел потерять эти деньги? — Я стиснула зубы, заставляя себя сохранять спокойствие. — Что касается остального, я не собираюсь говорить об этом. Ты видел меня на вечеринке с ним, а не в его постели. Это было полезно для налаживания связей.

Рико разразился резким, лающим смехом.

— Ты с ним трахалась. Не притворяйся, что это не так. Но ты права, мне нравятся его деньги. Именно поэтому с этого момента ты будешь отдавать мне все. Все до последнего чертова цента. Если я подумаю, что ты меня обманываешь, у нас будут проблемы. И если ты скажешь еще хоть слово, Эмма Гарсия, я скажу тебе, чтобы ты убиралась к чертовой матери сегодня вечером, и ты можешь распрощаться со своей карьерой сколько-нибудь уважаемого художника. Я позабочусь о том, чтобы к утру стало известно, чтобы никто лучше тебя не нанимал, иначе они тоже сгорят.

Мое сердце колотится в груди. Я не сомневаюсь, что он сможет это сделать. Я всегда знала, что он сможет.

Часть меня думает, что я должна просто уйти. Я должна сказать ему, чтобы он пошел на хрен, закончить сеансы с Данте и использовать деньги, чтобы начать все сначала в другом месте. Но я знаю, что он говорит правду. В итоге я буду работать в каком-нибудь крошечном салончике в городе, в котором мне совсем не хочется быть, все еще зарабатывая на жизнь, но на этот раз на жизнь, которая мне совсем не нужна. У меня не будет своего дома. От одной мысли о том, чтобы покинуть квартиру, у меня сводит грудь и слезы едва не заливают глаза. Это все, что у меня осталось от отца. Все, что у меня осталось от той жизни, которая до поры до времени была очень счастливой.

Самая малая часть меня хочет винить в этом Данте. Поверить, что если бы он не настаивал на том, чтобы сделать меня своей художницей, если бы он так плавно не вклинился в мою жизнь, то все было бы по-прежнему хорошо. Но я знаю, что это не так. Я выживала и до того, как встретила Данте. В конце концов, мне нужно было сделать больше. Чтобы начать продвигаться дальше, чем Рико. И мы бы столкнулись с этим барьером. Может быть, не с такой сложностью, как мои отношения с Данте, но так или иначе, я бы закончила разговор с Рико примерно так же.

И я все равно прижалась бы спиной к стене.

— Хорошо. — Я сглатываю гнев и киваю. Я не могу заставить себя сказать что-то еще.

Рико оценивающе смотрит на меня, словно пытаясь определить, правду я говорю или нет.

— У тебя назначена встреча с ним на завтрашний вечер?

Я киваю, пытаясь подавить панику, которую испытываю при мысли о том, что передаю Рико все, что Данте мне платит. Субботний вечер, потерянный. Здесь, в салоне, я могла бы заработать половину своей ипотеки за одну ночь, если бы все прошло хорошо.

— Тогда я буду ждать деньги во вторник, когда буду здесь. И даже не думай о том, чтобы попытаться накинуть себе немного сверху.

Я киваю, не в силах больше ничего сказать. Если я это сделаю, то потеряю контроль.

Хорошо, что есть еще ночь и день, прежде чем я увижу Данте. Если бы я увидела его сегодня, то, скорее всего, выложила бы все. Какая-то часть меня почти надеется, что он неожиданно появится в моей квартире, и я смогу потерять контроль и свалить на него все, что произойдет дальше. Но он не появляется, и я стараюсь не обращать внимания на разочарование, которое испытываю. Я сказала ему, что мы увидимся в субботу, и ясно дала понять, что это произойдет не раньше. Я не могу обижаться на него за то, что он уважает мои границы.

Но я скучаю по нему.

Я скучаю по нему больше, чем должна, не только по сексу, но и по тому, что он рядом со мной. Мое будущее кажется мне неопределенным как никогда, и я хочу, чтобы мне было комфортно с ним в моей постели, чтобы он обнимал меня, чтобы я слышала его голос. Я хочу всего, чего, как я знаю, не должна. И когда я снова увижу его, я буду знать, что у меня нет шансов остаться в его постели. Было бы проще разорвать отношения сейчас, пока я не упала еще ниже, но я хочу насладиться тем временем, которое у нас осталось.

Оно закончится слишком быстро.

***

Последний наш сеанс скоро начнется, а я к этому совершенно не готова.

Я стараюсь держать дистанцию между нами, когда не делаю ему татуировки, не пускаю его ко мне в квартиру, делаю наши разговоры как можно короче и остаюсь занятой. Но он не выходит из моих мыслей. И хотя он этого не говорит, при встрече я понимаю, что он чувствует то же самое. Это написано на его лице каждый раз, когда он смотрит на меня, и каждый раз, когда он прикасается ко мне, это говорит больше, чем любые слова.

Когда я въезжаю в гараж, у меня щемит в груди. Это последний раз, думаю я снова и снова, потому что знаю, что так и будет. Так и должно быть. Это чистый перерыв, легкий момент для нашего прощания. Настолько легко, насколько это вообще возможно. Если мы продолжим встречаться после этого, мы будем тянуть время. В конце концов, мы причиним друг другу боль.

Наши дела друг с другом и наша интрижка могут закончиться одновременно, без неловкости или необходимости для одного человека взять на себя ответственность сказать, что все должно быть кончено. Если не я, то Данте, когда он наконец поймет, насколько я неспособна функционировать в его мире.

Насколько несчастным я сделаю его в конечном итоге.

Он так же спокоен, как и я, пока я работаю над последними штрихами его работы. Она идеальна, я чувствую, что могу так сказать, хотя это моя работа. Она темная, прекрасная, пугающая и красивая одновременно, как и он сам, и я горжусь ею больше, чем любой другой татуировкой, которую когда-либо делала.

Чувствую, что оно того стоит. Даже несмотря на то, что мне будет больно, когда я уйду сегодня вечером, мое сердце будет разбито так, как я никогда не испытывала раньше. Это того стоит, потому что я добилась этого. Я создала произведение искусства, которое лучше, чем все, что я делала раньше, и я буду продолжать совершенствоваться, потому что даже если мне придется пожертвовать, чтобы остаться в "Ночной орхидее", это лучше, чем терять такие моменты, как эти.

А у Данте останется память обо мне, вытравленная на его коже. Он никогда не забудет меня. Каждый раз, когда он увидит татуировку, он будет думать обо мне. Каждый раз, когда какая-нибудь другая женщина сделает ему комплимент, я буду всплывать в его памяти.

При последней мысли меня охватывает почти болезненная ревность, но я изо всех сил стараюсь ее отогнать. Это не может быть чем-то большим. И никогда не могло. И как он не сможет забыть меня, так и я никогда не забуду ничего из того, что было в эти последние недели.

Сегодня вечером я заканчиваю штриховку цветов - цветов, которые я добавила в первоначальный дизайн, распустившихся по верхушкам его плеч. Мне кажется уместным, что это последнее, что я делаю.

Мы прошли полный круг.

— Поднимись наверх и посмотри, пока я не собрала вещи, — говорю я Данте, когда заканчиваю последние штрихи. — Чтобы я могла добавить все, что ты захочешь, пока мы не закончили.

Он недоуменно смотрит на меня.

— Ты еще увидишь это.

Я ничего не говорю. Не могу. Мое горло сжалось, и я вдруг испугалась, что сейчас заплачу.

— Эмма. — Его голос слишком мягок, и я качаю головой.

— Просто пойди и посмотри, пожалуйста. — Мой голос натянут, и я слышу в нем напряжение.

Данте выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но в конце концов кивает. Не говоря ни слова, он встает с табурета и направляется к лестнице, и мне требуется все, чтобы не последовать за ним. Не пойти в его спальню и не снять с нас обоих всю одежду, чтобы еще раз почувствовать его внутри себя. Все мое тело болит от этой мысли, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу.

Все всегда заканчивалось именно так. Теперь, когда это случилось, я не могу притворяться, что не знала.

Или что есть какой-то другой вариант развития событий.

Данте спускается обратно, выражение его лица безучастно.

— Это прекрасно, — говорит он наконец, садясь обратно, чтобы я могла закончить перевязку. — Эмма...

— Мне нужно домой, — торопливо произношу я, прежде чем он успевает сказать что-нибудь, что заставит меня захотеть остаться еще больше, чем я уже хочу.

— Я уверен, что тебе нужно, но я... — Он прочищает горло. — Мне нужен твой совет кое в чем. Не могла бы ты взглянуть на это?

Я хмурюсь. Это не то, что я ожидала от него услышать.

— Хорошо. Что там?

— Иди сюда. — Он жестом приглашает меня следовать за ним к дивану, и я колеблюсь, но через мгновение следую за ним. По правде говоря, теперь мне любопытно.

Данте присаживается на край дивана и открывает ноутбук, стоящий на журнальном столике. Он кивает на место рядом с собой, и я медленно сажусь, напрягаясь. Я наполовину ожидаю, что это будет уловка, что он повернется и поцелует меня, пока я застигнута врасплох. Я уже достаточно хорошо знаю себя, когда дело касается его, чтобы понять, что не смогу остановиться.

— Скажи мне, что ты думаешь об этом.

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что я вижу на экране. У него открыт сайт ювелира, название которого я узнаю, как местное. На какой-то безумный миг мне кажется, что я рассматриваю обручальные кольца, но потом я сосредотачиваюсь и вижу, что это все браслеты.

— Хочешь знать, что я думаю? Данте, я даже не ношу украшения. — Это правда, у меня есть несколько семейных украшений... ничего ценного, только пара сентиментальных вещиц, но я не ношу ничего регулярно. Я не понимаю, почему он спрашивает меня.

— Мне нужно женское мнение. — В его тоне есть что-то неопределенное, и меня охватывает внезапное, ужасное подозрение.

— Как насчет этого? — Он указывает на тонкий золотой браслет, усеянный мелкими бриллиантами. Он прост, что заставляет меня думать, что женщине, которой он его купил бы, он бы не понравился.

— Он красивый. — Слова вылетают прежде, чем я успеваю остановить себя, потому что так оно и есть. Если бы я носила украшения, то, наверное, это было бы нечто подобное. Но я не ношу, и у Данте нет причин покупать его для меня.

После сегодняшнего вечера мы больше не увидимся.

А это значит...

Я стискиваю зубы, стараясь не сказать все, что бурлит за ними, все, что я хочу выплеснуть из себя. Я не осознаю, что крепко сцепила руки на коленях, пока Данте не поворачивается посмотреть на меня, на его лице внезапно появляется растерянность.

— Эмма, что случилось? Я просто хотел узнать твое мнение...

— Мы закончили. — Я бросаю эти слова прежде, чем успеваю остановить себя прежде, чем успеваю взять их обратно, и встаю с дивана так быстро, что чуть не ударяюсь коленом о кофейный столик. — Мне незачем здесь оставаться. Я собираюсь уйти.

— Эмма. — Данте тоже встает, на его лице все еще написано замешательство. Он тянется ко мне, но я отступаю, прежде чем он успевает дотронуться до меня, мой пульс учащенно бьется. Если он дотронется до меня, это будет конец. Я снова упаду в его объятия, поверю во все, что он скажет, и в итоге все окажется намного сложнее.

— Я поняла. Я была чем-то новым – новинкой. — Я отворачиваюсь, возвращаюсь к стойке, запихиваю последние вещи в сумку и застегиваю ее. — Надеюсь, тебе понравилось жить со мной в трущобах. Правда. Я просто не думала, что ты закончишь все тем, что попросишь меня помочь тебе выбрать бриллианты для кого-то другого.

Слова вылетают из моего рта, как стрелы, острые и ранящие. Я хочу, чтобы ему было больно, потому что мне так больно от мысли, что я больше никогда его не увижу. Это не должно быть так больно. Я не хотела этого.

Это то, чего я хотела избежать все это время.

— О чем бы ты ни думала, Эмма, это не так. — Данте говорит медленно, осторожно, и что-то в этом расстраивает меня еще больше.

— У тебя была девушка все это время? — Я поворачиваюсь к нему лицом, понимая, что у меня нет никаких реальных оснований для обвинения. Я затеваю ссору, и я знаю это, но я не знаю, что еще можно сделать. Я не знаю, как просто уйти. — Или это что-то новенькое, раз ты знал, что все закончится?

— Эмма. — Данте подходит ко мне, его взгляд устремлен на мое лицо. — Больше никого нет. Не было с тех пор, как мы впервые...

Его глаза скользят по мне, как будто он вспоминает каждый раз, когда прикасался ко мне, и мое сердце ударяется о ребра.

— Не говори так, — шепчу я, и он подходит ближе, прижимая меня к стойке.

— Почему нет? — Бросает он вызов. — Это правда. Никаких других, Эмма. И я буду счастлив, если этого никогда не случится. Если бы ты просто сказала мне правду...

Это застает меня врасплох настолько, что я не замечаю, что он сказал перед этим.

— Что ты имеешь в виду? — Настороженно спрашиваю я, и Данте качает головой, резко выдыхая.

— Есть причина, по которой ты не позволяешь мне заботиться о тебе. Почему ты не позволяешь мне платить тебе больше. Почему ты отказываешься от больших чаевых, которые я пытаюсь тебе дать. Это не просто упрямая независимость. Я знаю, что это не так. Ты что-то скрываешь от меня, Эмма. И если ты не скажешь мне, что это...

— Что? — Я подняла на него глаза, наконец-то получив что-то конкретное, за что можно зацепиться. — Ты заставишь меня рассказать об этом? Заставишь меня говорить о том, чего я не хочу? Станешь боссом мафии, когда мы...

Глаза Данте приобрели опасный блеск.

— Закончи это утверждение, Эмма, — пробормотал он. — Закончи его, если ты это серьезно. Или...

Я знаю, что должна попытаться уйти. Но я никогда не была из тех, кто отступает первым.

— Или что? — Спрашиваю я, встречая его взгляд своим.

Это последнее, что я успеваю сказать, прежде чем его рот прижимается к моему.

Его руки оказываются под моей футболкой в тот момент, когда он целует меня, горячие и жаждущие, скользящие по моей коже, когда он задирает мою майку. Я стону, не желая того, удовольствие проносится по моей коже с каждым движением его пальцев, и Данте мрачно усмехается.

— Это все равно должно было случиться, птичка, — шепчет он мне в губы. — Ты не могла оставить меня сегодня без этого.

Он прав, и на краткий миг я ненавижу его за это. Но не могу долго терпеть.

Я бы никогда не смогла.

— Я не хочу, чтобы ты когда-либо покидала меня. — Пробормотал он эти слова между поцелуями, стягивая мою рубашку через голову, его пальцы добрались до застежки моего бюстгальтера. — Я хочу, чтобы ты была моей, птичка.

— Ты не это имеешь в виду. — Я задыхаюсь, когда его руки накрывают мою грудь, лепят ее, пальцы грубо пощипывают соски, а его рот снова накрывает мой. Он поворачивает меня своим телом, оттесняя к лестнице, и мои руки прижимаются к гладкой коже его груди. Я хочу оттолкнуть его, хочу приблизить его, хочу всего и сразу.

— Я никогда не хотел ничего больше. — Он еще сильнее прижимает меня к себе, и я задыхаюсь, ударяясь лодыжкой о нижнюю ступеньку лестницы. — Больше никого нет, Эмма. Не было с того самого момента, как я тебя увидел.

А потом он подхватывает меня на руки, и прежде, чем я успеваю возразить, что ему нужно быть осторожнее с новой татуировкой, он снова целует меня.

Я уверена, что мы упадем с лестницы. Он не видит, куда идет, прижимая одну руку к моему затылку и прижимая мой рот к своему, а другой рукой обхватывая мою талию. Я цепляюсь за него, обхватывая ногами его бедра, уверенная, что в любой момент он может споткнуться. Но Данте несет меня вверх по лестнице, в огромную, похожую на чердак спальню и на свою кровать.

Когда он укладывает меня на одеяло, от взгляда его глаз у меня перехватывает дыхание.

— Только ты, — хрипит он, одной рукой задирая верхнюю часть своих джоггеров, а другой нащупывая пуговицу моих шорт.

— Ты забудешь обо мне, — шепчу я, почти отчаянно, как будто я не думала раньше о том, как неизгладимо я запечатлена на его коже. Как будто я не получаю удовольствие от этого факта.

То, как он смотрит на меня, говорит о том, что он думает о том же.

— Как я смогу? — Он расстегивает молнию, стягивает мои шорты и трусики вместе и бросает их на пол. За ним следуют его джоггеры, пока он тоже не оказывается голым, а его член становится таким твердым, что его кончик задевает пресс. Мне отчаянно хочется прикоснуться к нему, и я сжимаю руки в кулаки, чтобы остановить себя. — Ты на мне. Во мне. До конца своих дней я никогда не смогу забыть тебя, Эмма. И я бы не хотел, чтобы было иначе.

А потом его руки оказываются на моей талии, приподнимают меня и толкают обратно на кровать, а он устраивается между моих ног и закидывает их себе на плечи.

Данте не дразнит меня, не прижимает к себе. Его язык проникает между моими складочками, горячий и настойчивый, скользит от моего входа к клитору в долгом облизывании, от которого я дрожу, а мои пальцы впиваются в одеяло. Он проводит языком по моему клитору, почти мгновенно нащупывая нужный ритм, и от горячего, влажного скольжения его языка у меня чуть глаза не закатываются. Он поглощает меня, как будто хочет заставить меня кончить как можно быстрее, и я знаю, что это не займет много времени. Чувства захлестывают меня, заставляя извиваться на его языке и стонать его имя, прижимаясь бедрами к его лицу, а его рука скользит по моему животу, чтобы удержать меня на месте.

— Данте! — Я почти выкрикиваю его имя, прижимаясь бедрами к его рту, когда начинаю кончать, пульсация между ног проникает в меня, и я едва могу дышать. Он не останавливается, не отпускает меня, только грубо вводит в меня два пальца, когда я начинаю кончать, сильно толкаясь. Я бьюсь о его руки, стону, чувствую, что разрываюсь по швам, а Данте гладит меня пальцами и языком, доводя до оргазма, который по интенсивности превосходит все, что я когда-либо испытывала раньше.

Он отрывает свой рот, пальцы держат меня открытой, пока он поднимается вверх, набухшая головка его члена жадно прижимается к моему мокрому входу за мгновение до его толчка внутрь меня.

Я издаю почти крик, когда он заполняет меня, горячий и твердый, его бедра встречаются с моими с почти порочными ударами, когда он снова прижимается своим ртом к моему. В этом есть отчаяние, почти первобытная потребность, от которой у меня перехватывает дыхание, и я переплетаю свои ноги с его ногами, встречая каждый его толчок снова и снова.

Все, что я могу сделать, это не впиться ногтями в его плечи и спину. Вместо этого я путаюсь в одеялах, выгибаю спину, прижимаясь грудью к его груди, и рука Данте пробирается сквозь мои волосы, снова притягивая мой рот к своему.

— Я не хочу отпускать тебя, птичка, — дышит он, и я закрываю глаза, умоляя себя не плакать.

Не сейчас.

Не сейчас, когда это последний момент, который мы собираемся разделить, потому что так и должно быть.

Я чувствую, как напряжены его мышцы, как он старается не кончить. Его толчки замедляются, совсем чуть-чуть, длинные, горячие скольжения кожи по коже, от которых я дрожу под ним.

— Я хочу всегда быть в тебе, — простонал он мне в губы, снова сильно толкаясь и прижимаясь ко мне, его бедра бьются о мои, как будто он не может войти достаточно глубоко. — Я хочу, чтобы ты не могла забыть меня, как и я тебя.

Еще один поцелуй, его язык властно скользит в мой рот, его руки лежат по обе стороны от моей головы, когда он снова погружается в меня.

— Я буду видеть тебя на своей коже до конца своих дней, птичка. Но нет ничего, что я мог бы оставить тебе, чтобы ты чувствовала то же самое.

Я закрываю глаза, слезы застилают веки. Я хочу сказать ему, что я никак не смогу забыть его, что даже без татуировки, обозначающей меня так же, как сейчас его спина покрыта моими рисунками, я буду чувствовать его на своей коже всегда. Никто никогда не прикасался ко мне так. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Я не смогу забыть его так же, как не смогу забыть свое собственное имя. Но если я скажу что-нибудь из этого, я разрыдаюсь. А если я начну плакать, то не знаю, смогу ли когда-нибудь остановиться.

Я не хочу, чтобы наше последнее воспоминание было таким.

Когда он снова целует меня, его рука обхватывает мое лицо, я хватаюсь за его руки. Я чувствую, как ногти впиваются в кожу, и выгибаюсь на его руках, отдаваясь ощущениям, желая почувствовать все в последний раз.

Оргазм обрушивается на меня разом, выгибая спину и заставляя выкрикивать его имя, когда я сжимаюсь вокруг него, втягивая его глубже. Данте стонет, почти болезненно, зарываясь лицом в мою шею, обгладывая и посасывая мягкую плоть, и снова сильно вдавливается в меня.

Я чувствую, как он твердеет, становится толще, чем я когда-либо чувствовала, тепло заливает меня, когда он вздрагивает надо мной и проводит зубами по моему плечу, выкрикивая мое имя, когда он кончает. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня, как раскачиваются его бедра, когда он прижимает меня к себе, и не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

Мы лежим так еще долгое время, оба пытаемся отдышаться, губы Данте прижимаются к моему плечу. А потом он начинает выскальзывать из меня, и то, что мы только что сделали, ударяет меня как удар в живот.

Мы не использовали презерватив.

Паника вспыхивает в моей груди, и я делаю глубокий, дрожащий вдох, приподнимаясь на локтях, когда Данте отстраняется. Все в порядке, говорю я себе, пытаясь успокоиться. Существует таблетка. Все будет хорошо. У меня есть варианты.

Я не хочу думать об этом прямо сейчас. Я хочу насладиться последними мгновениями, проведенными с Данте. И в глубине души я не жалею об этом. Я никогда раньше не занималась с кем-то сексом без всяких барьеров, кожа к коже, и каждый из нас настолько близко друг к другу, насколько это вообще возможно.

Я рада, что первый раз был с Данте. Но это ничего не меняет.

— Мне нужно идти. — Я выскользнула из-под него, чувствуя, как в груди поселилась твердая боль. — Это... мы не можем сделать это снова. Это прощание, Данте.

Данте в мгновение ока поднимается с кровати, и, хотя он не преграждает мне путь к двери, я вижу, что он хочет этого. Ему трудно даже подумать о том, чтобы отпустить меня.

На один прекрасный момент я хочу позволить ему решить мои проблемы. Все. Счета, Рико, мое будущее... Я хочу позволить ему собрать все эти кусочки и собрать их обратно, как он сочтет нужным. Деньгами, насилием, кровью, чем бы это ни обернулось. Но это не та жизнь, которой я жила. Меня не устраивает жизнь, в которой человек, которого я люблю, угрожает и причиняет боль другим, чтобы все было так, как он хочет. Я не могу спокойно смотреть на то, как кто-то другой формирует мою жизнь за меня.

Разве не это я делаю в любом случае, позволяя Рико вымогать у меня?

Эта мысль обжигает. Но я говорю себе, что, по крайней мере, в этом случае у меня есть выбор. Я могу уйти, пока это еще что-то прекрасное и идеальное, пока это еще хорошее воспоминание, а не то, которое закончится неизбежным разочарованием. Потому что в конце концов Данте поймет, что я не могу быть тем человеком, который нужен такому мужчине, как он. И я никогда не попрошу его измениться ради меня.

— Эмма. — Его голос прошелестел над моим именем, вызвав дрожь по позвоночнику. — Не уходи. Поговори со мной. Скажи мне, почему мы заканчиваем все именно так.

Эмоции снова поднимаются в моем горле, горячие и густые, и я хватаю свою одежду. Я натягиваю ее на себя, не в силах смотреть ему в глаза.

— Мы должны. — Это все, что я успеваю сказать, прежде чем бегу к лестнице, желая, чтобы он пошел за мной, и радуясь, что он этого не делает. Не знаю, выдержу ли я еще одно прощание.

Я бросаю сумку на заднее сиденье своей машины, дважды промахиваясь ключом по замку зажигания, потому что меня ослепляют слезы. Они льются по моему лицу, когда я включаю передачу, шины визжат по бетону, когда я сдаю назад и выезжаю из гаража.

Если я знаю, что для меня хорошо, я никогда больше не увижу Данте Кампано.

