@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

ВВЕДЕНИЕ

Массовое экономическое неравенство и распад семьи подорвали основы общества. Некогда прекрасные города и поселки по всей стране подверглись уродливой эпидемии. Снижение рождаемости, рост числа "смертей от отчаяния", повсеместная зависимость от фармацевтических препаратов и электронных развлечений свидетельствуют о распространенности унылой тоски и психического отчаяния. Старшее поколение предало молодое, нагрузив его непомерными долгами.

Предупреждения об олигархии и мафиозном правлении ежедневно появляются на первых страницах газет по всей стране, а также на Западе. Растущий хор голосов рассуждает о вероятности и даже желательности гражданской войны, в то время как другие открыто призывают к навязыванию грубой силы одним классом для подавления политических амбиций класса-соперника. Неудивительно, что чем громче призывы к тирании, тем более вероятно возникновение гражданской войны; и чем больше вероятность того, что гражданская война перейдет из холодной в горячую, тем более вероятно, что в конечном итоге она будет разрешена посредством той или иной формы тирании.

То, что мы наблюдаем в Америке, - это режим, который исчерпал себя. Либерализм не только потерпел неудачу, как я утверждал в своей последней книге, но его двойное объятие экономического и социального "прогресса" породило особенно яростную форму того древнего разделения, которое ставит "немногих" против "многих".

Как примирить "немногих" и "многих" - один из старейших вопросов западной философской традиции. Ответ, придуманный такими разными авторами, как Аристотель, Цицерон, Полибий, Аквинский, Макиавелли и Алексис де Токвиль, заключался в идее "смешанного режима": смешение двух классов. Согласно этой идее, целью был некий баланс и равновесие между двумя классами, а хорошим политическим порядком считался тот, который достигал некой стабильности и непрерывности в течение длительного периода времени и обеспечивал "общее благо", широкую перспективу процветания человека независимо от его классового статуса.

Классическое решение было отвергнуто архитекторами либерализма, которые считали, что этот кажущийся постоянным политический раскол может быть решен благодаря достижениям "новой науки о политике". Вместо того, чтобы искать "смешанный режим", вместо этого считалось, что режим, управляемый новым обязательством, сможет преодолеть раскол: приоритет прогресса. Первые либералы - "классические либералы" - особенно верили, что экономический прогресс через все более свободный и экспансивный рынок может подпитывать преобразующий социальный и политический порядок, в котором растущее процветание всегда будет опережать экономическое недовольство. Целью было не стремление к стабильности, равновесию и порядку, а постоянная нестабильность экономики, которую уместно описать как постоянный процесс "созидательного разрушения". Считалось, что неравенство и вытекающие из него недовольства, порожденные новой капиталистической экономической системой, будут компенсированы "восходящим потоком" процветания.

Более поздние либералы - "прогрессисты" - осуждали возникшее экономическое неравенство, но сохраняли веру в то, что прогресс в конечном итоге приведет к примирению классов. Призывая к большему экономическому равенству, они также требовали динамизма в социальном устройстве, чтобы вытеснить не остатки старой аристократии, а инстинктивный консерватизм простолюдинов. Этот императив особенно преследовался через преобразования в социальной сфере, а в последние годы достиг кульминации в сексуальной революции и сопутствующих ей попытках вытеснить "традиционные" формы брака, семьи и сексуальной идентичности, основанные на природе, заменив их социальным и технологическим проектом, который освободит человека от простой природы. Прогрессивный либерализм утверждал, что через преодоление всех форм приходских и традиционных верований и практик древние разделения и ограничения могут быть преодолены и заменены универсализованным сочувствием. С развитием прогресса старые разделения - когда-то основанные на классовой принадлежности, но все чаще определяемые в терминах сексуальной идентичности - исчезнут и дадут начало рождению нового человечества.

Обе либеральные партии - "классическая" и "прогрессивная" - верили, что прогресс является средством преодоления древнего разделения между классами и, следовательно, средством достижения политического мира; но обе признавали и боялись, что в каждом случае такой прогресс будет сорван простыми людьми, которые сразу же сочтут плоды прогресса не полезными, а дестабилизирующими, дезориентирующими и оскорбляющими их убеждения, практику и даже достоинство. Вера в то, что политический мир может быть достигнут только через прогресс, требовала, чтобы эффективный контроль над политическим порядком был закреплен за либеральной элитой как справа, так и слева, которая обеспечит благословение прогресса, будь то экономического или социального.

В то время как две стороны либерализма противостояли друг другу по средствам, на более глубоком уровне они эффективно объединились, чтобы не допустить создания "народной партии", которая противостояла бы прогрессивизму как в экономической, так и в социальной сферах. Либеральный страх перед демосом привел к политическому порядку, который в своей основе был направлен на власть более прогрессивных элит над угрожающим демосом, и на протяжении всей американской истории был впечатляюще эффективен в предотвращении подъема подлинной популистской партии. Идеал "смешанного режима", или "смешанной конституции" (как я буду называть его на этих страницах), был заменен созданием новой и укоренившейся прогрессивной либеральной элиты, которая сегодня все больше рассматривает демос как угрозу своему проекту - экономическую или социальную.

В течение короткого периода Pax Americana в мире после холодной войны либеральный Запад привык к политическому разделению между правыми и левыми либералами, спорному, но управляемому политическому разделению, в котором каждая сторона либерализма последовательно продвигалась в экономической и социальной сферах через колебания побед на выборах. Этот короткий период "неолибертарианства" - как в его "консервативной", так и в "прогрессивной" форме - был разрушен повторным появлением старейшего политического разделения - разделения между "немногими" и "многими". Будь то "классические" или "прогрессивные" либералы, присущие им страх и недоверие к демосу были и остаются выраженными в общей панике по поводу роста популизма. Сегодня прилагаются напряженные усилия, чтобы предотвратить политическую перестройку, которая привела бы к появлению народной партии, противостоящей либерально-прогрессистскому проекту. В условной "правой" части либерального спектра, чрезвычайно хорошо финансируемые усилия непрерывно атакуют "авторитаризм", антиэкспертное невежество и экономический "социализм" популизма; в прогрессивной либеральной "левой" части, неустанные усилия рисуют каждую консервативную оппозицию социальному и сексуальному прогрессивизму как расистскую, фанатичную и фашистскую. Эти две либеральные оппозиции объединились в форме "Проснувшегося капитализма", идеальной свадьбы "прогрессистских" экономических правых и социальных левых, комбинации, целью которой является создание населения, удовлетворенного развлечениями, потреблением и гедонизмом, и, прежде всего, не нарушающего благословения прогресса. А если это не срабатывает, остается использование рычагов политической и корпоративной власти для подавления популистских угроз.

Однако эти усилия оказываются недостаточными, потому что последствия неограниченного прогресса больше не устраивают демос. Популистская реакция во всем мире одновременно направлена против либерализма как в его "правой", так и в "левой" форме. Он отвергает экономический "неолиберализм" американского империума после холодной войны, требуя политических и экономических границ, защиты национальной промышленности, надежной социальной сети безопасности, большей защиты работников, а также более мускулистого предотвращения и даже демонтажа монополистических концентраций экономической власти. В равной степени она противостоит социальному либерализму прогрессистов, выступая против ненависти к себе, заложенной в современных подходах к национальной истории, борясь с сексуализацией детей, добиваясь ограничений на порнографию, отвергая приватизацию религиозных убеждений, и даже добилась отмены в правовой сфере либертарианства, лежащего в основе полувекового режима абортов в Америке.

Другими словами, либеральное "решение" теперь порождает усугубление того самого раскола, который, как утверждалось, может быть решен путем применения "прогресса". В то время как правящие элиты стремятся удвоить ускорение экономического и социального либертарианства, накапливающиеся негативные последствия проводимой политики привели к росту популистских настроений, выступающих против обеих сторон либерализма. "Многие" достигают "классового сознания" - не как марксисты, а как лево-экономические и социально-консервативные популисты. Если либеральное "решение", на самом деле, только ухудшает политическую проблему, которую оно, как утверждается, решило, то требуется новый подход.

С потускнением яркого света либерализма и его кажущейся исторической неизбежностью, которая теперь отправлена на свалку плохих теорий истории, возникает необходимость и перспектива появления истинного и естественного оппонента либерализма: движения, которое начинается и определяется отказом от идеологического стремления к прогрессу вместе с ужасающими политическими, экономическими, социальными и психологическими издержками этого стремления. Этот проект является одновременно восстановлением и переосмыслением, в котором наша собственная традиция ищет ресурсы, способные разрешить наш нынешний политический тупик, но теперь сформулированные в современных терминах, которые были бы одновременно и новыми, и узнаваемыми для таких мыслителей, как Аристотель, Аквинский и Токвиль.

Что необходимо - и что инстинктивно видит большинство обычных людей - это стабильность, порядок, преемственность, чувство благодарности за прошлое и обязательства перед будущим. Они хотят, не зная правильного слова , консерватизма, который сохраняет: форму свободы, больше не абстрагированную от наших мест и людей, но встроенную в обязанности и взаимные обязательства; формирующие институты, в которых все могут и должны участвовать в качестве общих "социальных благ"; элиту, которая уважает и поддерживает основные обязательства и состояние населения; и население, которое, в свою очередь, делает свой правящий класс отзывчивым и ответственным за защиту общего блага. Короче говоря, необходима смена режима - мирное, но энергичное свержение коррумпированного и развращенного либерального правящего класса и создание постлиберального порядка, в котором существующие политические формы могут оставаться на своих местах, если только принципиально иной этос определяет эти институты и персонал, занимающий ключевые посты и должности. Хотя внешне политический порядок остается прежним, замена правления прогрессивной элиты на режим, ориентированный на общее благо посредством "смешанной конституции", будет представлять собой подлинную смену режима.

В то время как "постлиберальный порядок" будет проходить через все существующие политические партии, его лучшей надеждой на сегодняшний день являются "новые правые". Этот ярлык заслоняет столько же, сколько и помогает, поскольку большая часть экономической программы "новых правых" берет свои истоки из более старой социал-демократической традиции левых. Однако сегодняшние левые в значительной степени отказались от центрального обязательства перед рабочим классом, рассматривая его социально-консервативные тенденции как более глубокую угрозу прогрессу. Стало ясно, что правые с большей готовностью "двигаются влево" в экономической сфере, чем левые "двигаются вправо" в социальных вопросах. Эта тенденция не просто случайна, она представляет собой возвращение консерватизма к своей первоначальной форме - консолидированной оппозиции либерализму. Любое продвижение к экономическому равенству будет сопровождаться большими усилиями по развитию и поддержке тех институтов, из которых возникают глубокие формы солидарности: семьи, общины, церкви и нации.

Возникновение "постлиберальных" новых правых, по сути, является переоткрытием ранних форм консерватизма и перекликается с первыми мыслителями консерватизма, которые предупреждали об опасностях, исходящих от идеологии прогресса. Эти мыслители, в свою очередь, обратились к древним, чтобы заново усвоить уроки "смешанной конституции". Хотя у древних, таких как Аристотель, Полибий и Аквинский, не было слова "консерватизм", они предложили его оригинальную формулировку: политический и социальный порядок равновесия, стабильности и долголетия, который достигает общего блага через формы политического, социального и экономического "смешения". Это возрождение основного учения из самых истоков западной политической мысли может быть правильно названо "консервативным", если мы понимаем, что любое начинание по "сохранению" должно сначала более радикально ниспровергнуть либеральную идеологию прогресса. Для наших целей я дам этой альтернативе название, которое объединяет ее древние и современные ярлыки: "консерватизм общего блага".

Эта книга - попытка предложить не просто еще одну критику либерализма, но позитивное и обнадеживающее видение постлиберального будущего. В последующих главах я прослежу, как либерализм не только потерпел неудачу, но и породил особенно яростную форму древнего раскола, который ставит "немногих" против "многих". Я буду утверждать, что ответ лежит не в новом применении либеральных "решений" - будь то "правые" или "левые" либералы - а в повторном открытии и обновлении древней традиции "смешанной конституции", и я покажу, как консерватизм общего блага, который стремится реализовать "смешанную конституцию", отвергает идеологию прогресса, отвергает политический порядок, основанный на сдерживании элитой антипрогрессивных инстинктов народа, и руководствуется "мудростью многих", является путем вперед. Наконец, я предложу практические способы "смешения" элиты и населения.

Сегодняшние элиты должны быть вынуждены отказаться от своих корыстных усилий перед лицом подавляющего числа доказательств того, что социальный, экономический и политический курс, которого они придерживались последние пятьдесят лет, нанес глубокий ущерб перспективам процветания рабочих классов.

Эти изменения не произойдут просто в результате мифического революционного восстания многих против немногих. Скорее, для этого потребуется некоторое количество "предателей класса", которые будут действовать от имени широких слоев рабочего класса, формулируя фактические мотивы и последствия широко распространенных действий элиты. Даже если относительно мало, элитные кадры, умеющие направлять и поднимать народное недовольство, в сочетании с политической властью многих, могут укрепить политические перспективы популистов как действующей правительственной и институциональной силы. В свою очередь, можно сформировать новую элиту или реформировать старую, чтобы она приняла более широкое понимание того, что является ее собственным благом - благом неделимым и общим - и направить Америку к состоянию расцвета.

ЧАСТЬ I

.

НАША ХОЛОДНАЯ ГРАЖДАНСКАЯ

ВОЙНА

Глава

1

.

Конец либерализма

Либерализм породил свою собственную гибель. Как философия и практический политический проект, одной из его главных целей было свержение старой аристократии, в которой социальное положение и политическая позиция обеспечивались по праву рождения. Сколько бы человек ни старался, каким бы беспутным он ни стал, его социальное и политическое положение не могло быть изменено. Эта неизменность относилась не только к политическому положению, но и к тому, что большая часть личности человека была следствием рождения. Либерализм предложил свергнуть этот древний режим и установить вместо него порядок, в котором люди, благодаря своим стремлениям, способностям и упорному труду, могли бы создать свою личность и будущее, основанное на сумме их собственного выбора.

За несколько сотен лет этого эксперимента мы воочию наблюдаем рост нового правящего класса, "меритократии", которая процветает в условиях, созданных и поддерживаемых либерализмом. Сегодня либерализм переживает кризис не только из-за плохого поведения новой элиты, но и потому, что его рост сопровождался разрушением институтов, которые приносили пользу низшим классам и сдерживали амбициозных людей, желающих избежать его ограничений. Ослабление семьи, соседства, церкви, религиозной общины и других объединений привело к ухудшению социальных и экономических условий жизни "многих", в то время как "немногие" получили монополию на экономические и социальные преимущества.

В передовых либеральных демократиях по всему миру избиратели рабочего класса восстали, чтобы отвергнуть лидеров, которые относились к тем, кто "остался позади", с презрением и пренебрежением. В ответ либерализм разоблачил себя, показав себя как идеологию, которая заставит подчиниться тех, кто выступает против нее, и продвигает все более "нелиберальный" либерализм. Попытки ограничить политическую власть культурно лишенных и экономически обездоленных - часто путем обвинения большинства в "антидемократичности" - все чаще показывают, что либерализм не является общей всеобъемлющей системой, которая всегда допускает самоопределение, а скорее представляет собой определенный партийный набор обязательств. Некогда незапятнанная общественная философия была делегитимизирована.

По мере того, как либерализм катится к своему неизбежному краху, политика во всем западном мире скремблируется, больше не разделяясь на левых и правых либералов. Скорее, друг другу противостоят партизаны, критикующие "народ" (часто состоящие из левых и правых либералов), и партизаны, критикующие "элиту" (сегодня наиболее сильны справа, но присутствуют и слева - например, Берни Сандерс и его критика корпоративной элиты). Они не просто противостоят друг другу, они находятся в порочном круге, поскольку каждая сторона падает в добродетели и стремится уничтожить другую, и этот цикл будет продолжаться до тех пор, пока либерализм остается господствующим режимом.

Чтобы понять, как подъем либерализма привел к этому порочному кругу, необходимо понять, как концепция свободы либерализма создала новый правящий класс и ухудшила жизнь масс.

Досовременная концепция свободы - выраженная на страницах Платона, Аристотеля, Библии и в слиянии философских школ Афин и библейской богословской традиции в Иерусалиме - основывалась на идеале самоуправления, самодисциплины и самоуправления. Институты семьи, религии и правительства устанавливали ограждения на естественные аппетиты и желания, которые, если им поддаваться, приводили к тому, что эта традиция рассматривала как состояние рабства или раболепия. Человек, поддавшийся этим аппетитам, становился не только рабом, но и обладал душой тирана - жаждой власти, которая позволяла порабощенному тирану совершить любое действие, любое преступление, любое ужасное деяние. Все граждане, включая власть имущих, должны были привыкнуть к добродетели, сопутствующей свободе, и ограждения помогали этому воспитанию в духе свободы.

В отличие от них, архитекторы либерализма предложили видение свободы как освобождения от ограничений, налагаемых по праву рождения. Для реализации этого освобождения необходимо было не только свергнуть правление по наследству, но и старые социальные формы, которые учили и укрепляли культивирование добродетели. Реализация новой свободы требовала демонтажа старых институтов, которые культивировали классический идеал свободы.

То, что раньше считалось "оградительными барьерами", стало рассматриваться как угнетение и несправедливое ограничение свободы личности. В результате, продвижение либеральной свободы означало постепенное, а затем ускоряющееся ослабление, переопределение или свержение многих формирующих институтов и практик человеческой жизни, будь то семья, община, огромное количество ассоциаций, школы и университеты, архитектура, искусство и даже церковь. На их месте возник уплощенный мир: широкие просторы либеральной свободы, обширная и расширяющаяся игровая площадка для проекта самосозидания.

Сегодня демонтаж защитных ограждений либерализма часто описывается как героическая история прогресса, в которой была преодолена несправедливость прошлого и наступила эпоха просвещения, справедливости, свободы и равенства. Угнетенные люди были освобождены от несправедливых ограничений темной эпохи. Любой, кто подвергает сомнению этот нарратив, обвиняется в защите привилегий и ностальгическом желании восстановить несправедливость беспросветного прошлого.

Это повествование является классическим примером "истории вигов", самодовольной истории, рассказанной правящим классом о своем неизбежном и благотворном восхождении. История, рассказанная либералами, как и вся "история вигов" - , выгодна для их дела, даже ценой неправильного понимания истории и игнорирования уроков прошлого об "ограничении" институтов, которые на самом деле служили свободе.

Рассмотрим, например, аргументы одного из героев либерализма Джона Стюарта Милля. В своем классическом труде "О свободе" Милль осудил сдерживающую роль традиций в пользу открытого, либерального общества, которое дает преимущества тем, кто стремится нарушить эти виды формирующих институтов. По выражению Милля, обычай был "деспотом" над жизнью тех, кто желал вместо этого заниматься "экспериментами в жизни". Несомненно, обычай кажется "деспотом" тем, кто стремится нарушить и ниспровергнуть давние традиции и обычаи общества, но с другой точки зрения, обычай и связанный с ним набор институтов, поддерживающих и увековечивающих текущие культурные практики, существуют не только для того, чтобы предотвратить свободу самоизобретений, но и для того, чтобы защитить обычных людей от потенциальной алчности амбициозных людей. Рассматриваемые в таком свете, эти неформальные, но повсеместно распространенные культурные формы не только препятствуют усилиям революционного характера по переустройству общества вокруг императива индивидуальной свободы, но и защищают стабильность и порядок, которые больше всего выгодны обычным людям, людям, которым не на пользу нестабильность, прерывистость поколений, институционализированный беспорядок - словом, то, что Милль называет "прогрессом".

Современник Милля по ту сторону Ла-Манша, Алексис де Токвиль, именно в этом свете понимал угрозы освобождения от окружающей культуры. Наблюдая за вероятным ростом более "революционного" класса в либерализирующейся Америке, Токвиль с восхищением писал о сдерживающей силе религии.

Но революционеры в Америке вынуждены открыто исповедовать определенное уважение к морали и справедливости христианства, которое не позволяет им легко нарушать его законы, когда они противодействуют осуществлению их замыслов. . . . До сих пор в Соединенных Штатах не было найдено ни одного человека, который осмелился бы выдвинуть максиму о том, что в интересах общества все дозволено. Нечестивая максима, которая, похоже, была придумана в век свободы, чтобы узаконить всех будущих тиранов".

В свете аргументов Токвиля, "оградительные перила", ограничивающие людей революционного темперамента - ограничения, которые могут быть поняты как доброкачественная форма "тирании большинства" - могут быть правильно поняты как глубоко демократические. Они демократичны прежде всего потому, что являются творением бесчисленных поколений предшественников, которые внесли свой вклад в их создание, завоевали их тяжелым опытом, собрали и укрепили их с помощью институтов, чтобы защитить перспективы процветания жизни независимо от экономического или социального положения человека. Те, кто, вероятно, отстаивает главенствующую роль культурных институтов, косвенно признают, что в мире неизбежно существует неравенство в любых формах - будь то постоянное присутствие произвольных социальных различий или их замена естественным неравенством, обусловленным различиями в талантах и самонаправленности - и, вместо того чтобы ошибочно утверждать, что все неравенства в конечном итоге и когда-нибудь могут быть преодолены, настаивают на том, что руководящие культурные формы и нормы являются наилучшим средством обеспечения перспектив процветания особенно слабых и обездоленных. Они были демократическими, во-вторых, потому что накопление обычаев и практик, заложенных в социальных структурах, действовало как преграда, особенно для тех, кто обладал ярко выраженными амбициями и даже тираническими порывами, тех, кто извлекал особую выгоду из условий нестабильности и беспорядка. Именно по этой причине Г. К. Честертон выразил убеждение, что "традиция - это всего лишь демократия, растянутая во времени". … Традицию можно определить как расширение избирательного права. Традиция означает предоставление права голоса самому неясному из всех классов - нашим предкам. Это демократия мертвых.

В отличие от Милля, давно существующие культурные институты и практики должны пользоваться доверием именно потому, что они в основном развиваются "снизу вверх" для достижения двух одновременных целей: способствовать созданию условий для процветания простых людей, сдерживая при этом тиранические порывы сильных мира сего освободиться от сдерживающих и поддерживающих строгостей обычая, традиции и культуры. Токвиль подчеркивал, что покорность тех, кто потенциально может быть революционером, может быть только "показной", что они могут питать невысказанные желания освободиться от всех ограничений, но даже неодобрительное признание культурных норм, достигнутое благодаря социальному давлению снизу, может быть достаточной формой сдерживания. Для того чтобы такие культурные формы могли оказывать широкое влияние, обычаи и нормы должны быть широко распространены и приняты населением.

По сути, те, кто поднимается на позиции власти, влияния и богатства, "контролируются" и ограничиваются такими формами - не просто принятием позитивного закона или разделением властей, а управлением "демократии мертвых".

Сегодня сущность формирования элиты состоит из двух основных объектов, независимо от специальности или курса обучения: во-первых, участие в демонтаже традиционных ограждений путем корыстного переопределения этих остатков как систем угнетения; во-вторых, обучение навыкам навигации в мире без каких-либо ограждений. Колледж - особенно в селективных учебных заведениях - это место и время, где человек экспериментирует в безопасной атмосфере, где ограждения сняты, но установлены защитные сетки. Человек учится заниматься "безопасным сексом", употреблять алкоголь и наркотики, трансгрессивному самосознанию, культурной самоненависти, демонстративно игнорировать традиционные институты, не нарушая систему - все это готовит его к жизни в нескольких глобальных городах, где "культура" означает дорогие и эксклюзивные товары потребления, а не формирующую среду, которая управляет и амбициозными, и оседлыми людьми. У тех, кто находится за пределами этих институтов, также сняты ограждения - все должны быть одинаково "свободны", но без защитных сетей.

Таким образом, элитарное мнение официально осуждает старые культурные институты и формы, одновременно обучаясь новому виду интернализации норм, которые функционируют как своего рода приватизированные ограждения, не похожие на охраняемые пространства тех закрытых сообществ, к которым многие из этого класса в конечном итоге присоединятся. Культуры, богатые нормами, применимыми как к высоким, так и к низким слоям населения, были своего рода "общественной полезностью", одинаково служа всем членам общества, но официальные сообщения общества, управляемого элитой, атакуют и отвергают многие из давних идеалов, которые поощрялись более старыми культурными формами. Так, например, средства массовой информации, популярная культура и индустрия образования все чаще выражают неодобрение идеалов семьи или брака, переименовывая их в "традиционную семью" или "традиционный брак". Добавляя обозначение "традиционный", элиты либерального порядка сигнализируют о неуважении и неодобрении, в котором просто "традиционный" чаще всего ассоциируется с произвольными навязываниями прошлого, которые являются иррациональными, угнетающими и ограничивающими. Тем не менее, как отмечают такие социологи, как Чарльз Мюррей и У. Брэдфорд Уилкокс, те, кто пользуется преимуществами высшего университетского образования, неявно учатся создавать семьи в антикультуре без защитных ограждений, особенно полагаясь на преимущества приватизированных норм, а также большего богатства и возможностей. Между тем, разрушение культурных норм и идеалов - как посредством экономического, так и социального разрушения - приводит к растущему распаду семейных отношений среди менее обеспеченных слоев населения.

Третий урок следует за этими двумя: те, кто добился успеха, заслужили свой статус; те, кто остался позади, виноваты только сами. Как недавно утверждал Майкл Сэндел, образовательный «верификационизм - это последний приемлемый предрассудок». В мире, который все больше устроен так, чтобы гарантировать финансовый и социальный успех тем, кто был сформирован "священным проектом" современного либерализма, те, кто не смог подняться от проклятия быть укорененным "где-то", рассматриваются как заслуживающие своей участи. Единственное препятствие на пути к восхождению рассматривается как своего рода моральный провал, в частности, как "цепляние" за устаревшие верования и практики, которые те, кто имел более высокую родословную, имели мужество и проницательность, чтобы преодолеть их. Сэндел заключает, что "меритократы морализируют успех и неудачу и невольно поощряют верификационизм - коварное предубеждение против тех, кто не учился в колледже". Система, созданная для того, чтобы заменить произвол аристократов, отмечает он, «может стать своего рода тиранией».

Майкл Линд метко назвал это новое разделение "новой классовой войной" и отметил, что то, что я буду часто описывать на этих страницах как разделение между "элитой" и "рабочим классом", основывается не столько на дифференциации богатства, сколько на верительных грамотах и доступе к опоре и успеху в управленческой экономике. Линд справедливо отмечает, что рабочий класс разделен - возможно, не только с благословения, но и при активном поощрении управленческой элиты - на "коренных жителей старой закалки" и «недавних иммигрантов и их потомков». Не отрицая реальности и серьезности расизма как бедствия западных стран и особенно США, всеобъемлющие и эффективные предложения по исправлению исторической несправедливости должны включать рассмотрение того, как разрушение формирующих социальных институтов и семейной жизни нанесло ущерб рабочему классу, независимо от расы. Такие соображения старательно избегаются в рамках прогрессивной попытки переписать всю западную историю как структурно расистскую, а не структурно либеральную - и, следовательно, наносящую ущерб жизненным перспективам простых людей, независимо от их расы и этнического происхождения. Аргументы, которые делают акцент исключительно на расовой основе западного политического раскола, в конечном итоге усиливают преимущества управленческого класса, препятствуя признанию многорасовым рабочим классом общих интересов против управленческого класса, который, в свою очередь, выигрывает от политического бессилия этого разделенного низшего класса. Тем не менее, как показали недавние американские выборы, растущее осознание этих общих интересов ведет к постепенному развитию многорасового, многоэтнического рабочего класса, который потенциально может стать мощной силой противодействия дворянам-либералам, управляющим им из своих новых средневековых цитаделей.

За пределами политики лицемерия элиты и недовольства популистов

С началом второго десятилетия двадцать первого века западный (и даже глобальный) политический ландшафт стал определяться новой политической расстановкой и разделением: элита против народа, популисты против новой аристократии. И, как и следовало ожидать, их соответствующие сторонники были многочисленны. Вслед за этой международной политической перестройкой партийность приняла форму осуждения зла элит или авторитарных опасностей популизма. В этих позициях заложены обширные представления о природе добродетели и порока. Для критиков элиты пороками являются лицемерие богатых, тенденциозная политика, которая выгодна высшим классам и вредит простым людям, а также демонстрация добродетели, которая скрывает типичные пороки олигархии. Для критиков "народа" за его якобы претензиями на защиту образа жизни скрываются пороки расизма, сексизма, гомофобии, исламофобии и других видов фанатизма. Глубоко скрытые в этой критике предположения о соответствующих добродетелях тех, кто критикует своих оппонентов. Но редко такие добродетели действительно артикулируются. Действительно, большинство предполагаемых добродетелей - это просто неявные утверждения о том, что соответствующие стороны лишены пороков тех, кого они критикуют.

После избрания Трампа, принятия Brexit и подъема популистских партий в Европе появились десятки книг, обличающих либо элиту, либо популистов. Критика правящего класса варьировалась от академических исследований до популярной публицистики, включая такие бестселлеры, как "Элегия деревенщины" Дж. Д. Вэнса (2016) и "Корабль дураков" ведущего Fox News Такера Карлсона (2018). Такие книги, как книга Карлсона, часто указывали на условия, описанные в более ровных научных книгах, исследующих растущий партийный раскол между элитой и "популистами", таких как пророческая книга Чарльза Мюррея Coming Apart (2012) или , собранные Тимоти П. Карни в Alienated America (2019). Обе книги предлагают портреты социальной дезинтеграции, которую все чаще испытывает белый рабочий класс Америки, и призваны вызвать в равной степени сочувствие к их тяжелой судьбе и недовольство элитой.

Такер Карлсон в своей книге-бестселлере, например, обличает элиту в серии портретов, разоблачая их эгалитарное лицемерие, например, непрерывную череду образовательных и профессиональных успехов Челси Клинтон (Гарвард, Оксфорд, неожиданно высокооплачиваемая работа) в сопоставлении с ее выраженными обязательствами по эгалитарной социальной справедливости. Карлсон построил последовательную аргументацию против политики, которая оказалась губительной для рабочего класса и в то же время напитала гнезда высокообразованных людей, включая TARP-банкротство 2008 года и войну в Ираке. Другие книги этого жанра осуждают самодовольство и снисходительность "элиты" по отношению к (по словам Курта Шлихтера) "нормальным людям", которые просто хотят вести достойную жизнь без вмешательства благодетелей. В своей книге под названием "Воинствующие нормальные" Шлихтер пишет:

Сегодня наша Элита чувствует не долг перед нормальными, а, скорее, презрение к ним и желание подчинить нормальных воле Элиты. Политически это проявляется в том, что Элита проводит политику, которая в лучшем случае игнорирует потребности нормальных, а в худшем - стремится наказать их. В культурном плане это принимает форму безостановочного шквала ненависти и ругательств, направленных на все, что нормалы считают священным.

Книги этого жанра рисуют портрет злобной и враждебной элиты, которая радостно и бескорыстно занимается уничтожением рабочего класса. Это книги, написанные для одной "команды": основываясь на обличении оппозиции, они стремятся укрепить верность предположительно лучшей команде. При этом их энергия в основном выражается в форме оппозиции и даже негодования по отношению к тем, кто претендует на роль социальных ставленников "нормальных", и совсем не обязательно (более того, крайне редко) изображает восхищенный портрет добродетелей обычных людей. Этот жанр в основном направлен на обличение врага, а не на возвеличивание добродетелей.

Менее зажигательный подход просто позволяет с помощью корреляции предположить возможность причинно-следственной связи: в то время как состояние хорошо образованных городских и пригородных жителей резко улучшилось, состояние более сельских и менее образованных заметно и стремительно ухудшилось. Не подразумевая намерений или враждебности как таковой, Чарльз Мюррей собрал множество данных, показывающих, что люди, живущие в "пузырях HPY (Гарвард, Принстон и Йель)", процветают, в то время как люди с более низким уровнем образования и растущей географической изоляцией в "летучей стране" страдают от сыпи разводов, внебрачных детей, плохого здоровья, наркотической и алкогольной зависимости, смертей от отчаяния и преступности.

Аналогичным образом Тим Карни утверждал, что индивидуалистический этос элиты хорошо послужил им, в то время как серьезно и негативно повлиял на повседневную жизнь "отчужденных", тех, кому не хватает социального капитала для создания тех видов связей и уз, которые позволяют богатым и хорошо связанным людям процветать в экономике, где победитель получает все. Карни отметил, что «история о том, как мы получили Трампа, - это история распада общины, которая также является причиной нашей опиоидной чумы, отсева рабочей силы, отхода от брака и растущего неравенства».

По мнению журналиста Дэвида Гудхарта, аналогичная ситуация сложилась в Великобритании накануне голосования в пользу Brexit. Исследуя растущий раскол в своей стране, Гудхарт провел различие между людьми "Где угодно" и людьми "Где-то". В то время как "Любые места" имеют "переносную "достигнутую" идентичность, основанную на успехе в образовании и карьере, что делает их в целом комфортными и уверенными в новых местах и людях", "Где-то", - утверждал Гудхарт, - «проиграли экономически с сокращением хорошо оплачиваемых рабочих мест для людей без квалификации и культурно тоже, с исчезновением отдельной культуры рабочего класса и маргинализацией их взглядов в общественном разговоре».

Упадок рабочего класса - в прошлом главной опоры левой политики - был вызван его политическим отказом от прогрессистов и последующим игнорированием со стороны правых. Избрание Трампа и принятие Brexit были порождены отчаянием от того, что они безголосые и непредставленные. Реакцией мейнстрима обеих партий стало осуждение не только Трампа и Brexit, но и рецидивизма тех, кто поддерживал их.

С другой стороны крепостных стен часто можно встретить обличения пороков "народа". Критика моральных недостатков простых людей, исходящая от левых, стала популярной пищей для разжигания негодования среди консерваторов, и, тем не менее, как прогрессивные, так и праволиберальные политики продолжают излагать свои взгляды на недостатки тех, чьи голоса они списали, чаще всего в откровенных и (как они считают) не для протокола моментах. Выступая на благотворительном мероприятии в 2008 году, кандидат Барак Обама размышлял о причинах растущего недовольства среди рабочего класса, заявив: "Они становятся озлобленными, они цепляются за оружие, или религию, или антипатию к людям, которые не похожи на них, или антииммигрантские настроения, или антиторговые настроения как способ объяснить свое разочарование". В то время как его оппонент на демократических праймериз 2008 года Хиллари Клинтон критиковала тогдашнего сенатора Обаму за его "унизительные высказывания" об "Америке маленьких городков" как "элитарной и не имеющей отношения к жизни", всего несколько лет спустя в 2016 году - также во время сбора средств - она знаменито назвала половину сторонников Дональда Трампа "корзиной плачевных" – «расистами, сексистами, гомофобами, исламофобами, называйте как хотите». Подобные высказывания не ограничивались демократами, о чем свидетельствует печально известное заявление Митта Ромни на очередном сборе средств о том, что «47 процентов людей ... будут голосовать за президента [Обаму], несмотря ни на что. . . Есть 47 процентов, которые с ним, которые зависят от правительства, которые считают себя жертвами, которые считают, что правительство обязано заботиться о них, которые считают, что они имеют право на медицинское обслуживание, на еду, на жилье, и так далее».

Эти печально известные заявления - часто рассматриваемые как те, которые помогли потопить кандидатуры Ромни и Клинтон и едва не нанесли смертельный ущерб первому запуску Обамы - особенно примечательны тем, что они раскрывают истинные взгляды тех, кто занимает неоспоримый элитный статус в американском обществе. В каждом случае это были оценки недостатков электората, которыми делились в комнате, заполненной донорами, и которые считались полностью "неофициальными". Эти заявления были откровенными признаниями в том, что кандидаты, стремящиеся получить голоса именно этих "колеблющихся избирателей", относятся к ним с искренним презрением и неодобрением, в частности, за целый ряд моральных недостатков, свидетельствующих об их отсталости, суевериях, фанатизме и отсутствии добродетельной уверенности в себе.

Эти обвинения в адрес обиженного рабочего класса, который в значительной степени заслужил свою уменьшенную долю за неспособность идти в ногу с прогрессом, звучат не только из уст политиков в откровенные моменты, но и появляются в более популярной прессе. Мало кто так яростно осуждал "народ", как "Невер трампер" Кевин Уильямсон. В эссе 2016 года, осуждающем консервативную сентиментальность (например, Вэнса, Карлсона или Шлихтера) по отношению к страданиям белого рабочего класса, Уильямсон (апеллируя к своему собственному происхождению из белого рабочего класса) утверждал, что эти мыслители защищают группу жалобщиков, которые в основном сами виноваты в своих тяжелых обстоятельствах. Уильямсон писал, что сочувствие к такому плохому выбору просто "аморально", и утверждал, что здравомыслящие люди должны отсечь рабочий класс как негативный актив: «Правда об этих неблагополучных, низкопробных сообществах заключается в том, что они заслуживают смерти. Экономически они являются отрицательными активами. С моральной точки зрения, их нельзя оправдать. . . . Им нужны не анальгетики, буквальные или политические. Им нужны реальные возможности, что означает, что им нужны реальные изменения, что означает, что им нужен U-Haul».

Академики высказывают моральные недостатки популистов в менее громких, но не менее резких осуждениях. По мнению политолога Джеймса Стимсона, почетного профессора Университета Северной Каролины, недовольство рабочего класса - это просто следствие его нежелания принять структурные изменения в современной экономике и переехать в районы с более широкими экономическими возможностями. "[Экономически успешные люди] амбициозны и уверены в своих силах. Те, кто боязлив, консервативен в социальном смысле и лишен амбиций, остаются и смиряются с упадком". Учитывая это, Стимсон сказал: "Я не рассматриваю их как некогда гордых работников, ныне лишенных собственности, а скорее как людей с ограниченными амбициями, которые могли бы искать лучшие возможности в другом месте, но не стали. Я рассматриваю их социальные проблемы скорее как объяснение того, почему они не искали возможности, когда могли бы, чем как результат потери работы". Стимсон заключил, что эти люди должны быть политически вытеснены «новым классом».

И левые, и правые, как популярные, так и академические, в основном прибегают к политике "друг/враг": другая сторона настолько морально развращена и способна установить тиранию, что ее нужно не только победить на выборах. Скорее, другая сторона должна быть полностью уничтожена.

Знай своего врага

Как показывает этот краткий обзор недавнего политического позиционирования, электорат все больше делится (по крайней мере, в социальных комментариях) на тех, кто осуждает "элиту", и тех, кто осуждает "народ".

Самое поразительное в этих позициях, но редко отмечаемое, это то, что эти позиции почти полностью оппозиционны. Они подчеркивают пороки тех, против кого, по их мнению, они выступают (либо снисходительной элиты, либо жалких масс), вместо того, чтобы определить, что является превосходным в их собственных приверженцах. Конечно, сплочение сторонников вокруг оппозиционной позиции - обычное дело в политике. Но обычно такая оппозиционная позиция сопровождается некоторыми явными утверждениями о превосходстве собственной позиции и своих сторонников, и, как минимум, набором неявных утверждений. Примечательной особенностью нового политического раскола в западных либеральных демократиях является почти полное отсутствие явных утверждений о превосходстве собственной "команды", и даже, можно утверждать, отсутствие объяснимых неявных защит. Нынешняя политическая перестройка, похоже, почти полностью обусловлена враждебностью к предполагаемым недостаткам и даже моральным порокам оппозиции.

Если поразмыслить, есть веские причины для общего отсутствия продолжительных размышлений о том, что рекомендует каждая "команда": обеим, по сути, в значительной степени не хватает заметных достоинств. Критики "элит" в целом точно изображают правящий класс, который все больше теряет связь с реальностью, который, при всем своем видимом различии между левыми и правыми либералами, делится на тех, кто демонстрирует культурный элитизм (с презрением к отсталому рецидивизму жителей пролетных районов) или финансовый элитизм (с презрением к тем, кто не смог подтянуться на своих ногах). Тем не менее, среди тех, кто осуждает "элиту", заметна тишина о похвальных качествах "народа". Иногда подразумевается, что "нормальные" реже лицемерят; что они могут быть источником определенных домашних добродетелей, таких как преданность дому, месту, семье и нации; и что они, как правило, нарушают свои обязательства из-за разврата "элит". Однако, по правде говоря, "народ", как правило, не является образцом добродетели. Многочисленные статистические данные показывают, что они гораздо реже проявляют определенные добродетели, связанные с браком, семьей, работой и преступностью, чем "элита", которую они часто презирают. Люди из рабочего класса гораздо чаще, чем "элита", демонстрируют различные показатели социальной патологии, такие как разводы и внебрачные связи. Они стали подвержены патологии различных зависимостей, начиная от марихуаны и опиоидов и заканчивая видеозависимостью и порнографией. Эти социальные показатели, несомненно, отражают напряженное экономическое положение и снижение мобильности вверх. Люди из этих классов пережили первое снижение средней продолжительности жизни среди всех американских поколений, что стало следствием выбора, который теперь все чаще называют "смертью от отчаяния".

Вместо того, чтобы попытаться исправить эти пагубные тенденции с помощью преимуществ, которые могли бы быть более доступны людям в более укорененных обстоятельствах, в частности, перспектив сильного гражданского общества, по всем показателям, люди из рабочего класса отказались от своей традиционной близости к ассоциативной жизни. Сегодня они гораздо реже становятся членами религиозных или общественных организаций. Чувство смысла и поддержки, которое такие институты могли когда-то предложить даже людям с ограниченными экономическими перспективами, в значительной степени вытеснено привлекательностью потребления, будь то в форме фасованных или социальных медиа, дешевых импортных продуктов или изменяющих сознание и снимающих боль контролируемых веществ.

Их политика отражает их состояние отчаяния и недовольства. Их привлекает поддержка демагогических политических лидеров, замешанных в коррупции и отличающихся моральной распущенностью, чья главная привлекательность заключается в их грубости, готовности говорить и делать что угодно, если это взбудоражит или "троллит" элиту. В основном, нападки на элиту обусловлены виной за это плачевное состояние и негодованием по поводу растущей экономической и социальной монополизации благосостояния и даже атрибутов добродетельного поведения.

Между тем, те, кто критикует недостатки "народа", в большинстве своем утверждают, что являются убежденными эгалитаристами, философски настроенными против утверждений о моральном превосходстве "элиты" как таковой. Вместо того, чтобы защищать "элиту" как элиту, критики популизма склонны одобрять то, что французский географ Кристоф Гийу называет "фальшивым эгалитаризмом" в своих модернизированных версиях "средневековых цитаделей", обычно поздравляя себя с эгалитарными обязательствами и осуждая фанатизм рабочего класса. Для тех, кто занимает статус элиты и населяет правящие институты, практически немыслимо открыто заявлять о превосходстве этого статуса. Ближайшим приближением является неявное восхваление тех, кто преуспел, и, более явно, критика "популистов", чье недовольство порождено их неудачами, как, например, утверждения, отраженные в критике таких людей, как Кевин Уильямсон или Джеймс Стимсон. Подобные аргументы утверждают, что те, кто поддерживает "популистских" кандидатов и политику, сами решили стать неудачниками в современной экономике. Они не заслуживают жалости, потому что вина полностью лежит на них самих.

Эти позиции близки к тому, чтобы ссылаться, не обязательно явно, на заслуженное моральное превосходство "элиты", обозначая разделение между теми, кто успешно справился с требованиями жесткой и конкурентной, но вознаграждающей меритократической среды, и теми, кто решил потерпеть неудачу (или, не участвуя в конкуренции, даже не попытался добиться успеха). Поскольку меритократическая система теоретически открыта для любого человека, обладающего способностями, самодисциплиной и трудовой этикой, в ней широко распространена, хотя часто и не выражена, форма самодовольства среди тех, кто успешно справился с ее требованиями, и, соответственно, тонкая, хотя и редко формулируемая позиция осуждения тех, кто потерпел неудачу. На каждого Уильямсона или Стимсона, готового открыто высказать подобные суждения, вероятно, найдется бесчисленное множество других, которые усвоили такие взгляды, а также имеют соответствующий хороший вкус, чтобы не произносить их вслух. Но из-за декларируемого эгалитаризма современных либеральных демократий, хотя такие взгляды могут быть широко распространены - и кто может сказать об этом наверняка - они не часто признаются вслух.

Гораздо более вероятно, что те, кто занимает высокое положение или пользуется преимуществами более высокого уровня образования или профессиональной подготовки - и, следовательно, более широкого доступа к экономическому и социальному успеху в условиях все более глобализированной экономики - будут осуждать различные проявления популизма за присущие ему элитарность, привилегированность, различные фанатизмы, такие как расизм, сексизм, гомофобия и так далее. Основная привлекательность "политики идентичности" для восходящего класса элиты заключается в претензиях на эгалитаризм, который выводит за скобки классовые соображения, в частности, статус рабочего класса. Отличительной чертой современных левых стало принятие эгалитарных обязательств в отношении идентичности в ущерб прежним обязательствам по классовому равенству, что привело к стремительному снижению идентификации рабочего класса с политическими партиями и движениями, которые когда-то пользовались поддержкой трудящихся классов. Хотя обязательства более высокообразованных и профессиональных классов, таким образом, неявно указывают на определенное моральное превосходство, проистекающее из их большей приверженности восходящим формам эгалитаризма идентичности - тому, что стало известно как "woke" - в основном, наиболее сильное выражение обязательств "внутри группы" возникает из общего осуждения различных фанатизмов, а не из сильного или широко распространенного выражения их собственной большей ценности. Действительно, когда дело доходит до только что упомянутых показателей их собственного социального здоровья - брака, здоровья, работы и даже религии - элита, как правило, умалчивает об их ценности или даже принижает центральную роль этих добродетельных практик в их собственном успехе. Таким образом, те аспекты жизни, к которым они могли бы апеллировать для восхваления определенных добродетелей, на самом деле широко рассматриваются, по крайней мере, официально, как "пороки", основанные на буржуазных сексистских и элитарных ценностях, которыми высший класс наслаждается на фоне отрицания их ценности.

Таким образом, две основные партии сегодня больше сходятся в том, против чего - или, скорее, кого - они выступают, чем в том, за что они выступают. В результате, в основном благодаря этой в значительной степени оппозиционной позиции, обе "стороны" - обе команды - считают себя лучше, чем они есть на самом деле, в силу того, что они выступают против характеристик, которые они осуждают и отрицают. Тот факт, что "народ" заявляет о лицемерии, элитарности, самообманной "образованности" и снисходительности высшего класса, мало что делает для исправления явных недостатков, от которых сегодня страдают широкие слои рабочего класса. Предполагается, что если бы элита не была столь развращена, то народ не страдал бы от многих измеримых социальных патологий, которые сегодня поражают низший и рабочий класс. Это вполне может быть так, по крайней мере, в некоторой степени, но такая позиция, скорее всего, будет привлекательна для тех, кто способен разжигать недовольство, без сопутствующей программы или перспектив социального улучшения.

Аналогичным образом, члены "команды элиты", похоже, придерживаются мнения, что если отсталые рабочие классы просто станут достаточно "проснувшимися", все смогут пользоваться преимуществами общества, основанного на эгалитаризме, основанном на идентичности (в то время как расстояние до этого эгалитарного общества, на самом деле, все больше отдаляется). Более того, как предполагают Уильямсон и Стимсон, если каждый сможет принять обязательства и поведение меритократической элиты - просто арендовать U-Haul - тогда самые глубокие источники экономического и социального неравенства исчезнут. Будь то "переобучение", повышение квалификации или просто смелость переехать из умирающего города, представители этого класса уже давно считают, что различия между "ин" и "аут" могут быть решены, если каждый станет "ин". Такая точка зрения, на первый взгляд, абсурдна, но, тем не менее, она неявно поддерживала мышление элиты на протяжении, по крайней мере, целого поколения.

В результате этих оппозиционных позиций каждая "команда" на самом деле хуже, чем та, которой она себя считает, наращивая свои мнимые достоинства путем приписывания оппозиции всех мыслимых пороков. Как и в любой гражданской войне - "холодной" или иной - каждая сторона верит, что сможет окончательно навязать свое мировоззрение путем полного разгрома и поражения своего оппонента - в процессе, предположительно, превращения оппонента в себя. Но такого завершения не стоит желать, если прекращение военных действий повлечет за собой полный триумф коррумпированного или коррумпированного класса и разгром противостоящего ему коррумпированного или коррумпированного класса. Каждая сторона в нашей постылой гражданской войне сегодня основательно занята наращиванием экзистенциальной угрозы, исходящей от ее противника, освобождая себя от необходимого самоанализа для устранения собственных недостатков.

Перемирие

Разделения и партии, которые определяют сегодняшнюю политику, не новы; скорее, разделение представляет собой повторное появление "нормального" состояния политики, которое, похоже, является эндемической политической особенностью человеческого состояния. После относительно короткого периода, когда разделение, казалось бы, исчезло - вместо этого оно проходит по право- и леволиберальным линиям - оно появилось вновь, хотя и без соответствующей способности решить это древнее политическое разделение, помимо того, что каждая сторона стремится к поражению и уничтожению другой. Длинный ряд мыслителей западной традиции советует избегать этого курса. По мере того, как все больше наблюдателей признают неизбежные неудачи прогрессивного проекта либерализма, к их древнему совету снова необходимо прислушаться.

Традиция "смешанной конституции" признавала, что атрибуты, вытекающие из этих различных положений, были одновременно и источником явных пороков, и потенциальных добродетелей, которые, вероятно, были присущи каждому классу. Пороки каждого класса легко классифицировать, и исторические записи чаще всего представляют собой объемное, хотя и удручающее отображение этих черт. Немногочисленная элита - будь то по причине богатства, положения, ранга или статуса - скорее всего, станет тиранической, используя свое богатство или положение для угнетения "многих", утверждая при этом, что делает это во имя высшего блага. Они склонны к лицемерию и самообману относительно своих мотивов. Они монополизируют экономические и социальные блага политического порядка для узкой выгоды своего класса, убеждая себя в том, что они заслуживают своего положения, а те, кто ниже их, обречены судьбой, богами, рождением или отсутствием хорошего рождения, заслугами или простой удачей на более низкое положение. Отличительной чертой высших классов в любую эпоху является стремление улучшить свое собственное положение и одновременно ухудшить положение низших классов за счет преимуществ, предоставляемых их положением.

Определенные пороки были присущи и низшим классам. В силу своего низшего положения они чаще затаивали обиду на высший класс, обоснованную или нет. Эти обиды могли привести к разрушительной политической нестабильности - в крайнем случае, к гражданской войне - или, что случалось чаще, к политической поддержке демагога, который разжигал и раздувал обиды и занимался личной и семейной коррупцией, прикрываясь популистским саваном. Из-за более низкого уровня образования низшие классы могли быть грубыми и прихотливыми, так же как высшие классы могли быть претенциозными и эстетскими. Простота легко переходила в простодушие; локалистский темперамент мог стать неотличимым от ксенофобии; приземленность слишком легко превращалась в низменность. В истории политической мысли демократия долгое время считалась одним из худших режимов, поскольку слишком часто свидетельствовала о том, что обычные люди недостаточно способны или предрасположены к тому, чтобы хорошо управлять собой или другими.

В то же время склонность каждого класса к развитию отдельных пороков уравновешивалась выявлением определенных потенциальных добродетелей, присущих каждому классу. Представители высшего класса были более склонны к культивированию и утонченным вкусам. Они чаще становились бенефициарами либерального образования, а значит, либералами в классическом понимании: людьми, свободными от повседневных забот и способными развивать определенные добродетели или качества характера, требующие досуга и утонченности. Они могли ценить и культивировать высокую культуру, часто были покровителями и хранителями многих из самых сокровенных предметов трансцендентной красоты. В своих лучших проявлениях они хорошо управляли государством ради всего государства, вдохновляемые уроками благородства и рыцарства, которые возникали в результате признания дара и привилегий их положения, а также соответствующей ответственности и обязанностей, которые это положение влекло за собой.

Аналогичным образом, рабочие классы также обладали определенным набором потенциальных достоинств, связанных с их положением. Они были более склонны опираться на реалии мира ограничений и естественных процессов, созвучных круговороту жизни и ритмам времен года, приливов и отливов, солнца и звезд. Если высшие классы могли ориентироваться на высшую культуру, то рабочие классы часто развивали практики, которые отражали постоянные реалии жизни, ее радости и боли, праздники и страдания. Их восхваляли как политическое воплощение "здравого смысла", носителей практики и верований, рожденных из близкого опыта реальности, в значительной степени нетронутых искаженными представлениями о реальности, которые слишком часто рождаются из абстрактных теорий, ставших возможными благодаря отрыву от границ. Поскольку они жили в более стесненных обстоятельствах, они развивали определенные добродетели, которые появились в силу необходимости, такие как бережливость, изобретательность, ремесло, здравый смысл, благодарность за малые блага и, часто, стоическая жизнерадостность даже перед лицом нищеты и страданий. Они часто были носителями повседневной культуры, которая действовала как своего рода закон и образование снизу вверх, предлагая каждому последующему поколению руководство, как лучше проложить свой путь в сложном мире. Не обладая высокой культурой, эта "низкая" культура часто была самой сутью культуры в ее самом широком и глубоком смысле: социальным суглинком, в котором росла, сохранялась, увековечивалась и обновлялась человеческая жизнь.

На протяжении долгой традиции западной политической мысли признавалось, что те же самые черты каждого класса, которые могли бы развиться в добродетели, слишком легко превращаются в соответствующие пороки, присущие каждому классу. Мыслители этой традиции подчеркивали, что естественная тенденция каждого класса - стать худшей версией самого себя, если он не будет проверен и исправлен другим классом. На базовом уровне самосохранения, чтобы предотвратить развитие порочного противоположного класса, каждый класс должен иметь возможность и стимул не только "проверять" свою противоположность, но и улучшать и возвышать ее.

Это давняя и глубокая традиция, широко понимающая необходимость "смешанной конституции" в самом широком смысле. Идеал "смешанной конституции" выходит далеко за рамки привычных американских механизмов "сдержек и противовесов", и, действительно, был, вероятно, подорван во времена основания Америки сужением его определения - вместо этого он был сосредоточен в основном на механизмах, препятствующих определенному осуществлению власти, а не на развитии истинной формы "смешения". Напротив, идеал "смешанной конституции" стремился к подлинному смешению классов, полагая, что глубокое взаимодействие, которое одновременно и сдерживает, и улучшает, приведет к исправлению присущих каждому классу пороков и одновременно к развитию их потенциальных достоинств.

Эта традиция была в значительной степени забыта, если не полностью отвергнута, и вместо нее появилось стремление к "прогрессу", который стремится реализовать себя через победу над классом, наиболее сопротивляющимся прогрессу. Для либералов - как правых, так и левых - классом, наиболее сопротивляющимся реализации прогресса, был "народ", и либерализм в значительной степени развивался как программа наложения широких ограничений на "демократию". В ответ марксистский популизм заявил, что прогрессу мешает элита - буржуазия - и требует ее устранения, чтобы обеспечить победу морально превосходящего народа. Более глобальную историю периода сразу после Второй мировой войны можно представить как соревнование между идеологиями либерализма и марксистского социализма, утверждающими, что один просвещенный класс - либо "элита", либо "народ" - в конечном итоге одержит победу над своей противоположностью, положив начало эпохе подлинного прогресса и просвещения. Наша "холодная гражданская война" в ключевых аспектах отражает результат этих доминирующих пониманий политики, ведущейся не с целью улучшения другого класса, а с целью его поражения и даже уничтожения. На смену традиции, которая когда-то подчеркивала необходимость взаимного улучшения, пришла политика безоговорочной капитуляции. Вместо того чтобы делать друг друга лучше, наши классы сегодня занимаются политикой, которая усугубляет их пороки.

Хотя оба класса ответственны за этот цикл, правящий класс несет наибольшую ответственность, обладая наибольшими ресурсами. К сожалению, нынешний правящий класс уникально плохо приспособлен для реформ, став одним из худших в своем роде, созданных за всю историю, как покажет следующая глава .

Глава 2.

Властная элита

Наша сегодняшняя элита - совершенно новая в истории человечества. Хотя в каждом известном человеческом обществе всегда существовал правящий элемент, природа современной элиты обусловлена совершенно новыми обстоятельствами: кульминационной реализацией либерализма. В частности, четыре аспекта отличают этот новый правящий класс от других претендентов, предшествовавших его появлению.

Во-первых, эта элита является "управленческой", обладающей определенным набором взаимозаменяемых навыков в противовес другим формам демаркации статуса, таким как унаследованное звание, собственность или богатство. Она особенно сочетает в себе классический либеральный акцент на экономической производительности с прогрессивной либеральной оценкой технократии. Хотя члены этой элиты предпочитают бороться друг с другом по либеральной оси, различающейся большей приверженностью либо экономическому, либо социальному либерализму, как класс они принципиально настроены против основных ценностей неаспирантов, не входящих в этот класс - в частности, против более укорененного и "управляемого" демоса.

Во-вторых, поскольку этот класс возник именно в оппозиции к наследуемому статусу, которым отличалась старая аристократия, он яростно противостоит как принципу иерархии, так и наследованию статуса. Тем не менее, хотя эта элита появляется на свет благодаря другому набору характеристик - управленческой технократии - ее статус быстро овеществляется в форме наследуемой иерархии. Вместо того чтобы мучиться над этим противоречием, новая элита занимается самообманом (в лучшем случае) или намеренным затуманиванием (в худшем) своего статуса, который завоевывается ценой перспектив процветания тех, кто не принадлежит к управленческому классу. Самообман или откровенное введение в заблуждение достигается, прежде всего, за счет акцента на эгалитаризме через проведение "политики идентичности", наиболее ярко выраженной в элитных учреждениях, в которых этот класс формируется и утверждается.

В-третьих, особенно через обращение к "политике идентичности", современный правящий класс использует власть не традиционно откровенным способом, а прибегая к "принципу вреда" Джона Стюарта Милля, в котором воспринимаемые ущемления идентичности используются как агрессивные инструменты контроля и доминирования. В частности, с помощью заявлений о виктимизации тех, кто занимает (или готовится занять) позиции власти и влияния, правящая элита стремится ограничить и даже подавить или уничтожить остатки традиционных верований и практик - тех, которые в первую очередь формируют мировоззрение рабочего класса - утверждая, что эти взгляды принадлежат угнетателям. Кажущиеся "щиты", такие как призывы к "триггерным предупреждениям" и осуждение "небезопасной" среды, на самом деле используются как оружие для установления контроля над низшим классом. То, что часто воспринимается как противоречие свободы мысли и идей в либерализме, на самом деле является его кульминацией - конечной целью либерального "принципа вреда" для поддержания статуса правящего класса.

Наконец, основной локус, через который сегодняшняя элита осуществляет контроль, - это не государственная и общественная власть, а "частные" или получастные структуры, такие как университеты, корпорации, СМИ и художественные центры власти, такие как Голливуд. Политическая власть в основном встроена в бюрократию и квазиобщественные институты, что делает ее менее доступной для электорального или народного контроля, то есть в значительной степени свободной от открытых и публичных ограничений, и, следовательно, более легко навязываемой этими частными и получастными структурами. Когда необходимо, эта власть используется против законного демократического управления и празднуется как триумф прогресса. Иногда ее называют "проснувшимся капиталом", она отражает "управленческий" и либеральный характер современной элиты, предпочитающей прикрывать свою власть и статус негосударственными формами контроля. Такое осуществление власти лучше всего понимать как приведение в исполнение определенного набора ценностей и обязательств, которые в конечном счете способствуют укреплению положения и статуса правящего класса, но - в соответствии с изначальным недоверием либерализма к деспотичному правительству - все чаще это происходит под эгидой негосударственных институтов, которые стоят вне и вне контроля якобы управляющих обществ.

Управленческая элита

Либеральный политический порядок породил форму элиты, наиболее соответствующую его основным обязательствам прогресса - безмолвие, вневременность и отделение от культурных форм и практики. Форма элиты, порожденная нашим политическим порядком, заменила как более древнюю земельную аристократию эпохи премодерна, так и олигархов индустриальной эпохи, чье положение было в значительной степени результатом владения собственностью, особенно в сфере добычи и использования природных ресурсов. Современная элита, напротив, может владеть обширными материальными ценностями, а может и не владеть. В основном, они с такой же вероятностью являются должниками, как и собственниками, а "собственность" в большинстве случаев принимает форму абстрактных форм стоимости, таких как акции, долговые инструменты, даже условная "недвижимость", которая все чаще используется в качестве инвестиционного инструмента. Скорее, их статус обеспечивает "владение" управленческими навыками - атрибутом, представляющим особую ценность в системе, призванной способствовать повсеместному отделению производства от потребления, стоимости от объекта, а классов друг от друга. Элита" - это не просто богатые люди, хотя многие из них являются таковыми; это те, кто обладает социальным статусом, потому что они обладают необходимыми социальными и образовательными навыками, чтобы ориентироваться в мире, лишенном стабилизирующих норм - как в результате экономических, так и социальных потрясений - и, таким образом, ставшим нестабильным из-за неустанного стремления к прогрессивным изменениям.

Признание подъема этой "управленческой элиты" по праву принадлежит Джеймсу Бернхэму, чья книга 1941 года "Управленческая революция" предвосхитила подъем этого "нового класса" на пороге его зарождения. В книге, написанной в момент наращивания военных усилий в США, Бернхэм предвидел, что те, кто занимается планированием, манипулированием информацией и данными, экспертизой политики и все более абстрактными рассуждениями, вытеснят старых промышленных олигархов, контролирующих богатство, возможности и статус. На их место придут те, кто будет специально выделен и обучен "управлять" государственной политикой и частным производственным сектором: ученые и инженеры; руководители предприятий и класс консультантов; финансисты и инвестиционный сектор. Навыки, связанные с манипулированием абстрактной информацией, проектированием систем и управлением политикой, станут ключевым "владением" этой новой элиты. Эти навыки станут источником власти, богатства и статуса новой элиты: «Если мы хотим так выразиться, - заявил Бернхэм, - [эти навыки] станут "собственностью" менеджеров. И этого будет вполне достаточно, чтобы поставить их в положение правящего класса».

Возрастающая роль государства была важным источником этой передачи власти и полномочий: не так важно, кто "владеет" материалами, как то, кто контролирует общее распределение и стоимость посредством государственной и квазигосударственной политики. Бернхэм предвидел, что произойдет "разделение собственности и контроля", и что элита будет все больше видеть преимущество в «отсутствии прямых прав собственности на основные инструменты производства». Скорее, контроль над государственными и квазигосударственными институтами, такими как СМИ, образовательные учреждения, некоммерческий сектор и советы директоров корпораций, станет призом нового класса. «Контроль над инструментами производства будет осуществляться менеджерами через их фактический контроль над государственными институтами - через занятие самими менеджерами ключевых руководящих постов в "неограниченном" государстве, которое в управленческом обществе будет слито с политико-экономическим аппаратом». Бернхэм предвидел управляемую экономику, которая не была ни чисто капиталистической, ни социалистической, а скорее то, что сегодня часто называют "кумовским капитализмом". В таком "аппарате" хорошо расположенные частные и государственные акторы обеспечивают постоянное преимущество, которое может быть поставлено под угрозу либо в системе, допускающей подлинно капиталистический риск неудачи, либо подлинно социалистический риск эгалитарного перераспределения.

Восхождение этой новой аристократии происходит за счет навигации по ландшафту аттестации в погоне за управленческими навыками. Эти "навыки", в основном, заключаются в манипулировании абстрактными данными, часто в финансовых манипуляциях, управлении рисками, анализе затрат и выгод, актуарных расчетах, "консультациях" по максимизации эффективности и тому подобном. Хотя многие представители этого класса богаты, и большинство из них живут лучше, чем представители не управленческих низших классов, многие являются рядовыми представителями элиты, чьи дипломы и управленческие навыки, тем не менее, дают им доступ к щедротам элитарного общества - так же, как аристократ, занимающий более низкое положение в родословной, когда-то мог наслаждаться жизнью в поместье. Отмеченный Ричардом Флоридой как "креативный класс", члены которого разделяют навыки и подражают образу жизни "суперкреативного класса" - подлинного "одного процента", - он состоит из меньшинства профессионалов с высокой мобильностью, резко контрастируя с более массовой массой слуг в виде различных работников сферы обслуживания, чья низкая зарплата и ненадежная система социальной защиты заменяет "низший" класс слуг старой аристократии. Эта новая аристократия осуществляет монополию на социальный капитал, собираясь в избранных городских географических анклавах, которые часто поглощают некоторые из самых очаровательных традиционных городов и деревень в Соединенных Штатах, исключая при этом любую реальную традиционную культуру, которая могла бы отличать эти места.

Элитный класс либерализма особенно искусен в самовоспроизводстве, вступая в браки посредством "ассортативного спаривания" - таким образом обеспечивая монополию на богатство и социальный капитал - даже если они не являются биологически плодовитыми. Вступая в брак относительно поздно и производя на свет, как правило, от одного до двух детей (и с каждым годом их становится все меньше), они посвящают чрезвычайные ресурсы выращиванию преемственного поколения элиты, находящейся в сравнительно благоприятных условиях, с таким же почти полным успехом, как и "искусственная аристократия" прошлого. Хотя маска меритократизма, разглаженная ботоксом, была снята, когда члены этого умного набора - включая актрис Лори Лафлин и Фелисити Хаффман - были изобличены в подкупе и мошенничестве для обеспечения приема своих детей в элитные университеты, эти вопиющие злоупотребления были лишь небольшим шагом за черту незаконности других широко распространенных манипулятивных действий, которые включают, но не ограничиваются: доступ к элитным частным школам или их эквивалентам в государственных школах; международная "волонтерская" деятельность при поддержке семьи; спортивные лагеря, возвышающие спортивное мастерство для получения стипендий; курсы подготовки к SAT; возможности летнего обучения до поступления в вуз, среди прочих способов игры в систему. Бернхэм признавал, что ключевой особенностью любого элитарного порядка является его способность к самовоспроизводству, и что проводником будет контроль над основными управленческими институтами нового политического и экономического порядка. «Обладая привилегиями, властью и распоряжаясь образовательными учреждениями, [управленческая элита] сможет контролировать, в определенных пределах, кадры новобранцев-управленцев; и таким образом правящий класс управленцев достигнет определенной преемственности от поколения к поколению».