Эта мысль словно вырывает сердце из моей груди.

18

ДАНТЕ

Когда я просыпаюсь на следующее утро, путаясь в простынях и чувствуя себя так, словно меня настигло самое страшное в мире похмелье, меня охватывает немедленное сожаление. Не о том, что произошло прошлой ночью между мной и Эммой, а о том, что я вообще отпустил ее.

Я не должен был позволять ей уйти.

Но какой у меня был другой выход? Неужели я должен был сам остановить ее, держать взаперти в своем пентхаусе, пока она не передумает? Она бы не полюбила меня за это, я это точно знаю. Я знаю ее лучше.

Прошлой ночью я не выпил ни капли, но голова раскалывается так, будто я это сделал. Желание поехать к ней в квартиру и попытаться убедить ее, что вчерашний уход был ошибкой, кажется почти невыносимым, и я сажусь, потирая лицо руками. Спина болит знакомой болью, которая возникает на следующее утро после татуировки, но я почти не чувствую ее. Все, о чем я могу думать, – это она.

Прошлой ночью...

Сердце учащенно бьется в груди, когда на меня нахлынули воспоминания: я несу Эмму по лестнице, опрокидываю ее на кровать, срываю с нее одежду и свою. Ее вкус на моих губах, то, как она кончила мне в рот, бесстыдная и безвольная. То, как я входил в нее...

Черт.

Я не использовал презерватив. За полтора десятка лет, прошедших с первого раза, я перетрахал бесчисленное количество женщин и всегда использовал средства защиты. Часть такого образа жизни, который мне всегда нравился, заключается в том, чтобы убедиться, что он не обернется для меня болезнью или нежелательным ребенком. Но с Эммой я не беспокоился о первом. А что касается второго...

Моя грудь сжимается при мысли о том, что она беременна моим ребенком. Я никогда не хотел детей, сопротивлялся этой идее всеми силами, обдумывая все способы обеспечить себе наследника Кампано, не прибегая к деторождению. Самым очевидным вариантом всегда было передать титул одному из детей моих братьев - возможно, Лоренцо, поскольку я не могу представить, чтобы Кармин женился, а тем более завел детей. По крайней мере, не в ближайшее время. Он и сам еще практически ребенок.

Но мысль о том, что у Эммы будет мой ребенок, не вызывает у меня паники. Наоборот, все, о чем я могу думать, это о том, какую жизнь это создаст для нас обоих. Я так легко представляю ее, ее изгибы по мере того, как проходят месяцы, и радость от осознания того, что мы создали что-то вместе. Я бы в один миг променял свой холостяцкий пентхаус на дом, чтобы разделить его с ней, если бы это означало такое будущее, которое я вижу в своей голове.

Я тянусь к телефону, испытывая внезапное и неодолимое желание позвонить ей. Мне нужно услышать ее голос, попытаться убедить ее в том, что между нами не должно быть все кончено. Что вместе мы сможем понять, каким может быть будущее для нас двоих.

Разговор с Аидой вертится у меня в голове: она настаивает на том, что я пытаюсь создать новую жизнь для всех остальных членов нашей семьи, не задумываясь о том, как это будет выглядеть для меня. Но теперь я это понимаю.

Лоренцо может считать, что будущее с художником-татуировщиком в качестве моей жены невозможно. Но я не верю в невозможности. Фонтана обрушится на меня за это, я это знаю. Но я никогда не собирался поступать так, как он.

Я сделаю будущее таким, каким захочу. Мне нужно только убедить Эмму, что это возможно. Что ей не придется менять всю свою жизнь, чтобы мы были вместе.

И мне нужно, чтобы она рассказала мне, что именно она от меня скрывает.

Но она не берет трубку, когда я звоню ей в первый раз, или во второй, или в третий. Телефон звонит и звонит, каждый раз попадая на голосовую почту, и разочарование поднимается в моей груди, пока я не могу его сдержать.

Я знаю, что веду себя нерационально. Я знаю, что скорее всего разозлю ее своими действиями, чем чем-либо еще. Но я не могу остановить себя.

Для "Ночной орхидеи" еще слишком рано, поэтому я быстро принимаю душ, надеваю джоггеры и мягкую черную футболку и отправляюсь в гараж. Я беру "Мустанг", чувствуя себя немного виноватым за то, что так поступаю, когда забираюсь в прохладный, пахнущий кожей салон. Если Эмма увидит "Камаро", разъезжающий по ее кварталу, она поймет, что это я. Я не хочу, чтобы у нее было время подумать, прежде чем она увидит меня, и придумать, как она мне откажет. Я хочу застать ее врасплох, чтобы у меня было время сказать то, что у меня на уме.

Зная Эмму, она также может узнать и Мустанг. Я уверен, что она обратила внимание на каждую машину в моем гараже. Но это, по крайней мере, дает мне возможность неожиданности.

Движение плотное, и я стискиваю зубы с каждой медленной милей, чувствуя, как тикают минуты. Желание добраться до нее, все исправить, словно зуд под кожей.

Когда я добираюсь до ее квартала, ее машины нигде не видно. Я снова и снова обхожу вокруг, ища, где бы она могла быть припаркована, но нигде ее не вижу.

В конце концов я нахожу свое место, чтобы припарковаться, ожидая ее машину. Каким-то краем сознания я понимаю, что перешел черту, что мое поведение не вызовет у Эммы симпатии. Если она поймает меня на том, что я ее преследую, это только оттолкнет ее еще больше. Но потребность поговорить с ней хотя бы еще раз непреодолима.

Между нами должен быть способ наладить отношения. Я должен в это верить.

Альтернатива - просто отпустить ее.

Уже поздний вечер, когда я вижу ее машину, движущуюся в противоположном направлении. Я пригибаюсь, в очередной раз смутно осознавая, насколько это нелепо. Когда я сажусь обратно, ее уже нет в машине, и я выхожу, закрывая за собой дверь. Я даю ей достаточно времени, чтобы подняться в свою квартиру, и следую за ней, поднимаясь по лестнице по две ступеньки за раз, пока не оказываюсь на ее этаже. Когда я дохожу до ее двери, я сильно стучу.

— Эмма? — Я жду движения внутри, какого-то ответа, но ничего нет. Я стучу снова, на этот раз сильнее, но не слышно даже звука шагов.

Она намеренно игнорирует меня.

У меня в груди все сжалось от этой мысли. Почему она так старается держаться подальше? Если бы это был кто-то другой, я бы восхищался ее упрямством, ее способностью придерживаться своих границ, но это Эмма. Это женщина, которую я люблю, и я не могу позволить ей так просто уйти.

Слово врезается в мою голову с силой штормового ветра, и моя рука отлетает от двери.

Любовь.

Я люблю ее.

Это не первый раз, когда я так думаю. Но впервые я не смог остановить себя.

Я отступаю от ее двери, сердце колотится. От осознания этого у меня перехватывает дыхание, и я не могу ясно мыслить. Я никогда ни в кого не был влюблен. Мысль о том, что я, возможно, наконец-то нашел кого-то, кто вызывает у меня такие чувства, и только для того, чтобы потерять ее, становится сокрушительной.

Но я не могу заставлять ее вернуться в мою жизнь.

Быстро отвернувшись, я спускаюсь по лестнице и направляюсь к своей машине. Мне нужно подумать, а я не могу сделать это, стоя на пороге ее дома. Я должен пойти домой, но вместо этого я поворачиваюсь, обхожу здание и выхожу на пляж за ним. Я снимаю туфли, оставляя их на краю дощатого настила, и спускаюсь на горячий песок, радуясь острому ожогу подошв ног, когда засовываю руки в карманы своих джоггеров.

Всю свою жизнь я был уверен в том, что должен делать. Еще до смерти отца я знал, что попытаюсь направить нашу семью в другое русло, как только империя Кампано окажется под моим контролем. Я знал, что хочу отдать дань уважения той тяжелой работе, которой посвятили себя он, мой дед и прадед, и при этом сделать все более безопасным для всех нас, менее зависимым от прихотей Семьи. У меня была цель, и я сосредоточился на ней после того, как его не стало. Я не дрогнул, даже когда Лоренцо дал понять, что, по его мнению, я зашел слишком далеко.

Но когда дело доходит до этого, когда дело доходит до Эммы, я чувствую себя совершенно потерянным.

Все во мне кричит, что я должен пойти за ней. Что я должен найти способ заставить ее понять, что мы теряем, если не будем вместе. Но ее независимость – это часть того, что я люблю. Если она верит, что мы сделаем друг друга несчастными, что нам лучше быть порознь, как я могу заставить ее поверить в обратное?

Я долго иду по пляжу, перебирая в голове воспоминания за воспоминаниями. Каждый момент, проведенный нами вместе, начиная с первого вечера, когда она удивила меня до смерти, переступив порог моего пентхауса, и заканчивая прошлой ночью. Мы прошли путь от отрывистого, почти враждебного знакомства до стонов моего имени в ухо, когда она рассыпалась вокруг меня. Все мое тело напряглось при воспоминании о том, как она была подо мной, обволакивая меня.

Я хочу ее больше, чем чего-либо еще на свете.

Поздно вечером я возвращаюсь к своей машине, пытаясь решить, что делать дальше. Ее машины снова нет, и этого достаточно, чтобы понять, куда я направляюсь. Она разозлится, если я появлюсь у нее на работе, но я считаю, что она будет злиться независимо от того, как я подойду к этому разговору. Она порвала отношения прошлой ночью, и мой отказ отказаться от наших отношений будет ее раздражать. Мы поссорились, но я не могу позволить себе поверить, что нет никакой вероятности, что все закончится примирением.

Ее машина стоит на парковке за "Ночной орхидеей". Я притормаживаю рядом с ней и выхожу, раздумывая. Салон еще не открыт, но там есть черный ход, и я направляюсь к нему, думая, что сделаю ей сюрприз. Я знаю, что она не будет в восторге, увидев меня, но надеюсь, что смогу удержать ее достаточно долго, чтобы поговорить наедине.

Задняя дверь открыта, и я вхожу внутрь, проходя через открытое пространство, которое ведет к кабинкам художников и художественной студии. Эммы нет ни за столом в студии, ни на своем стенде, и я продолжаю идти. Я уже почти дошел до холла, когда слышу повышенные голоса по ту сторону двери комнаты отдыха.

Только через секунду я понимаю, что это Рико и Эмма. Я колеблюсь, ожидая рядом с дверью. Я знаю, что она разозлится, если узнает, что я подслушиваю, но я хочу знать, что он ей говорит.

Он звучит грубо, и я напрягаюсь, стискивая зубы в ожидании ответа.

— Это последнее, — говорит она, и гнев явно сквозит в каждом ее слове. — Татуировка сделана. Теперь мы можем вернуться к обычному рабочему графику.

Рико щелкает языком за зубами, и я слышу слабый шелест.

— Это всего лишь оплата. Ты хочешь сказать, что он не дал тебе чаевых?

Черт. Торопясь затащить Эмму в постель, а ее желание быстрее уехать после этого… и я не дал ей чаевых. Я оставил ее гонорар в конверте на стойке, и она, должно быть, забрала его вместе с остальными вещами, но я планировал дать ей чаевые отдельно. Мне хотелось попробовать дать ей больше, хотя я знал, что она будет сопротивляться.

— Нет. — Голос Эммы ровный. — Это все, Рико. Все до последнего цента. Мы можем просто покончить с этим сейчас?

В ее голосе звучит слабая мольба, от которой волосы у меня на затылке встают дыбом, а кожа покрывается колючками от гнева. На мгновение я не совсем понимаю, что происходит, почему он спрашивает ее о чаевых или почему она, кажется, отдает ему свой гонорар.

А потом все встает на свои места, по крупицам.

Эмма продолжает беспокоиться о своих финансах, хотя гонорар за мои сеансы был в два раза больше ее обычной ставки, плюс чаевые. Ее отказ позволить мне платить ей больше, хотя это могло бы ей помочь. То, как она уклонялась от всех моих вопросов о том, что происходит.

Я думал, что это ее независимость. Упрямый отказ позволить мне помочь ей с проблемами, хотя она работала на меня. Если я хотел переплатить, то считал, что это моя прерогатива.

Но теперь в этом есть смысл.

Ворвавшись в дом Рико и угрожая ему, я получил Эмму в качестве своего художника, но это не исправило ситуацию. Не совсем. Я вспомнил, как она сказала, что я только усугубил ситуацию. Я предположил, что она имела в виду, что это вызвало напряжение на работе. Но теперь это тоже предстало в ином свете.

Рико, возможно, и был вынужден отказаться от меня как от клиента, но он не хотел отказываться от денег. Все, что я давал Эмме, было передано ему, без сомнения, вымогалось с угрозами по поводу ее карьеры.

Гнев полыхает во мне жарким пламенем, оседая где-то в глубине моего нутра, и я сжимаю кулаки. Все, что я могу сделать, это не пойти туда и не вступить в противостояние с Рико, но я знаю, что это только ухудшит наши с Эммой отношения. Она будет вынуждена увидеть, на какое насилие я способен, в то время как я знаю, что она пытается притвориться, что этого не существует. Она и так будет достаточно зла, когда выйдет и поймет, что я ее подслушивал. Но я не жалею об этом. Мне нужно было знать, что все происходит именно так.

Я собираюсь положить этому конец, так или иначе. Но я предпочту сделать это, когда ее не будет рядом. Я не хочу, чтобы она видела во мне только мужчину, которым я являюсь, когда я с ней.

— Я тебе не верю. — Голос Рико грубый и злой. — Он давал тебе чаевые на каждом сеансе, кроме того первого, когда ты сказала, что он почти ничего тебе не дал.

Значит, Эмма утаила большую часть первых чаевых. Хорошая девочка. По крайней мере, это ей помогло, если не сказать больше. Но это не исправляет того, что Рико забирал у нее каждый раз после этого.

— Я говорю правду. — Голос Эммы звучит измученно. — Мы поссорились, ясно? Я хотела покончить с отношениями, и он был недоволен этим. Я сказала, что будет лучше, если мы покончим с этим, раз уж татуировка закончена. Так что неудивительно, что он не дал чаевых после этого, правда?

— Это не моя проблема. — Голос Рико теперь ближе, ближе к тому месту, где я слышу голос Эммы, и каждый мускул в моем теле напрягается. — Ты найдешь способ достать мне деньги...

— Отпусти меня! — Кричит Эмма, и в этот момент внутри меня что-то щелкает.

В этот момент я забываю обо всем, кроме того, что Эмме причиняют боль. Я даже не пытаюсь открыть дверь. Я резко бросаюсь вперед, ударяю плечом в дверь так сильно, что она распахивается, и врываюсь в комнату как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эмма пихает Рико в спину так сильно, что он падает на стол рядом с тем местом, где они стоят.

— Какого черта, Рико! — Кричит она, делая шаг к нему, и тут же замирает, увидев меня.

На одно короткое мгновение ее взгляд сходится с моим. Я вижу страх и гнев на ее лице, и этого было бы достаточно, чтобы решить его судьбу, но, когда я вижу пурпурные отпечатки пальцев, обвивающие ее руку, мой взгляд становится красным.

— Тебе лучше уйти отсюда. — Мой голос холоден и ровен, слова вырываются между зубами.

— Данте... — Голос Эммы дрожит, и я знаю, что она беспокоится о том, что я собираюсь сделать. Но Рико ни за что на свете не уйдет из этой комнаты под собственной властью, после того как осмелился наложить руки на Эмму.

Я смотрю на нее, и от того, как она отшатывается назад при виде выражения моего лица, у меня в груди вспыхивает боль. Но у меня нет времени ни на сожаления, ни на размышления о чем-либо, кроме мужчины, который сейчас, пошатываясь, поднимается с пола рядом с опрокинутым столом.

— Беги, Эмма. — Слова прозвучали почти как рычание, и Эмма отступает назад, с ее губ срывается небольшой испуганный вздох, прежде чем она делает именно это. Она разворачивается и выбегает из комнаты отдыха, а я направляюсь к Рико.

Рико поднимается с пола и усмехается, как будто часы на его жизни не тикают быстро.

— Рыцарь Эммы в костюме от Тома Форда. Я думал, она сказала, что между вами все кончено. Похоже, она и в этом соврала, маленькая шлю....

Он так и не закончил слово. Моя рука обхватывает его горло прежде, чем он успевает это сделать, и сжимает его, вся злость и разочарование, которые я испытываю, стекают по моей руке и давят на мои пальцы, когда они погружаются в его плоть.

— Ты помнишь, что я тебе сказал? — Рычу я, прижимая его к самой дальней от окна стойке. — Когда я закончу с тобой, у тебя во рту не останется ни одного зуба. Но, к счастью для тебя, ты не останешься в живых, чтобы понять, как восстановить нанесенный ущерб.

Глаза Рико расширились, и он дернулся в моей хватке. Ужас на его лице что-то пробуждает во мне, когда я отвожу кулак назад и вбиваю его в челюсть, и меня накрывает ощущение того, что я наконец-то контролирую ситуацию. Я провел несколько недель, беспокоясь об Эмме, не зная, что с ней происходит, желая решить ее проблемы и не зная, с чего начать.

Но с этим - с этим я справлюсь.

— В своей жизни я стараюсь поступать по-другому, — шиплю я, снова обрушивая кулак на губы Рико, и из них вылетают брызги крови и расшатанные зубы. — Но время от времени старый добрый способ действительно лучше.

Я не беспокоюсь о том, что это может привести к последствиям, не в данный момент. В Лос-Анджелесе нет ни одного копа, от которого я не мог бы позволить себе откупиться, и, по моему опыту, даже тем, кто хочет служить и защищать, ощущение хрустящих купюр в руке нравится больше, чем удовлетворение от хорошо выполненной работы.

Только когда избитое тело Рико лежит у моих ног, из него выбита вся жизнь, до меня доходит, какую еще грань я переступил.

Та, которая может иметь гораздо более серьезные последствия.

Я убил человека на чужой территории.

Это было личное, а не деловое, и для кого-то это имело бы значение. Но Альтьере нужен повод для войны между нами. У него просто не хватает смелости объявить ее самому.

Это даст ему нужный повод.

Я боюсь не его. Он именно такой, как сказал Фонтана, - выскочка, не уважающий даже элементарных традиций и не имеющий права занимать территорию с титулом дона. Я боюсь того, что это может означать для моей семьи. Для нашего будущего.

Война с Альтьере сыграет на руку Фонтане. Это заставит меня сделать то, о чем он просил, убрать дона, которого Фонтана хочет устранить. И все закончится одним из двух вариантов: либо Фонтана поставит кого-то из своего кармана на моем заднем дворе, либо я захвачу весь Лос-Анджелес.

Любой из этих вариантов приблизит меня к Сицилии, а не отдалит. И если Фонтана узнает, какую роль я в этом сыграл, он приберет к рукам такие карты, что мне будет трудно ему отказать.

Я буду виноват в том, что началась война.

Мне нужно как можно скорее все уладить. Но сначала я должен узнать, здесь ли еще Эмма.

Я быстро выбегаю из комнаты, закрывая за собой дверь. К счастью, сигнализация в салоне не была включена, так что можно не беспокоиться, что полицейские появятся здесь в ближайшее время. Единственное, что меня беспокоит, помимо Эммы, это появление другого художника - ее друга.

По одной проблеме за раз.

Когда я выхожу к задней части салона, машины Эммы уже нет на парковке. Я издаю резкий вздох облегчения. По крайней мере, она не слышала, что произошло. В конце концов, она узнает, но одно дело - знать, а другое - видеть или слышать что-то подобное. Я почти уверен, что она отправится прямиком домой - дом – это ее безопасное место, где она будет чувствовать себя наиболее комфортно после того, как случится нечто подобное.

Я хочу последовать за ней. Но сначала я должен разобраться с этим.

Я выхожу из Мустанга и роюсь в бардачке в поисках одноразового телефона. В наши дни они мне нужны не так уж часто, но старые привычки неистребимы, и сейчас я этому рад.

Быстро набираю номер наших чистильщиков. Они приедут так быстро, как только позволят пробки, и мне не придется беспокоиться о том, что после них останется что-то, что можно будет отследить. Пока мне удается держать все в тайне, можно не беспокоиться о том, что Альтьер не будет в курсе событий.

Как раз в тот момент, когда я заканчиваю звонок, на стоянку заезжает другая машина - побитая Импреза, и из нее выходит другой художник. Он замечает меня и приветливо ухмыляется, пока его взгляд не падает на мои руки, и он не видит на них кровь.

Он замирает и белеет, когда начинает отступать к своей машине.

Черт.

Теперь он потенциальный свидетель того, что здесь произошло. Это не лучший исход. Но я также не могу убрать друга Эммы. По правде говоря, я не хочу причинять ему боль. Он ни в чем не виноват.

Я поднял руки вверх, сохраняя спокойное выражение лица.

— Брендан, верно?

Он тяжело сглатывает, явно пытаясь решить, стоит ли говорить мне свое имя или нет.

— Я уже знаю, что это так. Я знаю Эмму. А ты знаешь, кто я?

Брендан выглядит так, будто не знает, бежать ему или застыть на месте.

— Да, — прохрипел он. — Ты тот парень, с которым работала Эмма. Тот, кто заходил к ней в тот день, когда она была зла на тебя.

Я киваю.

— Верно. А еще я тот, кому ты не хочешь перечить. Вот твой босс, Рико, перешел мне дорогу. Честно говоря, он меня разозлил. Я разобрался с этой проблемой, и у меня есть люди, которые собираются закончить с ней разбираться. В обычной ситуации я бы позаботился о том, чтобы уладить подобную проблему, ведь ты не сможешь зайти в этот салон, не увидев, как именно я ее уладил. Но поскольку Эмма заботится о тебе, я склонен позволить тебе уйти, если только ты поймешь, что тебя здесь никогда не было. Понимаешь? Ты понятия не имеешь, что произошло. Ты сядешь в машину и уедешь.

Брендан кивает, его глаза расширены и испуганы. Он тяжело сглатывает, нащупывая ручку дверцы машины, и я вижу, как его начинает трясти.

— Хорошо. — Его голос дрожит, когда он открывает дверь. — Хорошо. Конечно. Я... я... я просто... пойду.

Он едва дожидается, пока заведется двигатель, и бросает машину на передачу.

Я не жду, пока приедут чистильщики. Если у них возникнут проблемы, они позвонят мне. Я возвращаюсь к своей машине, включаю передачу и направляюсь прямо к Эмме. Но когда я снова объезжаю квартал, ее машины нигде не видно.

Меня охватывает паника. Я должен знать, что она в безопасности. Я сижу, барабаня пальцами по рулю, пока не достаю телефон и не звоню ей снова.

Не отвечает.

Напряжение в машине такое, что его можно резать ножом. Я жду и смотрю, давно уже не заботясь о том, сколько ее границ я переступил, пока наконец не вижу, как ее машина останавливается в нескольких метрах от того места, где я припарковался.

Я не останавливаюсь, чтобы подумать, как она будет зла из-за всего, что только что произошло. Единственное, о чем я думаю, это ее безопасность, и я выскакиваю из машины и направляюсь туда, где она только что вылезла из своей.

— Эмма, — окликаю я ее по имени и вижу, как она замирает.

Она поворачивается ко мне лицом, и я вижу напряжение, написанное на ее лице.

— Что это было, черт возьми, там, сзади? — Ее голос повышается, страх все еще слышен в каждом слове. — Ты следил за мной весь день? Это ведь ты стучал в мою дверь, не так ли? А потом мне показалось, что я узнала твою машину у салона. Я сказала себе, что это нелепо, что ты ни за что не стал бы преследовать меня таким образом. Что ты усвоил свой гребаный урок после первого раза. Но ты действительно из тех, о ком я подумала вначале, не так ли? Не можешь принять отказ. Не можешь остаться в стороне, когда думаешь, что что-то принадлежит тебе.

Слова жестокие, но я слышу под ними боль. Ее глаза светятся, как будто она пытается не заплакать, а я не могу остановить себя от попытки дотянуться до нее.

— Все это время Рико брал деньги. — Моя челюсть сжимается. — Почему ты не сказала мне, Эмма? Я мог бы помочь. Я мог бы решить эту проблему для тебя...

Она яростно трясет головой, волосы выпадают из беспорядочного пучка, в который она собрала их на макушке.

— Я знаю, как бы ты решил эту проблему. Ты бы...

Эмма поднимает на меня глаза, и выражение моего лица останавливает ее. Я не хотел упускать этот момент, пытался придать своему выражению нейтральное выражение, но, похоже, она знает меня лучше, чем я думал.

— Что ты сделал? — Шепчет она, и на ее лице отражается ужас. — После того как я ушла. Что ты сделал? Ты ведь не просто угрожал ему? О боже... — Она тяжело сглатывает, протягивая руку, чтобы опереться о стекло машины. — Ты сказал мне уехать, чтобы я не видела. О, черт, Данте, ты не...

— Он прикасался к тебе. — От злости у меня сводит челюсти, зубы скрежещут. — Он вымогал у тебя деньги, угрожал тебе, а потом посмел даже пальцем тебя тронуть. Он заслужил все, что с ним случилось.

— Я не принадлежу тебе! — Почти кричит Эмма, явно забыв, что мы на улице и стоим на обочине. — Я не твоя, чтобы защищать...

— Но я буду защищать тебя, несмотря ни на что. — Я подхожу ближе, стараясь не замечать, как она вздрагивает в ответ. — Давай поговорим об этом внутри, Эмма...

— Нет. — Она поджимает губы. — Мне придется искать другой салон, не так ли? Ты только что разрушил мою карьеру. Рико будет...

Я резко выдохнул, встретив ее взгляд своим.

— Нет, не будет.

В моем тоне прозвучала окончательность. Глаза Эммы расширились, и она поднесла руку ко рту.

— О-о-о, Боже. Данте.

— Он не разрушит твою карьеру. Он ничего не сделает. Возможно, тебе придется найти новый салон. Но после той работы, которую ты сделала для меня...

— Нет. — Эмма снова покачала головой, на этот раз более яростно. — Нет, ты не будешь иметь с этим ничего общего. Или я. Уходи, Данте...

— Эмма...

— Нет! — Она отступает назад, выставив руки перед собой. Она смотрит на меня, как будто не узнает. — Между нами все кончено, Данте. Я знала, что у нас ничего не получится. И ты ясно дал мне понять, что мои инстинкты были верны.

Она резко поворачивается на каблуках и, почти спотыкаясь, бежит к своему дому. Я хочу схватить ее, остановить, сделать все, чтобы она больше не уходила. Потому что я знаю до мозга костей, что, когда она исчезнет за этой дверью – это будет конец.

Больше я ее не увижу.

Но я не могу жалеть о том, что сделал. Ни капельки. Рико заслуживал смерти.

Я сожалею лишь о том, что из-за него я потерял единственную женщину, которую когда-либо любил.

19

ЭММА

Я едва успеваю зайти в дом, как начинаю плакать.

Все это обрушилось на меня разом. Сердце разрывается от того, что мы расстались с Данте, хотя я знаю, что это было правильно. Ссора с Рико. Страх, когда он схватил меня, и адреналин, когда я отпихнула его и он упал на стол. Этот адреналин заставил меня выйти из салона и вернуться к машине, не имея ни малейшего представления о том, что я собираюсь делать. Я знала, что мое место в "Ночной орхидее" потеряно, как только я подняла на него руку.

Я как раз размышляла над тем, что это значит для меня и моей карьеры, когда вернулась домой и поняла, что Данте умудрился влезть во все это.

Так же, как он делал это с самого начала.

Все это нахлынуло на меня, смешавшись с растерянностью и чувством вины, потому что я не могу заставить себя расстроиться из-за того, что Рико мертв. Меня ужасает жестокость поступка, реальность того, кем является Данте, но в глубине души я испытываю чувство облегчения.

Рико не разрушит мою карьеру. Я все еще тату-мастер, стажировавшийся у Рико Экстона - ныне покойного Рико Экстона, а не опальный художник, чье имя замазано в каждом большом городе. Еще два часа назад я стремилась к последнему. Теперь эта проблема решена.

Данте, который с самого начала пытался прилететь и спасти меня, как бы я ни старалась его остановить, все решил. И я не могу притворяться, что исход был бы иным. Если бы я хоть раз сказала Данте, что Рико вымогает у меня деньги, Данте взял бы их обратно плотью. А когда Рико неизбежно попытался бы в свою очередь покончить с моей карьерой, Данте прикончил бы его.

Лицемерно ли то, что я ужасаюсь его поступку, но не расстраиваюсь из-за результата? Думаю, да, но сейчас я не могу заставить себя подойти к Данте. Было совершенно очевидно, что для него такое насилие нормально - но не для меня. Я не хочу, чтобы это было так.

Я не смогу больше никогда его видеть.

Я отстраняюсь от двери и иду по коридору к своей спальне. Как только я переступаю порог спальни, я понимаю, почему мне не следовало позволять Данте приезжать сюда. Кровать теперь заполнена воспоминаниями о нем: его руки на мне, то, что он шептал мне на ухо, то, что он заставлял меня чувствовать. Может, на его коже и есть физическое напоминание обо мне, но он нашел способ оставить свой след в моей жизни так же неизгладимо.

И я не представляю, как человек может забыть такого человека.

***

Неделю спустя эта мысль снова преследует меня.

Всю неделю я старалась не думать о Данте. Он звонил, писал смс, но я игнорировала все, говоря себе, что, если я буду продолжать общаться с ним хотя бы минуту, это будет намного сложнее. Я не могу перестать видеть его лицо перед тем, как я выбежала из салона, его выражение, более холодное, чем я когда-либо видела, или то, как он сказал мне уходить, скрипя зубами, как будто он едва мог сдерживать свою злость.

Я должна была понять, что он собирается сделать. Он просил меня уйти, чтобы я не стала свидетелем этого, как будто от этого станет лучше.

Я никогда в жизни не видела, чтобы кто-то был так зол.

Полицейские расспрашивали меня об исчезновении Рико и взломе салона. Они не были агрессивными, но заставили меня понервничать, тем более что я действительно знаю больше, чем говорю. К счастью, у меня было время придумать историю до того, как они заговорили со мной, она подтверждалась чеком на таблетки, которые я купила в тот день. Тогда мне показалось ироничным, что ошибка, которую мы с Данте совершили, в итоге помогла мне получить алиби на то, где я была, пока творился хаос в салоне.

Сейчас это кажется еще более ироничным.

После того как Данте убил Рико, меня несколько дней тошнило. Я говорила себе, что это шок и тревога, беспокойство о том, каким будет мое будущее после того, как его так основательно перевернули. Но я переживала и худшие вещи и не чувствовала себя так. Я месяцами ухаживала за отцом, настолько сосредоточившись на его благополучии, что у стресса не было времени на появление симптомов. В глубине души я знаю, что даже такого шокирующего события, как то, что произошло за последнюю неделю, недостаточно, чтобы мне было так плохо, как сейчас. Каждый день, включая сегодняшний, я не могла ничего есть до обеда.

Сегодня утром это заставило меня пойти в аптеку и купить столько коробок тестов на беременность, сколько у них было в наличии, говоря себе при этом, что это будет доказательством того, что я просто окончательно поддалась стрессу. Что я никак не могу быть беременной. Что я могу оставить эти переживания и сосредоточиться на реальных проблемах, с которыми мне нужно разобраться.

Я опускаюсь на кафельный пол своей маленькой ванной комнаты, чувствуя себя так, словно мои колени превратились в воду. Я едва замечаю, как сильно ударилась о пол. Все мое внимание сосредоточено на тонкой белой палочке в моей руке.

Здесь нет даже розовых линий, которые нужно расшифровать. Не нужно поворачивать ее то так, то эдак на свету, чтобы понять, действительно ли они достаточно темные, чтобы считать их положительным результатом или отрицательным, в зависимости от того, как вы смотрите на вещи.

Только одно единственное слово, которое перевернет всю мою жизнь.

Я перечитываю слово, висящее у меня перед глазами. Я говорю себе, что вижу его неправильно. Что это какая-то ошибка. Паника захлестывает меня, потом оцепенение, потом снова страх, циклическими волнами, которые заставляют мой желудок вздрагивать и бунтовать, хотя в нем по-прежнему ничего нет.

Еще шесть тестов разбросаны по столу в ванной. Все они говорят об одном и том же, но этот - самый откровенный. Невозможно игнорировать.

Беременна.

Подтверждение того, что, в зависимости от того, что я решу делать, Данте, возможно, никогда не исчезнет из моей жизни.

Что же мне теперь делать?

Оцепенение снова сменяется паникой, затем тошнотой, которую я не могу побороть, и я роняю тест, натыкаясь на унитаз. Я срыгиваю в унитаз, снова и снова, зажмуривая глаза и стараясь не разрыдаться. Мне нужно подумать, а если я позволю себе быть подавленной всем этим, то это только усложнит задачу. Но, конечно, после всего, что мне пришлось пережить за последние шесть месяцев, я заслуживаю того, чтобы наконец-то быть подавленной всем этим.

Когда я подсчитываю, сидя у стены с липкой кожей и все еще бурчащим желудком, это только усугубляет ситуацию. Я понимаю, что не могла последняя ночь, когда мы были вместе, привести меня в такое положение. Прошло недостаточно времени. Это была одна из других ночей, когда я думала, что мы были так осторожны, когда мы каждый раз пользовались презервативами, хотя я так хотела узнать, как он чувствуется внутри меня, когда между нами ничего нет.

Я пользовалась средствами защиты всю свою жизнь, каждый раз, когда была с кем-то. И сейчас, с единственным мужчиной, от которого я совершенно не хочу иметь ребенка, это меня подвело.

Неужели это правда?

Даже когда я думаю об этом, меня охватывает тепло при мысли о ребенке от Данте. Мысль о том, что он держит на руках ребенка, нашего ребенка, кажется, активирует во мне что-то глубокое и первобытное, тоску, о которой я даже не подозревала.

Когда бы я ни думала о том, чего хочу от своей жизни, ребенок никогда не входил ни в один из этих планов. Но вдруг...

Я прижимаю руку к животу, чувствуя, как меня охватывает тревога. Что мне делать?

Мысль о прерывании беременности заставляет мое горло сжиматься, а глаза наполняются кровью. Может быть, это гормоны, но я не могу отделаться от ощущения, что время что-то предпринять было тогда, когда я приняла ту таблетку или все те разы, когда я пыталась убедиться, что мы были в безопасности. Теперь, кажется, слишком поздно возвращаться назад.

Я хочу этого ребенка.

Это знание оседает на мне, как тяжелое одеяло, почти успокаивая своей уверенностью. Я не знаю, что с этим делать, но я уверена, что это то, чего я хочу. Вопрос лишь в том, как сделать этот выбор дальше.

Я не могу сказать Данте.

Эта мысль приходит ко мне с той же уверенностью, с какой я отношусь к самой беременности. Какие бы материнские чувства ни пробуждала во мне мысль о том, что Данте может стать отцом, я знаю, что не могу иметь от него ребенка. То, что он сделал с Рико, подтверждает это, если не сказать больше.

Если я буду растить этого ребенка с Данте, он вырастет с боссом мафии в качестве отца. Если у меня родится мальчик, этот сын унаследует все, что есть у Данте, и пойдет по его стопам. Вся его жизнь будет решена за него еще до того, как он сделает первый вдох. А если у меня будет девочка...

Я имею представление о том, как в мафиозных семьях относятся к дочерям. Даже Данте, который кажется довольно дальновидным для человека, живущего в столь древних традициях, кажется, с трудом пытается не рассматривать меня как собственность. Я снова и снова убеждаюсь, как трудно ему сдерживать свое желание не только защищать меня, но и пытаться делать выбор за меня. Использовать свою немалую власть и решать все мои проблемы, и относиться к моей жизни как к чему-то, чем можно управлять, а не как к чему-то, что принадлежит мне.

Даже если бы я думала, что он даст нашему ребенку выбор - не заставит сына наследовать или использовать дочь в качестве залога для получения власти, это не изменит присущего его миру насилия. Другое дело, если бы я приняла это насилие и решила присоединиться к нему в этой жизни, закрыв на это глаза.

Но я не могу позволить ребенку расти в мире, где его отец считает, что убийство – это выход.

Я тянусь к телефону, пальцы дрожат. В кои-то веки мне нужно с кем-то поговорить. И я точно знаю, кто будет готов меня выслушать.

***

Час спустя я сижу по одну сторону небольшого круглого белого обеденного стола в однокомнатной квартире Брендана, за спиной, солнечное окно, в руках стакан холодного чая. Он опускается на сиденье напротив меня, и на его обычно гладком лице появляются складки беспокойства.

— Ты в порядке? Ты буквально никогда раньше не просилась сюда. Не думаю, что за все время, что я тебя знаю, ты хоть раз говорила, что тебе нужно поговорить. Что случилось? — Он присосался к нижней губе, нахмурившись. — Это из-за того, что случилось с Рико?

— И да, и нет. — Выдохнула я, размышляя, стоит ли мне просто проболтаться. Какая-то часть меня еще не готова это сказать. — А копы тебя тоже доставали?

— Поначалу. Но, думаю, мы уже не в теме. Я…— Брендан колеблется, нервно встает, чтобы налить себе стакан чая. — Я не говорил тебе, но я видел того парня, с которым ты там работала. Данте. Он был замешан в этом. Я думал, что меня точно поимеют, когда он увидел меня там, но он сказал мне уйти. Наверное, потому что он знал, что мы близки.

— Правда. — Я смотрю на свой стакан, пытаясь разобраться в своих чувствах. — Он просто отпустил тебя?

— Я имею в виду, что он определенно намекнул, что со мной случится что-то плохое, если я выдам, что знаю об этом, но да. Он сказал мне просто уйти и притвориться, что меня там никогда не было. — Брендан пожимает плечами, но его рот напряжен, что говорит о том, как сильно его напугала эта встреча. — Похоже, его действительно волновало, как ты ко всему этому отнесешься. Вы были... — он замешкался. — Он так ревновал, что однажды…

— Да. — Я тяжело сглатываю. — Да, были.

— Были? — Брендан поднимает бровь. — Он разорвал отношения?

Я качаю головой.

— Нет, я.

— Почему? — Брендан ухмыляется, в его словах проглядывает юмор. — Он горячий. Он горячий, но я имею в виду... может быть, это стоит того...

— Он босс мафии, Брендан. — Я смотрю на него, делая длинный глоток чая. — Я не могу быть с таким человеком. С тем, кто делает такие вещи, как...

— Да. — Брендан испустил долгий вздох, его рот искривился, когда он задумался. — Да, я могу представить, что это было бы тяжело. Босс мафии? Я даже не думал, что это настоящее дерьмо. Как... здесь? В Лос-Анджелесе? Я знал, что есть банды и все такое, конечно, но это... это уже слишком.

— Я не очень много знаю о его бизнесе. Я не хотела спрашивать. Но... да. — Я постукиваю пальцами по стеклу, чувствуя, как паника, поселившаяся в нем ранее, начинает подниматься и снова образует комок в горле. — Он казался другим, когда мы были вдвоем. Легко было забыть, что он такой и есть. Но все это случилось с Рико, и я просто... я уже хотела порвать с ним. Это не могло ни к чему привести. Но после этого...

В уголках моих глаз блестят слезы. Сказав это вслух Брендану, я чувствую себя более реальной, более окончательной. Наконец-то я призналась кому-то еще, что то, что есть между мной и Данте, невозможно. Что это не существует за пределами маленького, частного пузыря, который мы так недолго создавали для себя, где мы притворялись, что в конце концов у нас все получится. Но теперь нужно думать не только обо мне.

— Брендан качает головой, его глаза расширяются. — Похоже, ты сделала правильный выбор. Если ты не думаешь...

— Я беременна. — Я пролепетала это прежде, чем смогла остановить себя, чтобы не сказать это снова, сердце сильно стучало в груди. Это тоже вдруг кажется тем более реальным, что я произнесла это вслух. Но, произнося это, я понимаю, что все еще чувствую то же самое по отношению к сохранению ребенка. Как бы я ни двигалась дальше, по крайней мере, я знаю, что хочу этого.

— Что? — Брендан пристально смотрит на меня. — Мне нужно, чтобы ты повторила это еще раз.

— А мне не нужно. — Я жалобно смотрю на него. — Ты услышал меня в первый раз.

— Да, но разве ты не...— Он проводит рукой по волосам. — Эмма. Есть способы сделать так, чтобы этого не произошло, ты же знаешь.

— Конечно, я знаю. И мы их использовали. — Кроме последнего раза. Я не утруждаю себя тем, чтобы сказать это, сейчас это не имеет значения. — Но я думаю, что от дураков защита не сработала.

— И ты собираешься... — Он прерывается, настороженно глядя на меня. — Ты хочешь пройти через это, не так ли? Я вижу это по твоему лицу.

Я медленно киваю.

— Я знаю, это звучит безумно. Я даже не думала, что хочу детей. Это изменит всю мою жизнь. Но я думаю... думаю, я справлюсь с этим. Может, это даже будет хорошо. Просто... если я собираюсь это сделать, мне придется уехать.

— Подожди, что? — Брендан нахмурился. — Почему тебе нужно уехать?

— Я не могу ему сказать. А если я останусь здесь, он узнает. Мне придется искать другое место, чтобы начать все сначала. Я не хочу уезжать из Лос-Анджелеса, но, по-моему, у меня нет выбора. Только если я хочу сделать это сама. — Я чувствую, как мое горло начинает сжиматься от одной мысли об отъезде. В памяти всплывает воспоминание о том, как я сидела рядом с Данте на пляже и рассказывала ему, как сильно я хочу остаться здесь, как много мой дом значит для меня, и я чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы.

— Почему бы не сказать ему? — Брендан качает головой. — Я не понимаю, о чем ты думаешь, Эмма. Прости, но я действительно не понимаю. Если он мафиози, значит, он чертовски богат, верно? Ты сойдешь с ума, если не расскажешь ему. Он может содержать тебя и ребенка в любом образе жизни, который ты захочешь, прямо здесь, в Лос-Анджелесе. Если ты будешь делать это сама, будет намного сложнее.

— Я знаю. — Я прикусила губу, пытаясь придумать, как заставить его понять. — Моя свобода важнее. Свобода моего ребенка тоже. Если я буду с ним, мне всегда придется жить по правилам его мира. Охрана будет следовать за мной повсюду, обеспечивая нашу безопасность. Люди будут смотреть на то, как я веду себя, как одеваюсь, как живу. Все, что я делаю, будет иметь значение для его имиджа. И на нашего ребенка будут возлагать все эти надежды еще до его рождения...

— Он говорил тебе что-нибудь из этого? — Спросил Брендан, и его голос вдруг стал немного мягче, чем раньше. — Об ожидании определенных вещей, я имею в виду.

Я колеблюсь.

— Нет. Я имею в виду, он говорил о безопасности раньше, когда беспокоился обо мне. У него были неприятности, и он беспокоился о том, что они тоже будут за мной следить. Но мы никогда не говорили ни о чем другом. Я просто... так это все работает. Я знаю, что так оно и будет.

— Откуда ты знаешь, если вы не говорили об этом? Думаю, тебе стоит подумать о том, что, возможно, все не так плохо, как ты себе представляешь. Не пойми меня неправильно, он страшный, мать его, парень. Но он довольно горяч. — Брендан пожимает плечами. — Кто-то готов пойти на все, чтобы защитить тебя? Это где-то рядом, но не могу сказать, что меня это сильно расстроило бы.

— Я не могу принести ребенка в этот мир. — Я яростно качаю головой. Какая-то часть меня хочет выслушать Брендана, дать этому шанс, но я слишком боюсь последствий.

Слишком боюсь, что если я дам ему шанс, то могу никогда не выбраться, если передумаю.

— Это твой выбор. — Брендан вздыхает. — Но я думаю, что у тебя больше вариантов, чем ты себе позволяешь.

Я встаю и отношу свой стакан в раковину.

— Спасибо, что выслушал. — Я засовываю руки в карманы, чувствуя, как узел в животе затягивается снова и снова. — Но мне, наверное, пора. Мне нужно все выяснить.

На лице Брендана мелькнуло разочарование, которое я стараюсь не замечать.

— Я всегда здесь, если я тебе нужен, Эм, — тихо говорит он. — Я всегда был здесь, просто ты не очень-то открыта. Я не виню тебя за это. Просто, если я тебе понадоблюсь, позвони. Ты не должна уходить, потому что боишься.

— Я не боюсь. — Я слышу, как в моем голосе звучит оборонительная нотка, и понимаю, что это ложь, так же, как и Брендан. Я просто не знаю, что еще можно сделать. — Это правильный выбор.

— Если ты уверена. — Он встает и быстро обнимает меня, прежде чем проводить до двери. — Я всегда на расстоянии телефонного звонка.

Я успеваю дойти до машины, прежде чем слезы проливаются через край. Я прижимаюсь лбом к рулю, пытаясь отдышаться и прижимая руку к животу. Я не хочу уезжать из Лос-Анджелеса. Каждая часть меня хочет остаться в доме, в котором я прожила всю свою жизнь, сохранить ту жизнь, над которой я так упорно работала. Но единственное решение, которое я вижу для своих проблем, – это бежать.

Потянувшись за телефоном, я делаю глубокий вдох. В моей голове начинает формироваться план, пока я прокручиваю свои контакты. У меня есть подруга, живущая в Сиэтле, Эбби, и я быстро пишу ей сообщение, заводя при этом машину.

ЭММА: Привет. Это Эмма. Ты все еще в Сиэтле? Возможно, я перееду туда.

Мы давно не общались, но когда-то, когда она еще жила в Лос-Анджелесе, мы были лучшими подругами. Чем больше я думаю об этом, пока еду домой, тем лучше звучит план. В Сиэтле хорошая тату-сцена, я должна найти там работу, особенно теперь, когда у меня нет страха перед Рико, который тащит меня по грязи. И это все еще на Западном побережье, не так далеко, чтобы я чувствовала себя полностью переселенной. Это не то же самое, что остаться здесь, но это похоже на компромисс.

Способ начать все сначала, не стирая все, что заставляет меня чувствовать себя собой.

Мой телефон жужжит, и я хватаю его, как только паркуюсь.

ЭББИ: ДА! Ты действительно переезжаешь сюда? Если тебе нужно где-то переночевать, у меня есть свободная комната.

Я смотрю на сообщение, благодарность переполняет меня. Через минуту звонит телефон, и я сразу же отвечаю.

— Эбби?

— Эм! — Ее голос звучит в трубке, и каждый слог наполнен волнением. — Боже мой, я все надеялась, что ты приедешь в гости, но не думала, что ты когда-нибудь переедешь. Ты серьезно?

Я тяжело сглатываю.

— Да, серьезно. Кое-что изменилось, и я думаю, что мне нужно ненадолго уехать из Лос-Анджелеса. Ты действительно не против, если я поживу у тебя, пока не улажу кое-какие дела? — Я выдохнула. — Мой отец умер шесть месяцев назад, так что квартира осталась у меня. Мне нужно подумать, что с ней делать, я не очень хочу ее продавать, но я не могу позволить себе ипотеку и аренду. Так что мне нужно решить, что делать.

— Черт, Эм. Мне так жаль. Конечно, все, что тебе нужно. Помню, твой папа разрешил мне месяц спать на диване, пока я пыталась найти квартиру. — Эбби делает паузу. — Честно говоря, я не могу поверить, что ты уезжаешь. Что случилось?

Я колеблюсь. Мне трудно просто сказать об этом. Но я не могу принять предложение Эбби и не рассказать ей.

— Я беременна, — говорю я наконец. — И я не хочу, чтобы отец был вовлечен в это. Так что будет лучше, если я просто уеду. Хотя бы на время.

— Черт, — вздохнула Эбби. — Ладно, да. Просто приезжай, как только захочешь. У меня есть подруга, которая очень хороший акушер, я могу свести тебя с ней. Мы все уладим, хорошо? А хорошие художники могут зарабатывать здесь сумасшедшие деньги. Возможно, ты сможешь позволить себе и то, и другое!

Я не могу не рассмеяться.

— Сомневаюсь. Но оптимизм полезен.

Оптимизм улетучивается, как только я кладу трубку. Веселый голос Эбби, звучащий в моем ухе, поднял мне настроение, но реальность обрушивается на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание.

Когда я поднимаюсь наверх, боль в груди возвращается. Невозможно думать о том, чтобы упаковать все вещи, которые здесь находятся, и я говорю себе, что вернусь за большей их частью. Вместо этого я собираю то, что мне нужно, – чемодан с одеждой и личными вещами, те немногие семейные реликвии и несколько фотографий, которые хранил мой отец. Горсть книг - его любимых и моих. Ракушки с пляжа. Я забираю воспоминания и оставляю то, что могу заменить.