Представители этого нового класса с презрением относятся к старым системам элитарности, особенно к тем, которые были основаны на иерархической упорядоченности. Особенно неприятна старая аристократия, основанная на наследуемом положении, первородстве, которое особенно благоприятствовало мужчинам. Заявления о достоинствах "благородного долга" отвергаются как лицемерное самообман, скрывающий глубокое, системное и повсеместное неравенство за самодовольной пеленой заботы.

Тем не менее, при любом из обоснованных утверждений, содержащихся в этих отступлениях, часто замалчиваются важные различия, менее лестные для современной элиты. Новая элита резко контрастирует как со старой, помещичьей аристократией, так и с промышленной олигархией. При всех различиях между двумя вытесненными элитами, элиты-предшественники определялись давними отношениями с географическими местами и низшими или рабочими классами. Земельная аристократия, в частности, была привязана к месту и осознавала преемственность поколений. Как описал Токвиль этот ослабевающий аристократический порядок, он имел тенденцию порождать противоположность демократическому индивидуализму.

У аристократических народов семьи остаются в одном и том же состоянии веками, а часто и в одном и том же месте. Это делает все поколения, так сказать, современниками. Человек почти всегда знает своих предков и уважает их; он считает, что уже воспринимает своих правнуков и любит их. Он охотно исполняет свой долг перед теми и другими и часто приходит к тому, чтобы пожертвовать своими личными удовольствиями ради существ, которых уже нет или которые еще не существуют.

Токвиль не только высоко оценивал аристократический дух за то, что он способствовал более длительному ощущению времени и связи поколений, но и за узы обязательств, которые развивались между высшими и низшими элементами общества: "Каждый из них всегда видит выше себя человека, чья защита ему необходима, а ниже - другого, к кому он может обратиться за сотрудничеством". Элита в эпоху либеральной демократии, по его мнению, будет заботиться о бедных и обездоленных как о всеобщем классе, но систематически будет избегать особых обязательств перед этими менее полезными людьми: «Когда обязанности каждого человека по отношению к роду становятся гораздо более ясными, преданность одному человеку становится более редкой: узы человеческих привязанностей расширяются и ослабевают».

Эпоха промышленных олигархов часто была ужасной для рабочего класса, но, в отличие от современных механизмов, в конце концов, породила эпоху сильного рабочего членства и массовых политических партий, которые повлияли на олигархов (в конечном итоге), чтобы разделить богатство и обеспечить определенную степень социальной стабильности. Правящий класс подчинялся территориальному политическому управлению, и процветание его промышленности в целом соответствовало здоровью его городов, регионов, и нации. Промышленные олигархи были склонны отождествлять себя с национальными идеалами - часто, несомненно, с щедрой долей лицемерия, - но интуитивно понимали смысл цитаты "Что хорошо для нашей страны, то хорошо для General Motors", и, как продолжал генеральный директор GM Чарльз Э. Уилсон, «и наоборот». Многие из них стали известными филантропами, оставившими заметное наследие, например, библиотеки Карнеги, которые до сих пор украшают американские города и поселки. Возможно, мотивированные в равной степени альтруизмом и самозащитой, даже неохотные вклады в общественное благо сегодня воспринимаются с ностальгией. Период процветания после Второй мировой войны Майкл Линд назвал "демократическим корпоративизмом". Линд выделяет описание этих лет, данное историком Робертом Гриффитом: "Общим для всех этих действий была попытка создать новую корпоративную экономику, которая избежала бы как разрушительного беспорядка нерегулируемого капитализма, так и угрозы автономии бизнеса со стороны социализма". Гриффит изображает особенно нацию после Второй мировой войны под руководством Эйзенхауэра как «корпоративное содружество».

Большинство представителей правящего класса на самом деле были не баронами-разбойниками, а лидерами небольших американских общин, чьи имена практически неизвестны большинству из нас, за исключением тех, кто, возможно, вырос в одном из этих городов или поселков. Многие из них увековечены в названиях улиц, театров, школ и городских площадей в общественных местах по всей Америке. Некоторые стали знаменитыми не по самым оправданным причинам гражданской благотворительности, которые привлекли внимание всей страны, а по воле случая, как, например, Арчибальд "Лунный свет" Грэм, врач из маленького городка и, на короткое время, профессиональный бейсболист, который прославился благодаря фильму "Поле мечты". Хотя сегодня он известен тем, что никогда не выходил на поле (разве что в вымышленной Айове), в Чишолме, штат Миннесота, он был наиболее известен за спокойное руководство и филантропию, которые так часто были отличительной чертой врачей из маленьких городков и других представителей профессионального класса на протяжении большей части истории страны.

Обвинения в несправедливости, совершенной предыдущей элитой, не только справедливо призваны привлечь внимание к злоупотреблениям, совершаемым в предыдущие эпохи в отношении обездоленных людей - особенно сегодня, когда акцент делается на расизме, - но и, незаметно, поставить под сомнение то, что может быть достойно восхищения и пересмотра для элиты, сформированной по-другому. Поскольку современный управленческий класс достигает своего статуса именно благодаря отрыву от места, связи поколений и отношения с культурно воспитанным низшим и рабочим классом, он должен отвергать эти условия как непременные источники всех прежних несправедливостей и неравенства, громко заявляя при этом о своей приверженности равенству. Она должна скрывать, что эти разделения, на самом деле, являются глубочайшими источниками сегодняшнего растущего разрыва в богатстве и возможностях и, в конечном итоге, оказались разрушительными для перспектив социальной стабильности и достойной жизни среди низшего и рабочего классов.

Первым определяющим преимуществом класса менеджеров является его изученная безместность. Ключевой особенностью управленческой меритократии является ее мобильность и взгляд на места как на нечто непостоянное. Существует огромный режим тестирования и оценки для выявления управленческих талантов в любой точке земного шара, извлечения человеческого сырья из любого произвольного места, где оно родилось и выросло, доработки этого сырья в элитных учебных заведениях и внедрения его в глобальную экономику в ключевых городских центрах, которые становятся магнитами для доработанного продукта. Как показал опыт COVID-19, эта работа может быть выполнена практически в любом месте, и часто через экран и беспроводной доступ, что делает связь с любым конкретным местом непрочной и пересматриваемой. В то время как те, кого считают "основными работниками", все больше напоминают класс крепостных, либеральные аристократы живут выше и вне чумы, часто поддерживая экономические остановки и закрытия, которые их практически не затрагивают. Поскольку их работа активно стремится выйти за пределы произвольных географических границ, их обитатели стали наиболее критично относиться к любой остаточной форме "национализма" как к форме былых предрассудков и фанатизма, скорее поддерживая и продвигая проект глобализма и безграничности, который служит ключевым экономическим преимуществом для людей с крайне униженным набором навыков. Его политическое сотрудничество с иммигрантами и беженцами, которые также стремятся к мобильности, предлагая управленческой элите постоянный приток дешевой прислуги, служит пеленой эгалитарного самодовольства и соответствующего осуждения рабочего класса, выступающего против урезания труда и заработной платы.

Во-вторых, управленческая меритократия основывается на предположении, что прошлое в значительной степени не имеет значения и даже является помехой для развития абстрактной экономики, основанной на манипулировании информацией, данными и символическим анализом. Культурные формы и практики, которые часто являются носителями традиций и памяти, должны быть вытеснены - здесь ключевым моментом является безместность, - и вместо них культура восстанавливается в виде потребительских товаров и опыта. Оторванная от более широких континуумов и контекстов смысла, культура лишается того, что Филип Рифф называл "интердиктами", и скорее переупаковывается посредством коммодификации. Управленческая элита, пожалуй, первый правящий класс, который активно отвергает обращение к общему колодцу общего опыта и практики, предпочитая калейдоскоп быстро меняющихся и временных ориентиров, чье значение истекает с их запуском. Это цивилизация, чья общая культура состоит из мемов - искажение не только слова, но и первоначального понятия "мимесис", в котором то, чему подражают, теперь так же несущественно, как и имитация.

Последней определяющей чертой этой новой элиты является почти полное отмежевание нового класса от низших и рабочих классов. Образовательное и географическое разделение является заметной чертой нового правящего класса, поскольку образование обеспечивает как экономические средства, так и психические способности, чтобы ориентироваться в дороговизне и нестабильности отношений современной городской среды. Рабочий класс, напротив, часто полагается и предпочитает более плотную паутину связей в своем родном сообществе, считая, что трудно - даже немыслимо - делать ставку на экономические преимущества в другом месте. Хотя правящий класс часто считает тех, кто не покинул родные места, отсталыми и прихотливыми, образ жизни и опыт правящего класса в различных глобальных городах сами по себе удивительно прихотливы, избирательно "мультикультурны" с теми, кто разделяет антикультуру элиты и отмечены успешным ограничением контактов с низшими слоями населения операциями в сфере обслуживания, домашней работы, ухода за детьми и подобных "обслуживающих" отраслях. Описанный французским географом Кристофом Гийюи как правящий класс, заключенный в "новые цитадели", его обитатели занимаются "самосегрегацией" посредством "единого стиля мышления и речи". Его жители пользуются монополией на преимущества глобализации, прикрывая свои привилегии "фиговым листком разнообразия". Они стремятся изобразить свою приверженность "фальшивому эгалитаризму", а на самом деле считают "новых древних", живущих на "периферии", «отсталыми, неквалифицированными, слабоумными». Со своих командных высот, обеспеченных богатством и статусом, их кажущаяся открытость на самом деле скрывает обратное: "Общество, которое воображает себя открытым миру, на деле оказывается прямо противоположным". То, что Гийу описывает как социологическое состояние Франции, сегодня справедливо почти для всех развитых либеральных стран. Мы все чаще принимаем как должное, что в каждой западной стране есть просто определенные части, которые являются (если использовать американскую терминологию) "красными" и "синими", все чаще обозначая сегодня районы, в которых преобладают сельские или постиндустриальные ландшафты, по сравнению с "новыми цитаделями", в которых преобладают процветающие городские ядра и близлежащие богатые пригороды, предпочитаемые управленческими меритократами.

Сегодняшняя элита, таким образом, особенно определяется тем очевидным фактом, который в противном случае был источником глубокого беспокойства для любой предыдущей элиты: почти полное отсутствие серьезного размышления о ее отношениях с низшими и рабочими классами. Это не значит, что не хватает заявленной приверженности бедным и угнетенным, что является видимой и ярко выраженной чертой новой элиты. Скорее, поразительно отсутствие серьезных размышлений о том, как относиться, примирять, умерять или договариваться о разрыве между многими и немногими, в качестве вопроса жизнеспособности режима. Сегодняшняя элита, особенно в образовательных учреждениях, считает, что единственным реальным ответом на разделение между многими и немногими является эффективное превращение "многих" в "немногих" - уравнивание через условное перераспределение управленческого статуса каждому человеку. "Многообразие и инклюзия" становятся девизами элиты, которая считает, что улучшение ситуации происходит через во многом символическое включение обозначенных ущемленных групп в формирующие управленческие институты.

Таким образом, общая реакция современной элиты - это форма эмоционального мягкого эгалитаризма, выраженная в смутных надеждах на то, что лучшая и более справедливая экономика поднимет всех людей на уровень материального комфорта, примерно равный уровню самого низкого меритократического клерка - подумайте, например, о статусе адъюнкт-ассистента профессора. Поколение назад эту надежду выражали такие люди, как Роберт Райх, который призывал к переподготовке и перепрофилированию рабочей силы для подготовки к миру, в котором единственным востребованным навыком будет «символический аналитик». Сегодня, хотя эту надежду все еще питают некоторые социал-демократические технократы, эта тоска скорее выражается в вере в преимущества "универсального базового дохода", обеспечивающего за счет перераспределения налогов тот же ожидаемый эффект, что и перераспределение навыков. Как UBI будет сочетаться с безграничным и глобализованным миром, одновременно поощряемым многими его сторонниками, не особенно волнует, и вероятность того, что такие программы будут функционировать как глобализированные "магниты благосостояния" и вызовут политическую реакцию, кажется, менее тревожной, чем важность того, чтобы быть замеченным в поддержке "просачивающихся" навыков или наличных денег. Обе эти надежды в основном направлены на смягчение инегалитарной вины высших классов, схемы, которые - даже в случае их эффективности, что совершенно недоказуемо и маловероятно - оставят нетронутыми системные преимущества управленческой элиты.

Таким образом, "властная элита" особенно пагубна, потому что она сформирована таким образом, что практически невосприимчива к серьезной и продолжительной оценке того, как лучше решить этот древнейший политический раскол. Образовательная программа управленческого класса сегодня намеренно разработана таким образом, чтобы обеспечить радикальный отрыв от общего культурного наследия, которое могло бы связать его с низшими классами, и, фактически, опирается на активное разрушение любого общего культурного понимания и практики, которые могут быть поняты как своего рода "распределение" культурных возможностей. Такое образование в свою очередь поощряет глубокую и всепроникающую форму самообмана относительно самой природы и положения элиты, окутывая ее статус патиной эгалитаризма, что в свою очередь ведет к осуждению недостаточной просвещенности низших классов (за исключением избранных групп, включение которых является частью самообмана). Эти два препятствия на пути к серьезному осмыслению и устранению разрыва между многими и немногими заслуживают дальнейшего и более глубокого изучения, с особым упором на формирование элиты на университетском уровне.

Самообман и поддержание статуса

В то время, когда я преподавал в Принстонском университете в конце 1990-х годов, газета "Нью-Йорк Таймс" сообщила об устойчивой культуре кампуса, сосредоточенной вокруг избирательных "клубов питания", частных клубов-особняков, в которые большинство студентов Принстона вступают после первого года обучения и, в зависимости от клуба, в который их принимают, могут указывать на статус человека в университете и за его пределами. Комментируя эту практику, Янина Монтеро, тогдашний декан студенческой жизни Принстона, заявила: «Я думаю, что существуют проблемы с избирательностью любого рода в университетском городке, потому что избирательность исключает людей». Об этом без комментариев сообщила газета The New York Times, и, похоже, это не обеспокоило никого из моих коллег в университете. Несмотря на уровень приема, который тогда составлял, да и сейчас составляет около 5 процентов, после принятия в эксклюзивный клуб такого заведения, как Принстон, громкие и настойчивые обличения "избирательности" и "исключения", а также заявления о своей глубокой приверженности эгалитаризму имеют желаемый эффект, делая неэгалитарную основу элитных учреждений совершенно незаметной для их обитателей.

Мы находимся в любопытном месте в истории режимов. Элита современного западного общества равномерно приняла самоназвание образцов эгалитаризма и активной борьбы против элитарности и привилегий. Тем не менее, их самая большая вражда направлена не против аристократов прежних времен - поскольку большинство остатков старого аристократического порядка было ликвидировано - но сегодня она направлена, прежде всего, против самого большого предполагаемого источника привилегий и неэгалитаризма в современном мире, а именно против немытых масс, в частности, против подъема популистского движения в США, Англии и по всей Европе. Можно легко представить, как будущие историки расскажут о необычной тактике элит XXI века, которые больше не стремятся, как в былые времена, оправдать свое положение апелляцией к таким идеалам, как "аристократия", "благородство", "патриции" или "сановники", а претендуют на мантию эгалитарной оппозиции привилегиям, которая особенно распространена среди масс, и выделяют свою бездыханную защиту "демократии" против авторитарной угрозы, исходящей от "популизма".

В этой поистине уникальной новой форме управления элитой бессильные осуждаются как угнетатели, а сильные - часто выпускники самых элитных академий мира - в свою очередь превозносят себя как жертвы. По сути, мы являемся свидетелями древней битвы, которую ведут новым оружием, сталкивая друг с другом две основные партии каждого политического режима с утверждениями, что другая партия практикует неприемлемые формы элитизма, и каждая сторона претендует на мантию угнетения со стороны тех, кто имеет привилегии. Такая форма политики на самом деле маскирует извечное противостояние между массой и элитой, в котором элита, как правило, имеет преимущества в виде власти и богатства, но либо призвана кем-то из своего числа, либо вынуждена действовать, по крайней мере частично, против своих собственных классовых интересов от имени низших классов. Сегодня элита, вместо этого, скрывает свой статус - даже, и особенно, для себя - через усилия по искоренению привилегий, особенно в элитных институтах, участвуя в огромных усилиях по самообману относительно природы своего собственного положения.

Современные элитные студенческие городки являются очагами активизма против неравенства, особенно неравенства, которое воспринимается как проявление по отношению к представителям различных неблагополучных идентичностей, таких как раса, пол, трансгендерность, инвалидность и сексуальная ориентация. Бесчисленные инциденты произошли в ряде наших самых известных кампусов со студентами, преподавателями, сотрудниками и администраторами, протестующими против ораторов или случаев предполагаемой предвзятости и фанатизма, от Калифорнийского университета в Беркли до Йельского университета и Рид-колледжа, но лишь немногие инциденты были столь примечательны, как протесты, встретившие социолога Чарльза Мюррея в Миддлбери-колледже в марте 2017 года. Не успев произнести ни слова, Мюррей был встречен двадцатиминутными непрерывными обличительными криками десятков и, возможно, сотен студентов в аудитории, в результате чего было принято решение покинуть зал, чтобы пройти в студию, где могла состояться дискуссия между Мюрреем и политологом из Миддлбери Элисон Стенджер. Студенты били в стены и окна студии, пока они пытались обсудить идеи Мюррея, а когда они вышли из студии, на них набросилась большая толпа, которая отталкивала и хватала Мюррея и Стенгер, в результате чего Стенгер получила травму шеи и сотрясение мозга.

Еще более примечательно то, что Мюррей был приглашен некоторыми студентами Миддлбери для обсуждения его книги Coming Apart, представляющей собой исследование различных социологических показателей белых американцев в период с 1960 по 2010 год. Книга Мюррея фокусируется на двух основных явлениях. Во-первых, он указал на то, как произошло решительное разделение американцев на отдельные географические анклавы в соответствии с богатством и классом, географическое разделение, которое сегодня тесно связано с уровнем образования. Во-вторых, он описал другой вид разделения, когда менее богатые и образованные американцы демонстрируют поразительные свидетельства того, что они страдают от множества социальных и экономических недостатков, в частности, от более высокого уровня разводов, незамужества, рождения детей вне брака, преступности, наркомании, безработицы и неполной занятости, банкротства, дезинтеграции социальных сетей, снижения религиозности и морального формирования.

Студенты, которые помешали Мюррею выступить, в основном приехали и поселятся в местах, которые Мюррей называет "пузырями HPY (Гарвард, Принстон и Йель)", избранных городских или окологородских местах с замечательной идеологической, классовой и социальной однородностью. Колледж Миддлбери относится к числу наиболее избирательных учебных заведений в Америке - в 2017 году, когда его посетил Мюррей, было принято только 17 процентов абитуриентов, поступивших на сайт . Стоимость обучения, проживания и питания в 2017 году превысила $64 000, и хотя Миддлбери рекламирует свои щедрые пакеты финансовой помощи, как и большинство элитных школ, его основную клиентуру составляют сравнительно богатые семьи. Согласно одному исследованию, проведенному в тот же год, когда состоялся катастрофический визит Мюррея, средний семейный достаток студентов колледжа Миддлбери был шестым по величине среди почти 2400 колледжей и университетов страны и составлял 244 300 долларов США, а выходцы из бедных семей составляли 1,3 процента студентов Миддлбери. Признавая крайние уровни привилегий в таком сообществе, казалось бы, очевидно, что студентам, столь яро выступающим за равенство, было бы интересно послушать лекцию автора, который бы исследовал доказательства, основания и последствия экономических и классовых различий в современной Америке. Вместо этого они разгромили человека, который собирался поговорить с ними именно на эту тему - и разгромили его во имя равенства.

Конечно, протест вызвала не сама тема лекции Мюррея; вместо этого протесты были организованы против того, что многие сочли расистскими утверждениями из его книги 1994 года "The Bell Curve". Для многих их яростные протесты были основаны на информации из вторых рук о более ранних аргументах Мюррея: по словам профессора Элисон Стенгер, некоторые из ее коллег по факультету «публично признались, что они не читали ничего из того, что написал Чарльз Мюррей, но все равно знают все, что им нужно знать, из того, что о нем говорит сайт Южного центра по борьбе с нищетой (SPLC)». Вместо того, чтобы оспорить или потребовать разъяснений от Мюррея, его лекция была закрыта как публичный акт, демонстрирующий противостояние неравенству, в основном основанному на слухах или подслушанных обвинениях во вменяемом расизме. Тем не менее, то, что студенты одного из ведущих университетов так бурно протестовали, не давая даже слова сказать докладчику, который много писал о классовом неравенстве, часто основанном на наследственных семейных преимуществах, свидетельствует о бесстрастном стремлении к равенству, которое, похоже, служит цели отвлечь внимание от их собственных классовых преимуществ и наследственного положения.

Правящий класс сегодня, вероятно, так же не замечает своей сомнительной легитимности, как и правящий класс времен старого режима, и в основном довольствуется ссылками на свои обязательства в отношении разнообразия и инклюзивности как свидетельство своей просвещенности и заботы о равенстве и справедливости. Я не хочу, чтобы меня поняли неправильно и отрицали оправданную и необходимую приверженность расовому равенству и уважению к людям, которые исторически были маргинализированы и исключены. Однако институты, наиболее ответственные за отбор социальных и экономических победителей от проигравших, в значительной степени не подвергают сомнению свою собственную роль в увековечивании структурного неравенства и даже в развитии более широкой социальной экологии, в которой те, кто не принадлежит к правящему классу, страдают от целого ряда социальных и экономических патологий, которые все чаще становятся определяющей чертой американского низшего класса, независимо от расы. Такая постановка вопроса, конечно, должна включать в себя жесткие вопросы о программе, лежащей в основе обязательств по "разнообразию, равенству и инклюзии" - усилий, которые предпринимаются в каждом университетском городке. И, тем не менее, именно этот набор убеждений сегодня является единственным, который не подвластен предполагаемому "критическому мышлению", которое, как утверждают такие учебные заведения, они продвигают.

Современные обязательства равенства, которые особенно сосредоточены на включении исторически маргинализированных групп, и которые в целом исключают классовые соображения, допускают чрезвычайное отсутствие любопытства в отношении соучастия элит в системе, которая все больше напоминает старую аристократию в увековечивании классовой дифференциации поколений. Забота элиты о "разнообразии и инклюзивности" распространяется на членов групп, которые исторически были маргинализированы или исключены из американской элиты из-за "аскриптивных" характеристик - расы, пола, инвалидности, сексуальной ориентации, или того, что сегодня обычно понимается под термином "идентичность". Это характеристики, заложенные в человеческом теле, понимаемые как биологические факты, которые не должны иметь значения при рассмотрении статуса или положения человека в современном либеральном обществе. Как "описательные" формы идентичности, эти характеристики понимаются как неизбираемые, а любые исторические или текущие препятствия являются результатом предрассудков в форме расизма, сексизма, гомофобии, трансфобии и так далее. "Многообразие" и "инклюзия" - это, с одной стороны, обязательства по равенству, но такие, которые четко вписываются в меритократическую структуру, оставляя на месте просеивающие структуры нового аристократического порядка и позволяя им оставаться в значительной степени бесспорными. Растущее институциональное принятие однородной и единообразной политики "разнообразия, равенства и инклюзивности" тесно связано со все более заметной ролью, которую играют элитные колледжи и университеты в этом процессе отбора, и слишком поразительно совпадает с усиливающимся разрывом между имущими и неимущими, в определении и увековечивании которого наши элитные учебные заведения играют столь заметную роль.

Таким образом, мы являемся свидетелями странного и зачастую истеричного настаивания на равенстве, исходящего из самых элитных и эксклюзивных учебных заведений нашей страны, таких как недавняя рекомендация Гарвардского университета ликвидировать все социальные клубы из-за их роли в "реализации форм привилегий и исключения, противоречащих нашим глубочайшим ценностям", по словам бывшего президента Гарварда Дрю Гилпина Фауста. Эти ценности включают в себя уровень приема в 5 процентов - уровень, который заставляет Миддлбери казаться расточительным - две тысячи из сорока тысяч абитуриентов в 2017 году, и рекордно низкий уровень в 4,59 процента принятых студентов в 2022 году. Цифры показывают, вопреки мнению президента Фауст, что глубочайшей ценностью Гарварда является "привилегированное включение". Тем не менее, не только институционализированные и широко разрекламированные обязательства по многообразию, справедливости и инклюзии, которые распространяются на исторически маргинализированные группы, позволяют опустить завесу над участием институтов в воспитании новой элиты, но и, как следствие, существует неявное, хотя и погруженное и лишь изредка высказываемое убеждение, что любой, кто не включен, заслуживает своего более низкого статуса.

Как писал политический философ Майкл Сэндел, это порождает углубление классового разрыва, в котором успех и неудача интернализируются каждым классом. В результате возникает политически дестабилизирующее "ядовитое варево из высокомерия и недовольства" - справедливое резюме сегодняшней политики в западных либеральных демократиях.

Политика идентичности и воля к власти

Многие студенты элитных учебных заведений часто совмещают два курса обучения: один - по мягким гуманитарным или социальным наукам, часто для того, чтобы проявить искренний интерес к литературе, философии, социологии, политике и так далее; и более "практичный" предмет, часто по дисциплинам STEM, экономике, бизнесу, бухгалтерскому учету и тому подобному - отчасти для того, чтобы удовлетворить родителей, а также более широкие требования безжалостного экономического порядка. Эти два вида специализаций, казалось бы, отражают противоположные подходы и результаты: первая - более гуманистическая и культурная, вторая - соответствующая жестким требованиям современной экономики. Однако, далеко не противоположные, уроки, полученные в этих, казалось бы, контрастных учебных программах, на самом деле одинаковы и взаимно усиливают друг друга, готовя к жизни в корпорациях, консалтинге, академических кругах, СМИ или индустрии развлечений. Как отметил несколько лет назад Дэвид Брукс в своей книге "На райском драйве", постмодернист и экономист придерживаются одних и тех же взглядов, а именно, что "истина неопределенна. . . . Каждая точка зрения заслуживает уважения. Просвещенный человек должен быть открыт для всего - мнений, стилей жизни, идеологий - и закрыт для всего".

Вытеснение вопросов истины ради преимуществ гибкости, естественно, способствует центральному стремлению элитарного образования в подготовке к жизни в управленческом классе: власти и поддержанию статуса. Но поскольку властная элита утверждает, что отказывается от грубых утверждений власти и неравенства, ее "гибкость" фактически становится основным источником осуществления власти. Отсюда - сильная привлекательность политики идентичности как источника неявной власти.

Основной причиной вытеснения традиционного образования в классических текстах западной традиции является не только ликвидация культурного наследия - освобождение быть свободным агентом, не связанным традицией - но и один конкретный аспект этого наследия: давние усилия по сдерживанию тирании. С момента зарождения западной традиции политической философии основным направлением мышления было стремление ограничить несправедливое и тираническое использование политической власти. Этот проект объединяет таких разных мыслителей, как Платон и Аристотель, Августин и Аквинский, авторы "Федералистских документов" и Токвиль. В классической и христианской традиции, в частности, тяга к тирании оспаривалась апелляцией к объективным условиям справедливости. Эти усилия, как известно, лежат в основе осуждения Сократом софистов в платоновских диалогах и особенно ярко выражены в одном из основополагающих текстов Запада - "Республике". В этой работе Платон изображает своего учителя Сократа борющимся с теми, кто призывает к тирании как лучшей форме правления для тех, кто желает захватить власть, утверждая вместо этого, что только общество, сформированное на принципах справедливости, познаваемых через философское исследование истины, может обеспечить подлинную альтернативу тираническому импульсу. Такие нормы справедливости, сформулированные в античности, по-разному разработанные в классической традиции на основе апелляции к разуму, или, в христианской традиции, основанные на рациональном знании естественного закона, но также подкрепленные апелляциями к вере, понимались как высшие формы ограничения тиранического осуществления политической власти.

По этой причине либеральное образование - образование свободного человека - неизбежно должно было уделять большое внимание изучению философии и теологии. С момента зарождения западной политической философии, начало которой было положено в работах Платона, попытка понять природу справедливости - основы, на которой должна строиться наша политическая и социальная жизнь - была тесно связана с требованием достижения знаний, мудрости и благоразумия. Справедливость понималась как объективный критерий правильной оценки, что требовало обширных знаний, а также взвешивания часто несоизмеримых благ, например, равенства против неравных заслуг, или справедливых заслуг против милосердия, и сопутствующих требований благоразумия и хорошего суждения (суждение и справедливость, в конце концов, связаны не только этимологически, но и по существу). Вопрос о справедливости был не просто "теоретическим", поскольку в его основе лежал вопрос о том, на каком основании и с какой целью следует устанавливать государственную власть и осуществлять политические полномочия. Западная философская традиция - это, отчасти, долгая, часто спорная, но в основном последовательная попытка выяснить природу и требования справедливости, понимаемой как объективный стандарт, требующий строгого воспитания в стремлении к знаниям, стремлении к мудрости и воспитании рассудительного характера.

В Америке и на всем Западе это воспитание в духе свободы, основанной на идеале самоуправления, и соответствующее стремление сдерживать тиранические порывы, которые часто оживляют действия как отдельных людей, так и целых обществ, подверглось постоянным нападкам и было значительно вытеснено. На его месте укоренилось воспитание в духе "мультикультурализма", "разнообразия" и так называемой "политики идентичности". Эти подходы не только отрицают возможность рационального обращения к универсальным призывам к справедливости, но и настаивают на том, что восприятие обиды отдельным человеком или группой людей должно заменить призывы к любому общему пониманию справедливости как ограничителя тиранической власти. Эти усилия неизбежно привели к росту "политики идентичности" - утверждению приоритета индивидуального и группового опыта обиды, вреда и травмы в качестве критерия для оценки того, как распределять политическую власть и ресурсы.

Поскольку высшее образование в значительной степени отказалось от фундаментальных философских и теологических исследований - об этом свидетельствует, в частности, отказ от этих дисциплин как требований для получения степени в большинстве кампусов, а во все большем числе учебных заведений - значительное сокращение преподавательского состава и даже ликвидация этих дисциплин и замена их различными факультетами "исследований идентичности" - институты теперь подчиняются другому набору философских течений, не понимая их источников, их траектории и глубокой опасности, которую они представляют для самоуправления и предотвращения тирании. Доминирующая апелляция к "вреду" со стороны групп идентичности указывает на вытеснение "справедливости" и, таким образом, на замену Платона, Аристотеля и Аквинского философскими течениями, открытыми особенно в XIX веке хрестоматийным либеральным философом Джоном Стюартом Миллем. Следствием этого вытеснения - все более заметного в академической среде - стал отказ от усилий по культивированию стандартов справедливости. На смену таким усилиям пришла форма все более тиранического либерализма - тираническая форма, которая является не противоречием либерализма, а его воплощением.

Джон Стюарт Милль, как известно, стремился заменить обоснования для осуществления политической власти, основанные на апелляции к объективным стандартам справедливости и права, более минималистскими обоснованиями, основанными на стандарте воспринимаемого вреда, причиненного одним человеком другому. Таким образом, законы и нормы, основанные на апелляции к объективным стандартам того, как человек должен жить, должны были быть заменены минималистскими стандартами, утверждающими, что все убеждения, слова, действия и поступки должны быть разрешены до тех пор, пока кому-то или нескольким людям не будет нанесен вред от такой деятельности. Герой либертарианства, принцип Милля обещал радикальное сокращение законов и даже неформальных общепринятых норм, которые существовали благодаря моральным кодексам, основанным на вере в Правильное или Хорошее или Справедливое. В этом знаменитом отрывке своего эссе 1859 года "О свободе"

Милль писал:

Целью данного эссе является утверждение одного очень простого принципа, который должен абсолютно управлять отношениями общества с индивидуумом в способах принуждения и контроля, независимо от того, используются ли средства физической силы в форме юридических наказаний или морального принуждения общественного мнения. Этот принцип заключается в том, что единственная цель, ради которой человечество, индивидуально или коллективно, имеет право вмешиваться в свободу действий любого из своих членов, - это самозащита. Единственная цель, ради которой власть может быть законно осуществлена над любым членом цивилизованного сообщества против его воли, - это предотвращение вреда для других. Его собственное благо, физическое или моральное, не является достаточным основанием. Его нельзя законно принудить делать или воздерживаться, потому что так будет лучше для него, потому что это сделает его счастливее, потому что, по мнению других, так будет мудро или даже правильно... . . Единственная часть поведения любого человека, за которую он подлежит ответственности перед обществом, это та, которая касается других. В той части, которая касается только его самого, его независимость, конечно же, абсолютна. Над собой, над своим телом и разумом человек суверенен.