Удивительно, но воспоминания всей жизни помещаются в два чемодана вместе со всей моей одеждой.

Я оставляю красное платье, которое купил мне Данте. Я еще раз провожу пальцами по пунцовому шелку, прикусываю губу и сглатываю слезы, собираясь уходить. Эбби сказала, что я могу приехать, как только захочу, и от ожидания легче не станет.

Если я останусь здесь еще дольше, то уехать будет намного сложнее.

Я загружаю два чемодана и оборудование для татуировки на заднее сиденье машины, закрываю дверь и стараюсь не оглядываться.

Только когда я перебираюсь на водительское сиденье и вижу, как отъезжает Мустанг, очень похожий на машину Данте, слезы наконец переполняют меня.

Я прижимаюсь лбом к рулю, пытаясь подавить их, но не могу. Рыдания вырываются наружу, слезы за себя, за свою жизнь и за все, что я потеряла за последние шесть месяцев. Я завожу двигатель и включаю передачу, злясь на себя. Некоторые из этих слез из-за Данте, и я чувствую себя идиоткой, позволяя себе плакать из-за него.

Я всегда знала, что все закончится. С самого начала наши отношения были как тикающие часы. Никто, кроме меня, не виноват в том, что я позволила себе так много чувствовать, что теперь мне кажется, будто мое сердце вырывают из груди.

Снова и снова, ведя машину, я спрашиваю себя, правильно ли я поступаю. Правильно ли это, обманывать Данте, лишая его возможности узнать своего ребенка. Если все эти решения я принимаю сама, то это не тот путь, по которому я должна идти. И каждый раз, когда я думаю о том, чтобы повернуть назад, я вспоминаю жизнь, которую ведет Данте, и все причины, по которым я не хочу в ней участвовать.

Это правда, что сказал Брендан, - Данте никогда не говорил, что все должно быть именно так. Но я не могу представить, что он откажется от всего этого ради меня. Не могу представить, что он изменит все в своей жизни только ради того, чтобы мы могли быть вместе, даже теперь, когда речь идет о ребенке.

Может быть, особенно теперь, когда есть ребенок.

На полпути к Сиэтлу я останавливаюсь в отеле, чтобы немного отдохнуть. Незнакомая комната никак не успокаивает мое беспокойство, и я ворочаюсь, просыпаясь с ощущением, что зря потратила сто пятьдесят долларов, не получив никакого отдыха. Я принимаю душ, надеваю чистую одежду и делаю все возможное, чтобы не заплакать снова. Такое ощущение, что я оставила свое сердце в Лос-Анджелесе, причем не по одной причине, и в моей груди просто пустота.

Если уж на то пошло, мне хочется просто онеметь.

К тому моменту, когда я останавливаюсь перед зданием, в котором живет Эбби, я чувствую себя совершенно истощенной. Я пишу ей сообщение, чтобы она знала, что я здесь, и через пять минут вижу знакомую высокую худую девушку с длинной брюнетистой косой, которая бежит ко мне с восторженной улыбкой на лице.

— Эмма! — Она обнимает меня, едва не выбивая из меня дыхание тем, как сильно она меня сжимает. — Я так рада, что ты добралась. Поездка прошла нормально? Ты выглядишь измотанной.

— Спасибо, — язвительно говорю я, вытаскивая второй чемодан из машины. — Я измотана. Я плохо спала.

— Я приготовила комнату для гостей. Надеюсь, здесь тебе будет лучше спать. Пойдем, у меня есть остатки еды, которые я могу разогреть, а потом ты можешь спать. Мы поговорим завтра, когда ты немного отдохнешь.

— Ты просто моя спасительница. — Я поставила чемодан на пол и обняла ее в ответ. — Мы так долго не разговаривали, а ты просто позволила мне приехать и остаться. Не знаю, чем я смогу отплатить тебе.

— Ты уже отплатила. Компания будет очень кстати, мне нравится жить одной, но иногда становится одиноко. Пойдем, — снова уговаривает Эбби, беря один из чемоданов и кладя руку мне на плечо. — Нет смысла стоять здесь.

Она помогает мне занести вещи в ее квартиру на четвертом этаже старинного каменного здания и ставит чемоданы в маленькую, аккуратно оформленную комнату для гостей. У окна стоят растения в горшках, на кровати лежит яркое пуховое одеяло, и от всего этого веет жизнерадостностью. Я говорю себе, опустившись на край кровати, что, возможно, я найду способ быть счастливой здесь.

Я смогу устроить свою жизнь в Сиэтле. Я не беспокоюсь об этом. Последние четыре года я упорно трудилась, чтобы стать художником настолько хорошим, что смогу найти работу где угодно. И я знаю, что Эбби поможет мне встать на ноги. Вопрос в том, смогу ли я устроить жизнь, которой хочу жить.

Я хочу этого ребенка, но я не хочу, чтобы мой ребенок был всем, ради чего я существую. Это не будет хорошей жизнью ни для кого из нас. Я должна найти способ двигаться дальше.

— Думаю, я просто посплю, — говорю я Эбби. — А поем позже.

— Ты уверена? — Она слегка хмурится, на ее лице написано беспокойство. — Очень важно, чтобы ты была здорова...

Я немного смеюсь, несмотря на себя. Эбби - любительница йоги и диетолог, а когда она жила в Лос-Анджелесе, то помогала управлять тренажерным залом. Я уже вижу, как она прокручивает в голове список добавок, которые мне могут понадобиться.

— Обещаю, я съем все, что ты мне дашь, как только проснусь. Мне просто нужно постараться заснуть. — Теперь, когда я здесь, с кем-то знакомым, а не в гостиничном номере, я уже чувствую, как на меня накатывает усталость.

Как только Эбби уходит, и я ложусь, я не успеваю даже забраться под одеяло, как уже окончательно засыпаю.

20

ЭММА

МЕСЯЦ СПУСТЯ

Из всех небольших изменений, которые мне пришлось сделать во время беременности, отказ от кофеина оказался одним из самых трудных. Помимо очевидных трудностей, связанных с его отсутствием, тот, кто сказал, что вкус кофе без кофеина не отличается, определенно солгал сам себе.

Рядом с кабинетом моего врача есть небольшая кофейня в винтажной тематике, и я забегаю туда после приема. Даже если мне приходится пить кофе без кофеина, приятно просто посидеть и расслабиться на несколько минут, особенно после стресса, вызванного визитом к врачу.

Сама акушерка замечательная - очень милая и дружелюбная женщина ненамного старше меня, умеющая отпускать забавные шутки, которые меня расслабляют, и успокаивающая. Но с тех пор, как заболел мой отец, все, что связано с врачами или больницами, вызывает у меня тревогу.

Я беру латте с ванильной корицей и яблочный оладушек и опускаюсь в мягкое бархатное кресло у окна. За окном моросит легкий позднелетний дождь, и я наблюдаю за тем, как капли бьются о стекло, наслаждаясь новизной этого зрелища. В Калифорнии почти никогда не бывает дождей, но в последний месяц здесь они идут чаще, чем обычно, и я еще не успела устать от этого. Эбби сообщила мне, что еще через месяц мне это окончательно надоест.

Когда я потянулась за оладьей, мой телефон зажужжал, и я посмотрела на него, сразу увидев, что это письмо от риелтора, с которым я связалась на прошлой неделе. У меня сдавливает грудь, и я убираю телефон обратно в карман, не желая разбираться с этим прямо сейчас. Утро и так прошло на американских горках, не нужно добавлять к нему этот разговор.

Мне придется продать квартиру. В этом нет никаких сомнений, нужно просто смириться с этим. Вчера она была официально выставлена на продажу с мебелью, поскольку у меня не хватает эмоциональных сил, чтобы вернуться и все забрать, и у меня есть ощущение, что звонок риелтора как-то связан с предложением. В Лос-Анджелесе недвижимость продается быстро, особенно та, что продается по приличной цене. Меня не очень волнует вопрос получения прибыли, лишь бы остаток по ипотеке был покрыт. Мне кажется неправильным наживаться на том, что мне пришлось продать дом своего детства. И сейчас, по крайней мере, это не самая большая моя забота. Эбби настояла на том, чтобы я осталась, и теперь я арендую у нее гостевую спальню, если можно назвать "арендой" то, что я оставила на прилавке деньги и сказала ей, что не заберу их обратно. Она хотела, чтобы я осталась бесплатно, настаивая на том, что компания ценнее, но я должна внести какой-то вклад. Я уже знаю, что то, что я ей даю, меньше того, за что снимают многие комнаты в Сиэтле. И это не вредит мне. Я устроилась в хороший салон в первую же неделю пребывания здесь и неплохо устроилась.

Это не "Ночная орхидея", и Сиэтл не чувствуется домом, но я понимаю, что со временем смогу быть здесь счастлива. Самое сложное, помимо того, что я впервые в жизни живу в новом месте, это не думать о Данте.

Я скучаю по нему.

Я скучаю по нашим разговорам, по его смеху и по тому, как ощущались его руки, когда он прикасался ко мне. Иногда я лежу без сна по ночам, страстно желая снова почувствовать его рядом с собой, скучая по удовольствию и общению. Я никогда раньше не влюблялась, но, оглядываясь назад - и слишком поздно, - я думаю, что влюбилась в Данте.

Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы снова начать встречаться, я сразу же отбрасываю эту мысль. Честно говоря, я не знаю, как я смогу это сделать. Я не могу представить, как кто-то может сравниться с тем, что у нас было, как можно не чувствовать себя ущербным в сравнении с ним. И, кроме того, у меня есть постоянное напоминание о нем. Он никогда полностью не уйдет из моей жизни, так же, как и я никогда полностью не уйду из его.

Я знала, что буду тосковать по Лос-Анджелесу, и я тоскую, как будто он провалился в мои кости. Но я не знала, что можно испытывать такие же чувства к человеку.

Мой телефон снова зажужжал, и я потянулась за ним. Это Эбби, и я быстро сканирую сообщение.

ЭББИ: Я скоро закончу с последним клиентом. Пообедаем? Мы можем перекусить в новой бутербродной в центре города.

Я быстро набираю ответное подтверждение и проверяю время. У меня есть еще минут тридцать, прежде чем мне придется начать прогулку в ту сторону, сэндвичная находится в паре кварталов от моего места, и я расслабляюсь в кресле, открывая электронную почту. Я смотрю на сообщение от риелтора, и это именно то, о чем я подумала, по моему дому уже поступило предложение. Полная цена, никаких переговоров.

ЭММА: Отлично. Займитесь закрытием сделки. Я подпишу документы, когда вы их пришлете.

Я не хочу думать об этом больше, чем придется. От одного только прочтения письма у меня в груди становится тесно, а глаза горят, и я быстро закрываю приложение, кладу телефон и допиваю кофе.

Не должно быть так просто подписать окончательный договор, на дом, в котором, как мне казалось, я останусь навсегда. Всего несколько подписей, банковский перевод, и с этой частью моей жизни покончено.

Интересно, будет ли легче оставить это в прошлом, когда все закончится?

С Данте это не сработало. Я сменила номер телефона, чтобы он не мог связаться со мной, но это не помешало мне скучать по нему, хотеть его, мечтать о нем, даже чаще, чем следовало бы. Каждый раз, когда я записываюсь на прием к врачу, принимаю витамины для беременных или читаю очередную статью о том, как я должна готовиться к оставшейся части беременности, которая длится всего два месяца, он снова проскальзывает в моей голове. И каждый раз я задаюсь вопросом, правильный ли выбор я сделала.

Покачав головой, я встаю, бросаю кружку и тарелку на стойку и направляюсь к двери. Я натягиваю плащ, натягиваю капюшон, от моросящего дождя, и выхожу на тротуар. В этот момент мне кажется, что я вижу кого-то на периферии, кто смотрит на меня.

Я резко поворачиваюсь, но там никого нет. По позвоночнику пробегает холодок.

Ничего страшного, говорю я себе и начинаю идти в том направлении, где я встречусь с Эбби. Просто обман зрения из-за надвинутого капюшона и дождя. Обычно я не такая нервная, но остаточное беспокойство после приема у врача и уныние, поселившееся во мне после того письма, сильно повлияли на мое настроение. Впрочем, обед с Эбби этому поспособствует. Невозможно долго оставаться расстроенным, находясь рядом с ней.

На полпути к первому кварталу мне кажется, что я слышу шаги позади себя. Я снова оборачиваюсь, сердце бьется о ребра, но снова никого нет. Ты слишком нервничаешь, повторяю я себе, но не могу избавиться от ощущения, что за мной следят. Оно ползет по моей коже, заставляя сердце биться быстрее, и я задыхаюсь, ускоряя шаг. Мне не нравится это ощущение.

В конце первого квартала я останавливаюсь на пешеходном переходе и снова оглядываюсь назад. Никого нет, хотя я могу поклясться, что слышала шаги - как будто кто-то шел за мной, а потом быстро скрылся. Вдоль этой улицы много переулков, и я снова ощущаю это ощущение ползания, представляя, как кто-то следит за мной, а потом удирает.

Зачем кому-то это делать? Может быть, в Лос-Анджелесе, если тот, кто ранил Данте в тот раз, хотел добраться до меня, но никто, кроме Эбби, даже не знает, что я приехала в Сиэтл. И уж точно у меня нет никого, кто мог бы выследить меня здесь.

Я резко выдохнула и начала переходить улицу, и чуть не столкнулась с велосипедистом, который ехал мне навстречу.

— Черт! — Восклицаю я, отпрыгивая назад, на другую сторону обочины, едва избежав столкновения. Он отшатывается от меня, кричит что-то, что я не совсем расслышала, и тут я чувствую, как внезапная хватка руки обхватывает меня за плечо.

Я даже не успеваю среагировать, как эта рука рывком отбрасывает меня назад, в переулок.

— Не кричи, — бормочет мне на ухо глубокий голос, а мясистая рука закрывает мне рот. — Вряд ли кому-то будет до этого дело. В этом вся прелесть городов, не так ли? Всем наплевать на всех, кроме себя. И уж точно нет дела до тебя.

— Какого черта ты делаешь! Отпусти меня... — Слова прозвучали приглушенно из-за руки, зажавшей мои губы, и я почувствовала запах мокрой шерсти и пота, от которого меня затошнило. Мне повезло, что первую часть беременности я прожила без постоянной рвоты, но запахи все равно донимают меня, а от этого запаха мне хочется блевать.

Мой ребенок.

Мысль о нем вызывает во мне дрожь решимости, и я вырываюсь из его рук, пытаясь вырваться.

— Отпустите меня! — Снова кричу я, вырываясь из его рук, и слышу его разочарованный рык.

— Помогите мне! — Огрызается он, и вдруг передо мной оказываются двое других мужчин, загораживая меня, пока один из них лезет в карман своего плаща. — Нам нужно вытащить ее отсюда, а она дерется как дикая кошка.

Чертовски верно.

Я снова бьюсь, кусая его пальцы, и мужчина издает рычащее проклятие.

— Поторопись, мать твою! — Он вбивает колено мне в спину, заставляя меня задыхаться от боли, и на мгновение я перестаю бороться, когда по позвоночнику пробегает горячее, колющее ощущение.

Это все, что требуется. Один из мужчин, стоящих передо мной, хватает меня за челюсть, откидывая мою голову в сторону так, что я знаю, что почувствую это позже… если проживу достаточно долго. От этой мысли меня охватывает новый виток страха, но меня держат слишком крепко, чтобы я могла сопротивляться.

Этот страх превращается в ослепительную панику, когда я вижу, что мужчина передо мной достал из кармана - тонкий шприц, игла которого направлена прямо в мою шею.

— Нет! — Кричу я, пытаясь бороться, но у меня нет места для движения. — Прекратите! Я беременна...

Не знаю, почему я думаю, что их это волнует, но это последняя карта, которую я должна разыграть. Вся надежда на то, что это могло сработать, исчезает, когда игла опускается, и я чувствую острый укол в боковую часть шеи, боль расцветает по коже, когда она вонзается.

На глаза наворачиваются слезы.

— Пожалуйста... — шепчу я, но уже слишком поздно. Игла выскальзывает, и через несколько секунд я чувствую, как тяжесть начинает распространяться по моим конечностям.

Последняя мысль - я понятия не имею, почему это происходит, и я откидываюсь назад, прижимаясь к мужчине, который держит меня, а темнота сгущается по краям моего зрения.

А потом все становится черным.

***

Я просыпаюсь в постели, такой мягкой, что кажется, будто я лежу на облаке. На один манящий миг мне кажется, что я снова в постели Данте или, по крайней мере, мечтаю об этом. Я погружаюсь в матрас еще глубже, переворачиваюсь, тянусь к нему...

В голове вспыхивает почти электрическая боль, и я стону, прижимая руку ко лбу, пытаясь сесть.

Все, что произошло, возвращается в памяти: прогулка на встречу с Эбби, ощущение, что за мной следят, мужчины, которые схватили меня и потащили в переулок. Бесполезная борьба за свободу, а потом эта игла...

Страх пронзил меня насквозь.

Меня накачали наркотиками, я в этом не сомневаюсь, и именно поэтому у меня так сильно болит голова, а во рту словно вата. Меня охватывает жажда, и я оглядываюсь в поисках стакана воды, но ничего подобного в моем распоряжении нет.

Сама комната чрезвычайно роскошна. Кровать, на которой я лежу, королевского размера с балдахином, застеленная вышитым бархатистым пуховым одеялом и кучей подушек гостиничного качества. На полу из твердых пород дерева расстелен толстый ворсистый ковер, комод и тумбочка в тон кровати, все из темного дерева, похожего на красное дерево. Одна стена оклеена обоями темно-зеленого цвета с золотыми завитками, другие стены более светлые, дополняющие друг друга, бледно-зеленого оттенка. В комнате есть стеклянные французские двери, выходящие на балкон, и я встаю, чувствуя внезапное головокружение.

Я прижимаю руку к животу, и на меня накатывает очередная волна тошнотворного страха. Я понятия не имею, может ли лекарство, которое мне дали, навредить ребенку, но уверена, что тому, кто похитил меня, было бы все равно. Я закрываю глаза, пытаясь побороть панику.

Сейчас я ничего не могу с этим поделать. Поэтому мне нужно сосредоточиться на том, чтобы понять, где я нахожусь.

Я немного неуверенно подхожу к французским дверям и отодвигаю шторы. Достаточно одного взгляда на улицу, чтобы понять, что я снова в Лос-Анджелесе. Я прожила здесь всю свою жизнь, я бы узнала городской пейзаж в одно мгновение. Я смотрю на вид, открывающийся из дверей, тянусь к ручке, чтобы выйти, и понимаю, что она заперта.

Черт.

И тут возникает очевидный вопрос: как я снова оказалась в Лос-Анджелесе? И почему?

Я ни на секунду не могу поверить, что это дело рук Данте. Даже если он каким-то образом узнал, что я беременна, может быть, пригрозил Брендану, я не верю, что он стал бы накачивать меня наркотиками и похищать. Даже если бы он счел это приемлемым способом справиться с ситуацией, а я не думаю, что он бы так поступил, он не стал бы так рисковать ребенком.

Но я не могу отрицать, что вернулась домой и нахожусь в незнакомой комнате.

Кто-то другой привел меня сюда.

Я поворачиваюсь на пятках, борясь с волной тошноты, которую вызывает это движение, и быстро иду к двери. Я ожидаю, что она будет заперта еще до того, как я попытаюсь повернуть ручку, но все равно испытываю волну разочарования, когда она не сдвигается с места. Тот, кто приложил столько усилий, чтобы вернуть меня, не позволил бы мне просто бродить по дому, не поговорив со мной, но еще одно препятствие на пути к выяснению того, что произошло, только еще больше затягивает меня.

Я действительно не имею ни малейшего представления о том, что происходит.

Проходит час, потом еще один. Мне нужно в туалет, но здесь нет пристроенной ванной, поэтому я сажусь на кровать и стараюсь не думать об этом. Через некоторое время мне становится интересно, придет ли кто-нибудь. Наверняка меня вытащили из Сиэтла не для того, чтобы оставить в одиночестве чахнуть в этой комнате?

Наконец, когда я уже подумываю о том, чтобы встать и стучать в дверь, пока кто-нибудь не придет и не выяснит, что за шум, я слышу щелчок замка. Мгновение спустя дверь открывается, и в комнату заходит высокий темноволосый мужчина, которого я сразу не узнаю.

А еще через мгновение узнаю.

— Это ты. — Я не успеваю додумать мысль до конца и остановить себя, как мои глаза расширяются. — На вечеринке. Я не помню твоего имени, но...

Хитрая ухмылка подергивает уголки его рта.

— Альтьер. Мне немного обидно, что ты меня не помнишь, Эмма. Обычно я произвожу большее впечатление.

Мой желудок неприятно скручивается при звуке того, как он произносит мое имя.

— Я была немного занята.

— Ах, да. Своим свиданием. — Ухмылка Альтьере не ослабевает. — Данте Кампано. Он немного заноза в моем боку. Уверен, ты заметила, что мы не очень-то ладим. — Он прислонился спиной к комоду, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. — И теперь ты собираешься дать мне возможность получить то, что я хочу.

Мой желудок опускается.

— О чем ты говоришь?

Альтьер хихикает.

— Я забыл, что ты не знакома с тем, как мы ведем дела. Такие, как Данте и я, я имею в виду. Данте - мой соперник. Босс мафии с лучшей родословной и большим богатством, который думает, что он лучше меня из-за этих вещей.

Я пристально смотрю на него.

— Я не думаю, что это причина, по которой он считает себя лучше тебя.

— Хм. — Ухмылка еще больше закручивается вверх, почти издевательская улыбка. — Как бы то ни было, Данте должен получить урок. И ты станешь тем средством, с помощью которого он усвоит этот урок.

По моей коже снова ползет холодное, ползучее чувство.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что теперь ты моя. — Альтьер улыбается, у него довольное выражение лица хищника, загнавшего добычу в угол. — Я знаю все о тебе и Данте, о вашей маленькой интрижке. Я знаю, что вы спали вместе. Я знаю, что ты привела его в свою лачугу, которую называешь домом, после того как мои люди закончили попытки проучить его в первый раз...

— Это был ты? — Я поднимаюсь со своего места, и меня охватывает жаркий гнев. Альтьер поднимает руку, на его лице появляется предостерегающее выражение.

— Не перенапрягайся, Эмма. И даже не думай пытаться что-то сделать. Тебе не сбежать из этого дома, и ты не сможешь причинить мне вред. Только если в ответ с тобой не случится что-то очень плохое, что-то, что может навредить ребенку. Ты ведь этого не хочешь, правда? Я могу так легко ударить, защищаясь, и причинить вред твоему драгоценному ребенку. Уверен, это бы тебя раздавило. — Взгляд фальшивого сочувствия сменяется предупреждающим выражением, и я чувствую новый прилив тошноты от его откровенной манипуляции.

— Ладно, — шепчу я, откидываясь на подушки. — И что? Ты держишь меня в плену, и это расстраивает Данте? Это не кажется очень хорошим планом.

— О, но это так. Видишь ли, бедный Данте делал все возможное, чтобы найти тебя. Но ты очень эффектно исчезла, впечатляюще, правда, для человека, не имеющего опыта в подобных делах. Никаких кредитных карт, все наличные, смена номера, мне стоило больших усилий найти тебя. Но у меня было преимущество, которого не было у Данте, мне удалось получить записи твоих старых звонков. Все, что мне было нужно, это разыскать ту милую девушку Эбби, верно? Она позволила тебе остаться в ее квартире, а остальное было просто. И если ты хочешь сохранить ее в безопасности, а также своего ребенка, ты будешь мне подыгрывать.

Я в ужасе и ярости одновременно. Эти две эмоции сплелись воедино, превратившись в болезненный узел в моем нутре.

— Как подыгрывать?

— Я засуну Данте Кампано в глотку, что ты теперь моя. Завтра вечером нас с тобой увидят на кое-каком мероприятии, ты будешь выглядеть красивой и любящей на моей руке, и Данте увидит, что у меня есть женщина, которую он любит. И если он захочет вернуть тебя, ему придется прийти и забрать тебя, что поставит его в очень невыгодное положение в Семье. Он может даже лишиться титула дона, начав войну из-за женщины, не имеющей никаких связей с Семьей. И тогда... ну, вся эта территория потребует нового дона, не так ли?

— Это безумие. — Я уставилась на него, с трудом осмысливая услышанное. — Что это за средневековое дерьмо? Тебе нужно переехать в двадцать первый век, потому что все это...

— О, теперь я понимаю, почему ты ему нравишься. — Альтьер смеется. — У вас так много одинаковых идей. Жаль, что я не смогу позволить ему дожить до конца его фантазий о том, что он будет жить с тобой до конца своих дней.

Я изо всех сил стараюсь не показывать этого, но слова пронзают до глубины души. Я боялась именно этого, что влечение Данте ко мне связано с новизной того, насколько мы отличаемся друг от друга, а не с реальными чувствами. Но этот человек ничего не знает о нас с Данте. Не совсем. Он может знать детали, но не то, чем мы были друг для друга. И я планирую, чтобы так оно и было.

Когда Альтьер отталкивается от комода и направляется ко мне, я отшатываюсь назад. Меня охватывает новый страх, в ушах звенят его слова о том, что он сделает меня своей, и я прикусываю губу, готовясь дать отпор. Но он останавливается на краю кровати и ухмыляется, видя, как я трушу.

— Мне нравится, как ты меня боишься. Но тебе придется поработать над этим до завтрашнего вечера, ты должна хотя бы правдоподобно выглядеть, будто рада быть со мной. Позволь мне развеять хотя бы один из твоих страхов - я не прикоснусь к тебе. Не в том смысле, в котором ты, похоже, сейчас переживаешь.

Я смотрю на него с подозрением.

— Нет?

— Нет. — Его бесстрастный взгляд окидывает меня, и я почти верю ему. Но в его взгляде есть и странная нотка отвращения, которая была бы почти оскорбительной, если бы он не был моим похитителем. — Мало что меня так отталкивает, как беременность. Мысль о том, как ты будешь выглядеть через несколько месяцев..., — он вздрогнул. — У меня нет желания к тебе. Не в этом смысле. Все, чего я хочу, это поставить Данте Кампано на колени, и мне не нужно трахать тебя, чтобы сделать это. — Он снова улыбается, медленной, хищной улыбкой, и тянется вперед, чтобы грубо взять меня за подбородок. Его большой палец скользит по моей скуле, насмехаясь над тем, как Данте когда-то прикасался ко мне, и мне остается только не заблеять.

— Все, что мне нужно сделать, это убедиться, что он думает, будто я трахаю тебя.

Он резко отпускает меня и отступает назад, поправляя пиджак своего костюма.

— Я попрошу своего помощника достать для тебя подходящую одежду. Завтра вечером, Эмма.

— Подожди. Разве ты не собираешься меня кормить? И... — Я тяжело сглатываю, не желая описывать этому человеку свои телесные потребности, но, конечно, он понимает, что я живой человек и не могу оставаться запертой в этой комнате.

— Ты можешь свободно передвигаться по дому. Комнаты, в которые тебе нельзя заходить, будут заперты, так что не пытайся их исследовать. И не пытайся уйти, моя охрана многочисленна и очень квалифицирована, и ты об этом пожалеешь.

С этими словами Альтьер резко поворачивается и без лишних слов выходит из комнаты. А я сижу на кровати, голова идет кругом, и внезапная волна поражения захлестывает меня.

Я не могу просто сидеть сложа руки и позволить этому случиться со мной или с моим ребенком. Но я понятия не имею, как мне из этого выбираться.

Завтра.

Завтра я увижу Данте. Если мне удастся поговорить с ним, возможно, он сможет мне помочь.

Сейчас это кажется мне единственной надеждой.

21

ДАНТЕ

Вот уже месяц я пытаюсь найти Эмму, но безуспешно.

Она словно призрак. Это было бы впечатляюще, когда кто-то, кто так мало знает о том, как исчезнуть, делает это так эффективно, если бы только это была не она. Но тот факт, что она просто бесследно исчезла, поверг меня в панику, подобной которой я никогда не испытывал.

Если раньше я не понимал, что люблю ее, то теперь понял. Но никогда это не было так очевидно, как в тот момент, когда я наконец сломался и снова пришел к ней в квартиру, но обнаружил, что она ушла. Я стоял там и настойчиво стучал в дверь, пытаясь заставить ее сдаться и наконец-то поговорить со мной, когда услышал позади себя голос.

— Вы поднимаете шум, молодой человек. — Женщина, которой на вид было лет восемьдесят, стояла позади меня с немного раздраженным выражением лица. — Сейчас время ужина, знаете ли. Вам лучше пойти домой. Эммы все равно здесь нет.

— В конце концов, она вернется. — Сначала я подумал, что женщина имеет в виду, что Эмма ушла на работу, что она нашла новый салон. Но она лишь нахмурилась.

— Сомневаюсь. Она собрала вещи и уехала неделю назад. С тех пор я ничего о ней не слышала и не видела.

Моя грудь сжалась от этого, и незнакомый страх охватил меня. Что, если я действительно не смогу найти ее снова?

Эта мысль показалась мне смешной.

Сейчас, как никогда, трудно полностью исчезнуть. Я не мог представить, что Эмма просто исчезнет с лица земли.

Но именно так она и поступила.

Я пытался дозваниваться снова и снова, но она уже сменила номер телефона. Тогда я отправился в квартиру ее друга Брендана и стоял в дверях достаточно угрожающе, чтобы, когда он заявил, что понятия не имеет, куда она ушла, я ему поверил.

Особенно из-за того, что он мне сказал.

— Все, что я знаю, это то, что она уехала, — настаивал он. — Она ничего не говорила о том, куда может отправиться. Когда мы разговаривали, я даже не думаю, что она знала. Если после этого у нее появился какой-то план, она точно не сказала мне об этом.

— Почему она уехала? — Надавил на него, глядя на него с выражением, которое заставило его слегка побледнеть. — Судя по тому, что она мне сказала, она любит Лос-Анджелес. У нас был целый разговор о том, как сильно она не хочет переезжать. Так что же изменилось?

Дрогнувший уголок глаза Брендана подсказал мне, что он знает нечто большее, чем то, чем он поделился. Поэтому я сделал шаг вперед, в его квартиру, и скрестил руки на груди.

— Мне нужно, чтобы ты начал говорить.

— Ник, мой парень, вернется домой в любую минуту. И тогда он вызовет полицию, если здесь будет незнакомец, который отказывается уходить. Ты должен уйти. Или я...

— Что ты сделаешь? — Я бросил на него угрожающий взгляд. Я бы не причинил ему вреда, зная, как близки они с Эммой, но Брендану не нужно этого знать. — Проболтаешься о том, что случилось с Рико? Ты ведь знаешь старую пословицу о стукачах, верно? Или ты думал, что просто вызовешь копов и разберешься с этим? Потому что, уверяю тебя, почти все они у меня в кармане. А если и нет, то у меня достаточно денег, чтобы быстро это изменить.

Брендан побледнел настолько, что я подумал, что в ближайшее время домой никто не вернется. Он пробормотал что-то, что я не смог разобрать, и я прочистил горло.

— Мне нужно, чтобы ты говорил.

— Она беременна и не хотела, чтобы ты знал. — Слова прозвучали так быстро, что я едва не пропустил их снова, но одно особенно выделялось.

Беременна.

И если только у меня не хуже с математикой, чем я предполагал, это не могла быть та последняя ночь, когда мы не использовали защиту. Это была одна из других ночей, когда мы хотя бы старались избегать случайностей.

Я не мог знать, что она чувствовала из-за этого, но я чувствовал, что, возможно, так и должно было быть. Как будто, несмотря на все наши старания все испортить, мы должны быть вместе.

Но если Эмма сбежала, не сказав мне ни слова, значит, она явно не чувствует того же самого.

— И ты не знаешь, куда она пошла?

Брендан покачал головой, с каждой секундой выглядя все более напуганным.

— Клянусь, не знаю. Я сказал ей, что она должна поговорить с тобой, а она настаивала, что должна уйти. Вот и все. Я понятия не имею, куда она убежала, клянусь.

— Хорошо. — Я отступил, потому что к этому моменту я уже знал, что он говорит правду, и не было смысла пугать его еще больше. — Спасибо.

Я не хотел, чтобы Эмма чувствовала, будто я преследую ее. Я и сейчас этого не хочу, но после получения этой информации я не мог сделать ничего другого, кроме как попытаться бросить все ресурсы, которые только могу придумать, на ее поиски. Я пытался отследить банковские операции, карты, брони отелей, все, что только можно, но ничего не получалось. Она могла уехать в любой штат, и у меня не было возможности сузить круг поиска. Похоже, она перешла на полностью наличный расчет, не самая сложная задача для художника-татуировщика, и не открыла новый банковский счет. Возможно, она даже перешла на телефон с помесячной оплатой, потому что я не смог найти ни одной записи о счете в какой-либо сотовой компании на имя Эммы Гарсиа.

Было совершенно очевидно, что она не хочет, чтобы ее нашли. И мои братья и даже Аида, не понимали, почему я не хочу оставить ее в покое.

— Ты должен уважать ее желания, если она хочет исчезнуть. — Мы вчетвером находимся в гостиной особняка - необычное зрелище для субботнего вечера, но нам предстоит посетить благотворительный вечер. Хозяйка - женщина, занимающаяся детьми, интересующимися искусством в Лос-Анджелесе, специально попросила присутствовать всю семью Кампано, особенно Аиду, которая изучает историю искусств. Аида заговорила, когда я боролся с галстуком у зеркала рядом с камином, скрестив руки на груди, стоя позади меня. — Если бы она хотела быть с тобой, она бы была. Ты не можешь ее заставить.

— Это очень отличается от того, что ты говорила об этом раньше. — Я сузил глаза, глядя на Аиду в зеркале. — В последний раз, когда мы говорили об этом, ты считала, что я должен попытаться сделать так, чтобы все получилось.

Аида закатывает глаза, распуская по плечам гриву густых каштановых волос. В сочетании с изумрудно-зеленым платьем она выглядит как принцесса мафии.

— Я сказала, что ты должен попытаться выяснить, как наладить отношения, а не преследовать свою бывшую после того, как она тебя бросила.

У меня на языке вертится мысль сказать, что Эмма беременна, и посмотреть, изменит ли это ее мнение, но что-то во мне сопротивляется. Я не хочу слышать, что Аида может сказать по этому поводу.

— Я пойду найду Кармина. — Аида бросает на меня еще один взгляд, выходя за дверь. — Оставь ее в покое, Данте.

— Я не понимаю, почему ты так зациклился на этой девушке. — Лоренцо сидит на краю одного из диванов, потягивая бокал коньяка. — Она была всего лишь татуировщицей. Ты встречался с десятками женщин. Что такого особенного в этой?

Я резко выдохнул.

— Нам не нужно об этом говорить.

— Думаю, нужно. — Лоренцо отхлебнул из бокала, его взгляд стал пронзительным. — Что-то заставило тебя напрячься, и как твой деловой партнер, а также брат, я думаю...

— Она беременна. — Я поворачиваюсь и смотрю на Лоренцо. — Счастлив? Я хочу найти ее, потому что у меня есть к ней чувства, но также и потому, что она собирается родить моего ребенка, и я хочу иметь право голоса в том, как это все произойдет. Я хочу убедиться, что она понимает, какое участие я хотел бы в этом принять. Я хочу, чтобы она поняла, на какие компромиссы я готов пойти, чтобы найти способ, чтобы все получилось, потому что я не думаю, что она понимает. Наш последний разговор прошел не совсем гладко. — Я глубоко вздохнул. — Этого достаточно?

Лоренцо медленно моргает.

— Данте, если она была беременна до того, как уехала, значит, все закончилось.

Я чувствую резкий холодок в груди.

— С чего ты это взял?

Лоренцо фыркает.

— Я тебя умоляю. Если она уехала из города, значит, она сделала аборт ранее или планировала сделать его сразу после того, как добралась до места назначения. Это единственный исход, который имеет смысл. Ты хочешь сказать, что если бы она собиралась оставить ребенка, то не стала бы сейчас стучаться к тебе в дверь по поводу страховки и алиментов? Зная, насколько ты состоятелен? Если она ушла, не сказав тебе ни слова, то и ребенка больше нет.

Я слышу в его голосе, как он уверен. Абсолютно, полностью уверен. Но я не уверен.

— Ты не знаешь Эмму, — упрямо твержу я. — Она независима. Ей не нравится, когда кто-то делает за нее то, что, по ее мнению, она может сделать сама. Если бы она хотела сделать это одна, то не стала бы просить меня о помощи. Я в этом уверен.

Лоренцо пожимает плечами.

— Ты знаете ее лучше, чем я. Но я не могу представить себе женщину, которая решила бы растить ребенка одна, за свой счет, зная, что его отец очень богат.

— Эмма бы так и решила. — Просто произнеся это вслух, я еще больше убеждаюсь в том, что это правда. — И мне нужно ее найти.

— Возможно, Аида права. — Лоренцо делает глоток своего коньяка. — Если она так старается скрыться от тебя, может, лучше оставить ее в покое.

— Ты бы так поступил? — Я поправляю галстук и поворачиваюсь к нему лицом. — Просто позволил женщине, которую ты любишь, женщине, которая собирается родить твоего ребенка, исчезнуть, даже не поговорив об этом?

— Я постарался не попадать в такую ситуацию. Так что не могу сказать. — Лоренцо делает последний глоток своего напитка и встает. — Пойдем узнаем, разыскала ли Аида Кармина. Нам пора на вечеринку.

Мероприятие проходит в большой художественной галерее в центре города. Хозяйка приветствует нас, отводит Аиду в сторону, чтобы поговорить о возможности какого-то содействия со стороны художественного факультета университета, и Лоренцо, Кармин и я начинаем пробираться по галерее. Я беру с подноса бокал шампанского и делаю глоток, разглядывая произведения искусства, развешанные по стенам. Позже состоится негласный аукцион, и я присматриваюсь к тому, что я мог бы добавить в свой пентхаус. Это то, чем можно занять свои мысли, а не Эммой, или последней вечеринкой, на которую я пришел вот так, с ней на руке.

Воспоминание о ней на балконе, с видом на городской пейзаж Лос-Анджелеса, посылает во мне вспышку жара, как будто моя кровь горит. Я никогда ни по кому не испытывал такой боли, как по Эмме. Никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя так.

Кажется невозможным, что я потерял ее, когда я только-только узнал, что могу чувствовать.

— Данте. — Голос Лоренцо прорывается сквозь мои мысли, в нем звучит нотка раздражения. — Данте, я уже три раза пытался привлечь твое внимание. Тебе нужно держать себя в руках. — Его голос становится жестче, в нем появляется резкость. — Наша семья рассчитывает на тебя. Ты не можешь позволить себе так отвлекаться из-за женщины.

Она не просто женщина.

Но какая-то часть меня понимает, что он прав. Ответственность за управление империей Кампано в значительной степени легла на мои плечи, и я не могу упустить это из виду.

— Есть ли причина, по которой ты говоришь это сейчас?

— Альтьер только что вошел в эти двери, так что да. — Лоренцо поворачивается, и я двигаюсь за ним, мое собственное раздражение растет при мысли о том, что мне придется иметь дело с ним. Нет никого, с кем бы я предпочел говорить, или даже быть рядом прямо сейчас.

А потом я вижу, кто у него на руке, и весь мой мир замирает.

На мгновение я не могу в это поверить. Я говорю себе, что женщина с темными волнистыми волосами, в серебристом платье, которое облегает ее, как вторая кожа, – это кто-то другой. Что я вижу Эмму только потому, что так сильно хочу видеть ее здесь.

Но потом я снова смотрю на нее и понимаю, что все, что я вижу, реально.

Эмма здесь.

И она с Альфио Альтьере.

22

ЭММА

Всю ночь я только и делала, что не паниковала.

Я ушла, чтобы избежать всего этого, а меня снова втягивают в это. Хуже того, меня втягивают именно в тот сценарий, от которого я и сбежала от Данте, чтобы не оказаться в ловушке мафиози, который ждет, что я буду соответствовать его представлениям о том, какой должна быть, что говорить и делать его женщина. Я боялась того, что Данте может ожидать от меня. Но это никогда не было бы похоже на то, что ожидает Альтьер.

Перед отъездом он прошелся по списку. Я должна быть дружелюбной, но молчаливой. Ласковой с ним, но не навязчивой. Какие бы манеры у меня ни были, он велел мне обязательно их использовать. Было ясно, что он считает меня не более чем отребьем – недостаточно хороша для него или кого-то еще из его окружения, но достаточно хороша, чтобы использовать против Данте. И в соответствии с этой целью он также ясно дал понять, что я ни в коем случае не должна покидать его сторону.

Я хотела спросить, что мне делать, если мне понадобится выйти в дамскую комнату, но подумала, что лучше его не раздражать. Не тогда, когда мне нужно попытаться заставить его ослабить бдительность настолько, чтобы я смогла найти минутку для разговора с Данте.

И я совершенно не готова к тому, что почувствую в тот момент, когда мы переступим порог дома и я увижу его.

Он выглядит таким же красивым, каким я его помню: в тщательно сшитом костюме, чисто выбритый, с темными волосами, гладко уложенными от лица. Его зеленый взгляд встречается с моим, и я чувствую, как учащенно бьется мое сердце. Как будто времени совсем не прошло. Возможно, только вчера я была в его пентхаусе, в его постели, позволяя ему прикасаться к себе так, как я даже не мечтала.

Меня охватывает тоска, желание вырваться из рук Альтьере и побежать через всю комнату к Данте, в его объятия.

Я почти делаю это.

И тут Альтьер крепко сжимает меня в объятиях.

— Даже не думай об этом, — бормочет он. — Возможно, ты сможешь спасти себя и своего ребенка, но сможешь ли ты вовремя предупредить своего друга? Я так не думаю.

Мой желудок сжимается, и я замираю. Я не знаю ответа на этот вопрос, есть все шансы, что Данте сможет что-то сделать, но я понятия не имею, что у Альтьере наготове. Также есть все шансы, что Эбби поплатится за то, что я вообще сбежала от Данте.

Всего этого можно было бы избежать, если бы я осталась.

А может, и нет. Может быть, Альтьер всегда преследовал бы меня, как средство добраться до Данте. Может быть, ошибкой было то, что я вообще ввязалась в это дело. Невозможно знать наверняка, и невозможно вернуться назад. Я не уверена, что вернулась бы, даже если бы могла.

Не знаю, смогу ли я вынести потерю всех тех воспоминаний, которые мы с Данте создали вместе.

Выражение его лица, когда он видит меня, сначала шокирует, а затем причиняет боль. В животе завязывается узел вины, хотя я здесь не по своей воле, Данте этого не знает. Он думает, что я сбежала от него и отправилась к Альтьере, хотя зачем бы мне это было нужно, я не могу понять.

Мужчина рядом с Данте хватает его за руку, что-то бормоча ему, но Данте отпихивает его. Мгновение спустя он начинает шагать к нам, на его лице появляется мрачное выражение.

— Эмма. — В его голосе звучит нотка паники, но она скрыта настолько хорошо, что, кажется, только я ее уловила. — Что ты здесь делаешь? Что случилось, где ты была?

Альтьер крепко сжимает мою руку, чтобы напомнить мне о необходимости молчать. Я стискиваю зубы, в ярости от того, что мне указывают, что делать, но его угрозы в адрес Эбби эхом отдаются в глубине моего сознания. Я понятия не имею, насколько неотвратимы эти угрозы, может ли что-то случиться, если я хоть на шаг сдвинусь с места.

Судя по тому, что я видела до сих пор, я бы не стала ему перечить.

Я прикусываю губу и ничего не говорю.

Данте пристально смотрит на меня.

— Эмма. Почему ты не хочешь со мной разговаривать? Эм... — Его взгляд сужается и устремляется на Альтьера. — Ты сукин сын. Как насчет того, чтобы рассказать мне, что происходит, прежде чем...

— Осторожно. — Альтьер тонко улыбается. — Ты же не хочешь устроить сцену?

— Ты не знаешь, что такое сцена, по сравнению с тем, что я сделаю, если ты не уберешь свои руки от нее, — рычит Данте. — Ты, блядь...

— Угрозы в адрес другого дона, на публике, на гала-приеме, где ты представляешь одну из сицилийских семей. — Альтьер щелкает языком. — Полагаю, у дона Фонтаны будут разные мнения на этот счет. И как бы ты ни заботился об этой девушке, я думаю, ты больше заботишься о своей семье. Особенно о твоей милой сестре. Я видел ее, когда она входила в дом. Очень красивая.

Челюсть Данте сжимается, и я вижу, как на его лице мелькает ярость. Впервые я понимаю его. Это тот же гнев, который я почувствовала, когда осознала, в какое положение поставил меня Альтьер, когда поняла, что он накачал меня наркотиками, похитил и подверг опасности моего ребенка. И впервые я не чувствую такого страха перед гневом Данте.

Даже наоборот, я чувствую почти надежду из-за него.

Возможно, это единственное, что нас спасет.

— Не говори больше ни слова о моей сестре, — ворчит Данте, но улыбка Альтьера только расширяется. Очевидно, что он считает, что у него есть преимущество в этом деле, но я не уверена, что это так. Выражение лица Данте – это взгляд человека, который держится на волоске.

Не думаю, что Альтьер боится так сильно, как следовало бы.

— О, я не знаю. Если ты выйдешь за рамки дозволенного и разозлишь дона Фонтану, возможно, он отнесется к идее захвата мной твоей территории более благосклонно. Тем более, что у меня нет тех малейших сомнений, которые, похоже, есть у тебя по поводу мафиозных дел. Когда твоя фамилия окажется в грязи, я окажу Аиде услугу, женившись на ней. Никто другой этого не сделает.

Данте сжимает челюсти так сильно, что я удивляюсь, как не слышу треск его зубов. Он смотрит на Альтьера так, словно хочет его убить, а я думаю только о Рико и о том, как Данте поступил с ним, когда тот угрожал уничтожить мое доброе имя.

Могу только представить, что Данте сделает с тем, кто угрожает его семье.

Теперь я ношу его ребенка. Его кровь. Если бы я сказала об этом Данте прямо сейчас, не сомневаюсь, что все закипело бы.

Возможно, это спасет меня. Или, может быть, Альтьер прав, и единственная причина, по которой Данте сейчас сдерживает себя, это протокол мафии, который я не понимаю. Может быть, толкать его за грань - плохо для всех нас, включая Эбби.

Поэтому я прикусываю язык и молчу, в точности как велел Альтьер.

— Ты должен уйти, — жестко говорит Данте. — И оставить Эмму здесь со мной. Если ты так поступишь, я не буду обращать внимания на то, что ты мне наговорил.

Альтьер усмехается.

— Я так не думаю. Я только начал наслаждаться ею. Она очень талантливо владеет языком. Мне не терпится узнать, какова она в остальном.

Это настолько вопиющая ложь, что я с трудом сохраняю спокойное выражение лица. Только страх перед тем, что сделает Альтьер, если я выдам игру, удерживает меня от потери самообладания. Я не трогала его, и он не трогал меня - единственное облегчение, которое я испытывала до сих пор в этом кошмаре наяву. Но он намерен дразнить Данте, заставляя его думать иначе.

Взгляд Данте почти почернел от ярости.

— Ты за это заплатишь, — рычит он, и именно этот ответ заставляет меня убедиться, что Альтьер был прав, по крайней мере, в одном. Есть последствия, когда доны набрасываются друг на друга на публике.

— Может быть. — Альтьер ухмыляется. — Хотя сомневаюсь. В конце концов, если ты придешь за мной, Фонтана позаботится о том, чтобы ты заплатил. Он не станет санкционировать войну из-за этой женщины. Как бы она тебе ни нравилась.

Данте переводит взгляд на меня, и я вижу боль на его лице, как трудно ему уйти от этого, оставив меня в руках Альтьера еще на мгновение.

— Я доберусь до тебя, Эмма, — прошептал он, его слова тяжелы и торжественны, как любая клятва. От этих слов меня пронзает дрожь, грудь сжимается, и я не могу сдержать слез. — Я найду способ. Обещаю.

Его взгляд опускается к моему все еще плоскому животу, и меня пронзает страх. Неужели он знает? Что-то в его взгляде, в том, как поджимается его рот, когда он снова смотрит на меня, заставляет меня думать, что он знает. И когда взгляд Данте встречается с моим на одно мгновение, которое кажется таким долгим, я задаюсь вопросом, чувствую ли я то же самое, что и раньше.