Аргумент Милля стал инстинктивно восприниматься почти каждым современным человеком, живущим в условиях либеральной демократии. Любой закон, политика или норма, которая ограничивает или направляет поведение индивида во имя какого-то объективного блага, немедленно оспаривается на том основании, что никто не "страдает", когда индивиды действуют в соответствии со своими предпочтениями. Будь то в экономической сфере (должны ли существовать ограничения на экономический выбор, такие как законы о субботе?), в социальной сфере (должна ли быть ограничена порнография?), и особенно сегодня в сфере человеческой сексуальности (должен ли гомосексуальный брак иметь равный правовой статус с браком между мужчиной и женщиной?), вызов, брошенный любым усилиям по ограничению или направлению, неизбежно принимает форму "принципа вреда" Милля: требование доказать, что люди могут пострадать от индивидуального выбора другого человека. В отсутствие таких доказательств мы ожидаем появления максимального либертарианского порядка как в экономической, так и в социальной сферах.

Таким образом, целью Милля был переход от общества, насыщенного социальными нормами и даже законами, которые стремились "сделать людей нравственными", к обществу, в котором люди будут максимально свободны от осуждения общества. Его целью было поощрение, как он это называл, "экспериментов в жизни" для реализации "полезности в самом большом смысле, основанной на постоянных интересах человека как прогрессивного существа". Милль считал, что творческая личность нуждается в защите от ограничений "обычая" и "массы", то есть свободомыслящий, свободно действующий индивид должен быть освобожден почти от всех форм социальных ограничений и порядка. В рамках все более индивидуалистического этоса любое "объективное" утверждение о "вреде" становилось подозрительным, включая все, кроме самых очевидных форм вреда, таких как физическая травма. Хотя в течение некоторого времени социальный и политический порядок обращался к социальным наукам за информацией о социальном вреде, возникающем в результате неограниченной индивидуальной свободы, в конечном итоге даже ссылки на такие "научные" выводы в значительной степени отвергались, если они противоречили основной цели продвижения "экспериментов в жизни". Определение "вреда" все больше определялось в глазах смотрящего или обвинителя, причем особое преимущество получали те группы идентичности, чья основополагающая философия могла быть продемонстрирована в соответствии с одобрением Миллем "экспериментов в жизни". Хотя некоторые люди, принадлежащие к исторически угнетаемым расовым группам, несомненно, имеют глубокие моральные претензии из-за коллективного вреда, попытка объединить эти группы с претендентами на вред из-за либертарианской сексуальной идентичности - в частности, через теорию "пересекаемости" - соответствует либералистскому, миллевскому направлению нашей нынешней образовательной и политической системы. Привлечение идентичности в качестве единственного средства для ссылки на присутствие "вреда" следует за отказом от попыток определить "добро" с помощью философии и теологии; от последовательных усилий по определению коллективного вреда с помощью эмпирических исследований в социальных науках; и вместо этого, чтобы определить вред в глазах смотрящего.

Это всегда было фактическим и конечным источником силы для самых радикальных проявлений "экспериментов в жизни": обвинение во вреде не только любого, кто воспринимается как осуждающий, но и любого, кто не одобряет открыто и публично любые и все "эксперименты". Когда-то считалось, что "принцип вреда" - это редут либертарианской свободы, минималистский призыв, который в основном используется для предотвращения осуществления политической власти в моральной сфере. Однако в самой глубине его логики был заложен потенциал и неизбежность использования его в качестве агрессивного инструмента доминирования и даже тиранической власти. Далеко не будучи тормозом тиранической власти, стал окончательным средством расширения возможностей "экспериментаторов" над теми, кто верил, что должны существовать пределы для либертарианского демонтажа всех норм и вытекающих из этого социальных потрясений, вызванных все более экстремальными формами экспериментирования.

Посмотрите, как движение "политики идентичности" тяготеет к критерию Милля в расширении попыток ссылаться на институциональную власть от имени продвижения своего освободительного этоса. Частое обращение студентов к языку "вреда", страх перед "микроагрессией", необходимость "предупреждений о триггерах", требования "безопасных пространств" и общее беспокойство по поводу ощущения "безопасности" в студенческих городках пронизывает общую культурную среду. На первый взгляд эти призывы выглядят как защитные, повторяющие минималистичные призывы к "принципу вреда". Но на самом деле эти призывы носят явно агрессивный характер, призывая к вмешательству власти - как получастной (например, корпоративной или студенческой), так и государственной - для предотвращения субъективных заявлений о психологическом или ощущаемом "вреде" и тем самым обеспечения все более освободительного этоса. Все более заметное стремление добиться признания "экспериментов в жизни" испытывают те, кто отказывается или даже путает предпочитаемые местоимения своих собеседников. Быть «неправильно названным» или "мертвым" означает быть обиженным, и - в соответствии с этосом Милля - вся сила и власть государства и его полуобщественных, получастных агентов может быть обрушена на нарушителя.

Глубочайшая ирония заключается в том, что сам Милль считал, что замена критерия "собственного блага - морального или физического" на более минималистский стандарт "вреда" будет способствовать развитию общества, основанного на свободе, требующей применения лишь минимальных форм принуждения. Наследники Милля обнаружили, что само основание для оправдания политической власти - ссылка на "вред" - может быть почти неограниченно расширено, если ссылаться на субъективные претензии, основанные на идентичности, особенно в той мере, в какой идентичность может быть связана с продвижением индивидуалистического этоса "экспериментов в жизни". Эти утверждения, в свою очередь, сегодня используются для того, чтобы власть государства, а также растущего числа мощных частных организаций, таких как корпорации, для уничтожения всех последних остатков традиционных норм, и все больше направлены на делегитимизацию самого выражения веры в ограничения "экспериментов в жизни". Эти усилия особенно и неустанно направлены на консерваторов разного толка, и особенно на ортодоксальных христиан различных конфессий, которые остаются почти единственной существующей группой, частично или полностью отвергающей индивидуальный освободительный этос и первостепенную важность выбора и самосозидания. В результате возникает новая форма тирании, на первый взгляд парадоксальная: нелиберальный либерализм, который требует и готов осуществлять власть без каких-либо внутренних ограничений.

Университеты, которые были созданы в убеждении, что цивилизация должна защищать свободу через культивирование принципов справедливости и добродетели, сегодня находятся в авангарде продвижения новых принципов деспотизма. Но они являются лишь стартовой площадкой для тех, кто будет нести эти учения в широкие слои общества.

Новый, несомненно, совершенно иной вид тирании

Элитные университеты и их подражатели - это учебные площадки для новой элиты, но для большинства выпускников они не являются конечным пунктом назначения. Скорее, эти центры выдачи дипломов являются стартовой площадкой для управленческой элиты, которая в дальнейшем займет важнейшие позиции в ключевых институтах, от бюрократии до бизнеса, от развлечений до НПО, от СМИ до журналистики, от искусства до архитектуры. Некоторые останутся в академических кругах, месте удивительного интеллектуального конформизма, где они возьмут на себя роль формирования элиты. Эти учебные заведения помогают сформировать мировоззрение и ожидания управленческого правящего класса, который затем отправляется в различные места, где эти уроки формируют большинство основных организаций, управляющих повседневной жизнью: правительственные бюрократии, юридические фирмы, СМИ, журналистику, корпоративный спортивный менеджмент, филантропические учреждения, корпоративные офисы и советы.

Форма управления, осуществляемая этими ведущими учреждениями, соответствует доминирующим обязательствам, укрепляемым в элитных университетских средах. Меритократы заслужили свой статус, преодолевая препятствия путем успешных переговоров в рамках строгого процесса получения диплома, необходимой дисциплины для работы в академических и предпрофессиональных условиях, а также в первые годы работы над долгами, продолжая вести студенческий образ жизни после окончания университета. Между тем, люди, не имеющие диплома, рабочий класс, обитатели экономики услуг, слуги неоаристократов и вообще люди, занимающиеся неквалифицированной работой, заслужили презрение за целый ряд моральных недостатков, связанных с их экономическим статусом, обусловленным неспособностью выбиться в лидеры, социальными патологиями, которые считаются заслуженными, и, что самое главное, за низкопробные взгляды на расу, пол, сексуальность и воспроизводство. Целью современной либеральной цивилизации является индивидуальное самовыражение и самосозидание, и те, кто не смог достичь этого статуса, получают по заслугам; в то время как те, кто открыто отвергает эти цели во имя старых норм, подвергаются резкому осуждению как фанатики и фанатики. Поскольку оставшееся сопротивление этому цивилизационному проекту все больше замыкалось на различных христианских и других ортодоксальных религиозных традициях, возникла явная враждебность к религиозным верующим, и все более открытое проявление культурного неодобрения и власти направлено против этих более традиционных верований. Со страниц обсуждения "принципа вреда" Дж. С. Миллем возникла новая титаническая форма власти и контроля, в которой наиболее влиятельные индивиды современного либерального общества, контролирующие основные рычаги социального, политического и экономического контроля в его основных институтах, расширяют и увеличивают свою власть через господство над теми, кто находится на периферии, утверждая, что они являются истинными угнетателями.

Эта власть все больше объединяет силы прогрессивизма либерализма как в его экономическом, так и в культурном измерении. Мы наблюдаем это сочетание в растущем использовании прямой экономической власти для продвижения культурно-прогрессивных и освободительных позиций. На ранних стадиях либерализма "рынок" осуществлял косвенное влияние через "сглаживание" границ и рубежей, товаризацию всех культурных форм и внедрение рыночных сил во все сферы жизни. В последние годы ведущие экономические акторы все чаще используют жесткую, прямую власть для продвижения и осуществления культурных изменений. Две стороны либерализма - экономический и социальный либертарианство - оказываются идентичными, монолитными и стремящимися использовать власть во имя обеспечения индивидуального экспрессивизма. Их власть ощутимо принимает форму неприступной силы олигархического меньшинства, способного эффективно уничтожать оппонентов посредством экономической мощи, санкционированного общественного мнения и профессиональной репутации. Фактический контроль над политическими институтами примыкает к этой власти, и там, где встречается сопротивление демократии, она встречает эту новую гегемонию на неравном поле боя.

Особенно поучительный пример новой гегемонии был продемонстрирован в 2015 году, когда штат Индиана принял закон о восстановлении религиозной свободы, который был создан по образцу существующего федерального закона и аналогичных законов двадцати других штатов. Законы RFRA расширили то, что уже было обширной защитой для религиозных групп от чрезмерного бремени правительственного законодательства, начиная с почти единогласного принятия федерального RFRA в 1993 году в ответ на решение Верховного суда по делу Employment Division v. Смита - дело, согласно которому группы коренных американцев не освобождались от общего применения законодательства, запрещающего употребление запрещенных наркотиков, включая галлюцинаторные наркотики, такие как пейот, который использовался в традиционных религиозных церемониях коренных американцев. Таким образом, RFRA "восстановила" презумпцию того, что религиозные группы не должны быть чрезмерно обременены правительственным законодательством или административным диктатом, эффективно ограничивая презумпцию власти правительства над религией, которая вытекала из решения Отдела занятости. Индиана приняла аналогичную версию RFRA в 2015 году, но к тому моменту религиозная свобода стала очагом культурной войны , которую сторонники однополых браков интерпретировали как способ защиты христиан от предложения коммерческих услуг на церемониях бракосочетания геев. Ряд громких дел, некоторые из которых касались пекарей и фотографов, которые ссылались на свою веру как на причину не участвовать в гомосексуальных браках и тем самым санкционировать их, за прошедшие годы решительно настроили прогрессивное мнение против законов RFRA. Принятие Индианой закона штата RFRA стало предметом национальной полемики.

Ряд политических лидеров осудили решение Индианы, включая губернатора Коннектикута Даннела Мэллоя, который запретил финансируемые государством поездки в Индиану - несмотря на то, что в Коннектикуте действует закон о RFRA. Но не политическое осуждение со стороны других штатов или даже национальных политических деятелей поставило RFRA Индианы под угрозу, а репутационные и экономические угрозы. Крупные корпорации, включая Apple, Salesforce (имеющую значительное присутствие в Индианаполисе), Eli Lilly, Angie's List и другие, угрожали сократить или отозвать свое экономическое присутствие из штата.

Обозреватель New York Times Фрэнк Бруни заметил общую тенденцию корпоративной поддержки прогрессивных идей - включая однополые браки и разрешительную иммиграционную практику и политику - и не пожалел похвалы для таких корпоративных гигантов, как Apple, Amazon и Facebook в колонке 2015 года под названием «Солнечная сторона жадности». Он отметил, что эти компании действуют в своих интересах, гарантируя, что "законы и местные обычаи не помешают им привлекать и удерживать лучшую рабочую силу". Бруни признавал, что капитализм неизбежно вытесняет местные обычаи и верования в пользу универсализованного коммерческого этоса, и с одобрением отмечал, что корпорации часто оказываются более прогрессивными, чем те места, где они обосновались и кому они стремятся продавать свои товары и услуги. В таких случаях осуществление сырой корпоративной власти должно быть предпочтительнее законного политического управления; таким образом, зрелище, когда представитель левых восхваляет корпорации перед демократией, поскольку они проявляют "большую чувствительность к разнообразию, социальной справедливости и меняющимся приливам и отливам общественных настроений, чем это часто удается законодателям". Бруни с одобрением процитировал консультанта Брэдли Таска, который отметил, что такие корпорации "в конечном итоге лучше реагируют на более широкую группу избирателей - клиентов, чем политики". Потребительский этос, подпитываемый и формируемый корпоративными обязательствами, теперь рассматривался как более фундаментальный, чем те виды убеждений и склонностей, которые обязательно формируются общей гражданской и политической жизнью. Это было одобрением корпоративного влияния и даже правления, когда демократия не соответствует либеральным приоритетам.

Это восхваление просвещенной корпоративной политики может быть ценно сопоставлено с очернением небольшого семейного бизнеса, который оказался по другую сторону утвержденных нарративов. В то время как Apple и Amazon получали похвалы от обозревателей New York Times, семейная пиццерия в экономически неблагополучном Уокертоне, штат Индиана, стала публичным лицом "ненависти", которую, по мнению таких людей, как Бруни, защищает закон Индианы о RFRA. В поисках "дымящегося пистолета", свидетельствующего о том, что RFRA в Индиане является не более чем прикрытием для "фанатизма", предприимчивый местный репортер отправился в депрессивный городок Уокертон, расположенный недалеко от Саут-Бенда, где она сообщила о реакции владельцев Memories Pizza на их мнение о RFRA. Четко заявив, что предприятие никому не откажет в обслуживании, дочь владельцев заявила, что, будучи христианами, они не хотели бы обслуживать гей-свадьбу. В отчете был приведен ответ дочери владельца на чисто умозрительный вопрос. Никто не обращался в этот ресторан за обслуживанием. Не было сказано, что если они откажутся обслуживать гей-свадьбу, то RFRA просто даст судам возможность уравновесить юридические претензии Memories Pizza к любой паре (гею или натуралу), которая в причудливом мире может попросить пиццерию в торговом центре обслужить их свадьбу. Неважно, что вся "история" была создана на основе неправдоподобной гипотезы. Излияние ярости и осуждения на различных сайтах, связанных с рестораном, было быстрым, неустанным, злобным и разрушительным.

Не было сказано, что этот бизнес работал в упадочном и нищем городе, который видел, как корпоративная Америка и обе партии разрушали его экономическую базу. Корпоративные силы в сочетании с глобализационной идеологией обеих партий продвигали экономическую политику, которая помогла выпотрошить производственный центр Америки в пользу низкооплачиваемых рынков труда за рубежом, низкооплачиваемого труда иммигрантов внутри страны и автоматизации. Прогрессисты со всей страны разместили на Yelp отзывы о маргинальном ресторане за тысячи миль от своих домов, описывая его владельцев как "ин-бредных" и живущих в месте, которое другой автор назвал "BFE, Индиана между WhoGivesASh!t и AintNobodyGahtTime4Dat".

Интернет-мафия призвала к экономическому уничтожению семейной пиццерии в торговом центре за инцидент, которого никогда не было, и который мог пройти или не пройти судебную проверку. В более широком смысле, совокупный вес самых богатых и могущественных корпораций страны был обрушен на штат Индиана в ответ на законный, демократически принятый законодательный акт, который существовал во многих других штатах и стране. В обоих случаях властная элита продемонстрировала, что "традиционные ценности" электората рабочего класса подлежат уничтожению, независимо от того, были ли они выражены через законодательство, малый бизнес или даже мимолетный комментарий, запечатленный репортером или на видео. В каждом случае, даже для интимной поддержки веры, которая действовала в христианстве на протяжении почти двух тысячелетий и еще тысячелетий до христианства - брак является достоянием мужчины и женщины - семья, бизнес и даже политически суверенное государство оказывались под угрозой уничтожения. Асимметрия власти была поразительной, однако такие компании, как Salesforce и The New York Times, навязывающие власть, утверждали, что борются с угнетателями - такими, как семья, владеющая Memories Pizza.

Поэтому решение корпоративных лидеров занять политическую позицию по спорному вопросу имеет большое значение. Корпорации и бизнес-лидеры исторически старались избегать политических заявлений и анонсов, понимая, что такие заявления могут привести к неоправданному отчуждению потенциальных клиентов. Корпорации живут в постоянном страхе перед дурной славой, которая может разрушить бренд, тщательно созданный с помощью миллионов долларов на рекламу и паблисити. Зачем вступать в острую политическую дискуссию и без необходимости отталкивать половину своих клиентов?

В этой серии и во все большем числе подобных ей мы наблюдаем углубляющийся союз между либертарианским экономизмом классического либерализма и экспериментальным социальным либертарианством прогрессивного либерализма - так сказать, свадьба Джона Локка и Джона Стюарта Милля. Прогрессистская идеология, которая все больше проявляется в самых богатых и влиятельных экономических субъектах мира, тесно связана с индивидуальным экспрессивизмом управленческого класса, который определяется мобильностью, этической гибкостью, либерализмом (экономическим или социальным), потребительским менталитетом, в котором выбор имеет первостепенное значение, и "прогрессивным" мировоззрением, в котором быстрые изменения и "созидательное разрушение" являются единственной уверенностью. Они успешно отменили законодательный акт суверенного политического образования не путем убеждения граждан, а путем принуждения политических лидеров угрозой экономического разорения и беспечного разрушения репутации. Им удалось обойти демократическую волю граждан Индианы во имя "демократии". Они сделали это, чтобы продвинуть видение человеческого блага среди управленческого класса за счет "традиционных ценностей" обездоленных, бедных, средних граждан, находящихся в тяжелом экономическом положении в городе Уокертон на Среднем Западе. Они сделали это, утверждая, что защищают бесправных, угрожая уничтожением тем, кто цепляется за шаткую жизнь на периферии современного американского прогресса. Memories Pizza была осуждена даже за условную поддержку "традиционного брака"; Apple и Eli Lilly были восхвалены за отмену должным образом принятого демократического законодательства. Полная асимметрия власти существовала между прогрессивной элитой и теми организациями, которые поддерживали "традиционные ценности" - будь то относительно слабые штаты, как Индиана, или небольшие семейные предприятия, как Memories Pizza. Такие компании, как Apple, Amazon, Microsoft и The New York Times, причисляли бессильных к угнетателям.

По мере того, как власть, богатство и влияние "партии прогресса" проникали в каждый человеческий институт, стало первостепенным устранить все остатки оппозиции. То, что на ранних стадиях прогрессивизма представлялось как "выбор" - выбор быть свободным и саморазвивающимся человеком - теперь все больше становилось требованием, которое навязывалось последним сопротивляющимся этому императиву. Корпорации отбросили свое традиционное уклонение от политических позиций в поддержку автономии и самосозидания. Это особенно проявилось на переднем крае культурной войны за человеческую сексуальность, когда корпорации выступили в поддержку однополых браков, прав транссексуалов и "репродуктивного здоровья". Усилия Милля по защите "экспериментов в жизни" путем ограничения "деспотизма обычая" превратились в позитивное требование принудить всех к экспрессивистским убеждениям путем устранения любого остатка самоограничивающей веры. Все теперь были объединены против "традиционализма" естественной семьи.

Этот последний этап модернистской и прогрессивной революции особенно заметен сегодня в подъеме "проснувшегося капитализма", сочетающего радикальный индивидуализм, антикультуру и революционное ниспровержение традиционных институтов в современной корпоративной политической власти, осуществляемой не только против религиозных верующих, но даже против суверенных политических акторов. Эти силы действуют как неофициальный политический режим, формируя горизонт современного человечества, используя свои ресурсы и силу формирования восприятия для уничтожения политической оппозиции. Если предыдущее поколение корпораций, таких как Standard Oil и Carnegie Steel, стояло на переднем крае добычи ресурсов и покорения природного мира, то современные корпорации, такие как Apple, Netflix и Facebook (или Meta), одновременно продвигают развоплощенное восприятие мира и друг друга, поддерживая политические цели, конечным результатом которых является покорение последней границы природы - человеческого тела. То, что дала человечеству добыча ископаемого топлива - освобождение от места, от рутинной работы, от восприятия мира в его суточных и годовых формах - сегодня продвигается через технологии виртуальной реальности, гностические умы больше не нуждаются в теле для общения, постоянный поток возбуждения и отвлечения. Их откровенная приверженность делу сексуального освобождения является дальнейшим продолжением дерацинации, начатой более ранними технологиями прогрессивизма. И, подобно уверенности тех прогрессистов несколько веков назад, которые верили, что постоянные сжигания ископаемого топлива не приведут к ужасным последствиям, так и сегодняшние прогрессисты принимают и приветствуют новые освободительные этосы - даже восхваляя "солнечную сторону жадности" - как морально чистый путь к прогрессу и совершенству.

Мы являемся свидетелями появления извращенного сочетания новых и старых форм тирании: не грубое навязывание власти немногими, приводящее к несчастью многих, не мягкий деспотизм патерналистского государства, держащего своих граждан в состоянии постоянной детскости, а принудительное навязывание радикального экспрессивизма населению властной элитой. В браке классического и прогрессивного либерализма требуемое безразличие к взглядам других становится обязательным празднованием индивидуального экспрессивизма, окончательным слиянием антикультурного, революционного потребительского выбора как философии человека по умолчанию. Нечестивый союз прогрессивного государства и либертарианского рынка сегодня принуждает к принятию капиталистического потребительского выбора в каждом аспекте жизни; радикального индивидуализма и экспрессивизма как маркера человеческого освобождения; и постоянного революционного этоса, который тревожит и дестабилизирует перспективы порядка и стабильности, особенно среди рабочих классов.

Поразительно, но оппозиция этой новой тирании исходит в основном от рабочего класса, особенно от тех, чей труд имеет тенденцию быть осязаемым и воплощенным - в отличие от "класса ноутбуков" - и кто склонен рассматривать мир не как простую стартовую площадку, а, скорее, как один из унаследованных домов. Это столкновение происходит не между двумя партиями либерализма, а между широкой партией прогресса и широкой партией консерватизма. Партия прогресса - как партия, определяемая своей приверженностью к правлению просвещенных элит против угроз, исходящих от "многих" - сегодня стремится к открытому политическому, культурному, экономическому и социальному подавлению своей оппозиции. С точки зрения этой зарождающейся партии консерватизма, ответ заключается не в устранении элиты (как когда-то предполагал Маркс), а в ее замене более совершенной элитой. Наиболее необходимым является выравнивание элиты и народа, а не доминирование одной над другой. Для этого необходимо возрождение более старой и забытой, но лучшей формы консерватизма, которая стремится к взаимному улучшению как элиты, так и народа .

ЧАСТЬ II

.

ОБЩЕЕ БЛАГО

.

КОНСЕРВАТИЗМ

Глава

3

.

Благо, которое является общим

Консерваторам мало что нравится больше, чем спорить о природе консерватизма. Либертарианцы спорят с социальными консерваторами; военные ястребы не согласны с изоляционистами; правые либералы интенсивно спорят с постлиберальными критиками либерализма. Из этих бесконечных дебатов можно легко сделать вывод, что консерватизм - это хамелеон, принимающий черты окружающего общества и политического строя. Это не более чем ярлык для постоянно меняющейся позиции, которая оценивает свои позиции в зависимости от изменений, происходящих в разное время и в разных местах. В отличие от либерализма, который, при всем многообразии его значений, может указывать на отличительную философию, конкретных философских архитекторов и неизменные принципы, консерватизм нередко описывается скорее как настроение или склонность.

Консерватизм далее представляется просто релятивистской позицией по отношению к природе и скорости существующих течений. То, что "сохраняется", будет зависеть от современных вызовов. Так, если в 1970-х годах американские консерваторы стремились защитить публичные формы религиозного самовыражения - такие, как молитва в школе и демонстрация Десяти заповедей или сцен Рождества Христова в общественных зданиях, - то сегодня чаще можно встретить консерваторов, защищающих "религиозную свободу", то есть защиту относительно частных форм религиозного самовыражения, которые должны быть свободны от вмешательства государства. Аналогично, в предыдущих поколениях "консерватизм" мог означать строгий контроль за поведением и речью, включая ограничения на богохульство, непристойности и порнографию, в то время как сегодня многие консерваторы являются ярыми защитниками "свободы слова", беря в качестве основного источника вдохновения аргументы философа Джона Стюарта Милля. То, что "сохраняется", будет зависеть от современных событий в большей степени, чем от постоянного набора позиций или обязательств.

Таким образом, после победы Соединенных Штатов и либеральной демократии над фашизмом во Второй мировой войне и последующего противостояния США коммунизму Советского Союза, эволюция американского консерватизма в течение десятилетий холодной войны стала формировать позицию по отношению к событиям внутри либерализма. То, что стало известно как "консервативное", - это позиции, которые не совпадали с прогрессивным либерализмом, социализмом или коммунизмом. Против социализма и коммунизма американский консерватизм принял классический либеральный взгляд на собственность как на неполитическое, неприкосновенное право личности; а против левой "мягкости" по отношению к коммунизму и критики войны во Вьетнаме консерватизм принял более агрессивные формы антикоммунистического милитаризма, часто затянутого в красно-бело-синие одежды аляповатого патриотизма. Послевоенный американский консерватизм не только принял либерализм; он разработал ряд позиций и разнообразных институтов, которые проповедовали позицию, что Соединенные Штаты изначально, а значит, наиболее истинно и по существу, были "классической" либеральной нацией. Консерватизм мог провозгласить верность и патриотическую преданность Америке не в том виде, в котором она существовала тогда, и даже не в том, в котором она могла существовать в прошлом, а набору либеральных идей и принципов, которые, по его утверждению, представляли собой истинную движущую философию Америки.

Этот самоописанный "консерватизм" в Соединенных Штатах был связан с американскими повествованиями о национальной исключительности, прогрессе и судьбе, которая теперь приобрела глобальные устремления. Его базовая философия часто управляла в годы глобализации под руководством Америки, будь то создание глобализованных рынков или распространение американской военной, финансовой и культурной мощи по всему миру. Хотя правление консерваторов иногда прерывалось периодами правления умеренного прогрессивного либерализма, его представители - такие как Билл Клинтон и Барак Обама - разделяли основные убеждения, охватывающие разновидности либерализма, и, прежде всего, стремление человечества постоянно прогрессировать в свободе, процветании и счастье, независимо от того, преследуются ли различные экономические, социальные, биологические, терапевтические или моральные цели.

Таким образом, в фундаментальных аспектах американский консерватизм - как форма либерализма - был фактически прогрессивной философией, которая призывала к более медленным темпам изменений в социальной сфере, часто заявляя о своей приверженности различным социально-консервативным позициям. Однако такая позиция также предполагала постепенную модификацию по мере развития либеральных норм, примером чего может служить отказ консерватизма от своей прежней оппозиции разводам без вины, который перестал быть главным консервативным постулатом, когда по логике либеральных принципов эта практика стала широко признаваться в качестве основной черты либерального режима. Сегодня, когда значительное число политиков-республиканцев голосует за законодательную кодификацию решения Верховного суда, требующего от всех штатов признать брак между двумя гомосексуалистами, кажется, что точка опоры снова сдвинулась, что является отражением не только изменившегося общественного мнения, но и либеральной основы американского консерватизма. Более того, непоколебимая поддержка правым либерализмом свободного рынка, идеально свободного от регулирования и политических ограничений, часто приводила к экономическим сбоям и головокружительным изменениям, которые подрывали стабильность тех самых социальных институтов, которые консерваторы, по их утверждению, ценили, включая семью, общину и религиозные институты. Таким образом, консерватизм представляется не чем иным, как приверженностью к более медленным темпам изменений - пусть и в основном в социальной сфере - при одновременном настаивании на условиях ускорения перемен в экономической сфере.

Такой вывод - что "консерватизм" в значительной степени является изменчивым ярлыком, отражающим релятивистскую позицию, которая, по сути, не может привести к обязательствам или усилиям по сохранению чего-либо существенного - может склонить любого, кто заинтересован в "сохранении", к отказу от этого ярлыка. Более того, его сегодняшний политический багаж - ассоциирующийся с такими политическими фигурами, как Дональд Трамп, который вызывает отвращение по крайней мере у половины населения не только Соединенных Штатов, но и всего мира - и его общий неблаговидный статус в элитных кругах заставляют предположить, что от такого поляризующего ярлыка следует отказаться всем, кто хочет исследовать альтернативу либерализму.

Тем не менее, оно остается, к лучшему или худшему, лучшим описанием позиции, которая, понимаемая как набор существенных обязательств, фундаментально противостоит либерализму - включая "классический либерализм", принявший ярлык "консерватора". Хотя такое использование, возможно, навсегда связало понятие "консерватизм" с одним из вариантов "либерализма", растущее признание того, что такой "либеральный консерватизм" на самом деле не "сохраняет", открывает перспективы для переопределения. Сам ярлык может быть использован в попытке восстановить консервативные элементы долиберальной традиции - политической традиции "общего блага" Запада. Эта традиция, конечно, не называла себя "консервативной"; это была просто традиция самого Запада. Но она, по определению, была "консервативной" в том смысле, что искала руководство в прошлом, как философском, историческом, так и опытном. Эта традиция увековечивала себя во времени и в поколениях, стремясь передать мудрость прошлого настоящему и будущему. Она поощряла человеческие проекты, выходящие за рамки продолжительности жизни, примером чему служат великие соборы Европы. Но прежде всего, поскольку эта традиция предшествовала любой идеологической вере в обещание прогресса, которая станет отличительной чертой современной философии, начиная с появления либерализма, ярлык "консервативный" отражает изначальное неприятие традицией общего блага социального порядка, который выкорчевывает, трансформирует и дестабилизирует. Непрерывность, равновесие, порядок и стабильность, основанные на неизменных истинах, познаваемых человеческим разумом, а также присутствующие в христианском наследии Запада, были одними из его конституирующих политических обязательств.

Понимая его как контраст современной либеральной традиции в целом, а не как одно из ее проявлений, мы можем начать ясно видеть, как современный проект преследует одну и ту же цель: преобразовательный прогресс. С помощью противопоставления "консерватизму общего блага" можно ясно увидеть, что даже очевидные различия различных современных прогрессивных традиций связаны фундаментальным согласием относительно цели политической жизни: прогресса. То, что я пытаюсь выделить как "консерватизм общего блага", резко выделяет несколько последовательно схожих черт трех основных прогрессивных политических традиций современности - классического либерализма, прогрессивного либерализма и марксизма.

При последовательном подходе эти современные политические течения идут разными путями к преобразующему прогрессу. В этой главе я исследую, как три великие прогрессивные политические традиции современной эпохи - классический либерализм, прогрессивный либерализм и марксизм - одновременно различаются, но и пересекаются. Наиболее фундаментальным является то, что каждая из них противостоит консервативной традиции "общего блага", существовавшей до нашей эры, даже больше, чем различия, которые они имеют по отношению друг к другу. Таким образом, эти прогрессивные традиции, будучи нескоординированными, тем не менее, фактически работали в сочетании друг с другом, чтобы удержать в узде современное выражение этой общеполезной политической традиции (включая неявное согласие описывать одну из них именем "консервативная").

Классический либерализм, прогрессивный либерализм и марксизм - все они в разной степени вступали в спор друг с другом в современную эпоху, тем не менее, все они разделяют основную черту - продвижение форм преобразующего прогресса. Они разделяются не по поводу цели политики, а по поводу средств, что неизбежно влечет за собой необходимость встать на сторону "многих" или "немногих". Либеральный порядок начинается с предпочтения "немногих" против "многих", поскольку он считает, что "многие" окажутся самым большим препятствием на пути экономического или социального прогресса (в соответствии с классическим и прогрессивным либерализмом). Таким образом, рост "властной элиты" - это не случайный "баг" восхождения либерального порядка, а его неизбежная черта. Хотя марксизм возник в неприятия либерального предпочтения "элитарного" правления, он сохранил приверженность либерализма к трансформационному - действительно, революционному - прогрессу, который, по его мнению, должен быть в первую очередь движим народом против элиты. Эти три версии современного прогрессивизма способствовали расколу общества - многие против немногих, элита против народа, - который классическая традиция пыталась примирить.

Фундаментальное сходство между этими тремя прогрессивными традициями действительно заметно только с позиции, находящейся вне их - а именно, предшествующей допрогрессивной традиции. Я завершу обсуждение этих трех "прогрессивных" традиций, утверждая, что подлинную альтернативу следует искать не среди этих трех доминирующих современных традиций, а вне их - в обновленной консервативной политической традиции общего блага, корни которой уходят в прошлое всех этих итераций современного прогрессивного проекта.