По его лицу я вижу, что он собирается сделать все необходимое, чтобы добраться до меня. Я верю, без сомнения, что если он сможет спасти меня, то сделает это. Никакие протоколы и правила не встанут у него на пути. Они могут остановить его сегодня, но он найдет способ обойти их.

Возможно, нашему ребенку повезет, если у него будет такой отец, тот, кто будет так яростно любить и защищать его. Мой собственный отец любил меня так же сильно, конечно, он показывал это по-другому, но свирепость оставалась.

Я хочу того же для своего ребенка.

Но это не меняет того, что представляет собой Данте. Мир, в котором он обитает. Тот, что держит меня в плену прямо сейчас.

Рука Альтьера снова сжимает мою руку, и я понимаю, что он заговорил.

— Боюсь, я позволил тебе отнять у меня слишком много времени, — говорит он Данте с укором. — Мне нужно поговорить с другими людьми. Возможно, мы поговорим позже.

Я вижу едва сдерживаемую ярость на лице Данте, когда мы уходим. Альтьер тянет меня за собой, прежде чем я успеваю задержаться, и тяга на моей руке почти болезненна.

— Ты здесь, со мной, — шепчет он низким, угрожающим тоном. — Можешь не смотреть на него.

— Думаю, ты должен бояться его больше, чем боишься. — Я тяжело сглатываю, пытаясь сохранить на лице приятную улыбку. — Он этого так не оставит.

— Если он умный, то оставит. — Альтьер притягивает меня ближе, поворачивая так, чтобы его руки опустились на мои бедра. Все это часть шоу, но мне остается только не вздрогнуть. — Выгляди счастливее, Эмма. Возможно, немного более похотливой. Или мне придется позвонить.

Меня охватывает страх, и я заставляю себя подняться и дотронуться до его рубашки, глядя на него с выражением, которое, как я надеюсь, выглядит вполне обожаемым. В голове проносится воспоминание о последней вечеринке, на которой я была с Данте, где все, что я чувствовала, было таким реальным. Я была счастлива.

Альтьер не остановится, пока не втянет Данте в ситуацию, которая закончится его позором или смертью, возможно, и тем, и другим. Осознание этого пронзает меня как нож, и я тяжело сглатываю, изо всех сил стараясь не выдать на лице страх и отчаяние. Я оказалась между двумя мужчинами, которые хотят уничтожить друг друга, и между моими собственными желаниями тоже. Часть меня хочет убежать от всего этого как можно дальше, пока никто, связанный с этим, не сможет найти меня снова.

А другая часть меня, теперь, когда я увидела Данте, больше никогда не хочет покидать его сторону.

Остаток ночи проходит как в тумане. Я остаюсь рядом с Альтьере, по принуждению, а не по собственному желанию, и стараюсь выглядеть так, будто рада быть рядом. Это означает, что я пропускаю большую часть того, что он обсуждает с другими людьми, с которыми останавливается поговорить, но меня это не волнует.

Если мне удастся сбежать, это произойдет не потому, что я узнала о том, что он делает. Я не умею манипулировать, не умею договариваться, чтобы выпутаться из подобной ситуации. Я никогда не была в подобной ситуации. Мне даже в голову не приходило, что я могу оказаться.

Мне кажется, что я затаила дыхание до того момента, когда мы с Альтьере проскользнем обратно в его машину. Но даже тогда я не могу полностью расслабиться. Мне начинает казаться, что я уже никогда не смогу этого сделать.

— Ты достаточно хорошо справилась. — Альтьер бесстрастно смотрит на меня с другой стороны машины. — Скоро нам еще будет куда пойти. Кампано сможет сдерживать себя только до поры до времени.

Я смотрю в окно на проплывающий мимо город, не обращая на него внимания. Я не могу сказать ничего, что могло бы улучшить ситуацию, поэтому я предпочитаю вообще ничего не говорить. Но тишина позволяет мне думать, и у меня болит в груди, пока мы едем, наблюдая, как все это проносится мимо.

Это своеобразная пытка - вернуться сюда, так близко к дому, Данте и всему, что я оставила, но в то же время так далеко. Все, что я оставила, находится почти рядом, чтобы прикоснуться, и в то же время совершенно недоступно для меня сейчас.

Когда мы возвращаемся в его особняк, Альтьер провожает меня в мою комнату. На мгновение мне показалось, что он собирается отказаться от своих слов и последовать за мной внутрь, но вместо этого он кивает и отступает назад, позволяя мне войти.

— Спокойной ночи, Эмма, — говорит он вежливо, почти ласково, и закрывает за собой дверь.

Я слышу, как щелкает замок, и не могу больше сдерживать слезы. Пошатываясь, я возвращаюсь к кровати, падаю на нее и позволяю им прийти.

Я верю, что Данте попытается добраться до меня. Но я понятия не имею, сможет ли он это сделать, и каковы будут последствия, если он это сделает.

И пока он не попытается, я не могу знать, буду ли я и мой ребенок снова в безопасности.

23

ДАНТЕ

Я никогда не испытывал такого гнева, как при виде Эммы на руке Альтьере. Я вижу, что она там не по своей воле, как бы ему ни хотелось, чтобы я в это поверил. Я знаю ее лучше и понимаю, что она ни за что на свете не сбежала бы из моих рук в руки Альтьере.

Я едва выжил на вечеринке. Всю ночь я следил за ней по залу, наблюдая, как Альтьер таскает ее за собой. Может, он и думает, что устраивает хорошее шоу, но любому ясно, что его "спутница" не желает этого. Просто ни у кого не хватает смелости что-либо с этим сделать.

В одном он прав: Фонтана был бы в ярости, если бы между донами произошел открытый конфликт на публике. Завуалированные угрозы и оскорбления, это одно, но, если бы я напал на него с применением силы, это было бы совсем другое. Мне приходится сдерживать свой гнев по ходу вечеринки, и предостерегающий взгляд Лоренцо напоминает мне об этом, пока мы движемся по галерее, ведя светскую беседу, которую я почти не замечаю.

Но Альтьер не знает, что Фонтана уже хочет, чтобы он ушел. И хотя Фонтана никогда не одобрил бы конфликт из-за женщины, не имеющей связей с Семьей, он одобрит мою попытку убрать Альтьере.

Для этого мне придется пойти на уступки. Но для Эммы и моего ребенка все стоит их безопасности. Что бы ни попросил Фонтана, я сделаю. Я не намерен сообщать ему об этом, я буду вести переговоры настолько узко, насколько смогу, но я не остановлюсь ни перед чем, чтобы Эмма, мой ребенок и моя семья были в безопасности.

Альтьере это с рук не сойдет.

— Что бы ты ни думал, ты не должен этого делать, — предупреждает Лоренцо, сидя напротив меня в машине, пока мы едем домой. Рядом с ним сидит Кармин, без дела листающий свой телефон. — Не начинай войну из-за какой-то девчонки.

— Эта девушка - мать моего ребенка, — огрызаюсь я, сузив глаза. — И Фонтана уже хотел, чтобы я что-то сделал с Альтьере. Это дает мне повод.

Лоренцо поднимает бровь.

— Более выгодные деловые возможности для нашей семьи и более тесные связи с Сицилией не были достаточно веской причиной?

— Ты знаешь, что это прямо противоположно тому, чего я хочу. Но я пойду на компромисс, если это означает возвращение Эммы.

Лоренцо фыркнул.

— Значит, ты пойдешь на компромисс ради нее, но не ради того, чего хочет твоя семья.

— Это то, чего хочешь ты. Это другое.

— Правда? — Лоренцо поднимает бровь, и я резко выдыхаю.

— Хватит спорить. — Голос Аиды прорезает напряжение в машине. — Данте прав. Он не может оставить Эмму в лапах этого человека. Особенно если она беременна. — Она поворачивается и смотрит на меня. — Ты не говорил об этом раньше.

— Я не хотел об этом говорить. — Я провожу рукой по волосам, чувствуя себя все более взволнованным с каждым мгновением. — Мне придется оказать кое-какие услуги. Поговорить с Фонтаной утром. Но этого нельзя допустить.

— И что тогда? — Лоренцо пристально смотрит на меня. — Ты сделаешь то же самое? Заставишь ее остаться с тобой, хотя она явно не хотела этого, раз сбежала из города?

— Лоренцо, — шипит Аида, но он лишь пожимает плечами.

— Что? Это справедливый вопрос. Чего ты хочешь добиться, забрать ее у Альтьере или оставить с собой? Потому что разница есть.

Моя челюсть сжимается. Моя немедленная реакция - разозлиться на Лоренцо, но в глубине души я понимаю, что он прав. Все во мне бунтует при мысли о том, чтобы снова позволить Эмме уйти от меня. Но если, в конце концов, это то, чего она хочет...

Я буду не лучше Альтьера, если не отпущу ее.

— Я знаю, как важна для Эммы ее свобода, — тихо говорю я, откинув голову на спинку кресла. — Я не буду ее ни к чему принуждать. Но я также не оставлю ее в его руках. Когда она станет свободной, она сможет сделать свой собственный выбор. А до тех пор я сделаю все, что в моих силах, чтобы освободить ее.

Лоренцо испустил долгий вздох.

— Только время покажет, я полагаю. Я не знаю, правильный ли выбор ты делаешь, брат. Но я вижу, что тебя не переубедить.

Как только я возвращаюсь в свой пентхаус, я звоню в Фонтане. Там уже утро, но даже если бы это было не так, меня бы это не волновало. Я не собираюсь оставлять Эмму там ни на минуту дольше, чем нужно.

— Ты сказал мне, что хочешь, чтобы я убрал Альтьера, — резко, без предисловий, говорю я, как только он отвечает на звонок. — Так скажите мне, что ты надеешься получить от этого и что тебе нужно для того, чтобы это было санкционировано.

Фонтана усмехается.

— Я вижу, ты наконец-то пришел в себя. Могу я спросить, почему?

Я стиснул зубы.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

На мгновение мне кажется, что Фонтана собирается возразить на это. Но вместо этого он испускает долгий вздох, и молчание затягивается.

— Ты хочешь перестать участвовать в сделках с наркотиками, — наконец говорит он. — Если ты не хочешь торговать более тяжелыми наркотиками, поступающими от картелей, это прекрасно. Но наркотики для вечеринок, ты должен продолжать поставлять их. Твое новое казино в Вегасе должно стать отличным каналом для этого.

— Я хотел, чтобы это было отдельно от семейного бизнеса...

— Ты хочешь вернуть свою женщину или отделить свой личный бизнес от моего? — Фонтана делает паузу, давая понять, что он точно знает, что задумал Альтьер. Мое нутро сжимается от этого, гнев охватывает меня, но я не смею его выпустить. Фонтана может захотеть использовать меня, и убрать меня будет сложнее, чем кого-то вроде Альтьера, но он не будет выше этого, если решит, что это необходимо.

— Отлично. — Это слово прорезало воздух. — Наркотики для вечеринок можно поставлять через Вегас. Но мне нужны союзники. Если я собираюсь вести дела в Вегасе, то тамошнему дону придется сотрудничать со мной. Скажи ему, чтобы в знак доброй воли прислал мне несколько человек для решения проблемы Альтьера. Я хочу, чтобы они были здесь к утру. И все люди, которые у тебя еще есть в Лос-Анджелесе, пусть тоже будут здесь. Я приду с демонстрацией силы, которая сожжет Альтьера дотла. Никакой пощады.

Мой голос холоден и тверд, и я знаю, что Фонтана слышит его. Он долго молчит, словно обдумывая мои требования.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Но мои условия остаются в силе. Ты заберешь территорию Альтьера, а наркобизнес останется функционировать. Позже мы обсудим возможность расширения, и ты будешь открыт для этого разговора. Понятно?

Все во мне восстает против этого. Это противоположно тому, что я пытался сделать с момента вступления в должность. Но я готов на все ради Эммы. Возможно, со временем я смогу найти способ вернуться к этим целям, отстраниться от того, во что я не хочу быть вовлеченным.

Но нет такой жертвы, на которую я не пойду ради нее и ради нашего ребенка.

— Понятно.

Линия разрывается. Я сжимаю телефон в кулак и стискиваю зубы, пока не чувствую, как они скрежещут. Я хочу забрать Эмму сегодня вечером, чтобы вывезти ее до того, как Альтьер успеет прикоснуться к ней. Но я знаю, что это приведет лишь к тому, что мы оба погибнем, а может, и к другим последствиям.

Я поднимаюсь наверх, в свою постель, но это мало помогает успокоить мое беспокойство. Кровать полна воспоминаний об Эмме, и я лежу там без сна, обдумывая план, который сформировался в моей голове. Я знаю, что завтра мне будет лучше, если я отдохну, но расслабиться настолько, чтобы сделать это, невозможно. Она так близко, но так далеко. Я не могу представить, что она тоже спит, и закрываю глаза, желая рассказать ей о своих планах.

Завтра я сделаю все необходимое, чтобы вернуть ее домой.

Утром мне звонит начальник службы безопасности и сообщает, что люди из Вегаса и люди Фонтаны уже здесь и ждут выезда. Через минуту раздается стук в дверь, но когда я иду открывать, то поражаюсь тому, кого вижу.

Лоренцо стоит у моей двери, одетый в черные чиносы и черную футболку, выражение его лица серьезное. Он заглядывает через мое плечо в пентхаус, приподняв бровь.

— Могу я войти?

— Конечно. — Я отступаю назад, проводя рукой по волосам. — Пришел, чтобы отговорить меня ехать за Эммой?

— Нет. — Лоренцо подходит к одному из барных стульев и опускается на него. — Я пришел помочь. Я не позволю своему брату одному войти в логово льва, независимо от того, что я думаю о причинах этого. Я прикрою тебя, Данте. Что бы ни случилось.

Эта маленькая речь значит для меня больше, чем все, что я когда-либо слышал от него раньше.

— Я благодарен тебе за это, — тихо говорю я ему. — Это очень много значит, что ты здесь, со мной.

Лоренцо пожимает плечами.

— Мы же семья. Я знаю, что, если бы дело дошло до этого, ты бы сделал то же самое.

— Я бы сделал. — Я бросаю взгляд в сторону двери. — Люди здесь. Мы скоро выходим.

— Я видел, что там было довольно много людей из твоей охраны. О чем вы договорились с Фонтаной?

Пока мы собираем необходимое оружие и патроны, я быстро рассказываю ему о том, что мы с Фонтаной обсуждали. По выражению лица Лоренцо я понимаю, что ему приятно слышать, что я пошел на уступки в вопросе торговли наркотиками и что я более тесно сотрудничаю с Фонтаной, но он не говорит об этом ни слова. Я ценю хотя бы то, что он не держит меня за дурака в этот момент, когда мне меньше всего это нужно.

Я выпрямляюсь, засовывая пистолет в карман брюк, и смотрю на него прямо.

— Сначала мы заберем Эмму. Потом поговорим о делах. Позже.

Лоренцо кивает.

— Согласен.

Так быстро он еще никогда со мной не соглашался. И для меня это тоже что-то значит.

Для перевозки сил, которые мы ведем на территорию Альтьере, требуется несколько машин. После обсуждения плана мы загружаемся, и я молча сажусь на пассажирское сиденье одного из внедорожников, стиснув челюсти и сосредоточившись на предстоящей задаче.

Я не уеду без Эммы. Ни за что на свете.

Мы паркуем внедорожники в нескольких кварталах от особняка Альтьере, расставляя их так, чтобы его охрана не заметила. Лоренцо остается со мной, пока мы расходимся, окружая его владения, когда мы начинаем въезжать. Он может заподозрить, что мы собираемся сделать что-то подобное, но он не будет полностью готов. А мы придем с огневой мощью, которая разнесет все, что у него есть, в клочья.

Я не намерен изощряться в этом. Я намерен послать сообщение.

Первыми уходят охранники у главных ворот. Мы с Лоренцо занимаем позицию, за нами стоят несколько человек из моей охраны, и я даже не жду, пока они заговорят. Я стреляю дважды, по одному разу в каждого из двух охранников, и они падают, даже не успев прицелиться.

Лоренцо присвистывает, когда я нажимаю кнопку, чтобы отпереть ворота.

— Ты не шутишь.

— Нет. — Я проверяю, перезаряжены ли мои пистолеты, и мы идем вперед.

Я уже слышу звуки атаки, когда мы направляемся к передней части дома. Мои силы наступают с боков и сзади, разделяясь. Я не сомневаюсь, что у Альтьера сильная охрана, но ее недостаточно, чтобы защитить все части дома в любое время. Я слышу грохот выстрелов и звон бьющегося стекла, а потом мы оказываемся достаточно близко к входу, чтобы увидеть его охранников, и наша собственная стрельба заглушает все остальное.

Давненько я так не поступал.

Вокруг меня было так много крови, так много смерти. Это не то, что я смакую или желаю, не то, что некоторые мужчины в моем положении, и я думаю, что это хорошо. С каждым падением тела мне становится тесно в груди. Эти люди - наемные охранники, они не работали на Альтьера десятилетиями. Скорее всего, они не испытывали к нему особой преданности, кроме той, что он платил. Но у меня не было времени, чтобы определить, кто из них верен ему, а кто готов убить ради него.

Я не мог рисковать, ведь на кону стояла жизнь Эммы и нашего ребенка.

Мы с Лоренцо прорываемся сквозь охранников, пригибаясь, когда один из них выстрелом из пистолета убивает двух моих людей. При виде того, как падает моя собственная охрана, во мне вспыхивает гнев, горячий и жгучий, и я поворачиваюсь, пуская пулю прямо в лоб тому, кто убил моих. Он падает, как мешок с кирпичами, а я перешагиваю через его тело и вхожу в парадную дверь особняка.

Я прижимаюсь к стене, когда мы входим внутрь, Лоренцо со мной, наша охрана протискивается вперед. Люди Фонтаны и силы из Вегаса уже внутри, пробиваются через охрану, но меня это не волнует. Их задача - справиться с основной частью сил.

Мне нужно добраться до Эммы.

— Прикройте меня! — Я зову своих людей, направляясь к лестнице. Я вижу кивок согласия на периферии, и Лоренцо пристраивается рядом со мной, пока мы поднимаемся по двое, держа головы наготове, чтобы не пропустить никого, кто идет на нас. В коридоре стоят два охранника, и я стреляю в них, пока Лоренцо снимает еще двоих, направляющихся к нам слева. В ушах звенит от выстрелов, в носу горит от едкого запаха пороха, но я не сбавляю темпа. Мне нужно выяснить, в какой комнате находится Эмма.

И тут я слышу ее тонкий высокий крик и бросаюсь к двери, из которой он доносится.

Шаги Лоренцо следуют прямо за мной. Я не пытаюсь открыть ее. Я пинаю дверь изо всех сил, раскалывая дерево возле ручки, когда она распахивается, и от открывшегося передо мной зрелища у меня стынет кровь.

Альтьер стоит у кровати, Эмма прижата к его груди. Его рука обхватывает ее шею, крепко прижимая к себе, а в другой руке - нож, направленный прямо ей в живот. Острие упирается в ткань футболки, чуть ниже пупка.

— Отпусти ее. — Мой голос мрачен и опасен так, как я никогда раньше не слышал. Но и то, что я чувствую, тоже не похоже на то, что я чувствовал раньше. Горячая ярость превратилась в нечто холодное и жесткое, в то, что сделает все возможное, чтобы убрать руки Альтьера от женщины, которую я люблю.

Неважно, что для этого потребуется.

Я уничтожу его к чертовой матери.

— Опусти оружие. — Его голос холодный, почти издевательский. — Ты молодец, что зашел так далеко. Но теперь мы закончили эту игру. Опусти оружие, или я вскрою ей живот и заставлю тебя смотреть, как я выливаю все, что в ней есть, на этот пол.

Я не колеблюсь. Я не дрогну. Я знаю, что я быстрее, чем он, потому что я знаю, что я лучше. Он пришел из ничего, и это может придать ему бравады, но я прожил всю свою жизнь в этом мире.

То, что я хотел уйти, не значит, что это не в моей крови.

Прежде чем он успевает дернуться, я целюсь ему в локоть и стреляю.

Эмма вскрикивает от выстрела. Я вижу, как она вздрагивает от ножа, но ей это не нужно. Альтьер испускает крик боли, пальцы, держащие нож, слабеют, и он, пошатываясь, отступает назад.

Лоренцо делает шаг прежде, чем я успеваю произнести хоть слово. Он обходит меня с другой стороны, делает выпад в сторону Эммы и хватает ее за руку, чтобы оттащить с дороги, пока я наступаю на Альтьера. Я вижу, как он прижимает ее дрожащее тело к своей груди, и слышу, как он успокаивает ее, когда отступает назад, отворачиваясь, чтобы она не видела. В этот момент я благодарен ему за то, что он здесь. Что у Эммы есть кто-то, кто утешит ее, пусть даже незнакомый, пока я закончу это.

Альтьер пятится назад к окну, хватаясь за руку. Кровь капает из его разбитого локтя, но я почти не обращаю на это внимания. Вместо этого я целюсь в его коленную чашечку.

Следующая пуля попадает в колено, отправляя его на бок. По его щекам текут слезы, лицо побелело до костей, слова, которые он пытается вымолвить, срываются с его губ, превращаясь в невнятную тарабарщину.

— Данте! — Кричит Эмма позади меня, но я еще не закончил.

— Дон Фонтана хочет, чтобы я передал тебе привет. — Еще одна пуля, на этот раз в плечо. Альтьер испускает стон, его тело дергается, и он падает на пол, истекая кровью, глаза его расширены от агонии. — Но даже если бы он сказал мне оставить тебя в покое, я все равно был бы здесь.

Я приседаю и прижимаю ствол ко лбу Альтьера.

— Давай. Попроси меня пощадить тебя.

Его глаза сужаются, в них вспыхивает вызов даже в этот момент, даже при всей этой боли. Будь это кто-то другой, я бы почти восхитился этим.

— Иди в жопу, — шипит он, сплевывая кровь, и я смеюсь.

— Ничего страшного. Я бы все равно не оставил тебя в живых.

А потом я нажимаю на курок.

Тело Альтьера дергается назад и падает на пол. Я слышу, как Эмма издает низкий, задыхающийся звук, и поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как она обмякает в руках Лоренцо. Она встречает мой взгляд, и на ее лице отражается одновременно ужас и облегчение.

— Данте. — Шепчет она мое имя.

И тут же теряет сознание.

24

ЭММА

И снова я просыпаюсь в незнакомой комнате. На мгновение я снова ощущаю холодный нож страха, мои руки цепляются за одеяла, когда я пытаюсь подняться. Тело болит, голова раскалывается, но не так, как в прошлый раз. Мне кажется, что каждый мускул в моем теле был напряжен в течение долгого времени, и на мгновение мне кажется, что я все еще в особняке Альтьера, просто в другой комнате.

Но потом, когда я сажусь, все начинает возвращаться ко мне.

Я прижимаю руку к животу и облегченно вздыхаю, чувствуя, что на нем нет раны. Воспоминания начинают стремительно возвращаться: звуки выстрелов и звон разбитого стекла внизу, Альтьер входит в мою комнату и стаскивает меня с кровати, в его руке нож. Его шепот, обещание, что Данте скоро будет наверху, и он позаботится о том, чтобы я увидела его смерть.

Я прикрываю рот рукой и закрываю глаза, желая отгородиться от всего этого. Даже то, что было потом, может быть, особенно то, что было потом, потому что я не знаю, как к этому относиться. Я не знаю, что я должна чувствовать.

Данте спас меня, он и еще один мужчина, которого я не знала, но который оттащил меня от Альтьера, словно знал, что я важна для Данте. Он пришел за мной, как я и предполагала, но жестокость этого потрясла меня так, что я не знаю, как от нее оправиться.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь перестать видеть кровь и слышать крики Альтьера. Я должна быть в ужасе от того, что сделал Данте, и я в ужасе, но какая-то часть меня также рада. После того, что Альтьер сделал со мной, и что он мог сделать с моим ребенком, я не могу найти в себе силы, чтобы испытывать к нему сочувствие.

Не знаю, что это говорит обо мне.

Медленно поднимаюсь на ноги, оглядываю комнату и думаю, где я нахожусь. Она не похожа на гостиницу, но она даже более роскошна, чем спальня, в которой я проснулась в особняке Альтьера. Я глажу руками мягкое одеяло, оглядываясь по сторонам в поисках подсказок, но в комнате, кажется, нет ничего, что могло бы подсказать мне, кому она принадлежит.