Первый прогрессивизм: Классический либерализм

Современная мысль основывается на главном предположении: преобразующий прогресс является ключевой целью человеческого общества. Люди могут реализовать свой потенциал индивидуального счастья и коллективного удовлетворения только благодаря прогрессу - экономическому, социальному или иному. Согласно всем трем прогрессивным версиям современной политической философии, только один сегмент политического порядка ориентирован на продвижение прогресса - либо "немногие", либо "многие", элита или население, в то время как другой элемент вызывает подозрение из-за своей склонности сопротивляться изменениям, вызванным прогрессом.

В широком смысле слова, современный мир политически раскололся по вопросу о том, кто будет сопротивляться прогрессу - народ или элита, как силы радикализма или консерватизма. В зависимости от различных выводов по этому вопросу, различные традиции разделились по вопросу о том, какой сегмент политического порядка должен управлять с целью продвижения прогресса. Либерализм, в обеих его разновидностях, является политической традицией , которая открывает новую формулировку и ответ на древнюю проблему отношений между классами. Либерализм становится доминирующей традицией и практикой на современном Западе благодаря своему очевидно успешному утверждению, что "народ" представляет собой препятствие для прогресса и, следовательно, необходимо либо разработать новые институты, либо заново изобрести старые, чтобы сдержать пагубную тенденцию простых людей сдерживать надежды на прогресс. Марксизм не соглашался с обоими вариантами либерализма, придерживаясь мнения, что прогрессивной силой в обществе является "народ", который должен преодолеть консерватизм "немногих".

Но чтобы сосредоточиться на двух вариантах либерализма, сначала необходимо признать, что, несмотря на свою репутацию, либерализм не является эгалитарной политической философией. Хотя мы склонны думать о либерализме как о режиме, который отменил древние привилегии, особенно старой аристократии, он стремился не только к устранению древнего режима, но и к созданию нового правящего класса. Как таковой, он, вероятно, был рожден в первую очередь из решительного страха и даже ненависти к "многим", которые представляли по крайней мере такую же большую угрозу, как и старая аристократия, если не вызов, который оказался бы более постоянным. В глазах ранних либералов простые люди испытывали такую же враждебность к новому богатству и положению тех, кто возглавлял зарождающуюся капиталистическую систему, как многие ранее испытывали враждебность к правителям старого режима. Ранние либералы, особенно обеспокоенные угрозой, которую "многие" представляли для режима, ценившего перспективу неравных экономических результатов, часто апеллировали к теоретическому согласию народа, чтобы ограничить способность народа ограничивать индивидуальные права. По сей день "классический либерализм" - который имеет наибольшее сходство с основополагающим либерализмом раннего модерна - особенно подозрительно относится к мажоритарной демократии, а некоторые из его наиболее либертариански настроенных мыслителей постоянно возвращаются к сомнениям в способностях к управлению и очевидном невежестве простых людей, сопровождая их призывами ограничить их участие в политике, будь то институционально или неформально. Таким образом, отличительной чертой либерализма стала попытка инаугурации новой правящей элиты и разработка стратегий - институциональных, культурных и других - для сдерживания "многих", которые, вероятно, не будут так же восхищены последствиями неограниченной экономической свободы.

Либерализм был един в своем мнении, что новая элита будет и должна стать силой продвижения и прогресса в модернизирующемся мире. Классические либералы верили в высвобождение энергии и таланта одаренных людей - особенно в экономических вопросах. Джон Локк, например, считал, что общество выиграет, если правительства будут защищать важнейшее право собственности, позволяя отличать "трудолюбивых и рациональных" от "жадности" "ссорящихся и спорящих". Локк наблюдал существующее общество, в котором дифференциация между многими и немногими, аристократами и крестьянами, не позволяла выявить и вознаградить "трудолюбивых и рациональных". Перестроив общество на основе таланта и успеха и добавив таким образом ценность к бездействующей ценности материального запаса мира, Локк полагал, что может появиться новая и иная элита. Защита прав собственности стала первостепенной, способствуя тем самым дифференциации талантов и имущественному неравенству, развития которых ожидал Локк.

Члены нового правящего класса должны были быть возвышены за их продуктивность и изобретательность. Владение собственностью больше не должно было передаваться просто по наследству; скорее, собственность должна была быть динамичной, не столько статичным якорем для стабильности семьи, сколько веществом, ценность которого могла увеличиваться за счет творческого и трудолюбивого развития. Ценность заключалась не столько в собственности, сколько в интеллекте, который стремился раскрыть ее потенциальную ценность - отсюда Локк дал радикально новое определение собственности, которое распространялось не только на материальные объекты, но и на владение собой. Либеральный режим возник не столько для защиты прав собственности - хотя это было важным политическим императивом, - сколько для легитимации правящего принципа, который бы способствовал формированию и возвышению "трудолюбивых и рациональных".

Когнитивная основа нового правящего класса в конечном итоге проявится в наборе отдельных философских и политических позиций, всеобъемлющем мировоззрении, все более необходимом в качестве основы социального, политического и экономического порядка. Первоочередной была вера в самосозидание, требовавшая такого общественного устройства, которое позволяло бы максимально возможную свободу - даже освобождение - от невыбранных обязательств. Этот императив требовал высокомобильного общественного устройства, позволяющего "трудолюбивым и рациональным" реализовывать свои таланты там, где они наиболее востребованы и вознаграждаемы. Всевозможные границы будут оспариваться как произвольные ограничения в реализации своих предпочтений. Семейные обязанности и формирование семьи будут все чаще рассматриваться как бремя, ущемляющее личную автономию, а не как основной институт цивилизации. Культурные ограничения - будь то индивидуальная или экономическая свобода - должны были быть в значительной степени уничтожены. Религия неизбежно должна была отступить как область ограничений (или "запретов", если воспользоваться формулировкой Филипа Риффа), превратившись в форму личной веры и тем самым утратив в широком смысле социальный или политический статус руководящего органа, который мог бы налагать "запреты". Мера успеха будет все более материалистической, смещая ресурсы и внимание от образования через гуманитарные науки к контролю над миром природы через науку и технологии. Полный социальный, экономический, образовательный и политический порядок обязательно возникнет в соответствии с властными притязаниями новой элиты - режим, созданный трудолюбивыми людьми и для них.

Таким образом, классический либерализм стремился продвинуть новую элиту, которая будет способствовать экономическому прогрессу. Такой прогресс обязательно потребует новой, потенциально обширной дифференциации между многими и немногими. Теории прав собственности были разработаны для обеспечения государственной поддержки и санкции этой формы неравенства, хотя Локк (и более поздние классические либералы) также надеялись, что "многих" можно убедить в том, что они будут материально лучше жить в динамичном экономическом порядке, который увеличивает общий запас, даже если это приведет к расширению разделения между многими и немногими. Локк опасался народа как потенциально "радикальной" силы, особенно за склонность зависти и недовольства подрывать либеральные права собственности. По мнению классических либералов, такой потенциальный "радикализм" мог бы подорвать прогресс и привести к снижению экономического динамизма и процветания. Достаточно почитать романы Айн Рэнд, чтобы понять, как вмешательство политически влиятельного сброда может свести на нет усилия небольшого меньшинства гениев, чья изобретательность и находчивость приведет к увеличению прибыли, которой могут воспользоваться все, включая простых людей. Таким образом, центральной целью классического либерализма стал проект изоляции экономически успешных немногих от средних и "беспокойных" многих, особенно с помощью конституционных ограничений, экономических стимулов, а также социальных и культурных механизмов, которые сдерживали бы развитие мощного класса "многих".

Полезным способом разграничения различных обсуждаемых традиций является классический четырехчастный ящик, в котором выделяются четыре категории, разделенные по двум осям. "Классический либерализм" - это первая категория, выделяемая как либеральная философия, которая боится "многих" как потенциально дестабилизирующей, "революционной" силы, и поэтому стремится разработать способы обеспечения господства политической и экономической элиты.

Сегодня эта политическая философия носит название "консервативная", но, как видно из ее истоков, ее целью было не "сохранение" устоявшегося политического, социального и особенно экономического порядка. Вместо этого она стремилась сформировать политический, социальный и экономический порядок, который был бы динамичным и постоянно меняющимся, в котором опыт мира одного поколения был бы почти неузнаваем для опыта следующего поколения. Классические либералы обычно превозносят успех так называемого консерватизма не в соответствии с тем, что осталось неизменным, а в соответствии с тем преобразующим эффектом, который он оказал на мир. Характерное выражение так называемого консерватора, восхваляющего трансформационный аспект современного экономического прогресса, можно найти в недавней книге "Never Trumper" Джона Голдберга. Голдберг прославляет подъем того, что он называет "Чудом", в котором "почти весь человеческий прогресс произошел за последние триста лет". Голдберг превозносит этот период, отмеченный прежде всего быстрым ростом экономического процветания, как результат "революционного взгляда на мир", "глубокой и беспрецедентной трансформации", "локковской революции", в ходе которой "великое шествие человечества как будто начало проходить через портал в другой мир". По счастливой исторической случайности "классические либералы" претендовали на то, чтобы быть (и их постоянно называли) "консервативными", но, как свидетельствуют эти отрывки и подобные аргументы таких либералов, то, что классические либералы надеются "сохранить", - это революционная доктрина, направленная на постоянное преобразование всех аспектов социальной организации человека.

На протяжении десятилетий в США Голдберг считался одним из ведущих "консервативных" интеллектуалов, даже писал до недавнего времени для главного консервативного американского журнала National Review. Однако по мере того, как в консервативном движении, которое он когда-то отстаивал, все меньше доминирует классический либерализм, он все чаще отказывается от своей идентификации в качестве консерватора, вместо этого отождествляя себя с ярлыком, который когда-то был навешен на политических кандидатов, таких как Майкл Дукакис, - либерал. Многие из самоназванных "никогда не трампистов" - включая таких, как Уильям Кристол, Макс Бут и Голдберг - сегодня открыто признают, что их политическая философия в основе своей либеральна, и что, какова бы ни была их антипатия к Трампу как личности, более фундаментально они принимают неконсервативные принципы классического либерализма против того, что они считают более экономически "статичным" и социально "авторитарным" набором социальных обязательств. Ярлык "консервативный" начинает отделяться от классического либерализма, поскольку либеральная традиция никогда не была в основе своей направлена на "сохранение" стабильного порядка, который стремился к преемственности и балансу между интересами многих и немногих.

Тем не менее, путаница сохраняется. Достаточно открыть одну из последних книг Джорджа Уилла под удивительным названием "Консервативная разумность", чтобы столкнуться с аргументацией в пользу прогрессивной и преобразующей экономической программы, которая пытается опровергнуть почти все утверждения, сделанные им в более ранней работе "Государство как ремесло души". В то время как "Воля 2019 года" утверждает, что максимально минималистское государство приведет к "спонтанному порядку", который позволит высвободить головокружительный экономический прогресс и изменения, именно автор книги 1983 года "Государство как ремесло" утверждал, что такая точка зрения определенно не является консервативной. Напротив, более молодой, более берклианский Джордж Уилл 1983 года считал, что правительство должно играть позитивную роль в поддержке социальных институтов, которые динамичное общество последовательно подрывает, утверждая, что либеральное американское общество вытягивает "убывающее наследие культурного капитала", который не может "регенерировать спонтанно".

Классический либерализм - начавшийся с Локка, выдвинутый некоторыми из самых выдающихся отцов-основателей Америки, воплощенный в нашей Конституции, а сегодня защищаемый либертарианскими либералами, которых ошибочно называют "консерваторами" - стремится, прежде всего, к динамичному экономическому порядку, в котором достижения немногих максимально защищены от потенциального недовольства многих. Отчасти называя себя "консервативными" во время своего подъема в десятилетия холодной войны, они смогли обратиться к рабочему классу, подозрительному к более явному прогрессивизму либеральных левых, симпатизировавших марксизму. Однако все это время классический либерализм также был прогрессивной политической философией, возникшей из видения динамичного и преобразующего порядка, который породит еще более титаническое неравенство, чем та система, которую он вытеснил. Его архитекторы понимали, что в долгосрочной перспективе эта философия вряд ли понравится "многим", и в результате разработали теорию конституционализма, которая обеспечивала максимальную защиту индивидуальной свободы и прав собственности за счет заботы об общем благе. Эта философия, которую в конце двадцатого века на короткое время назвали "консервативной", пользовалась широкой поддержкой рабочих классов. Сегодня эта поддержка рассеялась - по иронии судьбы, в результате успеха классического либерализма в продвижении глобализированной формы рыночного либерализма, которая оказалась невыносимой и более неприемлемой для простых граждан, отвергнувших ее у избирательных урн.

Второй прогрессивизм: Прогрессивный либерализм

Прогрессисты - как следует из их названия - верили, что более истинный и лучший либерализм может быть продвинут через установление прогрессивного курса общества. Вместо того чтобы искать главную человеческую мотивацию в корысти и жадности, прогрессисты верили, что социальный дух может привнести национальную и, в конечном счете, глобальную солидарность, позволяя каждому воспользоваться экономическими, социальными, культурными и моральными плодами преобразующихся обществ. В США такие деятели, как Джон Дьюи, Герберт Кроли и Фредерик Джексон Тернер, считали, что ранний либерализм отцов-основателей достиг своего предела, завещав нации расширяющуюся паутину взаимодействия и родства, которая теперь требует выхода за рамки эгоистичного индивидуализма локковского либерализма. Они призывали к национальному духу и расширяющейся солидарности взамен приходской идентичности, которая ограничивала способность людей осознавать себя частью чего-то большего. Вместо того, чтобы полагаться на индивидуальную инициативу в достижении прогресса, они призывали к национальному (а позже - международному и глобальному) проекту по продвижению прогресса человеческих связей, морали и расширенного понимания даже самого чувства собственного достоинства.

Самым большим препятствием на пути этого прогресса были не индивидуалистические убеждения классических либералов - хотя прогрессисты часто критиковали своих классических предшественников, - а партикуляризм простых людей. По этой причине, как и их классические либеральные предшественники, прогрессивные либералы сильно боялись и даже ненавидели народ. Однако теперь это происходило не потому, что они считали "многих" революционной силой, а, скорее, потому, что они подозревали, что "многие" - это консервативный демпфер, который, скорее всего, будет противостоять преобразовательным амбициям прогресса как моральной трансформации. В отличие от своих классических либеральных оппонентов , они не рассматривали "многих" как потенциально радикальную и революционную угрозу против прав собственности; скорее, они рассматривали "многих" как традиционалистов, которые представляют собой препятствие для реализации прогресса. Хотя обе стороны медали либерализма расходились во мнениях относительно угрозы, исходящей от "многих" - были ли они слишком радикальны или слишком консервативны - они сходились в том, что обычные люди представляли угрозу их видению и идеалу прогресса.

Вторая категория "либерализма" разделяет со своим предшественником принятие прогрессивного проекта, продвигаемого "элитами", но отличается от него тем, что стремится к моральному преобразованию человечества. По существу, прогрессивный либерализм рассматривает "народ" как консервативную, а не революционную силу, которой необходимо руководить и даже политически доминировать - часто против ее воли - со стороны более дальновидной, хотя и менее многочисленной революционной элиты.

Интеллектуальным родоначальником прогрессивного либерализма был Джон Стюарт Милль, фигура, которую часто ошибочно называют "классическим либералом". В своей влиятельной книге "О свободе" он признал достижения своих предшественников-либералов (таких как Локк), которые создали конституционные свободы, ограничивающие правительство и обеспечивающие права личности. Но это достижение, по его мнению, было в конечном итоге недостаточным, поскольку не учитывало угрозу свободе, которую представляли "многие". Демос представлял еще большую угрозу свободе, потому что простые люди чаще всего придерживались консервативных и традиционалистских взглядов, которые в условиях демократии политически доминировали бы через "тиранию большинства". Благодаря тирании числа, демос получил возможность достичь формы социального контроля через "деспотизм обычая". Знаменитый аргумент Милля в пользу "принципа вреда", который не допускает юридических и социальных ограничений на свободу выражения, исследования и действия, если никому не причиняется вред в их стремлении, был выдвинут не просто ради продвижения свободы как таковой, а для того, чтобы обеспечить свободу "индивидуальности" и нонконформистам, которые с наибольшей вероятностью могут подстегнуть трансформационные изменения. Милль знаменито обосновывает почти полную свободу слова, мнений и самовыражения как необходимое средство освобождения небольшого числа уникальных и нонконформистских личностей от рабства обычаев, которые имеют тенденцию доминировать над привычками и мышлением большинства обычных людей. Только подвергая все убеждения и мнения всестороннему скептицизму и альтернативным точкам зрения, можно избавиться от слепой приверженности традициям и вывести общество на траекторию прогресса.

Пока свобода не станет достаточно распространенной, утверждал Милль, люди будут существовать в рабстве непроверенных мнений. В результате общество остается статичным и неизменным. Хотя время в таких обществах идет, они не развиваются. «Большая часть мира не имеет, правильно говоря, никакой истории, потому что деспотизм обычая является полным». Участие в "истории" означает не просто движение времени и накопление событий; скорее, быть "историческим" означает, что должна быть достигнута определенная временная траектория, а именно - прогресс и совершенствование. Свобода - это необходимое средство для начала движения прогрессивной истории.

Только общество, возглавляемое небольшим меньшинством творческих нонконформистов, может привести не просто к материальному улучшению - главной цели классического либерализма, - но к моральному и психическому совершенствованию самого человечества. Милль надеялся, что прогресс не ограничится измеримыми материальными достижениями, но в конечном итоге будет отражен в моральном совершенствовании самого человечества:

Человек становится благородным и прекрасным объектом для созерцания не путем приведения к единообразию всего индивидуального в себе, а путем культивирования и привлечения его, в пределах, налагаемых правами и интересами других людей; и так как произведения принимают характер тех, кто их делает, в результате того же процесса человеческая жизнь также становится богатой, разнообразной и оживляющей, давая более обильную пищу для высоких мыслей и возвышенных чувств, и укрепляя узы, связывающие каждого человека с расой, делая расу бесконечно более достойной того, чтобы к ней принадлежать.

Хотя Милль признавал, что "многие" должны иметь право голоса и представительство в политике, он стремился ограничить их влияние - по крайней мере, до тех пор, пока они представляли собой потенциально консервативное препятствие на пути прогресса. Для таких стран, как Англия - уже относительно либеральных - Милль предложил систему "множественного голосования", при которой люди с более образованием будут иметь большее количество голосов. Таким образом, по его мнению, люди, более симпатизирующие прогрессу и преобразовательным социальным изменениям, будут отталкивать консервативные настроения населения в целом. Из-за страха перед переменами и прогрессом Милль считал, что "консервативную партию" составляют люди, которые по определению "глупы", то есть не хотят и не могут инициировать, принять или понять преимущества перемен и прогресса. Современные наследники Милля сегодня не менее склонны критиковать таких людей за их склонность "цепляться" за отсталые убеждения, что делает их "корзиной плачевных".

Для тех, кто лишен даже возможности жить в широко либеральном обществе, по мнению Милля, необходимы более крайние меры. На первых страницах "О свободе" Милль указывает на необходимость вмешательства более развитых людей - прогрессивных людей - в общества, которые "не имеют истории". В обществах, где полностью господствует "деспотизм обычаев", необходима форма просвещенного правления извне - взгляд, вполне подходящий для человека, который провел тридцать пять лет в качестве служащего Ост-Индской компании. В таких ситуациях, писал Милль, "первоначальные трудности на пути спонтанного прогресса настолько велики, что редко есть выбор средств для их преодоления". Единственный выбор, который можно сделать, - это принудить их к прогрессу: «Правитель, преисполненный духа совершенствования, вправе использовать любые средства для достижения цели. Деспотизм - законный способ правления в отношениях с варварами, если целью является их улучшение, а средства оправданы фактическим достижением этой цели».

Это "улучшение" заключалось, прежде всего, в изменении условий жизни тех, кто в остальном живет в границах традиционных обществ, где можно ожидать, что будущее будет во многом напоминать прошлое и настоящее, путем принуждения их к переходу в "прогрессивное" общество, в котором перемены станут нормой. Действительно, считает Милль, если бы не внешнее вмешательство прогрессивного общества, такие традиционные культуры могли бы никогда не войти в поток истории. Для Милля это внешнее, принудительное изменение заключалось, прежде всего, в принудительном труде, причем участие в динамичной экономике является базовым условием прогрессивного общества. Так, повторяя свой аргумент в пользу рабства в "О свободе", он писал в "Соображениях о представительном правлении", что нецивилизованные расы, а самые смелые и энергичные еще больше, чем остальные, не приемлют непрерывного труда, не требующего больших усилий. … Необходимо редкое стечение обстоятельств, и по этой причине часто требуется огромный промежуток времени, чтобы примирить такой народ с промышленностью, если только его не принудить к ней на некоторое время. Поэтому даже личное рабство, давая начало промышленной жизни и принуждая к ней как к занятию исключительно наиболее многочисленную часть общества, может ускорить переход к лучшей свободе.

Аргументы Милля в пользу рабства сегодня мало привлекают прогрессивных либералов, но его глубокая враждебность к традиционному обществу остается сильной и даже доминирующей точкой зрения среди прогрессистов. Так же как и его аргументы в пользу энергичного использования государственной власти для принуждения к прогрессу в случае непокорности населения - будь то внутри страны или на международном уровне. Сегодня путь к такому принуждению обходится без аргументов в поддержку порабощения, а скорее осуществляется через контролируемые элитой пути, такие как суды, административный фиат, корпоративное давление, манипулирование и контроль над технологиями и "социальными медиа", и редко, если иногда, прямая сила. На международном уровне прогрессивизм также продвигается рядом субъектов глобальной элиты, таких как экономические агентства и НПО, хотя иногда конечным средством является прямое вторжение (особенно теми, кто выступает за военное навязывание либерализма, которых иногда называют "неоконсерваторами"). Хотя цель преобразования обществ "без истории" в прогрессивные группы населения или нации часто преследуется во имя "прав человека", в основе ее лежит неизменный страх Дж. С. Милля, что "народ" представляет собой самое большое препятствие на пути к свободе, обеспечивающей прогресс, и поэтому иногда, даже часто, должен быть "принужден к свободе".

Прогрессивный либерализм был одновременно явным отрицанием и более глубоким воплощением основных целей классического либерализма. С одной стороны, его сторонники отвергали антропологический индивидуализм классического либерализма и его одобрение экономического неравенства как благотворного фактора прогресса и движения вперед. С другой стороны, они приняли основную веру классического либерализма в то, что прогресс может быть достигнут путем освобождения людей от уз традиций, обычаев и стабильности, но заменили веру в материальный прогресс верой в нравственное преображение. Однако, поскольку он рассматривал людей как потенциальные препятствия на пути прогрессивных преобразований, он вновь потребовал от них постоянного согласия, в то время как фактическая преобразовательная работа по управлению была возложена на группу просвещенных экспертов. Эксперты должны были быть задействованы для преобразования необученного сена в золото прогресса и прогресса - если только народ не окажется совершенно непросвещенным, в этом случае просвещенные прогрессисты должны были просто править.

Прогрессивизм народа: Марксизм

Против либералов, как классических, так и прогрессивных, возникла противоположная традиция, которая отстаивала прогрессивный потенциал народа против элит. Марксизм откровенно враждебен экономическому инегалитаризму классического либерализма, и эти два направления являются непримиримыми врагами. В своем стремлении к экономическому равенству марксизм ближе к прогрессивному либерализму и заключил с ним более тесные союзы, хотя он нетерпим к его реформистским тенденциям, признанию основных рамок рыночной экономики и технократическому элитизму. Сегодня мы можем вспомнить презрение Берни Сандерса к таким, как Хиллари Клинтон, или ранее Карла Маркса к Эдуарду Бернштейну.

В "Коммунистическом манифесте" Маркс и Энгельс описали, как динамика прогрессирующего капитализма разрушала все традиционные формы общества досовременного периода, превращая ранее религиозную, патриархальную и традиционную культуру в простой "денежный узел", растворяя все романтические и "идиллические" отношения в "ледяной воде эгоистического расчета". Новые условия нестабильности и постоянных перемен - рекомендованные как классическими, так и прогрессивными либералами - нарушили все прежние отношения и ввергли людей, живущих в традиционных обществах, в состояние беспорядка и неопределенности.

Постоянное революционизирование производства, непрерывное нарушение всех социальных условий, вечная неопределенность и возбуждение отличают буржуазную эпоху от всех предыдущих. Все фиксированные, быстро застывшие отношения, с их шлейфом древних и почтенных предрассудков и мнений, сметаются, все новообразованные становятся антикварными, не успев окостенеть.

Маркс и Энгельс повторяют здесь аналогичные причитания, характерные для ранней формы консерватизма, сетуя на огрубление утилитаризма и материализма, вызванное капитализмом во всех сферах жизни. Но в отличие от консерваторов, Маркс и Энгельс рассматривали эти нестабильные условия как колыбель революции, развивающую в ходе неумолимого исторического процесса классовое сознание пробудившегося пролетариата. Давнее разделение на "многих" и "немногих" развивалось в новой и усиленной форме, общество «все больше и больше раскалывалось на два великих враждебных лагеря... . непосредственно противостоящие друг другу: Буржуазию и пролетариат». Маркс предвидел, что растущий раскол между этими двумя вечными классами приведет, наконец, к полному пробуждению скрытой силы и радикализма рабочего класса. Пролетариат будет продвигать революцию вперед, опрокидывая все прежние отношения, что приведет к окончательному устранению классового разрыва. «Из всех классов, стоящих сегодня лицом к лицу с буржуазией, только пролетариат является действительно революционным классом».

Маркс и марксизм критиковали предполагаемый прогресс капитализма, но во имя лучшего прогресса - коммунизма. В отличие от либерализма, который стремился защитить элиту от народа, Маркс верил, что зарождающаяся "революционная" природа народа станет прогрессивной силой в истории, что в конечном итоге приведет к диктатуре пролетариата и, наконец, к "концу истории".

В некотором смысле, пролетариат не существует, пока он не осознает это классовое сознание. Бедные рабочие переживали свое положение как отдельные люди, как члены расширенной семьи, как члены общины, и вместе с другими оплакивали свое положение; однако они не осознавали свое положение как класс, и поэтому не могли осознать системные причины своего положения. С приходом капитализма они осознают реальность своего положения; как только они осознают свое положение как класса, их сознание изменяется: индивиды теперь по существу являются членами этого класса, и этот класс обязательно является революционным агентом на мировой арене. Таким образом, заключает Маркс, "рабочий класс либо революционен, либо он ничто"; он либо класс, который по определению является прогрессивной революционной силой, либо он не достиг отчетливого статуса класса и пока не может играть предназначенную ему революционную роль.

Пробудившись к собственному существованию, революционный характер пролетариата не теоретизируется и не философствуется. Это не следствие элитарной теории, а конкретная деятельность. Маркс знаменито заметил: «Философы лишь различным образом интерпретировали мир; дело в том, чтобы изменить его». "Агент перемен" - это пробудившийся пролетариат.

Таким образом, Маркс считал, что пролетариат - "множество" - открывает окончательную и неизбежную прогрессивную эпоху в мировой исторической драме, последнее действующее лицо, которое будет продвигать вперед революционный дух, необходимый для преодоления постоянно присутствующих противоречий в сердце человеческой цивилизации. Однако останется ли "народ" "революционным" после революции - щекотливый вопрос.

Маркс был известен своей непрозрачностью в отношении жизни после революции, но среди его наиболее показательных и интригующих описаний было представление мира, в котором больше нет разделения между классами, но в котором происходит устранение самого разделения труда: окончательное преодоление отчуждения. Ключевым компонентом либерализма является институционализация разделения и подразделения труда, неустанное дифференцирование задач в погоне за эффективностью, компетентностью и ростом производства. Маркс, как и многие ранние консерваторы, был глубоко критичен к возникающему отчуждению людей от плодов их труда, от знания того, как их работа способствует общему благу, и друг от друга. Пиша о времени после революции, Маркс представлял, что успешное свержение буржуазии пролетариатом и создание общества подлинного сотрудничества, общительности и расширения возможностей устранит оставшееся разделение между индивидом и личностью, между личностью и обществом и, в конечном счете, само разделение труда.

Однако в коммунистическом обществе, где ни у кого нет исключительной сферы деятельности и каждый может заниматься любым делом по своему усмотрению, общество регулирует общее производство, позволяя мне сегодня делать одно, а завтра другое, утром охотиться, днем рыбачить, вечером разводить скот, после ужина критиковать, как мне нравится, не становясь при этом ни охотником, ни рыбаком, ни скотоводом, ни критиком.

Маркс намекал, что окончательное устранение разделения между классами приведет к устранению разделения внутри человеческой души. Люди больше не должны будут ограничивать себя профессией, хобби, узкими занятиями, необходимыми для того, чтобы заработать на жизнь или даже создать свою личность.

Однако в этой же работе Маркс настаивал на том, что окончательного решения не будет, что пролетариат инициирует новую форму революции, которая потенциально может быть непрерывной. «Коммунизм для нас — это не стабильное состояние, которое должно быть установлено, не идеал, к которому действительность должна будет приспособиться. Мы называем коммунизмом реальное движение, которое упраздняет существующее положение вещей. Условия этого движения вытекают из предпосылок, существующих в настоящее время». Если существование пролетариата было основано на его самореализации как антипода буржуазии, то его продолжающееся существование основывается на том, что можно описать как своего рода "институционализированную революцию", то, что политический теоретик Бернард Як назвал «стремлением к тотальной революции». Далекий от представления о конечной станции коммунистической утопии, сама логика существования рабочего класса требует неустанных и непрекращающихся усилий по искоренению всех последних остатков предшествующего порядка - будь то буржуазный, аристократический, религиозный или средневековый. Революция должна быть непрерывной:

Пролетарская революция, как и революция XIX века, постоянно критикует себя, постоянно прерывает свой собственный ход, возвращается к, казалось бы, завершенному, чтобы начать его заново, с беспощадной тщательностью высмеивает недостаточность, слабость и убогость своих первых попыток, кажется, что они сбрасывают своего противника только для того, чтобы он мог черпать новые силы из земли и снова подниматься беспредельной непомерности их собственных целей, пока не создается ситуация, которая делает невозможным всякий поворот назад, и сами условия кричат: Hic Rhodus, hic salta! Вот роза, вот танец!

В мысли Маркса было глубоко заложено напряжение, если не прямое противоречие, между стремлением к устоявшемуся и упорядоченному состоянию человеческого счастья после окончательного и полного свержения капитализма и принятием революционного мышления и программы, необходимых для его реализации. В самом деле, хотя Маркс, возможно, и жаждал установления условий, сравнимых с эдемскими, он также жаждал "полной революции": полного уничтожения многого из того, что, по нашему мнению, существует в мире, каким мы его знаем. Он выдвигал (по крайней мере, иногда) глубоко "консервативное" видение решения современных проблем, апеллируя к революционному пылу рабочих классов. Тем не менее, он был в конечном счете двойственным в вопросе о том, что привлечет и побудит рабочий класс к этому видению: стабильное и неизменное решение или непрекращающаяся революция. Это напряжение, лежащее в основе мысли Маркса, выявило глубокую несогласованность, которая становилась все более очевидной как в теории, так и на деле: вопреки разрушениям и нестабильности, порожденным капитализмом, рабочие классы жаждали не состояния постоянной революции ради революции. Это была ситуация, в которую их уже загнал современный капитализм. Если они и жаждали революции, то только для того, чтобы добиться противоположного революционному состояния. Если их и удавалось убедить принять революцию как средство, то, скорее всего, для достижения более "консервативных" целей, а не радикализма "полной революции". И если рабочие классы даже не удалось убедить принять революционное мышление, то их нежелание должно было лежать в самой основе системы, которая сговорилась унизить и подчинить их. Виной тому было ложное сознание пролетариата относительно того, чего он должен хотеть на самом деле и как он должен действовать на самом деле, и Маркс и его эпигоны все больше отчаивались в революционном потенциале рабочего класса, обращая свои надежды на воспитание революционной элиты, которая могла бы направлять и побуждать народ к принятию своей всемирно-исторической роли. Таким образом, прогресс требовал (в очередной раз) принятия элитарного класса, чтобы взять бразды правления в свои руки - пусть даже временно. Маркс, и марксисты после Маркса, призывали к культивированию революционного интеллектуального класса.

Преданность Маркса и марксизма революционному потенциалу народа в конечном счете была ограничена его страхом, как и у прогрессивных либералов, что народ на самом деле не является достаточно революционным. Не отказываясь от теории революционного потенциала и даже неизбежности восстания рабочего класса, Маркс и марксисты были вынуждены столкнуться с частой реальностью, когда рабочие классы либо не были заинтересованы в революции, либо были откровенно враждебны к ней. Однако вместо того, чтобы предлагать правление технократических экспертов, марксизм стремился создать элиту - пусть даже временную - которая теоретически либо сформирует рабочие классы в революционное движение, либо будет продвигать революцию вместо них и от их имени.