На мне все еще та одежда, в которой я была, когда потеряла сознание. Я медленно встаю с кровати, ожидая, не повторится ли головокружение, но в основном я уверенно стою на ногах. Когда я подхожу к двери, она оказывается незапертой.

Она ведет в коридор, а затем на длинную лестницу. Я нахожусь в особняке, судя по всему, довольно старом, но ухоженном. На стенах висят фотографии, и я останавливаюсь, когда вижу одну из них, на которой изображен подросток, удивительно похожий на молодого Данте, рядом с тремя другими детьми. Один из них, второй по старшинству, очень похож на человека, который помог ему спасти меня.

Должно быть, я нахожусь в доме семьи Данте. Эта мысль вызывает во мне странное чувство, сначала теплоту, что он привел меня сюда, а не в свой пентхаус, что я вижу что-то, что, вероятно, так же близко его сердцу, как мой дом - моему... а затем тугой узел тревоги. Что, если он не позволит мне уйти?

Я не могу представить, что Данте так поступит. Но однажды я сбежала от него, и если он узнает, что я беременна...

Я тяжело сглатываю и продолжаю спускаться по лестнице.

Когда я спускаюсь на нижний этаж, то слышу голоса, доносящиеся из одной из комнат справа от меня. Я следую за ними и попадаю в огромную гостиную с длинными мягкими диванами, стоящими у большого незажженного камина, и массивными окнами, в которые льется свет. На одном из них сидит Данте, слева от него - человек, которого я видела с ним, и они вдвоем тихо разговаривают.

Как только я вхожу в комнату, Данте поднимает голову, и его глаза расширяются.

— Эмма. — Он произносит мое имя так, как еще никто не произносил, и моя грудь сжимается от желания броситься к нему. Я сдерживаю это желание и иду к нему, когда другой мужчина встает.

— Рад видеть, что ты проснулась, — говорит он, глядя на меня. — Я Лоренцо, брат Данте. Я дам вам двоим немного времени.

— Приятно познакомиться. — Я неловко колеблюсь. — Спасибо за то, что ты сделал.

— Я бы сказал, что это не проблема, но... — Лоренцо хихикает. — Я просто скажу, что это стоило того, чтобы увидеть тебя в безопасности. Я знаю, что ты значишь для Данте.

И что именно? Я смотрю на Данте, когда он прочищает горло и бросает на брата укоризненный взгляд, а Лоренцо быстро уходит.

— Эмма, тебе не стоит вставать. — Он подходит ко мне, окидывая меня взглядом, словно убеждая себя, что я действительно здесь. — Как ты себя чувствуешь?

— Немного боль по телу, но в остальном на удивление все в порядке. — Я не могу удержаться от рефлекторного желания снова потрогать свой живот, и глаза Данте следят за этим жестом.

— Я пригласил врача, чтобы он осмотрел тебя. Он сказал, что ты в добром здравии, возможно, в некотором шоке, но в целом все в порядке. Ты и ребенок.

При последнем слове в его голосе что-то смягчается, и у меня в горле встает комок.

— У тебя есть штатный врач и частный мастер по татуировкам? Что еще у тебя есть? — Я тихонько смеюсь, пытаясь разрядить обстановку, но на лице Данте нет ни капли юмора. Он все еще смотрит на меня, как будто боится, что я исчезну, и протягивает руку, проводя пальцами по моей щеке.

— Почему ты мне не сказала? — Тихо спрашивает он. — Ты просто убежала. Почему ты не сказала мне до того, как решила уйти?

Я тяжело сглатываю, отстраняясь от его прикосновений. Я опускаюсь на диван и смотрю на него сверху. — Потому что эта жизнь мне не подходит, — шепчу я. Это честный ответ, и это все, что я могу сказать ему сейчас. — Я не могу быть женой мафиози и не хочу, чтобы мой ребенок рос в такой жизни, с таким насилием и ожиданиями...

Взгляд Данте сужается, совсем чуть-чуть.

— Это наш ребенок, Эмма. Ты не можешь в одностороннем порядке принимать решения без меня...

— Ребенок, которого никто из нас не планировал! Это была случайность, Данте. И я распорядилась им так, как посчитала нужным. В этой жизни нет ничего хорошего для ребенка. Правила, безопасность и опасность. Ожидания, отношение к женщинам и все, что ты делаешь незаконно. Я не смогла бы оставаться собой, если бы была с тобой...

— Я бы никогда не попросил тебя быть кем-то другим. — Данте смотрит на меня, его взгляд умоляющий, как будто он хочет, чтобы я ему поверила. — Я хочу тебя, Эмма, и мы могли бы это выяснить...

— Нет, мы не можем. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, страх снова наваливается на меня и заставляет бежать. Я думаю о том, что видела, о том, как Данте убил Альтьера, о том, как легко это было сделать, и резко встаю. — Я ухожу. Я не могу этого выносить. После того, что случилось, мне просто нужно уйти от всего этого.

Я начинаю проталкиваться мимо Данте, направляясь к двери, и он хватает меня за руку. Я вырываю ее, когда еще один виток страха пронзает мой позвоночник, и обхватываю себя руками.

— Ты собираешься остановить меня? Ты собираешься держать меня здесь, как...

Глаза Данте расширились, и он отступил назад, качая головой.

— Нет, — наконец говорит он, и в его голосе звучит поражение. — Ты можешь делать все, что хочешь, Эмма. Я не пытаюсь остановить тебя, изменить или загнать в клетку. Я не хочу ничего из этого. — Он делает глубокий вдох, проводя рукой по волосам. — Но я хочу быть частью жизни нашего ребенка.

— Это слишком опасно...

— Я буду защищать тебя, несмотря ни на что. — Он делает шаг вперед, как будто хочет дотянуться до меня, но потом передумывает.

— И как ты собираешься это сделать? Как ты можешь дать такое обещание? — Я крепче обхватываю себя руками, чувствуя себя еще меньше и еще более испуганной, чем раньше, еще более неуверенной. Куда бы я ни повернулась, я не вижу правильного ответа.

— Посмотри, что я только что сделал! Я вытащил тебя оттуда. Я бы никогда не позволил ему уйти, что бы мне ни пришлось сделать. — Данте сжимает челюсть, его взгляд устремлен на меня. — Я готов разорвать весь мир ради тебя, Эмма.

Искренность его слов разрывает мне сердце. Но я качаю головой, делая еще один шаг назад.

— Я не хочу этого, — тихо говорю я, отступая к двери. — Я хочу безопасного, целостного мира для своего ребенка. Для нашего ребенка. И ты не можешь нам этого дать.

В тот момент, когда слова слетают с моих губ, мне кажется, что я никогда не видела, чтобы кто-то выглядел таким разбитым. На лице Данте появляется гримаса боли, его рот открывается, но на мгновение из него ничего не выходит.

— На улице стоит машина, — говорит он наконец. — Она отвезет тебя домой.

Черт.

В спешке я понимаю, что не уверена, есть ли у меня дом, куда я могу вернуться. Я сказала риелтору, чтобы он занимался закрытием сделки, насколько я знаю, все бумаги уже подписаны, кроме моей подписи. Должно быть, мое беспокойство отражается на моем лице, потому что Данте медленно и грустно улыбается мне.

— Квартира все еще твоя, — тихо говорит он. — Это я сделал предложение. Я собирался купить ее и вернуть тебе, когда наконец найду тебя, или ты вернешься домой. Но поскольку бумаги так и не были закончены, я просто откажусь от предложения. Все осталось на своих местах, как ты и оставила.

Слезы наворачиваются на глаза, горячие и переполненные, прежде чем я успеваю их остановить.

— Данте...

— Не говори больше ничего. — Его голос звучит приглушенно. — Если скажешь, я не знаю, как позволю тебе уйти.

Я хочу пойти к нему, обнять его, сказать, как я ему благодарна. Но я знаю, что он имеет в виду.

Если я дотронусь до него, то тоже не знаю, как уйду.

Поэтому я поворачиваюсь и ухожу, пока у меня не сдали нервы.

Слезы льются по дороге к дому. Я сижу на заднем сиденье машины Данте и вытираю их, но они не останавливаются. Я измучена, подавлена и совершенно не знаю, что мне делать, и с каждой милей я снова задаюсь вопросом, правильный ли выбор я сделала.

Стоит ли мне перестать убегать от Данте и рискнуть?

Квартира, как он и обещал, точно такая же, как я ее оставила. Я захожу внутрь и сразу же звоню Эбби. Я получаю ее голосовую почту и оставляю короткое сообщение, сообщая ей, что я в безопасности.

— Я разберусь со своими вещами и машиной, как только смогу, но я собираюсь вернуться в Лос-Анджелес на некоторое время. Я все объясню, когда мы поговорим. Позвони мне и дай знать, что с тобой тоже все в порядке.

И тут, зайдя на кухню, я вижу на столе конверт.

Еще не взяв его в руки, я понимаю, что это что-то от Данте. Сначала я думаю, что это документы на квартиру, но когда я раздвигаю бумаги, то вижу, что это письмо.

Он оставил его для меня, на тот случай, если я наконец вернусь домой.

Прижав руку ко рту, чтобы не разрыдаться, я прохожу в гостиную и опускаюсь на диван. Письмо Данте написано аккуратно и красивым подчерком, и я просматриваю его, читая один раз, а потом еще раз.

Эмма,

Я не знаю, сколько времени пройдет, прежде чем ты прочтешь это. Если мне очень не повезет, ты можешь вообще никогда не прочитать его. Но я не могу думать об этом сейчас, потому что, если я это сделаю, это будет означать признание того, что ты не вернешься домой. Не думаю, что смогу это вынести.

Я знаю о ребенке. Уверен, ты не одобришь того, как сильно я напугал Брендана, чтобы получить эту информацию, но будь уверена, мне пришлось прибегнуть к нескольким угрозам, прежде чем он выдал ее. Не злись на него. Если тебе нужно злиться на кого-то, злись на меня, но я должен быть честным и сказать, что надеюсь, что ты не будешь.

Я знаю, ты веришь, что у нас нет будущего, и знаю, что именно поэтому ты ушла. Я могу только надеяться, что мне удастся найти тебя или что ты вернешься домой, и у меня будет шанс убедить тебя в обратном. Не только из-за нашего ребенка, которого я хочу больше, чем у меня есть слов, чтобы сказать тебе здесь, но и из-за тебя.

Я люблю тебя, Эмма.

Это не то, как бы и где я хотел тебе сказать, но на случай, если у меня никогда не будет другого шанса, я напишу и оставлю здесь. Я люблю твой ум, твой талант, твое стремление и даже люблю твою яростную независимость, хотя и знаю, что это часть того, что оттолкнуло тебя от меня.

Если у меня будет возможность, я буду говорить тебе об этом снова и снова. Я найду способ показать тебе, что все может получиться, если мы постараемся.

Я лишь надеюсь, что ты дашь мне этот шанс.

-Данте-

Я перечитываю дважды, слова ложатся на меня так, что становится трудно дышать. Я слышу все это в его голосе, слышу искренность в каждом слове, и мне кажется, что это разрывает меня на части.

Я хочу его так сильно, что мне больно. Я скучаю по нему с такой болью, о которой никогда не знала, что могу испытывать к кому-то подобное чувство. И я знаю то, в чем раньше не могла себе полностью признаться: я тоже люблю его.

Я хочу быть с ним. Но я не знаю, как совместить это с той жизнью, которой живет он. Я понятия не имею, что мне делать.

Я не знаю, сколько времени я просидела так с письмом в руках, прежде чем рядом со мной зазвонил телефон. Я тянусь к нему, думая, что это будет Эбби, но вместо этого вижу на экране имя Данте.

Медленно поднимаю трубку.

— Данте?

— Эмма. — Он произносит мое имя так, что у меня снова замирает сердце, как будто он дышит им, как будто услышав мой голос, он оживает. — Ты получила мое письмо?

Я прикусила губу.

— Да.

— Можно мне прийти?

Я знаю, что это за вопрос. Если я скажу нет, это может быть конец. Данте любит меня, и я знаю, как сильно я ему нужна, но он не будет заставлять меня делать что-то против моей воли. Если он решит, что у нас нет пути вперед, он уйдет.

Сейчас мне кажется, что это последний шанс узнать, есть ли он.

— Теперь это моя территория, — продолжает он. — Я могу делать это безопасно. Никто меня там больше не побеспокоит.

Я делаю глубокий вдох. На мгновение я почти покончила с этим. Но какая-то часть меня знает, что если я это сделаю, то пожалею об этом.

— Да, — мягко говорю я. — Приезжай.

Следующий час проходит как в тумане. Я долго стою в душе, смывая с себя как можно больше следов прошедшего дня под струями горячей воды, желая почувствовать себя чистой. Я мою волосы, заплетаю их в косу, а затем надеваю чистые шорты и футболку, открываю дверь на балкон, чтобы подул ветерок. Я стою посреди гостиной и благодарю за то, что, что бы ни случилось, я хотя бы дома.

Когда раздается стук, он заставляет меня подпрыгнуть. Я пытаюсь замедлить сердцебиение, чтобы открыть дверь, и когда вижу Данте, стоящего по ту сторону, мне приходится засунуть руки в карманы, чтобы не прикоснуться к нему. С того момента, как я увидела его сегодня, все, чего я хотела, это чтобы он снова поцеловал меня. Но я знаю, что, если он это сделает, все мои защитные механизмы рухнут. Я больше никогда не смогу быть с никем, кроме него.

— Пойдем на пляж, — предлагаю я, возвращаясь в дом, и Данте кивает. Он молчит, пока мы идем через дом, спускаемся по ступенькам на песок и снимаем обувь, когда доходим до подножия ступенек. Мы идем через пляж к тому месту, где мы разговаривали в последний раз, когда были здесь, и Данте опускается рядом со мной на песок.

— Я прочитала письмо. — Я опускаю взгляд на свои руки, сцепленные на коленях, а затем на него. — Данте...

— Я люблю тебя. — Он поворачивается ко мне, протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, и я вдыхаю, когда это прикосновение вызывает во мне прилив эмоций. — Я знал, что люблю тебя до того, как ты уехала, но я боялся этого. Я должен был сказать тебе тогда. Не знаю, изменило бы это что-нибудь. Но я говорю тебе сейчас. Я…

Он вдыхает, его большой палец проводит по моей скуле.

— Я не могу снова потерять тебя, Эмма. Я оставлю мафию позади, если это то, что тебе нужно. Я передам титул Лоренцо. — Данте мрачно усмехается. — Он, наверное, будет в восторге, честно говоря. Чего бы мне это ни стоило, я готов это сделать. Ради тебя. Ради нашей семьи. — Его взгляд опускается к моему животу, и я вижу искренность в его глазах так же точно, как услышала ее в письме.

Мне требуется мгновение, чтобы сказать, преодолевая сдавленность в горле.

— Я не могу просить тебя об этом, — шепчу я. А я хочу. Я хочу попросить его оставить все позади и просто быть со мной человеком. Не боссом мафии, не главой семьи, а просто Данте.

Просто моим.

Но он не стал бы просить меня об этом.

— У нас обоих есть жизни, которые важны для нас, — мягко говорю я. — Они - часть нас самих. Я не могу просить тебя перестать быть собой.

— Я не могу потерять тебя. Эмма... — Его рука прижимается к моему лицу и скользит по шее.

А потом он наклоняется, и его рот оказывается на моем.

Я чувствую вкус соли в поцелуе, между нашими губами. Его лоб прижимается к моему: поцелуй мягкий, глубокий и медленный, полный всей той тоски, которую мы оба испытываем. Я не разрываю поцелуй, даже когда знаю, что должна, потому что не могу.

Я хочу, чтобы он никогда не переставал меня целовать.

— Должен быть какой-то способ разобраться в этом, Эмма. — Данте вдыхает, его губы все еще почти касаются моих, а его рука лежит на моей шее. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Мой голос трещит, срываясь на полуслове, и я чувствую, как свежие слезы наворачиваются и проливаются на глаза. — Но я не знаю...

— Должен быть способ. — Данте немного отстраняется и смотрит на меня. — Мы можем разобраться с этим, Эмма.

— Я должна жить своей жизнью. — Я беспомощно смотрю на него и тянусь вниз, чтобы переплести свои пальцы с его. — Я не могу быть женой мафиози, которая тебе нужна. Я не могу делать все эти вещи...

— Какие вещи? — Данте качает головой. — Ты уже все, что мне нужно, Эмма. Ты можешь оставить себе квартиру, продолжать работать тату-мастером, иметь свой собственный салон, если захочешь. — Его пальцы скользят под мой подбородок, наклоняя мое лицо вверх, чтобы я смотрела на него. — С тех пор как я стал доном, я хотел делать все по-своему. Не по-старому. Я хочу тебя навсегда, Эмма, но на твоих условиях. У тебя будет своя жизнь и все, что ты хочешь. Я никогда этого не отниму. И я буду оберегать тебя и нашего ребенка. Я обещаю.

Я поднимаюсь и накрываю его руку своей.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу, — яростно шепчет Данте. — Настолько, насколько я вообще могу обещать, чтобы хоть что-то в мире было безопасным для тебя. Опасность будет всегда, Эмма, кем бы мы ни были. Но я никогда не позволю ничему, что в моих силах, причинить тебе вред.

Его взгляд задерживается на мне на долгий миг. А потом он наклоняется и снова целует меня, и на этот раз я не сопротивляюсь. Я целую его в ответ, обнимаю за шею, и когда он шепчет мне в губы, что любит меня, я шепчу ему в ответ.

Я в ужасе от того, что ждет нас впереди, от всего неизвестного. Но когда руки Данте обхватывают меня, подхватывая и прижимая к своей груди, я понимаю, что только с ним я могу чувствовать себя в безопасности.

Он будет оберегать меня, чего бы это ни стоило. И это уже не пугает меня так сильно, как раньше.

Я уже не уверена, что это вообще меня пугает.

Данте снова целует меня, пока идет по пляжу, снова и снова, до самого дома. Он несет меня в спальню, укладывает на кровать, следуя за мной, и его рот не покидает мой даже на мгновение. Его руки скользят по мне, снимая одежду, гладят мою кожу, пока я выгибаюсь дугой и выкрикиваю его имя. Когда он входит в меня, я удивляюсь, как я вообще могла подумать что-то подобное, когда мы идеально подходим друг другу.

С того момента, как мы встретились, это было неизбежно. Я пыталась убежать от этого, но я не могла бежать из дома надолго. И когда Данте целует меня, его бедра бьются о мои, когда он погружается в меня, я понимаю, что мой дом – это не только это место.

Это он.

Именно в этот момент, когда мы так близки, как только могут быть близки два человека, я понимаю, что нам никогда не суждено быть порознь.

Некоторым вещам просто суждено быть. И что бы ни случилось дальше, мы справимся с этим.

Вместе.

ЭПИЛОГ

ГОД СПУСТЯ

— Куда мы едем? — Я смотрю на Данте через плечо, вдевая в ухо маленький золотой обруч, уступка моему нежеланию носить украшения после того, как он подарил их мне на день рождения.

Данте стоит в дверях нашей спальни, одетый в чиносы и футболку, переминается с ноги на ногу с блеском в глазах, который говорит мне, что он что-то замышляет.

— Няня с Лилли?

— Она улеглась спать и прекрасно себя чувствует. — Данте заходит в комнату, его руки лежат на моей талии, он поворачивает меня так, чтобы наклониться и поцеловать. — Что касается того, куда мы едем, это сюрприз. Ты же не хочешь, чтобы я его испортил?

— Нет, наверное, нет. — Я пожевала нижнюю губу, недоверчиво глядя на него. — Ладно, пойдем.

Я знаю, что у Данте есть склонность к тому, чтобы удивлять меня экстравагантными сюрпризами. До сих пор ему удавалось сдерживать себя. Например, я знаю, что он хотел удивить меня квартирой, в которую мы переехали вместе полгода назад, но вместо этого мы выбрали ее вместе. Я знаю, что он пошел на компромисс, потому что вместо того, чтобы удивить меня ключами, он подарил мне папку с объявлениями, которые он организовал, и расписание всех показов, на которые мы должны были пойти вместе.

Это была одна из самых милых вещей, которые он сделал. И вот теперь, шесть месяцев спустя, мы счастливо обосновались в огромной квартире с нашей четырехмесячной дочкой Лилли.

Я не была уверена, что хочу оставить ее, даже на нашу годовщину. Но Данте убедил меня. И вот теперь, когда он ведет меня к обочине, я вижу припаркованный Chevelle, который ждет нас.

— Ты не против, если я прокачусь на ней один раз? — Невинно спрашивает он. — Я всегда хотел.

— Не вижу причин для отказа. — Я меняю направление движения, пересаживаясь на сторону пассажира. Это немного странно, я никогда раньше не была пассажиром в своей машине. Тем не менее Данте, кажется, в восторге от возможности сесть за руль. Я не понимаю, почему он так взволнован, пока он не садится рядом со мной и не протягивает полоску шелка.

— Что это? — Я поднимаю бровь в ответ на озорное выражение его лица. — Мы все еще на публике...

— Просто надень это. Я не хочу, чтобы сюрприз был испорчен. — Данте бросает на меня взгляд, который, как он знает, заставляет меня растаять, после года совместной жизни он научился нажимать на все мои кнопки, а потом еще и еще, и я ловлю последний проблеск его улыбки, когда неохотно тянусь вверх и завязываю полоску ткани вокруг глаз.

— В обычной ситуации это было бы извращением. — Я откидываюсь назад, пытаясь решить, что я чувствую по этому поводу. — Но я не уверена, что мне понравится быть с завязанными глазами, пока ты ведешь мою машину по улицам Лос-Анджелеса.

— Я буду держать тебя в безопасности. Я обещал, помнишь?

— Помню, — мягко говорю я, и я действительно помню. Та ночь на пляже выжжена в моей памяти, когда Данте пришел и попросил меня пересмотреть мое испуганное решение бежать от него. Я была так близка к тому, чтобы сбежать снова и снова, и никогда ничему так не радовалась, как своему решению остаться.

Последний год был самым счастливым в моей жизни. И я знаю, что он чувствует то же самое.

— Мы уже приехали? — Спрашиваю я немного погодя, и Данте смеется.

— Почти. — Машина замедляет ход, и я чувствую, как он маневрирует на парковочном месте. Мгновение спустя моя дверь открывается, и я чувствую, как его рука проникает в мою.

— Следуй за мной.

Это непросто, следовать за другим человеком с завязанными глазами. Но я полностью доверяю Данте, и я следую за его медленными шагами, поднимаясь по трем лестничным пролетам. Я слышу, как ключ поворачивается в замке, и он ведет меня вперед, через комнату и по коридору, пока я не слышу, как открывается дверь, и он направляет меня в другую комнату.

— Теперь ты можешь снять повязку, — мягко говорит он, и я тянусь за головой, развязывая кусок шелка.

Мне требуется мгновение, чтобы полностью осознать то, что я вижу.

Мы в моей квартире, и поначалу я не понимаю, почему. Данте убеждал меня сохранить ее даже после того, как мы съехались, выплатил ипотеку и говорил, что знает, как она важна для меня. Вот уже полгода я не знаю, что с ней делать. Мне кажется несерьезным, что она просто стоит пустая, но каждый раз, когда я думаю о том, чтобы сдать ее в аренду, я не могу не восставать против этой идеи. Мне не нравится мысль о том, что в доме моего детства будут жить другие. Так он и простоял полгода, за исключением редких визитов, пока я чувствовала себя виноватой за то, что у меня есть дом, который не выполняет никакой функции.

Но Данте наделил его одной из них.

Я стою в комнате, которая когда-то была комнатой моего отца, той самой, которую я упаковала в коробку, но не смогла ничего с ней сделать. Пол был отремонтирован, теперь он сверкает твердым деревом, а на окне висят белые занавески. С одной стороны стоит мольберт со стопкой пустых холстов, а в ящиках лежат различные кисти, краски и другие инструменты. На другой стороне комнаты - длинный письменный стол, на котором лежат стопки этюдников, блокнотов, карандашей и ручек, а рядом и над ним установлены светильники. На стене напротив стола висят мои работы, оформленные в рамки и расположенные в виде галереи.

Данте превратил квартиру в художественную студию.

— О боже, — шепчу я, поворачиваясь по кругу, пока наконец не оказываюсь лицом к лицу с ним. — Ты действительно все это сделал?