Сам Маркс в конце концов признал, что рабочие классы не были практически надежным революционным элементом, как предполагала его теория. Отметив свое разочарование в революционном потенциале британского рабочего класса - более того, в его упрямом консерватизме - Маркс пришел к выводу, что любая революция в Англии потребует махинаций не только элиты коммунистической партии ("Генерального совета"), но и движения, которое впоследствии можно будет отнести к рабочим классам и тем самым придать марксистской теории легитимность post hoc.

У англичан есть все материальные условия, необходимые для социальной революции. Им не хватает только духа обобщения и революционного пыла. Восполнить этот недостаток может только Генеральный Совет, который может ускорить подлинно революционное движение в этой стране и, следовательно, повсюду. . . . Как Генеральный Совет мы можем инициировать меры, которые впоследствии, при публичном выполнении своих задач, проявятся как спонтанные движения английского рабочего класса.

В замечательной уступке Маркс признал наличие материальных условий для предсказанного восстания рабочего класса. Согласно марксистской теории, именно такие экономические условия должны были подтолкнуть пролетариат к признанию объективных условий, которые позитивно требовали их революционных действий. Однако, несмотря на теоретические выводы, Маркс признавал, что на самом деле рабочим классам не хватает "духа обобщения и революционного пыла". Революция должна была произойти без них, под руководством элитного класса «профессиональных революционеров», а результаты успешных социальных, политических и экономических преобразований впоследствии можно было бы приписать рабочим классам - или даже возложить на них вину. Люди просто недостаточно хороши для ожидаемой утопии - и их придется заставить служить ей, если они откажутся следовать правилам игры.

Современная непрогрессивная альтернатива: Консерватизм общего блага

Теперь мы можем ответить на вопрос: может ли консерватизм, понимаемый как наследие досовременной традиции, быть чем-то большим, чем пустой, релятивистский ярлык? Может ли он иметь такое же прочное и определенное содержание, как либерализм? И может ли существовать такая форма "консерватизма", которая является не просто довеском к либерализму, а самостоятельной традицией?

Современная политика, сформированная под влиянием философских представлений о прогрессе и о том, как лучше всего вести переговоры о разрыве между "немногими" и "многими", породила четыре основные возможности, в зависимости от того, кто выступает за восхождение партии народа или партии элиты, и находится ли человек в рамках либеральной традиции или вне ее.

Последняя категория представляет собой отход от трех предыдущих - это единственная непрогрессивная категория, в которой ожидается, что элита будет работать от имени консервативных предпочтений многих. Как таковой, "консерватизм" представляет собой современную артикуляцию древнего идеала "смешанной конституции".

НАРОД КАК РЕВОЛЮЦИОНЕР

ЛЮДИ КАК КОНСЕРВАТОРЫ

Благосклонная элита (либералы)

Классический либерал

(Джон Локк)

Прогрессивный либерал

(Джон Стюарт Милль)

Любимые люди-(нелиберальные)

Марксистский

(Карл Маркс)

Консерватор

(Берк, Дизраэли)

Из четырех основных разделений, которыми характеризуется современная политика, только консерватизм является категорией, которая отказалась от современного прогресса как основной цели и задачи политики. Консерватизм родился из скептического отношения к современной вере в непоколебимую пользу и преимущества, которые можно получить в результате постоянного преобразования и развития общества, и сопутствующей веры в то, что любые временные затраты, особенно те, которые несут простые люди, оправданы во имя конечного улучшения. В то время как другие идеологии продвигались политически по мере того, как вера в прогресс становилась доминирующей идеологией западного мира, консерватизм играл небольшую, но громкую роль критика в этих режимах. Сегодня он вновь стал заметен как жизнеспособная политическая альтернатива по трем основным причинам: Во-первых, громкий провал партий "прогресса", как либеральных, так и марксистских; во-вторых, после падения марксизма, растущее осознание безответственного и пагубного правления элит в либеральных обществах; и в-третьих, растущее самоосознание того, что истинный консерватизм основывается не на верности либерализму, а на немарксистском утверждении политической власти "многих" в защиту консервативных целей стабильности, общинных норм и солидарности, обеспечиваемых и защищаемых нациями.

Как и марксизм, консерватизм возник против течений современной политической теории и практики, которые дезориентировали положение рабочих классов и привели к появлению пропасти между рабочими классами и "буржуазией". Хотя на первый взгляд кажется, что консерватизм имеет мало общего с марксизмом, на самом деле мы ясно видим, что они разделяют глубокую враждебность к механизмам современного либерализма. Как писал исследователь Маркса Эндрю Коллиер, «считается, что [Маркс] задает те же вопросы, что и либералы, и дает на них разные ответы, тогда как ... ближе к истине сказать, что он задает те же вопросы, что и консерваторы, и дает на них разные ответы». Эти вопросы включают в себя: Как общество может наилучшим образом обеспечить преимущества "многих" против "немногих"? Как преодолеть отчуждающее влияние современной либеральной политики, общества и экономики? Каковы правильные отношения между рабочими классами, растущей мощью капитала и интеллектуальной элитой? Для Маркса ответ лежит в революционном потенциале рабочих классов; для консерваторов - в их стремлении к стабильности, традициям и обычаям - короче говоря, в их консерватизме.

Последние политические события позволяют нам вновь увидеть очертания этой традиции в ее современной форме. Вместо того, чтобы намеренно и институционально организовывать политический порядок, который сталкивает "многих" с "немногими" для продвижения главной цели прогресса - экономического, морального или обоих - вместо этого он стремится к их взаимному сотрудничеству с целью защиты общего блага. Это благо включает в себя понимание и опыт как "многих", так и "немногих", основанный как на "здравом смысле" опыта обычных людей, так и на более утонченном, даже философском понимании, которое более доступно "немногим" благодаря гуманитарному образованию. Эта антипрогрессивная альтернатива - неявно опирающаяся на мудрость древних теорий "смешанной конституции" - отвергает как приверженность либерализма к прогрессу, продвигаемому элитой (классической или прогрессивной), так и отождествление марксизма со "многими" как фундаментально революционной силой. Скорее, консерватизм, ориентированный на здравый смысл, в первую очередь ориентируется на "здравый смысл" простых людей, особенно потому, что они являются наиболее инстинктивно консервативным элементом социального и политического порядка. Они стремятся к стабильности, предсказуемости и порядку в контексте системы, которая в целом справедлива, и, в частности, в рамках которой перспективы жизненного успеха зависят не только от богатства, образования или статуса. Порядок "общего блага" организуется как своего рода "общественное благо", стабилизирующие нормы и порядок которого делают процветающую жизнь не только возможной, но и вероятной для широкого основания социальной пирамиды. Социальные, политические и экономические механизмы, упорядоченные в соответствии с "общим благом", обязательно и неизбежно будут иметь элиты - чья обязанность заключается в том, чтобы озвучить природу самого блага в конкретном историческом, географическом и политическом контексте, в котором они находятся - но им будет доверено быть распорядителями и хранителями общего блага.

В последние годы глубокая переоценка консерватизма возникла не в результате дебатов на высоком уровне среди интеллигенции, а благодаря хору требований избирателей из рабочего и низшего класса во всем развитом мире. Названный классическими и прогрессивными либеральными оппонентами "популизмом" или "национализмом", отказ от классовых обязательств элиты, характерных для либералов обоих направлений - таких как либертарианские свободные рынки справа и сексуальное либертарианство слева - привел к практическому политическому проявлению "нового" консерватизма. Этот "новый" консерватизм почти во всех отношениях противоположен некоторым основным обязательствам современного либерализма. Он выступает за рабочих, предпочитая политику, защищающую рабочие места и отрасли внутри страны, призывая к более контролируемой иммиграционной политике, поддерживая профсоюзы частного сектора, и призывая к силе государства для обеспечения социальных сетей безопасности, нацеленных на поддержание безопасности среднего класса. Она отвергает прогрессивную приверженность "политике идентичности", в которой человеческая сущность отражается в расовой или сексуальной идентичности. Она социально консервативна, предпочитает "традиционные" браки, отвергает идею о том, что пол эластичен, выступает против сексуализации, процветающей в современной культуре, особенно направленной на маленьких детей. Он все больше поддерживает государственное поощрение и сохранение семьи, а в некоторых странах, например, в Венгрии, приняты законы о поощрении и поддержке брака, создании семьи, финансируемом государством содержании детей и повышении рождаемости. Этот консерватизм в целом патриотичен и поддерживает отдельные национальные идентичности и культуры, отвергая идею космополитизма. Он отвергает глобализацию как экономический и культурный проект. В своей оценке стабильности, преемственности, культурного наследия и национального достояния он является отрицанием более широкого современного стремления к проекту прогресса, который стремится вытеснить, демонтировать и преодолеть все границы и пределы бесконечного выбора и самосозидания.

В общем, этот "консерватизм" не является разновидностью либерализма, но противостоит основному обязательству либерализма - свободе, понимаемой прежде всего как индивидуальный выбор, который рассматривает политическую и социальную сферу как рынок, и инстинктивному антитрадиционализму. Он исходит из примата семьи, сообщества и человеческих благ, которые могут быть обеспечены только усилиями политического сообщества, а не приматом индивида. Предсказуемо, он встретил яростное сопротивление со стороны современных либералов, как "классических", так и "прогрессивных". В США она ассоциируется с исторической американской традицией "популизма" и привела к созданию новой оппозиционной коалиции, состоящей из прогрессивных левых и "неоконсерваторов", то есть "сторонников Трампа", которые все это время были классическими либералами. В своей основе этот "новый" консерватизм представляет собой подлинную альтернативу двум ветвям либерализма - классическому и прогрессивному, а также революционным обязательствам марксизма, отвергая примат "прогресса" (определяемого по-разному, будь то экономический либертарианизм или социальная революция) в качестве основной цели и задачи современной политики. Вместо этого он подчеркивает стабильность, преемственность поколений, экономику и социальные условия, поддерживающие традиционный образ жизни, а не примат "созидательного разрушения", выдвигаемый его более прогрессивными альтернативами.

Этот "новый" консерватизм на самом деле довольно старый: он является новым проявлением "первоначального" консерватизма, консерватизма, который возник как ответ на либерализм эпохи Просвещения, Французскую революцию и марксизм в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Он имеет глубокие корни в традиции британского консерватизма, особенно в том виде, в котором его первоначально сформулировал Эдмунд Берк, и в более поздних вариантах, таких как "демократия тори" Бенджамина Дизраэли или консерватизм одной нации, "социалистическая традиция тори" английского мутуализма, "дистрибутивизм" Г. К. Честертона и Хиллера Беллока, а сегодня - философия и политические программы "красных тори" и "голубых лейбористов". Она была сформулирована и в американской традиции, особенно в длинном ряду "популистских" политических усилий, которые начались с противников Конституции - так называемых антифедералистов - а также в популистских движениях XIX и XX веков, и совсем недавно была мощно реанимирована трудами социального историка XX века Кристофера Лаша. Одна из его особенностей заключается в том, что он не поддается простой политической классификации по оси "левый-правый", как это определено либерализмом, и так же часто может рассматриваться как "левая" критика капитализма, как и "правая" защита традиционного, стабильного общества семей, веры и общин.

Но его глубинные истоки лежат в классической и христианской традиции Запада - политическом порядке, который направлен на гармонизацию различных спорных элементов любого человеческого общества. В современную эпоху она вновь получила ярлык "консервативной", но ее глубочайшие истоки лежат как в долиберальной, так и в доконсервативной мысли таких деятелей, как Аристотель, Полибий и Аквинский.

Консерватизм общего блага - до недавнего времени, в значительной степени затопленный присвоением этого ярлыка для описания правых либералов, или "неолибералов" - объединяет приверженность левых к более эгалитарному и общинному экономическому порядку с поддержкой правыми социальных ценностей, которые лежат в основе крепкого и стабильного семейного, общинного, ассоциативного и религиозного порядка. То, что современный либерализм - как его правые, так и левые формы - разорвал на части, обновление этого более старого консерватизма могло бы собрать воедино. Консерватизм изначально родился из скептицизма по отношению к современной вере в неизменную пользу и преимущества, которые можно извлечь из постоянного преобразования и развития общества, и сопутствующей веры в то, что любые временные затраты - особенно те, которые несут простые люди - оправданы во имя их конечного улучшения. В то время как другие идеологии продвигались в политическом плане по мере того, как вера в прогресс становилась доминирующей идеологией западного мира, консерватизм общего блага, опирающийся на долиберальные и допрогрессивные традиции, играл небольшую, но активную роль критика в этих режимах. Сегодня, когда упадок либерализма стал очевидным для большинства наблюдателей, он готов взять на себя более доминирующую политическую роль на Западе.

Современные" аспекты этой более древней традиции можно разглядеть во взаимосвязанных чертах, которые я рассмотрю в следующих двух главах:

Мудрость народа

Возрождение смешанной конституции

Каждая из них фокусируется на обеспечении общего блага во всех смыслах слова "общее" - обычное, общее и особенно необходимое средним людям. Каждый из них также стремится обеспечить общее "благо" для каждого человека - а не только для избранной элиты - посредством конкретных выражений человеческого процветания, обеспеченного накоплением человеческого опыта с течением времени, что согласуется с неизменной природой самого сотворенного порядка. Таким образом, каждая из них опирается и представляет собой полное отрицание как прогрессивизма и элитарности либерализма, так и революционного популизма, якобы продвигаемого марксизмом. Поскольку эта традиция была затоплена прогрессивными обязательствами современности и затуманена кражей ярлыка "консерватора" классическими либералами за последние полвека, восстановление этой традиции - которая в значительной степени бессознательно лежит в основе современной политической ситуации - является необходимым.

Глава

4

.

Мудрость народа

Под сенью пандемии человечество повсеместно пережило современную версию одного из самых древних споров на Западе: Кто лучше способен править от имени общего блага - квалифицированные немногие или широкие народные массы? Эти дебаты можно найти не только в сегодняшних заголовках, но и на пожелтевших страницах политических трудов Платона и Аристотеля. Платон, писавший за много веков до рождения доктора Энтони Фаучи, выступал за правление немногих знающих, в то время как Аристотель был более осведомлен о коллективной мудрости многих. Узнаваемые элементы этого древнего спора звучат в последних выпусках вечерних новостей, за кухонными столами, за пивом и коктейлями в барах (когда они вновь открываются) и на улицах городов по всему миру. Все более ожесточенные дебаты по поводу экономических, социальных и политических ограничений, наложенных во время пандемии COVID-19, порой приводили к новым формулировкам древних аргументов, когда одна сторона приводила доводы в пользу главенствующей роли опыта (и, следовательно, управления со стороны особо квалифицированных немногих), а другая - в пользу главенствующей роли "здравого смысла" (и, следовательно, уважения к накопленному опыту многих).

Возникновение COVID произошло в тот самый момент, когда в мире уже нарастало разделение между теми, кто призывает уважать экспертизу, с одной стороны, и более "популистским" сопротивлением управлению со стороны "элит", с другой. Репутация экспертизы в США и во всем западном мире неуклонно снижалась из-за череды кризисов и катастрофических проектов правящего класса, начиная с финансового кризиса 2008 года, плохо проведенной оккупации после вторжения в Ирак, общей неспособности обеспечить окончание войны в Афганистане и фиаско во время вывода войск США из Кабула, и заканчивая высокими темпами инфляции по всему миру, которые особенно ухудшили финансовое положение наименее обеспеченных слоев населения. В то же время результаты референдума Brexit, избрание Дональда Трампа и широко распространенное популистское сопротивление пандемическим мандатам заставили образованные слои правящих институтов сдержанно относиться к тому, что они воспринимали как неуважение к опыту и даже невежество рядовых граждан.

В последние годы все чаще звучит призыв проявлять почтение к экспертам, что стало одним из основных моментов в нашей повседневной политике. Отражая неоднозначное наследие прогрессивной традиции, почтение к экспертам является не только основным принципом левых, но и ключевой позицией консерваторов-антипопулистов. Один из "Неверных Трамперов", Том Николс, в своей книге "Смерть экспертизы" (2017) бьет тревогу по поводу упрямого невежества и даже непокорности людей, отказывающихся руководствоваться доказательствами и научными знаниями экспертов. Николс сетует на то, что недоверие к экспертным знаниям, хотя и является эндемичным, особенно в эгалитарных обществах, в последние годы усугубилось в развитых странах. «Проблема [сегодня] заключается не в безразличии к устоявшимся знаниям, а в появлении позитивной враждебности к таким знаниям. Это новое явление в американской культуре, [по словам Николса], и оно представляет собой агрессивную замену экспертных мнений или устоявшихся знаний настойчивым утверждением, что любое мнение по любому вопросу так же хорошо, как и любое другое». Мантра "следуй науке" - это одно из наследий традиции, которая призывает уважать доказательства и факты, требуя только научных открытий, политического применения и гражданского признания.

В этом предполагаемом управлении со стороны "науки" совершенно упущен зияющий разрыв, который всегда существует между открываемыми фактами - которые, даже в анналах науки, всегда предварительны, подлежат дальнейшему исследованию и пересмотру - и необходимостью сложных, сложных и спорных политических ответов, которые возникают даже на основе широко согласованных, в значительной степени устоявшихся фактов. Возможно, наиболее очевидным примером в последние годы стало интенсивное разнообразие политических реакций на эпидемию COVID. Политические дебаты в США и все чаще по всему миру разделились не по поводу самого факта наличия вируса (хотя здесь, как и в любом другом политически напряженном климате, нашлись сторонники, которые стремились привлечь к себе внимание или, опираясь на данные или теории на периферии, пытались разжечь возмущение), а скорее, суть дебатов заключалась в соответствующей политической реакции. Одна сторона, более осторожная и верящая в высокую степень человеческого контроля над ходом и воздействием вируса, регулярно заявляла в защиту закрытия, маскировки и социального дистанцирования, что "науке" нужно просто следовать. Другая сторона - более склонная ощущать прямое воздействие закрытия и менее доверяющая лидерскому классу в целом - утверждала, что маскировка, дистанцирование и закрытие были чрезмерной реакцией, особенно учитывая некоторые известные факты об угрозе вируса в зависимости от возраста и сопутствующих заболеваний. Обе стороны ссылались на набор фактов, но при этом приходили к политическим выводам, которые отражали более глубокие политические и личные убеждения. Призыв просто "следовать науке" был, конечно, частым рефреном одной из сторон дебатов от имени спорных политических и социальных решений - "ценностей", которые, как утверждалось, были неоспоримы. Апелляция к экспертным знаниям все больше стирает различия между областью эмпирических данных и видами благоразумных решений, которых всегда требуют такие эмпирические данные.

Сегодня люди в целом понимают, что более глубокие и всеобъемлющие политические требования лежат в основе призывов отдать предпочтение классу знающих людей (например, экспертам), с одной стороны, и здравому смыслу народа, с другой. Тот факт, что эти позиции сегодня все чаще отражают обязательства прогрессивных либералов, которые в целом отдают предпочтение экспертам, и консерваторов, которые придерживаются более популистских интуиций, является не просто случайным. Различия в утверждениях о том, кто и почему должен управлять страной, лежат в самом сердце давнего и основополагающего политического раскола.

Для экспертов

В своей самой известной работе, "Республика", Платон выдвинул одни из самых старых утверждений о том, почему правление знающей элиты должно быть предпочтительнее правления многих. Сократ изображен как сторонник формирования и восхождения "царя-философа", который установит действительно справедливый политический порядок. Этот человек или небольшое число аристократов должны быть людьми с особыми способностями, знаниями и пониманием, которые успешно прошли примерно пятидесятилетний курс обучения, чтобы достичь знания Блага. Согласно платоновскому Сократу, справедливость могла быть реализована только тогда, когда небольшое число людей или один человек достигли подлинного и всеобъемлющего знания обо всех известных вопросах, которые могут иметь отношение к политическим решениям. Роль населения сводилась в основном к тому, чтобы соглашаться с правлением мудрых, следовать законам и выполнять их приказы. Платон настолько скептически относился к тому, что люди могут достичь даже такого минимального уровня совместного понимания, что считал вероятным, что если такой квалифицированный и уникальный правитель появится в среде народа, народ осудит, преследует и казнит его. Платон намекает, что именно глубокое невежество, пристрастность и недоверие к философской мудрости привели к тому, что они обвинили, судили и казнили его учителя Сократа.

Платон осознавал утопичность рекомендаций, которые он изобразил Сократу, и должным образом изобразил его несколько смущенным рекомендацией правления "философов-царей". Переломной трансформацией, знаменующей переход современности от классической и христианской традиции, стала утрата смущения по поводу подобных заявлений, более того, уверенности в том, что прогресс может быть достигнут благодаря усилиям просвещенного класса и готовности продвигать культ опыта. Одно из первых изображений такого просвещенного общества, в котором широко используются научные знания, можно найти на страницах неоконченного утопического романа Фрэнсиса Бэкона "Новая Атлантида" (1626), в котором ученые научного института под названием "Дом Саломона" посвящают себя поиску знаний, которые в итоге находят практическое применение. По словам одного из мудрых правителей Дома Саломона, "цель нашего основания - познание причин и тайных движений вещей, а также расширение границ человеческой империи". В этом утопическом видении полного овладения человеком природным порядком ученые Дома Саломона выступают в роли "ланторна этого царства", фонаря, который просвещает и направляет политического правителя, особенно благодаря применению научной техники и мастерства почти во всех областях, включая не только мастерство в мире природы, но и саму биологию человека.

Либерализм является главным политическим проявлением этой прогрессивной веры, и на протяжении всей своей истории он стремился сохранить роль знающего класса в продвижении прогресса против угрозы, исходящей от отсталости простых людей. Либерализм - это политическая философия, которая утверждала теоретическое равенство человечества, чтобы оправдать новую аристократию, в которой статус человека достигается не рождением, а достижениями. Хотя либерализм стремился к сочетанию с народным правлением - "либеральной демократией" - основное усилие архитекторов либерализма было направлено на сдерживание демоса через конституционные ограничения и организацию социальных институтов, которые позволили бы новой элите возникнуть в качестве главной управляющей силы в обществе. Ключевой особенностью либерализма - будь то в его классической или прогрессивной форме - являются его усилия по обеспечению превосходства правящего класса, стремящегося к прогрессу, над консерватизмом, присущим простым людям. Соответствующие различия между классическим и прогрессивным либерализмом заключаются не в предпочтении прогрессивной элиты, а скорее в акценте на природе и двигателе этого прогресса, а также на лучших средствах достижения этого восхождения.

С одной стороны, либертарианская часть либерального мышления - часто называемая "консервативной" - часто была настойчива и откровенна в своем недоверии к способностям простых людей к управлению. Предпочитая правительство, которое в основном продвигает политику обеспечения экономической и личной свободы, и поэтому не доверяя популистскому вмешательству в обе сферы, либертарианские мыслители, такие как Джейсон Бреннан из Джорджтаунского университета, откровенно выступают против недостатков широкого участия простых людей в политической жизни. В своей книге 2016 года "Против демократии" Бреннан отметил снижение уровня политического участия и низкий уровень голосования, предположив, что "это снижение политической активности - хорошее начало". Бреннан повторяет аргументы поколения классических либералов, которые трактуют отсутствие политического участия как убедительное доказательство "молчаливого согласия", утверждая, что люди действуют рационально и по сути соглашаются с существующим положением вещей, когда они избегают политического участия. Аргумент Бреннана направлен на увеличение этой неявной формы молчаливого согласия обычных людей путем уменьшения их практического участия для осуществления изменений в политике. Призывая к подъему "эпистократии" - правлению знающих людей, или класса ученых-политологов - он выразил надежду, что политика будет "занимать лишь небольшую часть внимания среднего человека". В идеале, большинство людей будут заполнять свои дни живописью, поэзией, музыкой, архитектурой, скульптурой, гобеленами и фарфором, или, возможно, футболом, NASCAR, тракторными гонками, сплетнями о знаменитостях и походами в Applebee's. Большинство людей, в идеале, вообще не должны беспокоиться о политике. Хотя все эти занятия, несомненно, доставляют удовольствие людям, которые считают их достойными, похвала думать о чем угодно, кроме политики, соответствует классической либеральной традиции, которая предпочитает, чтобы средние люди были в значительной степени пассивны. Состояние относительной политической немоты можно интерпретировать как молчаливую поддержку классического либерального порядка и либертарианских и экономически прогрессивных обязательств эпистократического правящего класса.

В этом высоком уважении к правлению знающих экспертов, а также в скептическом отношении к политическим способностям и мудрости обычных людей отражается сходство некоторых современных классических либералов с теми, кому они якобы противостоят - прогрессистами, которые установили институциональную роль экспертизы в политике. На рубеже двадцатого века первые прогрессисты призывали к созданию административного государства, которое выиграет от господства научного подхода к политике. Хотя некоторые первые прогрессисты верили, что демос когда-нибудь станет достойным политического правления, другие прямо призывали к строгому ограничению народного правления в пользу правления небольшого числа экспертов. Прогрессивизм в значительной степени был ответом на популизм последнего десятилетия XIX века, попыткой учесть мнения недовольной общественности и в то же время укротить ее влияние. Призывая к более оперативным способам учета мнения народа, прогрессисты также повсеместно настаивали на важной необходимости экспертизы в политике. Таким образом, призывы к большей демократии (часто прославляемые сегодняшними наследниками прогрессистов) сопровождались призывами к меньшему влиянию народа на формирование политики. Прогрессисты стремились к профессионализации правительства и новой "науке управления", прежде всего к реформе государственной службы с соответствующей проверкой и сокращением числа политических назначенцев в ней. Они были в авангарде продвижения социальных наук - в особенности политологии - как лучшего и наиболее объективного средства определения и реализации рациональной и объективно обоснованной государственной политики в противовес мимолетным прихотям электората. Такие крупные представители этой дисциплины, как Вудро Вильсон, стремились продвинуть научное изучение политики в первые годы двадцатого века, закладывая основу для развития методологии социальных наук как необходимой замены ценностно-ориентированной политики. Многие деятели этого периода повторяли слова Элтона Мэйо, влиятельного социолога 1920-х годов, который писал: "Во всем мире мы очень нуждаемся в административной элите". Вооруженная данными, полученными из ранних исследований социологов, бюрократическая элита должна была реагировать на общественное мнение, вести и направлять демократические массы к принятию объективно хорошей государственной политики.

Хотя социальная наука прогрессивной эпохи изначально задумывалась как механизм для воплощения "голоса народа" непосредственно в политику, в которой социологи просто изучали бы политические факты и не обращали внимания на ценности, но вскоре зов сирены экспертизы стал преобладать. Та же самая социальная наука, которая должна была просто служить демократии, стала приводить к выводам о том, что люди сами не обладают достаточными политическими знаниями даже для того, чтобы определять направление развития государства. Многие из этих выводов убедили растущее число социологов в том, что народ недостаточно способен даже к скромному самоуправлению. Растущий хор обществоведов призывал отказаться от иррациональной "демократической веры" в пользу правления знающих. Таким образом, с течением времени в среде социологов, администраторов, бюрократов и аппарата "экспертизы" росло недоверие к жизнеспособности простого следования или исполнения воли народа, и вместо этого эксперты стали утверждать необходимость не только разрабатывать политику на основе народных предпочтений, но и направлять и даже заменять обращение к народной воле.

С самого начала прогрессивного проекта прогрессивные технологи надеялись, что традиционное разделение политики будет вытеснено ценностно-нейтральным применением научных результатов. "Следуйте за наукой" - это лишь самый последний рефрен более старой мечты, которая восходит к причудливым фантазиям о короле-философе, предложенным в "Республике" Платона; серьезным надеждам на "новую Атлантиду" Фрэнсиса Бэкона; и предложениям о режиме экспертов, сегодня представленных в социальных науках, чьи выводы будут направлять политику лучше, чем плохо информированный и легко вводимый в заблуждение демос. Эта надежда была воплощена в заявлении Джона Кеннеди в 1962 году, который считал, что современная эпоха ознаменовала собой конец бурных политических разногласий, на смену которым придут бесспорные технические решения:

Большинство из нас в течение многих лет приучалось к тому, что у нас есть политическая точка зрения, республиканская или демократическая - либеральная, консервативная, умеренная. Дело в том, что большинство проблем, или, по крайней мере, многие из них, с которыми мы сейчас сталкиваемся, являются техническими проблемами, административными проблемами. Это очень сложные решения, которые не поддаются великим "страстным движениям", которые так часто будоражили эту страну в прошлом. Сейчас они имеют дело с вопросами, которые находятся за пределами понимания большинства людей.

В этом, казалось бы, бесспорном утверждении Кеннеди - которое разделяли до и после него многие - заложен более глубокий набор философских и политических обязательств, которые заслуживают внимания. Социальный и политический порядок, который настаивает на принятии решений и управлении со стороны экспертов, сам по себе не является просто нейтральной или свободной от ценностей позицией, но порождает социальный порядок, который требует постоянно растущего опыта и, как следствие, неизбежно отодвигает на второй план обычные суждения. Рост знания как власти, а также социальный, политический и экономический порядок, требующий постоянного расширения такого знания и власти, неизбежно становится чрезмерно сложным и непонятным. Растущая сложность этого проекта, в свою очередь, требует, чтобы политические правители все больше полагались на "экспертов". Общество, основанное на прогрессе научных знаний, неизбежно снижает управляющую роль неспециалистов.

Никто не выразил это яснее, чем "демократический" мыслитель Джон Дьюи, который превозносил Фрэнсиса Бэкона как "великого предтечу духа современной жизни" и «настоящего основателя современной мысли». Дьюи утверждал, что возрастающая роль науки в образовании нужна не только для понимания все более сложного и меняющегося общества, но и для ускорения перемен. Только общество, которое постоянно меняется и трансформируется, может достичь того, что он считал единственной желательной целью политики: роста. Отпечаток Дьюи на американской системе образования отражает его отказ от устаревшей точки зрения, согласно которой образование должно быть организовано в первую очередь вокруг практики передачи культуры, которую он считал пассивной и арьергардным методом. В своих обширных трудах по образованию Дьюи вместо этого призывал к образованию, более соответствующему представлениям современной науки о прогрессе и изменениях. Дьюи утверждал, что такое образование необходимо не только как реакция на быстро меняющееся общество, но и что такое образование, в свою очередь, будет порождать все более и более быстрые изменения. Для Дьюи такие изменения были сутью роста. "Критерием ценности школьного образования является степень, в которой оно создает желание продолжать рост", - писал Дьюи; рост "не имеет конца вне себя". Формирование институтов социального и политического порядка, в котором будет преобладать опыт, опирается на цель постоянного и неустанного преобразования: «образовательный процесс - это непрерывная реорганизация, реконструкция, преобразование». Социальный порядок, ориентированный на постоянную турбулентность и изменения, гарантирует, что "здравый смысл", унаследованный от давней практики и прошлого опыта, больше не будет актуальным. Вместо этого, руководящая роль эксперта неизбежно возвысилась бы в качестве основного управляющего элемента в любом обществе, предназначенном для постоянных потрясений.

Одним из предполагаемых последствий социального порядка, который будет генерировать непрерывные изменения и даже постоянное "чрезвычайное положение", является сильная тенденция к передаче принятия политических решений от тех, кто лучше всего способен проявить политическую мудрость в условиях относительной стабильности - "мудрость народа" - к тем, кто не только имеет стимул отбросить такую мудрость в интересах создания новых потрясений, но и, скорее всего, извлечет выгоду из неурегулированных условий и получит политическую, социальную и экономическую власть в результате постоянных преобразований.

Сегодня это разделение проявляется, в частности, в конфликте между теми, кто сохраняет оптимистическую веру в то, что политика лучше всего находится в руках образованной элиты, способной продолжить прогрессивное развитие страны и всего мира, и теми, кто воспринимает это утверждение одновременно как проявление снисходительности, а также в виде социальных и экономических потрясений, которые влекут за собой тяжелые издержки. Древняя пропасть между "многими" и "немногими" усугубилась и углубилась благодаря лежащей в основе теории прогресса и вере в то, что немногие идеально подходят для продвижения прогрессивных преобразований. Таким образом, это современное видение прогресса, продвигаемое авангардом технократов, которые овладевают необходимыми знаниями и обходят тех, кому не хватает "понимания", необходимого для управления, усугубляет эндемический раскол в политике, постоянно разрывая ткань политического порядка без перспективы примирения сторон.

Для народа

Напротив, существует не менее мощная, хотя сегодня и менее доминирующая традиция, утверждающая превосходство "здравого смысла", повседневного знания, которое с большей вероятностью может быть обнаружено как коллективное знание, встроенное в жизнь и практику обычных людей. Самый известный ученик Платона, Аристотель, положил начало традиции, которая не только критиковала частое высокомерие экспертов, но и - по крайней мере, в некоторых своих трудах - возвышала роль "здравого смысла" как одного из потенциальных претендентов на социальное и политическое правление. Его аргументы - одни из немногих, найденных в античности, которые положительно оценивают демократию, режим, который часто критиковался античными философами как один из самых несправедливых.

Аристотель признавал, что существует сильное утверждение в пользу демократии - правления многих. Аристотель признавал, что существуют определенные искусства и дисциплины, которые явно требуют специальных знаний, среди них медицина, инженерия и пилотирование. Действительно, только те, кто овладел этими дисциплинами, должны сами выбирать, кто имеет право заниматься ими - эксперты должны и готовить экспертов, и выдавать им дипломы. Хотя эти утверждения самоочевидны и продолжают практиковаться сегодня - до сих пор широко распространено мнение, что только обладатели докторской степени могут присваивать ее кандидатам, которых они считают квалифицированными, - Аристотель предложил ключевое дополнение. "Есть некоторые [искусства], в которых создатель не может быть единственным или лучшим судьей, но в которых те, кто не владеет этим искусством, также имеют некоторое представление о его произведениях. Например, создатель дома не единственный, кто обладает некоторым знанием о нем, но тот, кто им пользуется, судит [о нем] лучше, чем он". Аристотель отличает ряд "пользователей" от "экспертов" – «пилот лучше плотника разбирается в рулях, а обедающий, а не повар, лучше разбирается в банкетах».

Аристотель заметил, что те, кто пользуется тем, что делают или разрабатывают эксперты, или на кого влияют экспертные решения, зачастую лучше разбираются в преимуществах и недостатках этих решений, планов или продуктов, чем сами эксперты. Мудрость толпы возникает в основном не потому, что они могут претендовать на обладание специализированными знаниями экспертов, а потому, что они обладают преимуществами "здравого смысла" и опыта - повседневного взаимодействия с объектами или практикой мира, которых так часто не хватает в теоретических оценках экспертов. Любая семья, владеющая домом какое-то время, быстро распознает недостатки того, кто планировал дом, будь то расположение выключателей и розеток, размеры комнат или даже вся планировка. Во многих случаях неспециалисты лучше понимают последствия таких планов, чем знающие специалисты. Само выражение "здравый смысл" отражает суть этой дистиллированной мудрости: "смысл" или вид понимания, который является обычным и общим. Против утверждений о правиле экспертов выступает мудрость, вытекающая из опыта обычных людей в повседневной жизни.

Таким образом, Платон и Аристотель в своих самых ранних формах сформулировали некоторые основополагающие различия между двумя относительными подходами к политическому знанию, которые, в свою очередь, указывают на три основные области, в которых претензии на политическое почтение к "здравому смыслу" обретают свою силу:

Во-первых, "здравый смысл" опирается на обширный резервуар традиционных знаний, коллективную память обычных людей, основанную на уроках, извлеченных из повседневной жизни. Как первоначально сформулировали ранние консерваторы, такие как Эдмунд Берк, традиционное общество кажется невежественным в глазах "экспертов", но на самом деле оно состоит из глубокого колодца опыта и мудрости здравого смысла.

Во-вторых, такое знание противостоит узости специализации, вместо этого устанавливая связи между различными явлениями мира, которые более приближены к мудрости и благоразумию, необходимым для справедливого политического правления. "Здравый смысл" является более всеобъемлющим, чем узость экспертного знания, и, следовательно, более уместным и освещающим как форма политического знания.

Наконец, социальные и политические условия, которые благоприятствуют роли "здравого смысла", отличаются и даже противоположны условиям и целям, которые благоприятствуют роли экспертизы. Если опыт особенно ценится в обществах, которые стремятся к прогрессу, изменениям, трансформации и "росту", то роль "здравого смысла" особенно ценится и необходима в обществах стабильных, в которых преобладает преемственность между поколениями. В таких обществах старшие поколения передают мудрость опыта молодым, тогда как в прогрессивных обществах любые знания пожилых людей быстро вытесняются, и они становятся неактуальными. Таким образом, эти соответствующие формы социального и политического понимания не являются "нейтральными", скорее, они обе вносят свой вклад, и их относительные статусы вытекают из самой природы социального и политического порядка.

Традиционные знания

В ранний современный период именно Эдмунд Берк выступил против родоначальников современного прогрессивизма, отстаивая бесценную сокровищницу знаний, опыта и мудрости в виде институционализированного здравого смысла. Консерватизм Берка был основан на доверии к мудрости простых людей, накопленной с течением времени в практике, институтах и традициях, которые обрели благосклонность благодаря опыту времени и места. Он превозносил "предрассудки" как непреднамеренное собрание в основном непроверенных верований в проверенное и истинное, что ставило его в явный контраст с более поздними аргументами Джона Стюарта Милля, который рассматривал обычаи как форму деспотизма прошлого над настоящим и потенциальными будущими инновациями. В отличие от него, Берк высоко оценил "угрюмое сопротивление инновациям" своих соотечественников:

Вместо того, чтобы отбросить все наши старые предрассудки, мы лелеем их в очень значительной степени, и, к еще большему стыду своему, мы лелеем их потому, что это предрассудки; и чем дольше они сохраняются и чем в целом они преобладают, тем больше мы их лелеем. Мы боимся поставить людей жить и торговать каждый на своем личном запасе разума, потому что подозреваем, что этот запас у каждого человека невелик, и что индивидуумам лучше воспользоваться общим банком и капиталом наций и веков.

Общий банк" нации представлял собой общую сумму практического и опытного капитала народа за определенное время. Это было хранилище ценностей, которое все чаще подвергалось поношению и выбрасывалось новаторами.

В отличие от прогрессистов всех мастей, Берк рассматривал усилия по внедрению инноваций и преобразованию общества не как благо и пользу для простого рабочего человека, а как бремя и наказание, которое слишком часто несут люди, во имя которых эти изменения осуществляются. Те, кого вдохновляет «дух инноваций", проявляют "эгоистичный нрав и ограниченные взгляды». Недовольные тем, что досталось по наследству, в надежде на неиспытанное и совершенное будущее, они проявляют нетерпение и неосмотрительность в намеренном разрушении основных приличий, которые делают жизнь обычных людей стабильной, предсказуемой и пригодной для жизни. Прибегая к языку "прав народа", такие новаторы вместо этого чаще всего оказываются бенефициарами своего разрушительного курса, «почти всегда софистически запутавшись в своей власти». Берк с подозрением относился к революционерам и реформаторам, утверждавшим, что преобразование общества осуществляется во имя "народа". Такие новаторы «презирают опыт как мудрость неграмотных людей». Прислушиваясь к их заявлениям, он часто слышал презрение к устоявшимся обычаям простых людей. Такие «демократизаторы... когда они не начеку, относятся к более скромной части общества с величайшим презрением, в то же время претендуя на то, чтобы сделать их хранителями всей власти».

Здоровая государственная власть опирается на фундамент широко распространенных моральных добродетелей, развитых через неформальные социальные институты, такие как семья, община и церковь, а также формальное правовое установление хорошо построенного правительства, которое возводит "достаточное ограничение их страстей". Истинные "права" граждан не сводятся к индивидуальным правам, но в первую очередь должны заключаться в праве быть хорошо управляемыми, праве, которое опирается на способность поколения развивать добродетели. Таким образом, для процветания индивидов необходимы ассоциативные права - права не просто как свобода делать то, что хочется, но права на управление, которое сдерживает и направляет разрушительные действия свободы. По этой причине Берк утверждал, что единственный законный и жизнеспособный "общественный договор" заключается между несколькими поколениями: "Общество - это действительно договор, - писал он, - но партнерство «между теми, кто живет, теми, кто умер, и теми, кто должен родиться». Общество, ориентированное на постоянные потрясения, инновации и улучшения, скорее всего, лишится места и статуса пожилых людей, будет пренебрегать детьми, буйно жить в настоящем, принижая прошлое и обкрадывая будущее.

Для того чтобы старшее поколение могло передавать с таким трудом приобретенные знания последующему поколению, социальные условия должны быть в основном стабильными и меняться медленно, с постоянного "согласия" народа. Прошлое не может служить источником информации для настоящего, а настоящее - для будущего, если изменения в каждом последующем отрезке времени делают предыдущий момент устаревшим. В революционные времена наиболее осведомленными оказываются самые молодые члены семьи или общества, так как они лучше всего воспринимают изменившиеся условия своего времени. То, что современные люди в либеральных порядках гораздо чаще прислушиваются к "молодежной культуре", чем к "мудрости прошлого", отражает не что иное, как тот факт, что мы живем в революционное время - действительно, революция, единственной постоянной чертой которой является ее постоянство. Такого состояния опасался Берк, который считал, что такие поколения не столько "освобождены", сколько лишены наследства. Обладая мудростью мухи, молодые не только мало получают от прошлого, но и, в свою очередь, понимают, что с возрастом им будет нечего передать. В результате мы получаем цивилизацию, которая живет сиюминутной жизнью, которая, скорее всего, будет потреблять и играть "пока светит солнце" и не накопит ни культурных, ни финансовых сокровищ на будущее. Если несколько отличительных черт нашей современной цивилизации - это общество самоописанных "потребителей", которые владеют малым, осваивают мало дисциплин, накапливают долги, ничего не наследуют и не создают никакого наследия (даже в виде следующего поколения), то вряд ли стоит удивляться, что общество мух-журчалок действительно должно быть обществом, которое живет только до конца дня.

Интеграция знаний

Большой недостаток экспертного знания проистекает именно из его очевидной силы: специализация, необходимая для достижения экспертного знания, также требует "моргания" в отношении более широких последствий и последствий его применения. Организационным принципом не только современной экономики, но и современного общества в целом, является разделение и подразделение труда, порождающее бесчисленные непреодолимые архипелаги специализированных знаний. Современные общества организованы по принципу разделения труда, отдавая предпочтение эффективности, концентрации внимания и экспертизе.

Таким образом, экспертиза опирается на дезинтеграцию. Проблемы, дисциплины и области исследований распределяются для концентрированного внимания людей, которые приобретают специализированные знания. С одной стороны, такая организация приводит к значительному прогрессу знаний, особенно в технических областях естественных наук, включая медицину, биологию, химию и физику. С другой стороны, специализация приводит к часто наблюдаемому снижению комплексного понимания - не просто "междисциплинарных" подходов, а подлинно всеобъемлющего понимания, которое приходит в результате членства в более широком сообществе для обсуждения и обмена мнениями. Такой подход "продвигает знания" в отдельных областях, но в целом, как отдельные люди, так и система в целом становятся более ослепленными, даже, возможно, более невежественными. Образ "рассеянного профессора" - это игра на этой основополагающей истине: специалист, чья узкая направленность отвлекает его от основной способности функционировать в повседневной жизни. Такая сосредоточенность часто приводит к потере "здравого смысла".

Обыденная фигура "рассеянного профессора" одновременно отражает комическую узость индивидуального эксперта и в то же время скрывает его более широкое социальное измерение. Скорее, в целом, социальный и политический порядок будет иметь определенное направление в зависимости от того, какой акцент делается на экспертизе в сравнении со "здравым смыслом". Дело не только в том, что среди нас будет несколько чокнутых профессоров в стиле Джерри Льюиса; скорее, все наше общее существование будет формироваться глубокими и незаметными способами под влиянием доминирования того или иного подхода к знанию и человеческому пониманию.

Возможно, нет лучшего и более конкретного примера того, как эти приоритеты будут отражены в нашей институциональной и социальной реальности, чем те изменения, которые произошли в институтах, наиболее ответственных за управление знаниями в нашем мире: колледжах и университетах. Сегодня университеты руководствуются прежде всего "созданием знаний", побуждая преподавателей через стимулы найма, получения статуса и продвижения по службе "продвигать новые знания" через производство оригинальных работ, основанных на экспериментальной модели естественных наук. Преподаватели обучаются, чтобы стать специалистами в рамках структуры, которая постоянно поощряет большее внимание и концентрацию, системы, в которой доминирует разделение труда. Многие преподаватели одних и тех же факультетов не в состоянии понять работу друг друга - тем более работу, выполненную на разных факультетах и в разных школах. У преподавателей появляется больше общего, и они больше общаются о своей работе с преподавателями, работающими в аналогичных областях в других академических учреждениях по всему миру, и гораздо меньше общего с людьми, чьи кабинеты могут находиться в другом конце коридора. Метафора "силосов" часто используется для сравнения ситуации с факультетами, работающими в одном учебном заведении, с коллекцией изолированных исследователей, единственной общей чертой которых, согласно одной легендарной полушутке, является всеобщая жалоба на парковку в кампусе.

Часто употребляемое слово "коллега" для обозначения своих коллег по факультету является пережитком другого мировоззрения. Слово "коллега" означает совместное участие в коллегии, что означает "сообщество, общество, гильдия" или "партнеры по работе" и является корнем слова "колледж". Под "колледжем" понималось "сообщество" или "общество" коллег, общей целью которых был поиск знаний и истины. Поскольку конкретная область научных исследований и преподавания каждого человека была ограничена, в таких учреждениях особое внимание уделялось созданию сообщества коллег, что до сих пор можно наблюдать на "высоких столах" в различных колледжах Оксфорда и Кембриджа (а также на изображениях различных домов в Хогвартсе). К знаниям нужно было стремиться не только через сосредоточение и концентрацию на своей специальности, но и через способность общаться и делиться своей конкретной областью знаний в сочетании с другими. Эта деятельность основывалась на формировании активного сообщества ученых, чье основное взаимодействие происходило с коллегами из многих различных областей и дисциплин, а не с географически разбросанными коллегами-специалистами.

Таким образом, в целом, "коллегия" представляет собой модель общества другого типа. Преподаватели имеют различные специализации - как и всех людей привлекают различные виды работы и хобби - но в дополнение к работе, необходимой для освоения своей области знаний, основной работой в сообществе является развитие способности понимать, как собственная работа и знания сочетаются с работой и знаниями других. По этой причине первоначальный "колледж" также понимался как конкретное сообщество, в котором знания достигались не за счет индивидуальных усилий, не за счет обобщенного общественного знания, достигнутого благодаря "невидимой руке" специализации, а за счет сознательных усилий по культивированию связей между различными подходами к пониманию. Его целью было не просто получение фрагментарных знаний, а культивирование более распространенных добродетелей мудрости и здравого смысла, которые должны были стать источником информации для всех членов сообщества - как преподавателей, так и студентов, как тех, кто станет домом в коллегии, так и тех, кто в будущем станет лидерами и управляющими в обществе в целом.

Таким образом, основные предположения о природе знания определяют весь социальный и политический порядок. В модели современного исследовательского университета продвижение знания осуществляется как проект целого - universitas, в котором все люди будут в полном неведении относительно работы и деятельности своих соседей. Исследователи будут обладать знаниями в своей конкретной области знаний, но будут совершенно неспособны понять не только связь своей области знаний с другими областями, но и последствия своей работы для более широкого образовательного, социального и политического порядка в целом. Результатом этого является фрагментация знаний и отказ от способности соединять различные идеи и выводы вместе - для достижения интеграции знаний. Современные исследователи - это версия "идиотов-савантов": люди с высокоспециализированными знаниями, но совершенно лишенные способности объединить свои знания с пониманием тех, кто находится в их среде. Если, согласно формуле, часто приписываемой Фрэнсису Бэкону, "знание - сила", то мы одновременно и более могущественны, и более бездарны. Как таковые, мы в высшей степени опасные существа, обладающие инструментами мастерства, но сопровождаемые относительно небольшим количеством мудрости для их применения. Накопление неудач и провалов нации, возглавляемой различными экспертами - в экономике, войне, борьбе с болезнями и глубоко разделенной политике - в основном происходит не вопреки порядку, основанному на превосходстве экспертных знаний, а из-за неизбежных последствий сочетания специализированных знаний и широко распространенного невежества, возникающего в результате дезинтеграции.

Великий пророк разделения труда - Адам Смит - признал этот пагубный факт. Смит отмечал, что рабочий на сборочном конвейере будет много знать об ограниченной задаче, которую ему поручили, но, скорее всего, мало что будет знать о самом продукте, тем более о его более важной цели, его источниках или вероятном месте назначения. Рабочий на конвейере должен быть целенаправленно ограничен в понимании, знаниях и даже любопытстве. Такая форма "разделения" научит граждан уменьшать горизонты общества и привыкать к раздробленному и нестабильному порядку. По иронии судьбы, если Смит считал, что это деградирующее состояние применимо к сборщику булавок, то в современном либеральном порядке все мы являемся фактически рабочими конвейера.

Таким образом, сама социальная организация "учит" нас, не требуя явных указаний. Со временем мы учимся воспринимать свое отсталое состояние как непререкаемую норму. Для сравнения, когда Генри Форд в 1913 году начал нанимать работников для своей сборочной линии, компания обнаружила, что ему пришлось нанять 963 рабочих на каждые 100 вакансий, которые требовалось заполнить, «настолько велико было отвращение рабочих к новой системе машин». Люди, которые когда-то работали над продуктом от начала до конца - часто фермеры или ремесленники доиндустриальной эпохи - плохо подходили для суженного понимания рабочего сборочной линии. Можно сказать, что длительный процесс отбраковки людей, не приспособленных к конвейерной работе, действовал в своего рода дарвиновской манере, отсеивая тех, кто был способен ограничить свое понимание и любопытство относительно природы своей работы, от тех, чей разум жаждал знать и понимать более глубокие связи своей деятельности и плоды своего труда. Быстрое привыкание к новой форме "разделения труда" вознаграждало тех, кто был способен разделить свой труд на все более мелкие операции, одновременно отсекая естественное человеческое желание довести проект от начала до конца и стремление понять связь своей работы и увлечений со своими товарищами.

Распространяя эти издержки на социальную и политическую сферу, мы можем начать видеть сопутствующие проблемы, связанные с применением "разделения труда" к гражданам в целом. Если применять ту же "дарвиновскую" логику, то успешный политический порядок в либеральной демократии неизбежно сужает способность людей мыслить и действовать как граждане. Выученная способность к гражданской заботе усыхает, подобно тому более емкому пониманию, которое могло бы вдохновить доиндустриального рабочего на лучшее понимание природы и предмета своего труда. Смит признавал, что экономический прогресс требует снижения рефлексивных способностей рабочих, и то же самое должно было произойти в нашей гражданской жизни - той сфере, которая зависит от более емкого понимания общего блага, готовности работать и даже жертвовать ради него, и способности устанавливать связи между благом отдельных людей и благом всего общественного порядка. Смит признавал, что такое отставание было неизбежной ценой процветающей экономики - но он считал, что общество должно нести эту цену, даже если она сильнее всего ударит по рефлексивным способностям обычных людей.

Социальный и политический порядок, организованный вокруг дезинтеграции понимания, которого требует прогрессивное общество, обречен на последствия такого навязанного невежества. Немногие авторы лучше сформулировали эти издержки, чем фермер и писатель-аграрий Уэнделл Берри. Берри настаивал на том, что общество, в котором центральное место занимает специализация, по определению исключает любого "специалиста", способного осознать издержки специализации. Только "целостное сообщество" может достичь такой широты видения. Как писал Берри,

Похоже, что мы долгое время жили, полагая, что можем спокойно заниматься частями, оставляя целое заботиться о себе. Но теперь отовсюду поступают новости о том, что мы должны начать собирать разбросанные части, выяснять, где их место, и собирать их обратно. Ибо части могут быть примирены друг с другом только в рамках целого, к которому они принадлежат. Местные бизнесмены, фермеры, лесоводы, защитники природы, инвесторы, банкиры и строители не смогут ужиться друг с другом на основе экономического детерминизма. Основание для их примирения должно быть больше, чем основание для их разногласий. Она должна обещать им всем жизнь, удовлетворение и надежду.

Стабильность и добродетель

В нынешних дебатах, в которых утверждения о правлении "экспертов" противопоставляются призывам к "народу", упускается из виду тот факт, что обращение к "мудрости народа" лучше и авторитетнее всего работает в условиях относительной стабильности и преемственности. Обращение к "экспертам" и настойчивое требование к гражданам "следовать науке" само по себе является не только следствием тех видов прогресса, которые делают общество нестабильным и постоянно подвергающимся метаниям новых социальных, экономических и технологических вызовов, но и одной из причин ускорения перемен, а значит, и растущей потребности в обращении к экспертам. Политический и социальный порядок, возглавляемый прогрессивным этосом экспертизы, будет неизбежно усиливать трансформационные условия, требующие еще большей экспертизы. Противоречия, возникающие в связи с новыми трансформационными условиями, такими как изменение климата или новое заболевание, такое как COVID-19, делают особенно сложными апелляции к устоявшейся мудрости демоса. Однако в прогрессивном обществе, вместо того чтобы такие вызовы становились исключением из правил, "невежество" масс по умолчанию становится правилом и нормой.

На примере университетов мы можем понять, как кажущаяся нейтральной апелляция к "экспертизе" на самом деле скрывает более глубокие предположения, которые будут формировать социальный порядок в целом. Сегодня приоритет экспертизы над коллегиальностью в конечном счете отражается в самой природе общества, в котором она отчасти возникнет и которое она отчасти сама сформирует. Современный исследовательский университет понимается как один из главных двигателей прогресса, способствующий прорыву знаний, которые увеличивают овладение человеком миром природы, постоянным новым открытиям в области разума, тела и психики человека, а также накоплению все больших массивов данных, которые могут быть использованы для понимания социальных, политических и экономических явлений. В отличие от этого, система "колледжей" была направлена на передачу знаний от одного поколения к другому, с особым акцентом на изучение заново древних уроков о человеческих ограничениях, важности стабильности и порядка для непрерывности цивилизации, а также на достижение подлинной человеческой свободы в мире ограничений - то есть на "либеральное образование".

Таким образом, университеты являются одним из основных мест, где всепроникающая приверженность прогрессу означает, что существующие социальные институты также должны быть постоянно перевернуты, преобразованы, изменены и переделаны в соответствии с фундаментальной целью прогресса. Цели научного прогресса повторяют и усиливают основные обязательства современных факультетов гуманитарных и социальных наук, из которых вытекают многие из самых революционных и "прогрессивных" проектов современности: гендерная идеология, "критическая расовая теория", включая проект "1619" и полное отрицание всей американской и западной традиции, а также радикальные усилия по установлению "справедливости". Институты, сформированные вокруг приоритета "экспертизы", не являются по своей сути "нейтральными", но предполагают, а также продвигают социальный и политический порядок, в котором изменение и трансформация являются главной целью и задачей.

В отличие от этого, социальный и политический порядок, предполагаемый и поддерживающий тот тип сообщества, к которому стремится коллегия, - это стабильность, преемственность и традиции. Работа преподавателей включает в себя передачу традиций знаний студентам, при этом ожидается, что более глубокий урок, усвоенный в таком сообществе, - это благодарность за наследство и воспитание обязанности оставить столько же, если не больше, будущим поколениям. Первозданность и красота многих наиболее известных зданий колледжа, таких как библиотека и часовня, отражают эту первоначальную цель колледжа: передача с таким трудом завоеванных знаний от одного поколения к другому, практика предельной серьезности, призванная вызывать благоговение и восхищение. Хотя современные кампусы часто все еще сохраняют остатки архитектуры колледжа, чаще всего даже в этих старых зданиях сегодня размещаются начинания, вдохновленные совершенно противоположной философией, и почти всегда сегодня их затмевают гротескные здания, которые, как нам говорят, отражают прогресс и отказ от отсталости прошлого.

В миниатюре эти два учреждения могут выглядеть одинаково для посетителя, и сегодня будущих студентов неизбежно проводят через самые старые части кампуса, где самые красивые здания призваны вдохновлять и впечатлять. Однако на самом деле эти два учреждения неизбежно отражают принципиально разные обязательства и философию - факт, который редко обсуждается в студенческом городке, а тем более в обществе в целом. Политический и социальный порядок, управляемый приматом опыта, не является нейтральным: он будет определять глубинные приоритеты, а значит, и характер всего общества.

Общество, основанное на преемственности, с одной стороны, и революционных преобразованиях, с другой, обязательно будет ценить и стремиться культивировать в гражданах определенный набор качеств. В последнем случае преимущество будет отдаваться относительно небольшому числу "прогрессистов" - нонконформистов Милла, предпринимателей, "любых людей". Социальный порядок, основанный на традициях и преемственности, вместо этого стремится укрепить среднее и "обычное", особенно подчеркнуть более "домашние" добродетели, которые возникают из повседневных ритмов предсказуемого мира и являются полезными.

Озабоченность такой "обычной добродетелью" лежит в основе первоначальной критики прогрессивного либерализма отцов-основателей Америки. Опасаясь, что Конституция со временем даст преимущество небольшой элите, которая будет накапливать власть за счет простых людей, первоначальные критики Конституции - так называемые антифедералисты - доказывали тесную связь между социальным, политическим и экономическим порядком, который ценит мудрость простых людей, умеренность в экономических и военных делах и скромность республики в целом. Иными словами, только та нация, которая в своей основе руководствуется "мудростью народа" и дорожит ею, могла бы стать добродетельной республикой, а не амбициозной и в конечном итоге деспотичной империей, как внутри страны, так и на международной арене.

В отличие от рационалистов, чья система стремилась поощрять великих и амбициозных людей занимать государственные должности и утверждала превосходство хорошей администрации над местным правлением, антифедералисты настаивали на превосходстве здравого смысла, заложенного в различных местах конфедерации. Более местный и скромный масштаб не только послужит колыбелью воспитания добродетели, но и предложит лишь скромные средства, которые, в свою очередь, укротят искушение к самовозвеличиванию и непомерным амбициям.

У людей среднего достатка меньше искушений - они склонны в силу привычки и компании, с которой они общаются, ограничивать свои страсти и аппетиты - если этого не достаточно, то недостаток средств для их удовлетворения будет сдерживающим фактором - они вынуждены проводить свое время в своих занятиях - поэтому значительные дворяне страны более умеренны, обладают лучшей моралью и менее честолюбивы, чем великие.

Такие обычные добродетели, настаивал Меланктон Смит, не требуют чрезвычайных усилий. Скорее, они органично возникают из скромных условий стабильного и упорядоченного общества. Ответственность, бережливость, умеренность и хорошие привычки - это не обязательно материал для эпических поэм, но это добродетели, наиболее доступные и полезные для массы обычных людей. В споре между теми, кто отдает предпочтение "экспертам" и "здравому смыслу", спорные утверждения отражают различные представления о природе социального и политического порядка и о том, каких людей он должен породить. Характерно, что одни отдают предпочтение "немногим", другие - "многим".

Социально-политический порядок, отдающий предпочтение "мудрости многих", не устраняет необходимости в экспертах - в пределах их надлежащих границ - или, в более широком смысле, в "элите". Такой социальный и политический порядок позитивно требует, чтобы те, кто лучше всего способен поддерживать стабильный социальный и политический порядок и добродетели демоса, были призваны направить свои силы на достижение этой главной цели. Добродетельный народ может быть поддержан только энергией и усилиями добродетельной элиты, а добродетельная элита должна быть ориентирована на поддержку основных достоинств простых людей. Эти настроения и эта более старая система черпали свое вдохновение - пусть и неявное - в давней традиции Запада: идеале "смешанной конституции", к которому мы сейчас обратимся.

Глава

5

.

Смешанная конституция

В консервативном порядке культура в основном возникает "снизу вверх", наследуя от поколения к поколению усвоенные практики, рожденные местными обстоятельствами, накопленным опытом, формой и ритуалом, которые наиболее богато выражены на пересечении человеческой природы и нашей естественной склонности к разработке конвенций, чтобы отмечать и праздновать человеческие обряды перехода, ритмы природы и почитание божественного. Культура - это конкретная форма "мудрости народа", постоянная и живая сокровищница, которая одновременно является авторитетной и в то же время глубоко эгалитарной и демократической. Однако, даже если авторитет консервативного порядка покоится на почтении к "многим", жизненно важную и существенную роль играют элиты, которым поручено быть доверенными лицами, защитниками и покровителями культуры, традиций и давнего образа жизни.

Это ключевое понимание - что элита может и должна быть защитником культурных традиций, которые в основном являются развитием восходящих практик - указывает на то, что демократия и правильная аристократия не противоречат друг другу, а, по сути, должны быть взаимодополняющими и полезными. Эта ключевая мысль была хорошо понята классическими мыслителями, от Аристотеля до Полибия, от Аквинского до Макиавелли, от Джона Адамса до Алексиса де Токвиля. Большинство из них разделяли общую мысль: отличительные добродетели двух соответствующих классов в идеале должны исправлять пороки, присущие их противоположностям. "Обычные добродетели" многих - включая воплощение "здравого смысла" в культурных практиках общества - могли и должны были сдерживать непомерные амбиции немногих. А привилегии, обычно доступные немногим - включая либеральное образование и досуг - должны были принести пользу менее удачливым и возвысить потенциальное унижение многих. Перспективы успешного "смешения" классов зависели от политического порядка, нацеленного на стабильность, а не на скачкообразные изменения, на преемственность, а не на "прогресс", на баланс, а не на возвышение одного класса над другим.

Смешанная конституция в классической традиции

Внутри классической традиции существовали разногласия. Некоторые мыслители - начиная с Аристотеля - утверждали, что "многие" и "немногие" должны быть смешаны в совершенно новую форму, "средний" класс, который является примером политической умеренности. Более поздняя защита "смешанной конституции", часто ассоциируемая сначала с Полибием, а затем с Макиавелли, утверждала, что классы всегда будут отличаться друг от друга, и целью является не "смешение", а уравновешивание различных сил.

Таким образом, когда говорят о "смешанной конституции", смешивание понимают в двух смыслах. Одна форма смешивания происходит, когда ингредиенты полностью смешиваются, образуя новое вещество, в котором ингредиенты уже не различимы. Другая форма смешивания оставляет различные элементы все еще различимыми, если их бросить вместе в новую аппетитную смесь. В первом случае мы можем представить себе смузи, в котором смесь различных ингредиентов больше не является разделительной или отличительной. Отражением второго является салат, в котором различные составляющие элементы все еще остаются различимыми, хотя и сочетаются между собой.

Первым выразителем идеала "смешанной конституции" был Аристотель, который утверждал, что хорошо смешанный политический порядок - то, что он называл "полития" - должен быть больше похож на хлебное тесто или смузи, хотя в грязном мире реальности он, скорее всего, будет комковатым и не таким гладким, как того требует рецепт. При самых удачных обстоятельствах, однако, хорошо смешанный режим будет настолько полным, что отдельные классы будут едва различимы, и вместо них возникнет "средний" класс, отличающийся умеренностью и внутренней гармонией.

Аристотель утверждал, что полития может возникнуть только в результате искусного смешения олигархии и демократии - или, богатых немногих и многих бедных. При удачном смешении, утверждал он, наблюдатели такого режима смогут одновременно утверждать, что это и демократия, и олигархия, и ни то, ни другое. Он становится чем-то совершенно новым, не правящим ни в интересах немногих, ни в интересах многих. Более того, писал он, "она должна быть сохранена через себя" - то есть ее граждане должны стремиться увековечить смешанную форму не потому, что каждая сторона просто тянет время, пока не сможет доминировать над другой, а потому, что «ни одна из частей города в целом не хотела бы иметь другой режим».

Однако Аристотель не стремился к созданию простого механизма "сдержек и противовесов", он пошел дальше, настаивая на том, что такие институциональные практики - можно надеяться - в конечном итоге глубоко сформируют этос "политии", породив совершенно новый и отличный режим, а не просто оставив нетронутыми отдельные и недоверчивые элементы каждого из них. Полития формирует души граждан, в частности, отвлекая их от корыстных составляющих олигархии и демократии и культивируя вместо этого расположение к доверию, заботу об общем благе и даже "элемент привязанности". Это достигается, писал Аристотель, путем ослабления условий, которые ведут либо к олигархии, либо к демократии - а именно, концентрации богатства, с одной стороны, или широко распространенной бедности, с другой, - и вместо этого путем культивирования доминирующего "среднего" элемента в обществе.

Аристотель признавал, что крайности богатства и бедности порождают множество пороков (как и крайности в индивидуальной душе). Богатые люди могут стать "высокомерными и низменными", привыкшими добиваться своего. Поскольку их богатство и положение ведут к вере в собственную самодостаточность и часто вызывают почтение у окружающих, они не хотят, чтобы ими управляли, и не "знают, как управлять". Этот непокорный нрав воспитывается с самого раннего возраста, развращенный роскошью и снисходительностью. Их отличает презрение к тем, кто не разделяет их богатства и преимущества.

Бедные, в свою очередь, скорее всего, будут злобными и мелочными. Их снедают зависть и обида. Аристотель предположил, что когда речь идет о власти, они "слишком скромны". Хотя они могли бы стремиться к господству, если бы у них была такая возможность, критика Аристотелем их чрезмерной скромности указывает на возможные последствия постоянного подчинения и унижения со стороны немногих, что может привести к тому, что демос усвоит недостаток значимости, что приведет к недооценке своих способностей и возможностей. Они сочетают слишком мало уверенности и слишком много враждебности по отношению к богатым, что приводит к токсичному сочетанию, которое делает их маловероятными для восхождения к хорошему и достойному правлению, но когда им предоставляется шанс, они, скорее всего, будут править капризно и из обиды и мести.