Данте кивает.

— Тебе нравится?

— Нравится? Мне нравится. — Я обвожу взглядом комнату. — Ты действительно понял, как много это место значит для меня. И ты превратил его в нечто еще более замечательное. — Я делаю шаг вперед и прижимаю ладонь к его щеке, целуя его. — Я так сильно тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. — Данте кивает на стол. — Есть кое-что еще.

— Еще? — Я моргаю на него. — Это уже так много...

— Просто посмотри на это.

Я понимаю, что он имеет в виду, когда смотрю. На столе лежит стопка бумаг, и когда я беру их в руки и начинаю листать, то понимаю, на что смотрю. Это документы на коммерческое здание и документы на… похоже, кредит.

— Данте...

— Я знаю, что ты хочешь свой собственный салон. — Он делает шаг вперед, кладет руку мне на талию и поворачивает меня так, чтобы я смотрела на него во все глаза. — Я знаю, что ты всегда этого хотела. И я также знаю, насколько ты независима, и что ты никогда не позволишь мне просто купить его для тебя.

— Но... — Я снова просматриваю бумаги. — Разве не так ты поступил? Я имею в виду – это же документ...

— Я действительно купил его. Но остальное… это заем между нами. Ты будешь выплачивать стоимость салона в течение всего срока, фиксированную сумму из своей прибыли. Это был единственный способ дать тебе то, чего я так хотел, и при этом не лишить тебя возможности сделать это самой. Таким образом... ну, мы делаем это вместе. И я не могу придумать лучшего символа для нашей годовщины. — Данте делает глубокий вдох. — Ну, кроме этого.

Он опускается на одно колено, его рука опускается в карман, и я смотрю на него сверху вниз.

— Данте, это все...

— Ты целый год заставляла меня сдерживаться от великих жестов, — поддразнивает он, в уголках его губ появляется небольшая улыбка. — Поэтому я решил, что придется сделать все сразу.

Он протягивает бархатную коробочку и открывает ее, чтобы я могла увидеть кольцо внутри. И когда оно сверкает на свету, я тихонько вздыхаю.

Это не бриллиант.

Это темно-красный рубин в золотой оправе, такого же цвета, как цветы, которые я вытатуировала на его плечах. Это овальный солитер, простой и совершенный, и я уже чувствую, как киваю, когда Данте тянется к моей руке.

— Я еще ни о чем тебя не спрашивал, — говорит он, смеясь, и я чувствую, как улыбка расплывается по моему лицу.

— Да. Да, да. — Мой голос срывается, и Данте встает и тянется ко мне, заключая меня в свои объятия. Я смотрю на него, ошеломленная всем происходящим одновременно и счастливая так, как никогда не думала.

— Я все равно спрошу. — Он поднимает руку и убирает прядь волос с моего лица. — Ты выйдешь за меня замуж, Эмма Гарсия?

Я наклоняюсь, обнимаю его за шею и целую, а моя рука обвивает его затылок.

— Да, — снова шепчу я ему в губы. — Тысячу раз да. — Я целую его снова, на этот раз более глубоко, и он прижимает меня к столу, его руки скользят по мне, когда он шепчет, как сильно он меня любит, снова и снова.

И здесь, в том месте, где я когда-то боялась создавать с ним воспоминания, он дарит мне начало многих других. Продолжение той жизни, которую мы уже прожили вместе, и начало чего-то совершенно нового.

Я никогда не мечтала о таком как Данте. Но мне и не нужно было. Мы все равно нашли бы друг друга.

Некоторым вещам просто суждено быть.

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ

БОНУСНАЯ СЦЕНА "ПЛОТСКОЕ ЖЕЛАНИЕ"

(события главы 8 от лица Данте)

ДАНТЕ

Я сижу на диване, когда входит Эмма, напитки ждут меня на кофейном столике. Я не знаю, что именно она любит, но у меня получается хороший кислый виски, так что я выбрал именно его. Я решил, что, если уж на то пошло, это хороший способ узнать больше о ее вкусах.

Не то чтобы я относился к этому как к свиданию. Скорее, мы собираемся провести вместе достаточно много времени, и я хотел бы узнать ее получше. Чтобы она чувствовала себя со мной комфортно.

Когда она заходит внутрь и закрывает за собой дверь, я в очередной раз поражаюсь тому, как она красива. Все в ней непринужденно, естественно - от волнистых волос, беспорядочно уложенных на голове, до черной майки и темно-серых джинсов, прорванных на коленях, которые выглядят так, будто их носили на самом деле, а не специально.

Она ставит сумку у бара и целенаправленно идет к краю дивана, опираясь на него и скрещивая руки под грудью. Она бросает взгляд на напитки и хмурится.

— Не стоит пить перед сеансом, — резко говорит Эмма. — И уж тем более не стоит давать алкоголь тому, кто наносит постоянные линии на твою кожу.

Это еще одна черта, которая мне в ней нравится. У нее есть чувство юмора, и она не боится, что иногда оно может быть немного резким, даже по отношению ко мне. Большинство женщин, которых я знаю, сторонятся этого, не желая меня расстраивать. Но Эмму это не беспокоит.

Я пожимаю плечами, ухмыляясь ей.

— Может, они оба для меня. Ты об этом не подумала?

— Тогда это еще хуже. — Она смотрит на меня. — Ты не ответил на мой вопрос в тексте, поэтому я повторю его. Что, черт возьми, ты думал, ты делаешь, Данте?

Она действительно расстроена из-за этого? Я наклоняю голову, пытаясь понять ее.

— Организовал чтобы тебе было проще взять меня в клиенты. Урегулировал возражения Рико, так сказать.

Эмма смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Ты действительно веришь, что это облегчило мне задачу? — Она смотрит на меня, явно ошарашенная. — Я не знаю, в каком мире ты живешь, Данте, но ты только что сделал все в тысячу раз хуже для меня. Это... — она машет рукой в сторону бара и тату-техники, а затем снова на меня, — из-за тебя все это не стоит того!

Это меня обескуражило.

Я постарался внушить Рико, что это ни в коем случае не должно отразиться на Эмме, и никак иначе.

— Что ты имеешь в виду? — Я поджимаю губы. — Я очень четко сказала Рико...

— О, я знаю, что сказал! Я видела его лицо! — Голос Эммы повышается вместе с ее темпераментом, и я не могу не отметить, насколько она чертовски великолепна, даже когда злится. Ее щеки раскраснелись, глаза расширились, руки двигаются, пока она говорит, и я чувствую, как во мне поднимается неконтролируемое желание, потребность прикоснуться к ней вдруг стала выше моих сил.

Хочу попробовать на вкус эти сочные губы, которые сейчас бросают мне обвинения.

— Ты даже не представляешь, что ты наделал, — прорывается Эмма, ее грудь вздымается, когда она смотрит на меня. — Ты сделал все намного хуже.

Это выбивает меня из колеи, на мгновение охлаждая желание. Я искренне не понимаю, где все пошло не так. Я встаю, пересекая пространство между нами, и Эмма замирает, глядя на меня.

Я останавливаюсь прямо перед ней и смотрю на ее раскрасневшееся лицо.

— Объясни, — тихо, но твердо бормочу я. — Как я усугубил ситуацию? Я сказал Рико, что если с тобой случится что-то плохое из-за моего визита...

Сразу становится ясно, что Эмме это не нравится. Она яростно трясет головой, выражение ее лица приобретает упрямство, которое меня почему-то еще больше возбуждает.

— Нет. Нет, я больше ничего тебе не скажу. Может быть, так ты справляешься с тем, что не идет тебе впрок: врываешься в чужие дома, разбиваешь им носы и... — Она вдыхает, ее взгляд становится жестким, когда она встречается с моим. Я не могу оторвать от нее руки. Ее гнев ощущается как нечто осязаемое, давящее на меня, и я чувствую, как желание поднимается навстречу ему. Мой член дергается, упираясь в бедро, и я сжимаю пальцы в ладонях, чтобы не потянуться к ней.

— Не всегда я так с этим справляюсь, — говорю я спокойно, гораздо спокойнее, чем чувствую на самом деле. — Но в данном случае я подумал...

— Нет! Так дела не делаются. — Эмма снова злобно покачала головой. — Не со мной. Не для меня. Я больше ничего тебе не скажу. Или ты собираешься угрожать и мне, если я не расскажу тебе о нашем с Рико сегодняшнем разговоре?

И снова меня передергивает, когда я смотрю на нее сверху вниз. Неужели она действительно так думает?

— Конечно, нет! — резко говорю я, мгновенно приходя в ужас. — Эмма, я бы никогда...

— Откуда мне это знать? — Она пристально смотрит на меня. — Почему я должна думать, что ты будешь относиться ко мне по-другому, если я сделаю что-то, что тебя расстроит...

Я не могу придумать, что сказать, и не думаю, что смогу удержаться от того, чтобы поцеловать ее еще хоть на мгновение. Поэтому, вместо того чтобы объяснять, я показываю ей.

Я тянусь к ней, желание закипает во мне, мои руки смыкаются на ее плечах, когда я двигаю ее к стене. Ее рот мягкий, полный и теплый, ее спина ударяется о дерево со звуком, который отдается во мне, и мой член напрягается, когда я прижимаюсь к ней. Мой язык скользит по шву ее губ, отчаянно желая проскользнуть в ее рот, попробовать ее на вкус. Ее губы расступаются передо мной, все ее тело выгибается навстречу моему, когда она отвечает на поцелуй, и мне кажется, что я никогда не был таким твердым за всю свою гребаную жизнь.

Я хочу ее так, как, кажется, никогда не испытывал этого чувства раньше.

Она стонет, и мой член пульсирует от потребности быть внутри нее.

— Именно этот звук я и хотел услышать, — шепчу я ей в губы. Я скольжу руками по ее рукам, наслаждаясь мягкостью ее кожи, и проникаю внутрь, чтобы обхватить маленькие изгибы ее грудей. Они изысканно прилегают к моим ладоням, а ее соски мгновенно напрягаются, когда я провожу по ним большими пальцами, и по ним пробегает дрожь. Мои бедра прижимаются к ее бедрам, а мой член упирается в ее бедро. Это самое приятное, что я когда-либо чувствовал, и одновременно болезненное.

Эмма извивается, словно пытаясь вырваться. Я крепко прижимаю ее к стене и беру ее подбородок в свои пальцы, наклоняя ее лицо вверх так, чтобы она смотрела прямо мне в глаза.

— В чем дело, Эмма? — Пробормотал я. Ее щеки краснеют, и я ухмыляюсь, понимая, что она вспомнила. Я точно не забыл.

— Ты думаешь о телефонном звонке, не так ли? — Я поднимаю одну руку, и костяшки пальцев касаются ее скулы. — Это была случайность, не так ли? Ты не хотела, чтобы я услышал.

На ее лице выражение такого абсолютного смущения, что мне не нужно гадать, о чем она думает. Но я не хочу, чтобы она так себя чувствовала, вспоминая этот момент.

Я упираюсь рукой в стену рядом с ее головой и протягиваю руку, чтобы смахнуть с ее лица выбившуюся прядь волос. А затем я наклоняюсь к ней, чувствуя, как пульсация потребности снова проникает в меня, когда я прижимаюсь губами к ее уху.

— Тебе не нужно смущаться, птичка, — шепчу я. — Ты так сладко стонала, произнося мое имя. Так сладко, что я не мог не кончить, слушая тебя. Ты так чертовски возбудила меня, Эмма.

От одного только воспоминания о том, как я прикасался к себе, слушая ее, с кончика моего члена капает сперма и неловко скользит по стволу, пытаясь вырваться из пут молнии. Я снова качаю бедрами, не в силах остановиться, желая ощутить ее влажное тепло, окутывающее меня. Я настолько тверд, что кажется, будто мой член может сломаться.

— Ты заставила меня кончить так сильно, — дышу я ей в ухо, все еще слегка прижимаясь к ней, желая, чтобы она почувствовала пульсацию на своем бедре. — Я едва мог дождаться, когда ты тоже кончишь. Но я хотел, чтобы мы сделали это одновременно. — Она трепещет, прижимаясь ко мне, и мне требуется каждая унция самоконтроля, чтобы не сорвать с нее одежду в этот момент и не трахнуть ее у стены. — Боже, я хочу услышать, как ты кончаешь по-настоящему, птичка.

Мне нужно прикоснуться к ней.

Моя рука опускается к поясу ее джинсов, пальцы скользят по полоске голой плоти там, где ее майка задралась. Я расстегиваю пуговицу и с практической легкостью расстегиваю джинсы, просовывая пальцы внутрь и прижимая их к влажному теплу ее киски через тонкие хлопковые трусики.

Я почти теряю контроль над своим возбуждением, когда чувствую, что она уже намочила их насквозь. Из моего члена вытекает столько спермы, что мои боксеры становятся мокрыми, а пульсация становится почти невыносимой, и я стону, вжимаясь в ее бедра.

— Ты такая мокрая, — дышу я ей в ухо, мой голос хриплый от вожделения. — Это все для меня, птичка?

Она беззвучно кивает, ее дыхание сбивается на маленькие вздохи, пока я скольжу пальцами вверх, прижимая их к ее клитору через тонкий хлопок. Она издала стон удовольствия, и я стиснул зубы.

— Скажи мне, если захочешь остановиться, — пробормотал я, заставляя себя произнести эти слова. — Но я могу сказать тебе прямо сейчас, Эмма, я не смогу.

Мои пальцы скользят в ее трусики, когда я шепчу последнее слово, и я стону вслух, когда чувствую ее влажное тепло, прижимающееся к моим пальцам. Я легко нахожу ее клитор, прижимаю к нему кончики пальцев и начинаю водить ими по кругу, и влажный звук наполняет комнату развратным шумом, от которого мой член начинает болеть. Ее бедра выгибаются в моей руке, и только благодаря самоконтролю я не даю себе рвануть вперед.

Я хочу почувствовать, как она кончает, прежде чем трахнуть ее. Но боже, как же чертовски трудно ждать.

— Тебе приятно? — Шепчу я ей на ухо, пока мои пальцы двигаются быстрее, и я чувствую, как она бьется о мою руку, когда я двигаю их ниже, к ее входу. Она отчаянно хочет оргазма, и я хочу дать ей его. — Жадная птичка. Ты хочешь кончить, не так ли?

Она бездыханно кивает. Мне не нужно было спрашивать, но я хотел услышать ее ответ. Я чувствую, как набухает ее клитор под моими прикосновениями, пульсирует, ударяясь о мою руку, когда я ввожу в нее два пальца, желая большего.

Как только я ввожу их в нее, она издает пронзительный вопль удовольствия, ее бедра бьются о мою руку, когда мой большой палец находит ее клитор. Я ввожу в нее пальцы так же, как трахал бы ее: длинными, жесткими движениями, от которых она цепляется за мои руки, прижимаясь ко мне, а я прижимаю ее к стене, зажав между нами свою руку. Мой язык скользит по изгибу ее уха, ритм моих пальцев неумолим, когда я подвожу ее к оргазму, и я чувствую, как подгибаются ее колени, когда она начинает кончать.

— Данте! — Она выдыхает мое имя, последний слог переходит в крик, и она сжимается вокруг моих пальцев, смачивая мою руку, когда кончает. Я продолжаю вводить пальцы, продлевая удовольствие, пока она прижимается ко мне, медленно спускаясь вниз.

А потом я падаю перед ней на колени, отчаянно желая почувствовать ее вкус на своем языке.

Она снова произносит мое имя, но я едва слышу его. Одним движением я стягиваю с нее джинсы и трусики и отбрасываю их в сторону, раздвигая ее ноги, большими пальцами раздвигая ее складочки, чтобы я мог видеть каждый дюйм ее покрасневшей, набухшей киски. С нее капает вода, она скользкая и блестит от возбуждения. Я стону, наклоняясь и провожу языком от ее входа до клитора одним быстрым движением, от которого он покрывается самым сладким вкусом, который я когда-либо ощущал во рту.

— Господи, Эмма, — стону я, тяжело дыша, когда мои губы нависают над ее киской. — Ты чертовски вкусна.

А потом я прижимаюсь к ней ртом, жаждая большего.

Я поглощаю ее, как будто это гребаный пир. Я проникаю между ее складок, нахожу ее клитор и облизываю его в том же ритме, который ей нравился раньше, слизывая ее возбуждение. Ее рука путается в моих волосах, когда она стонет, и мой член болезненно вздрагивает, его ствол покрыт моим собственным возбуждением.

Мне нужно, чтобы каждая часть меня была внутри нее. Мои пальцы все еще влажные от траха с ней, и теперь я просовываю внутрь язык, изгибая его и облизывая ее с нарастающей потребностью, которая словно одолевает меня. Я не могу насытиться ею. Я никогда не хочу останавливаться, и в то же время мне нужно кончить так сильно, как никогда в жизни.

Сделав взволнованный вдох, я высунул язык и слегка присосался к ее складочкам. Я слегка провожу зубами по ее мягкой плоти, и Эмма задыхается, извиваясь у меня во рту.

— Данте, пожалуйста...

Ее мольба - самое сладкое, что я когда-либо слышал.

— Не волнуйся, птичка, — бормочу я, сдвигая ее топ с дороги и прижимая руку к ее упругому животу, прижимая ее к стене. — Я заставлю тебя кончить еще раз.

Мой язык снова скользит по ее клитору, и она вскрикивает. В тот момент, когда я прижимаюсь к нему губами, всасывая набухшую плоть в рот, я чувствую, как она снова подвигается ко мне.

Ее руки больно путаются в моих волосах, дергая за них, но я почти не замечаю этого. Ее возбуждение заливает мой рот, когда она кончает, смачивая мои губы и подбородок, и я стону, когда мой член пульсирует и подрагивает, настолько близко к краю, что сдержаться почти невозможно. На мгновение мне кажется, что я кончу, даже не прикоснувшись к своему члену, просто от того, что ем Эмму.

Она такая чертовски мокрая, и мне нужно быть внутри нее.

— Боже, боже, я должен тебя трахнуть... — Я стону, облизывая ее еще раз, погружая язык внутрь, и когда ее киска сжимается вокруг моего языка, я теряю последнюю нить самоконтроля.

Я хватаю ее за бедра и без усилий поднимаю ее, когда встаю, ее ноги обхватывают мою талию. Я опрокидываю ее на диван, задирая майку, когда мы оба падаем на него.

— Ты нужна мне голой, — дышу я, отчаяние переполняет меня. — Блядь...

Я раздеваю ее догола за считанные секунды, возбуждение захлестывает меня с каждым новым кусочком кожи, который открывается. И кажется, что она хочет этого так же сильно.

— На тебе слишком много одежды, — шепчет Эмма, протягивая руку, чтобы расстегнуть первую пуговицу на моей рубашке. — И вообще, кто носит дома рубашку на пуговицах?

Я не могу удержаться от усмешки.

— Человек, который живет в таком доме, — говорю я ей, а затем прижимаюсь губами к ее горлу, челюсти, заставляя ее руки дрожать, пока она пытается расстегнуть мою рубашку.

Ее прикосновение кажется изысканным. Она скользит руками по моей коже, вздыхая от удовольствия, проводит пальцами по груди и прессу, по тонкой пряди волос, которая исчезает в поясе. Мои бедра непроизвольно вздымаются, когда она касается меня там, и я чувствую, как она переплетает свои ноги с моими, выгибаясь и потираясь об меня в ответ.

— Я могу заставить тебя кончить вот так. — Похоть захлестывает меня при мысли о том, как я буду тереться своим одетым членом о ее голую киску и заставлять ее заливать меня своим оргазмом. — Но боже, Эмма, мне нужно...

Я бы не выдержал. И я отчаянно хочу оказаться внутри нее до того, как кончу.

— Мне тоже. — Ее голос такой задыхающейся, такой полный нужды, что это расстраивает меня, и когда она расстегивает мой ремень, я издаю стон облегчения. Она безуспешно пытается расстегнуть мою молнию, ее руки художника неожиданно неуклюжи, и я снова хихикаю, отталкивая ее руки, когда наклоняюсь и нежно сосу основание ее горла.

Мой член выскальзывает на свободу, твердый и пульсирующий, и я чувствую, как он скользит по ее бедру. Не в силах больше ждать, я проникаю между ее складок и трусь головкой члена о ее клитор, стону от удовольствия, которое доставляет мне ее скользкий жар. Она такая чертовски мокрая, еще более мокрая от того, что моя сперма смешалась с ее возбуждением, и я задыхаюсь, толкаясь в нее.

Я заставлю ее кончить вот так. Я хочу войти в нее, когда она кончит, и я заставляю себя сдерживаться еще мгновение, направляя кончик члена на ее клитор, когда я в последний раз трусь о нее.

Как только она начинает кончать, содрогаясь подо мной, я вхожу в нее.

— Данте! — Она выкрикивает мое имя, когда мой член погружается в нее, сжимаясь вокруг меня тугим жаром, который едва не отправляет меня за грань. Это самое восхитительное ощущение, которое я когда-либо испытывал. Ощущения пробегают по позвоночнику, когда я проникаю в нее, просовывая руку между нами, чтобы погладить ее сверхчувствительный клитор. Другой рукой я тянусь к ее лицу, поворачиваю ее рот к своему, целую ее, и все это так ошеломляюще хорошо, что я не могу даже думать.

Ничто и никогда не вызывало таких ощущений. Это почти слишком, ощущения пульсируют во мне, плотное сжатие ее киски вокруг моего члена заставляет меня хотеть остаться похороненным внутри нее навсегда.

— Блядь, ты так хороша, птичка..., — стону я ей в губы, прижимаясь к ней, пока чувствую, как мой член пульсирует внутри ее влажного жара. Я почти боюсь пошевелиться. Я дрожу, напрягаясь от усилий, чтобы не кончить, но я хочу большего.

Я прижимаюсь ртом к ее горлу и начинаю двигаться, сначала медленно, а потом все быстрее. Я провожу губами по каждому сантиметру кожи, который могу найти, обхватываю ее грудь и леплю ее в своей руке, наклоняясь и захватывая ее сосок между губами. Я чувствую, как она пульсирует вокруг меня, пока я усердно сосу ее грудь, сначала одну, потом другую, и я могу сказать, что она на грани очередного оргазма.

— Кончи для меня еще раз, птичка, — дышу я, трахая ее сильнее и быстрее, доводя нас обоих до предела. — Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моем члене. Блядь, кончи для меня...

Я делаю еще один жесткий толчок, скрежеща бедрами о ее бедра, зарываясь в нее так глубоко, как только могу, и трусь о ее клитор, посылая ее за грань.

Она издает пронзительный крик, от которого мой член дергается внутри нее, а оргазм захватывает каждую мышцу ее тела, ее киска сжимается и пульсирует вокруг моего члена. Когда я чувствую, как она сжимается вокруг меня, я понимаю, что больше не могу сдерживаться.

Вытащить из нее – это самое трудное, что я когда-либо делал. Она вцепилась в меня так, будто не хочет, чтобы я отпускал ее. Я выскальзываю из нее, рука лихорадочно обхватывает мой пульсирующий член, и я быстро и жестко глажу себя, с почти болезненным вожделением наблюдая, как я начинаю извергаться на ее живот.

Вид ее кожи, окрашенной моей спермой, - самое эротичное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Блядь, блядь... — простонал я, сжимая свой член, содрогаясь, пока я продолжал поглаживать ее, и на нее вылилось больше спермы, чем я когда-либо видел. Я трусь кончиком о ее нежную кожу, желая трахнуть ее снова и снова. — Боже, я хотел кончить в тебя. Я хотел заполнить тебя... — Я чувствую, как снова становлюсь твердым, просто думая об этом.

— Наверное, хорошо, что ты этого не сделал, — слабо шепчет Эмма.

Она все еще дрожит, ее кожа раскраснелась, и она самая красивая из всех, кого я когда-либо видел. Я переворачиваюсь на бок и провожу пальцем по ложбинке между ее грудями, глядя на нее сверху вниз.

— Полагаю, сеанс на который я записан, все еще в силе? — Я ухмыляюсь и вижу, как она подавляет смех.

— Тебе придется принять душ, — серьезно говорит она, ее взгляд скользит по обоим нашим телам. — Нам обоим, наверное, стоит, если честно.

Я наклоняюсь, борясь с желанием поцеловать ее.

— Только если ты пойдешь со мной.

ПЕРЕВОДЧИК https://t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