Полития предполагает воспитание граждан, которые выходят за рамки составляющих элементов "многих и немногих", демократии и олигархии. Не руководствуясь ни высокомерием и презрением к богатству, ни обидой и завистью бедности, доминирующий "средний" элемент отличается готовностью "подчиняться разуму" и, как следствие, быть законопослушным. Те, кто обладает огромным богатством и бедностью, отказываются "подчиняться разуму", учитывая их корыстные интересы, вместо этого подчиняясь только собственной выгоде. В государстве доминируют люди, которые, вообще говоря, "равны и похожи", а значит, более способны распространить свои интересы за пределы себя на широкую массу граждан, разделяющих схожие перспективы и опыт. Поскольку такой режим сводит к минимуму обиды и презрение, отношения между гражданами характеризуются "привязанностью" и гармонией, готовностью учитывать благо других, которое не слишком отличается от выгоды для себя. Аристотель подчеркивал, что такой режим перестает состоять из двух элементов, а становится своим собственным, отдельным, "смешанным" режимом. Таким образом, классовые группировки отсутствуют в хорошо смешанном полисе; напротив, если нет ни немногих богатых, ни многих бедных, граждане таких городов "особенно сохраняют себя" как средний класс. "Полис" должен стать совершенно новым режимом, а не просто комбинацией двух различных режимов. Если это достигнуто, то граждане стремятся "сохранить его сами" - они ценят и дорожат отдельным режимом, частью которого они являются и который разделяют с другими гражданами, а не ждут возможности изменить режим для своего собственного классового преимущества.

Однако в рамках классической традиции существует и другое понимание "смешения", согласно которому такое смешение невозможно, и вместо этого утверждалось, что основные элементы любого режима остаются различными и противоположными. Полибий, эллинский историк Рима второго века, считал, что римский пример предлагает другую модель: форму смешения, которая оставляет нетронутыми и идентифицируемыми составляющие ее классы. Рим был больше похож на салат, в котором различные овощи все еще идентифицируются и отличаются друг от друга, но их искусное сочетание дает превосходный вкус, чем при употреблении по отдельности. Полибий считал, что ход истории доказал, что эта последняя форма смешения была более успешной и практичной.

Полибий знаменито утверждал, что все хорошие режимы в конце концов превращаются в свою противоположность: хорошая монархия в конце концов сменяется тиранией; благородная аристократия развращается деньгами, превращаясь в олигархию; а добродетельная демократия превращается в своекорыстную форму правления толпы. Полибий приходит к выводу, что все хорошие режимы содержат семена собственного самоуничтожения, как ржавчина разрушает железо или рак поражает здоровые клетки. По его мнению, эта коррозия происходит внутри режимов, а не из-за случайных внешних обстоятельств, таких как вторжение или стихийное бедствие. Круговорот режимов, по его мнению, неизбежен, потому что, подчиняясь их собственной логике, ничто не может остановить внутренний распад каждого хорошего режима. Все режимы в их "чистой" форме обречены на упадок и разложение.

Однако Полибий хвалит Рим за решение, которое предотвратило этот внутренний упадок, впервые найденное искусством и благоразумием одного из основателей Спарты, Ликурга. Ликург «собрал воедино все достоинства и отличительные особенности лучших систем правления, чтобы предотвратить рост любой из них до той точки, где она вырождается в свой врожденный порок». Разработав смешанную конституцию, которая давала официальные полномочия каждому типу режима в рамках одного правительства, можно было сохранить достоинства царской власти, аристократии и демократии и предотвратить переход каждой из них в свою порочную форму. Сначала Ликург, а затем римляне «хотели, чтобы сила каждой системы противодействовала силе других, чтобы ни одна из них не перевешивала чашу весов и не перевешивала другие в течение длительного времени; [они] хотели, чтобы система существовала вечно, поддерживаемая в высокой степени равновесия и сбалансированности принципом взаимности». То, что Ликург разработал на основе разума, римляне переняли на основе опыта и постоянного приспособления. Преимущества царской власти проявились в единоличном правлении императора, но тенденция монарха к властолюбию и тирании сдерживалась политической властью простых граждан. Их, в свою очередь, облагораживала аристократия, собранная в Сенате, которая, в свою очередь, уравновешивалась другими элементами правительства. При каждой отдельной политической форме, правящей ради общего блага, наибольшим бенефициаром становился весь народ, что особенно подчеркивало ценности и нравы, являющиеся центральными для демократии. Характерной чертой демократии, по мнению Полибия, является не правление большинства (это свойство она разделяла с правлением толпы), а, скорее, форма правления, которая «сохраняет традиционные ценности благочестия к богам, заботы о родителях, уважения к старшим и послушания законам».

Полибий одобрил такую форму смешивания, которая сохраняла отчетливые контуры и качества каждой формы правления - он рекомендовал "салатную" форму смешивания, а не смесь ингредиентов. "Общее благо" лучше всего обеспечивается включением каждой формы правления в единое правительство - одного, немногих и многих. Такое правительство способно защитить и усилить соответствующие преимущества, присущие каждому классу общества - единоличное и решительное правление одного; мудрость и благоразумие немногих; здравый смысл и консервативные добродетели населения, которые, при умелом сочетании, предотвратят превращение каждого класса в его антитезу. По мнению Полибия, политическое и социальное равновесие - это цель, и после ее достижения главной задачей народа, помимо его интересов как класса, должно стать поддержание этого равновесия и недопущение возвышения одного режима не только за счет других, но и предотвращение спуска к разложению режимов и в конечном итоге к варварству.

Различные, хотя и связанные между собой, аргументы Аристотеля и Полибия были объединены в Высоком Средневековье Фомой Аквинским, который глубоко восхищался обоими мыслителями. Как и большинство классических мыслителей, Аквинский придерживался взглядов Платона и Аристотеля, которые в теории выступали за монархию; однако в повседневной практике он выступал за форму смешанной конституции, которая в основе своей представляла собой консервативное смешение классов. Как и Полибий, он рассматривал "народ" как основу морального порядка, а элиту - как ответственную за защиту и углубление основных добродетелей "многих", заложенных в культуре здравого смысла. Смешение" произошло в результате появления класса лидеров, который рассматривал свою главную роль как защитника восходящего обычая как основного условия человеческого процветания, а не, как в случае современного либерализма, как класса, ответственного за его выкорчевывание и демонтаж во имя прогресса и освобождения.

Хотя Аквинский в целом придерживался мнения, что закон должен быть намеренным принятием законодательства, рожденного в результате рационального и сознательного обсуждения - результата "разума и воли законодателя" - он также признавал, что может существовать функциональный эквивалент закона, который исходит иным образом от общества в целом. Аквинский указывал на возникновение "повторяющихся действий" в сообществе, которые могут "выявить внутренние мотивы воли и понятия разума" - то, что он называл "обычаем". Обычай может действовать вместо закона или вообще как другая форма закона: «Обычай имеет силу закона, он отменяет закон и выступает в качестве толкователя закона».

Обычай может возникнуть двумя способами. В свободном сообществе - сообществе, управляемом народом, - обычай возникает из "согласия всего сообщества, которое демонстрируется его обычным соблюдением". Осознавая ограниченность явной и кодифицированной формы закона, которую можно найти в юридическом режиме, Аквинский высоко оценивал широко принятые нормы, которые действуют вместо закона. Благодаря их широкому признанию, обычай "стоит больше, чем власть правителя, который не имеет права издавать закон иначе, как в качестве представителя народа". Поскольку "весь народ" создает обычное право, оно имеет гораздо большую силу и соблюдается охотнее, чем правило одного или нескольких человек. А поскольку обычай складывается в течение длительного периода времени, как отметил Аквинас, он может претерпевать изменения через всеобщее согласие с течением времени, и в результате такой постепенно изменяющийся обычай имеет гораздо больше шансов на легитимность и признание. Обратите внимание, что через "обычай" мы приходим к долиберальной концепции "согласия" - согласия сообщества управлять собой посредством медленного накопления и осаждения норм и практик с течением времени. Такое "согласие" в своей основе фундаментально отличается от индивидуалистической, дерационалистической и рационалистической теории согласия, которая присутствует в либеральной традиции общественного договора.

Вторая форма правления по обычаю более созвучна правлению элит, если они уважают доминирующую роль обычая и не стремятся к его нарушению или демонтажу. Аквинский утверждал, что правление по обычаю может быть обширным даже там, где есть правители, назначенные или выбранные для принятия закона, поскольку правители могут молчаливо соглашаться с правлением по обычаю, просто терпя его существование. «Если община не имеет права издавать собственные законы, чтобы отменить закон, принятый вышестоящей властью, то установившийся обычай приобретает силу закона, если его терпят те, чьей обязанностью является принятие закона для общины, поскольку таким образом они как бы одобряют то, что установил обычай».

Если, по мнению Аквинского, "демократия" в чистом виде стремится к внутреннему разделению и, следовательно, приводит к неполноценному режиму, то здесь Аквинский описывает форму самоуправления, которая является эффективно демократической и может широко сосуществовать с правлением различных элит - будь то монархия или аристократия. Такая элита, по его мнению, будет мудро "терпеть" полезные существующие обычаи, которые функционируют как закон, по крайней мере, в той мере, в какой для Аквинского истинный закон есть "не что иное, как распоряжение разума для общего блага, провозглашенное тем, кто стоит во главе сообщества". Таким образом, Аквинский описывает формирование добродетельного смешанного режима, в котором "многие" склонны управлять собой в соответствии с добрым обычаем, который функционирует как закон, выбирая при этом лидеров, способных "терпеть" добрый обычай в соответствии с общим благом. Смешанная конституция" в понимании Аквинского - это благотворные симбиотические отношения между многими и немногими, в которых многие в значительной степени развивают способность управлять собой в своих повседневных делах посредством развития "обычаев", а элита - приемлемая и даже избранная многими - правит со значительным почтением к устоявшимся обычаям народа.

Современная смешанная конституция

Аквинский предвосхитил идею "смешанной конституции", которая будет сформулирована консервативными мыслителями в последующие века. Консерватизм как самосознательная современная политическая теория родился, когда появилась элита другого типа: прогрессивная элита. Либерализм оправдывал появление элиты, чья главная самоназванная роль заключалась в том, чтобы не дать массам помешать прогрессу, либо как революционерам, которые будут склонны вмешиваться в капиталистическую экономику, либо как прогрессистам, стремящимся к перевороту традиционной культуры. Эта новая элита стремилась обойти склонность демоса к сохранению образа жизни - баланса, порядка и преемственности, которые были необходимыми предпосылками для смешанной конституции - во имя прогресса, освобождения и инноваций. Экономическая революция капитализма, а затем социальные и политические потрясения Французской революции стали переломными всемирно-историческими событиями, которые одновременно породили новую элиту антикультуры, а также самосознательный консерватизм, который, возможно впервые, полностью признал, что культура, восходящая снизу вверх, нуждается в явной и самосознательной защите со стороны культурной элиты, которая ранее не осознавала, в какой степени она была - или должна была быть - согласована с широкими народными настроениями.

Как революционные движения антикультуры, так и защита культуры консерватизмом опирались на важную роль, которую играли элиты, претендующие на поддержку "народа". Революционные движения - будь то Французская революция, революции, вдохновленные марксизмом, или современные действия активистов прогрессивных групп, таких как "Антифа", - все они претендуют на то, чтобы выступать от имени "народа" против элиты, которая стремится угнетать и обходить народную волю. В то же время, исторически марксистские течения стремились отрицать свою зависимость от элит, в то время как консерватизм откровенно призывал к объединению немногих и многих. Явный призыв к элитам использовался левыми в качестве доказательства в давней и яростной критике элитарности консерваторов. Консерваторы, как правило, не желали открыто заявлять, что такое выравнивание необходимо для поддержания стабильности и поддержки "многих", "простолюдинов", которые полагаются на поддержку элиты для "здравого смысла", лежащего в основе образа жизни.

Доминирующий нарратив среди левых интеллектуалов - особенно тех, кто находится под влиянием течений марксизма, но который просочился из академической среды в народное сознание - заключается в том, что консерватизм - это идеология элиты, которая объединяется с теми, кто стремится сохранить богатство, статус и власть высших классов против эгалитарных стремлений народа. Этот нарратив получил широкое распространение в широком интеллектуальном мире и был успешно выдвинут в качестве главного осуждения консерватизма в эпоху, приверженную эгалитаризму. Консерватизм, как утверждается, родился как реакция на усилия простых людей добиться некоторой степени политического влияния, экономической справедливости и социального достоинства против жестокого и бесчеловечного угнетения аристократических классов. По словам одного из летописцев этой инегалитарной идеологии - Кори Робина в его книге "Реакционный разум" – «консерватизм - это теоретический голос этой вражды против деятельности подчиненных классов. Он предоставляет наиболее последовательный и глубокий аргумент в пользу того, почему низшим классам не следует позволять проявлять свою независимую волю, почему им не следует позволять управлять собой или государством. Подчинение - их первейший долг, а самостоятельность - прерогатива элиты». По мнению Робина, консерватизм - это идеология по умолчанию для тех, кто стремится сохранить статус и привилегии элиты.

Марксистски настроенные мыслители, такие как Робин, считают, что ранний консерватизм был связан со старой аристократией. Указывая на связь зарождающегося консерватизма с аристократией, по мнению таких критиков, достаточно отвергнуть консервативную философию как неэгалитарную, не обращая при этом внимания на непоколебимую поддержку марксизмом революционной правящей элиты, которая якобы была необходима только до тех пор, пока не созреют политические условия. Исторически явная поддержка консерватизмом аристократического элемента в обществе является проклятием, в то время как неизбежное присутствие марксистского революционного авангарда отвергается как временная и случайная особенность эгалитарной философии.

Предпосылки этого обвинения откровенно ложны и вводят в заблуждение. Марксисты и консерваторы спорят не о том, какой из подходов является истинно эгалитарным (поскольку ни один из них не является таковым), а о том, к какой народной цели неизбежно приведет правление элиты. Марксизм оправдывает революционную элиту, которая уступит место бесклассовому обществу, хотя и только после трансформации и даже полного уничтожения почти всех существующих институтов - не только экономических, но и социальных, включая семью, школы, церкви и гражданский порядок. Зарождающаяся защита консерватизмом старого режима была - в своей наиболее проницательной и пророческой форме - не тупым, реакционным призывом к защите существующей элиты или призывом к угнетению народа, а признанием того, что самосознательная консервативная элита была необходима для защиты народа от дестабилизирующей угрозы новой капиталистической олигархии и класса социальных революционеров, которые появлялись в то же самое время. У истоков консерватизма стояла защита образа жизни простых людей от дестабилизирующих амбиций прогрессивизма в его экономическом и социальном обличье.

Исторически это означало защиту старой аристократии от двух наиболее опасных форм прогрессивного элитизма. Первой и наиболее очевидной угрозой для авторов, сформулировавших самые ранние современные аргументы консерватизма, были революционеры, стремившиеся опрокинуть весь существующий порядок - революционеры во Франции или те, кто был вдохновлен ими. Хотя архитекторы Французской революции в своих речах и памфлетах утверждали, что революция приведет к действительно эгалитарным политическим и социальным результатам (подобно Марксу и более поздним марксистам), ранние консерваторы признавали, что наиболее радикальным и дестабилизирующим элементом в революционном движении является небольшая группа элиты, которая, по сути, враждебна интересам и образу жизни простых людей. Такие мыслители, как Эдмунд Берк, понимали, что разрушение устоявшегося образа жизни во имя всеобщего переустройства тяжелее всего и сильнее всего ударит по тому самому рабочему классу, от имени которого, как утверждали революционеры, они действуют.

Второй группой прогрессивной элиты, которая представляла угрозу консервативному обществу и требовала сопротивления со стороны противостоящей консервативной элиты, был растущий предпринимательский класс, возникший не в результате потрясений Французской революции, а в результате спокойного и устоявшегося образа жизни в такой стране, как Англия. Именно эта последняя элита была, пожалуй, еще более опасной для традиционного общества, поскольку ее прогрессивизм был окутан мантией консервативных ценностей и возник в самом сердце стабильного общества, такого как Великобритания (или США).

Если Маркс мог говорить как Берк в своей критике разрушительных последствий современного прогресса, то Берк говорил как Маркс в своем осуждении растущего класса богатых капиталистов, главной целью которых было личное обогащение при подрыве устоявшегося образа жизни простых людей. Вторя Марксу и Энгельсу, признававшим, что новый порядок вытеснит все древние поселения, Берк сетовал на замену нации "людей чести и кавалеров" не революционерами, как он их осуждал, а «софистами, экономистами и калькуляторами». Берк считал, что этот менее явно революционный класс в конечном итоге соответствует духу современного социального прогрессивизма, стремящегося выкорчевать и преобразовать устоявшиеся народные традиции во имя экономического и социального прогресса. Берк выступил с пламенной речью, в которой не только осуждались социальные потрясения, произведенные французскими революционерами и (в свою очередь) восхваляемые Марксом, но и постоянная экономическая и социальная нестабильность, ценимая современной либеральной экономической философией и практикой. Выступая против нового класса элит - главным образом, союза между идейными прогрессивными теоретиками и растущей финансовой олигархией - Берк призывал защищать стабильность, традиции и социальную преемственность, жизненно необходимые для процветания простых людей.

Берк осуждал прогрессивный дух, который порождал новую экономическую олигархию. Признавая уже тогда склонность современных олигархов к разжижению собственности, превращению собственности (во всех ее формах) в легко продаваемые активы, он сделал провидческое предупреждение о том, как такая новая денежная олигархия оторвет экономическую деятельность от места, истории и культуры. Эта новая олигархия, по его мнению, стремится превратить нацию в "один большой игровой стол", населенный исключительно "игроками". Не удовлетворенные тем, что рискуют сами по себе, они будут социализированы, с целью сделать "спекуляцию такой же обширной, как жизнь; смешать ее со всеми заботами и отвлечь все надежды и страхи народа от их обычных каналов в импульсы, страсти и суеверия тех, кто живет на шансах". В результате, предвидел Берк - почти предсказывая экономическую катастрофу 2008 года , вызванную "игроками" - карательные последствия для устойчивых привычек более сельских, менее искушенных людей из рабочего класса:

По-настоящему меланхоличная часть политики систематического превращения нации в игроков заключается в том, что, хотя всех заставляют играть, лишь немногие могут понять игру; и еще меньше тех, кто в состоянии воспользоваться своими знаниями. Многие должны быть обмануты теми немногими, кто управляет машиной этих спекуляций. Какое влияние это должно оказать на сельских жителей, хорошо видно. Горожанин [т.е. городской житель] может рассчитывать изо дня в день, [но] не таков сельский житель. . . . Вся власть, полученная в результате революции, осядет в городах среди мещан и денежных директоров, которые ими руководят. Помещик, йомен и крестьянин не имеют ни привычек, ни склонностей, ни опыта, которые могли бы привести их к какой-либо доле в этом единственном источнике власти.

По мнению Берка, революционная эпоха будет определяться не просто эпизодическими политическими вспышками разрушительного революционного пыла, но прежде всего устойчивыми преобразованиями политического и социального порядка посредством экономических механизмов, которые будут благоприятствовать городскому и глобальному, а не сельскому и местному. Те же цели преследовали и антикапиталистические марксисты, и основные интересы класса финансистов: революционный истеблишмент, элитарная культура, в которой доминируют интересы общества постоянно неустроенного, отдавая предпочтение тем, кто лучше всего умеет договариваться с преднамеренной экономической и социальной нестабильностью.

Необходимость развития и поддержки элиты, выступающей за народ и против прогрессивной элиты, была подхвачена наследником Берка в XIX веке Бенджамином Дизраэли. Хотя Берка часто считают "отцом консерватизма", на самом деле он не называл себя консерватором и даже не разрабатывал политическую философию под явным названием консерватизма. Его труды против Французской революции были написаны как самоидентифицирующийся либерал, хотя либерализм совсем другого направления, чем философский либерализм, который развивался в XVIII и XIX веках. Для Берка быть либералом означало быть связанным с классической традицией свободы, интерпретированной и восхваляемой в основном через живое наследие христианства - а именно, свободы самоуправления, самоповеления и самопожертвования. Если писать в доидеологическую эпоху, то быть либералом означало просто приобщиться к цивилизованному наследию христианского Запада.

Напротив, Дизраэли был одним из первых ясных критиков либерализма в его современном идеологическом воплощении и прямо предложил и описал содержательный консерватизм как законного противника либерализма. Опираясь на основные направления критики революционных настроений Берка, которые к середине XIX века вылились в идентифицируемую идеологию либерализма, Дизраэли обрисовал самосознательную консервативную альтернативу, которая была не просто более медленной формой либерализма, а действительно отличной от либерализма политической философией.

Дизраэли воспринимал глубокие философские, социальные и экономические тенденции, которые уже трансформировали английский политический ландшафт, и альтернативно обращался к ним как в политических речах от имени тори, так и через образную литературу в романах "Молодая Англия" - в частности, "Сибилла" или "Две нации". В основе своей он видел растущую силу в современном мире, которая объединяла философский радикализм и новую форму коммерции, сочетавшую крупномасштабное производство с мощными финансовыми институтами, нацеленными на фрагментацию институтов органического общества и замену их все более централизованным правительством. Эти интересы - в широком смысле, по его мнению, "либеральные" - были прямо враждебны трем основным субъектам: рабочему классу, аристократии и церкви, а также институциональным формам, в которые были встроены и воплощены эти порядки общества. Дизраэли видел необходимость в философской и политической перестройке: если виги исторически были партией народа, а тори, - партией аристократии, то он предложил форму "демократии тори" - консерватизм одной нации, который объединял общую преданность рабочего класса и аристократии в нации, определяемой культурной преемственностью, экономической стабильностью, плотным присутствием отношений через сеть органических, посреднических институтов.

Консерватизм Дизраэли поддерживал и сохранял прежде всего рабочий класс, который он считал естественной родиной обычной добродетели и здравого смысла. Он четко связывал язык консерватизма с рабочим классом, а не с аристократией - в отличие от исторической ориентации партии Тори. В своей речи в Хрустальном дворце он заявил: «Когда я говорю "консерватор", я использую это слово в его самом чистом и высоком смысле. Я имею в виду, что народ Англии, и особенно рабочий класс Англии, гордится принадлежностью к великой стране». Основные институты британского общества были, по мнению Дизраэли, дистилляцией опыта и ценностей рабочего класса. По словам одного из исследователей Дизраэли, он признавал, что "поток рабочего класса - это всего лишь большой приток главной национальной реки". Если расширить образ, то основные течения этой национальной реки берут начало в ценностях рабочего класса и обновляются ими, а эти воды, в свою очередь, питают основные британские институты, не связанные с рабочим классом, в частности, аристократию и церковь. В той мере, в какой река была здоровой и регулярно подпитывалась, все британские институты были фактически созданием народа - не теоретическим согласием либерализма, а реальной практикой народа, основанной на местах и во времени и защищенной институтами власти.

В своем комментарии к опасному революционному прогрессизму вигов Дизраэли выдвинул беркеновскую идею национального происхождения, противоречащую либеральной теории "состояния природы", утверждая, что институты и практика нации являются живым воплощением коллективной деятельности предыдущих поколений. Дизраэли утверждал, что "смешанные влияния природы и судьбы" формируют национальный характер. Институты и практика создаются снизу вверх, через время и опыт, но формируются под влиянием природы и конкретных обстоятельств ("фортуны"). Этот характер в основном не изучен, и во многих отношениях он наиболее здоров, когда его просто проживают, а не "теоретизируют". Как и Берк, слишком много теории может привести к радикальному и даже жестокому недовольству унаследованными институтами, но некоторая степень размышлений и реформ неизбежна и желательна. В частности, как он утверждал в своем продолжительном исследовании английской конституции, существуют

Великие кризисы в судьбе древнего народа заставляют его исследовать природу институтов, которые постепенно возникли среди него. В этом великом национальном обзоре, должным образом и мудро отделяя существенный характер своей истории от чисто привнесенного, они обнаруживают определенные принципы поведения предков, которые они признают как причины того, что эти институты процветали и дошли до них; и в своей будущей карьере, и во всех изменениях, реформах и переменах, которые они могут счесть целесообразными, они решают, что эти принципы будут их проводниками и наставниками.

Выяснение этих важнейших принципов - "самая большая часть теории, которая когда-либо входила в эти политические институты". Роль философского государственного деятеля - как правило, члена "элиты" - состоит в том, чтобы сформулировать эти принципы, выявленные и понятые как вытекающие из широкой практики и институтов народа. Попытка вытеснить или перевернуть эти институты - даже если она предпринимается от имени народа - фактически является формой национального самоубийства, отравляя источник нации. Любая попытка навязать новые институты сверху - это не создание нации, а ложное и несправедливое навязывание сырой власти нелегитимной элитой.

Уже в девятнадцатом веке Дизраэли заметил, что две силы современного либерализма - экономическое либертарианское и социальное революционное крыло - объединяются в одну партию, прогрессивную партию вигов. К XIX веку Дизраэли понял, что виги превращаются в революционную партию, в частности, объединяя тех, кто придерживался либеральной философии ("диссентеры"), с лондонскими монетарными интересами ("утилитаристы"). Он заметил, что эти две, казалось бы, противоположные силы в совокупности способствовали разрушению посреднических институтов церкви, сословий, гильдий и местной власти, и в конечном итоге их целью была сама нация: «Уиги - антинациональная партия. Для достижения своей цели - создания олигархической республики и сосредоточения управления государством в руках нескольких великих семей - виги вынуждены объявить войну всем тем великим национальным институтам, сила и влияние которых... делают нас нацией». Дизраэли считал, что партия вигов была одновременно партией индивидуалистического laissez-faire и деракированного социализма, который отвергал основные формы человеческой социальности, стремясь дезагрегировать органические институты британского общества в котел "освобожденных", слабо связанных между собой индивидуальных субъектов, которые затем могли бы быть использованы в качестве деракированного трудового резерва классом финансистов, не имевших реальной лояльности к британской нации или ее традициям. Он рассматривал эту партию как воплощение этоса либерализма, "дезинтегрирующей" силы, основанной на "космополитических, рациональных, коммерческих, утилитарных и якобинских" обязательствах.

Дизраэли рассматривал эти две кажущиеся противоположности - то, что в Соединенных Штатах стало считаться "консервативным" (либертарианским) и "либеральным" (прогрессивным) - как фактически работающие в тандеме для разрушения тех самых институциональных форм и традиционных основ, которые поддерживали рабочий класс. Дизраэли предложил альтернативу этим одинаково разрушительным силам, особенно в своем тонко беллетризованном романе социальных комментариев "Сибилла", в частности, через персонажа Джерарда, стойкого представителя рабочего класса. Джерард жаждет восстановления эффективного господства низших классов в британском обществе, отраженного в его основных институтах - гильдии, поселке и церкви. Церковь, особенно церковь, была демократическим и демократизирующим институтом, открытым и одинаково заботящимся обо всех членах общества, независимо от ранга. Что еще более важно, этос церкви пронизывал британское общество, подчеркивая социальную и общинную природу общества, отвергая образ общества, основанный на конкуренции и индивидуальных достижениях (или неудачах), и подчеркивая красоту и трансцендентное над утилитарным и банальным. Рабочие классы в некотором смысле должны были направлять управление элиты, призванной править, вынужденные управлять снизу из стремления сохранить и укрепить традиционные ритмы и институты, которые связывали простых и элиту, унаследованные традиции и восходящие порядочность простых людей. Представители рабочих классов стремятся к обеспечению условий, необходимых для физического, морального и духовного процветания, и особенно рассчитывают на аристократию, движимую "благородством долга", чтобы обеспечить «доступ к гуманизирующим искусствам цивилизации». Джерард отражает убеждение Дизраэли в том, что рабочие классы не были ни инстинктивно, ни в принципе революционным классом. Они были, скорее, глубоко консервативны, стремились больше к сохранению и передаче наследия, чем к разрушению и ниспровержению традиций, и особенно полагались на элиту, которая защищала их от других претендентов на политическое, социальное и экономическое господство, чьей целью было нанести ущерб и даже разрушить традиционное и органическое общество, которое они рассматривали как препятствие на пути прогресса.

По этой причине Дизраэли стремился переопределить партию Тори как партию не только определенной традиционной элиты, но и партию, чей традиционализм соответствовал глубочайшим обязательствам и потребностям рабочих классов. Дизраэли считал, что именно определенное видение аристократии, защищающей давние институты Англии - институты, построенные благодаря вкладу бесчисленных поколений простых людей, - может быть согласовано с большими массами общества, которые традиционно не были частью партии Тори. Дизраэли описывал партию Тори - традиционно партию "немногих" - как «действительно демократическую партию Англии». Партия Тори должна была устранить раскол, который сейчас увеличивался в Англии, создав вместо этого "единую нацию". Для достижения этой цели Дизраэли понимал, что партия Тори должна стать явным приверженцем политических реформ, которые были бы полезны и поддерживали рабочие классы, особенно когда они сталкивались с трудностями, связанными с издержками "прогресса". Это включало в себя политику социального обеспечения, а также большую открытость избирательного права. Но более фундаментально, "демократия тори" приняла многие позиции, связанные с более старой формой британского социализма - позиция, описанная ученым Тони Джаджем как "социализм тори". Отбросив радикализм марксизма, социализм тори - и "демократия тори" Дизраэли - вместо этого защищали традиционную британскую культуру, ценили и даже идеализировали наследие прошлого, отдавали предпочтение пасторальным и ремесленным традициям более традиционной экономики, превозносили "здравый смысл" и житейскую мудрость над фетишизацией опыта на службе форм прогресса, разрушающих традиционный образ жизни, и подчеркивали союз аристократии и народа против роста прогрессивных философий и политических движений. Благодаря традиционалистскому подходу, который был также открыт для широкого использования государственной власти для улучшения и поддержки жизни рабочего класса, Дизраэли верил, что партия Тори объединит Англию в "единую нацию", потому что партия будет опираться на поддержку "многих" и "немногих". «Остальная часть нации - то есть девять десятых народа Англии - сформировала партию Тори, землевладельцы и крестьянство королевства, возглавляемые одухотворенной и популярной Церковью и смотрящие на королевскую власть абстрактно, хотя и не на правящего короля, как на свою единственную защиту от надвигающейся олигархии».

В американской традиции не было аристократии, которая могла бы служить естественным классом, противостоящим новаторам и возвышающим массы, но функциональные эквиваленты уже давно были отмечены. Многие ранние комментаторы считали, что профессиональные классы несут эту "консервативную" ответственность. Возможно, наиболее примечательно, что Алексис де Токвиль считал юристов консерваторами и связующим звеном между аристократической и демократической этикой в демократическом обществе. Право - как его понимали, изучали и практиковали во времена Токвиля - способствовало развитию традиционалистского мышления и культивировало прочную связь между руководящим духом прошлого и его преемственностью в будущем. Описывая эту культивированную склонность юристов, Токвиль писал, что "люди, сделавшие законы своим особым занятием, черпали в их работе привычку к порядку, определенный вкус к формам, своего рода инстинктивную любовь к регулярной последовательности идей, что, естественно, делает их решительно противниками революционного духа и нерефлексивных страстей демократии". Озабоченный тем, что массы могут быть вовлечены в "революционный дух" прогрессивного класса, Токвиль хвалил этот профессиональный класс за его «суеверное уважение к тому, что старо... , их вкус к формам ... [и] привычку действовать медленно».

Токвиль вполне мог бы обратить внимание на эти схожие элементы в различных профессиях, которые в то время проявляли много схожих черт - духовенство, медицина, профессура, даже лидеры местного бизнеса. Хотя Токвиль утверждал, что скептически относится к идее действительно "смешанной конституции" - в какой-то момент он назвал ее "химерой" - в своей похвале роли, которую играют такие профессии, как юристы, он указал на то, как ключевые черты смешанной конституции могут, тем не менее, проявляться даже в демократическом режиме. Он описывал юристов как "естественного посредника" между "народом" и "аристократией", считая этих хранителей правовой традиции "единственным аристократическим элементом, который может быть без усилий подмешан к естественным элементам демократии и счастливо и прочно сочетаться с ними". Будучи профессией, способной "занимать большинство государственных должностей", юристы выступали в качестве "одинокого противовеса" тому, что, как опасался Токвиль, могло быть более революционным или инновационным искушением в демократических обществах.

Такие профессии как своего рода "американская аристократия" могут быть плодотворно противопоставлены другой вероятной аристократии, которая, по мнению Токвиля, в конечном итоге возникнет на американской земле - "промышленной" аристократии, или тому, что мы сегодня назвали бы олигархическим, коммерческим, управленческим классом. С поразительной прозорливостью Токвиль предсказал появление экономического класса, который будет жить и мыслить совершенно отдельно от рабочего класса. Вместо того чтобы жить среди рабочего класса, как те представители профессий, которые, как он надеялся, составят руководящий класс современной формы "смешанной конституции", эта "новая" аристократия будет наслаждаться плодами своего статуса, занимаясь "общественной благотворительностью" по отношению к рабочим. Токвиль противопоставил noblesse oblige, которая, по крайней мере, теоретически царила в "территориальной аристократии", которая, по его словам, "была обязана законом или считала себя обязанной нравами приходить на помощь своим слугам и облегчать их страдания". Напротив, "производственная аристократия, которая растет на наших глазах, является одной из самых тяжелых, какие только появлялись на земле" - не из-за ее угнетенности и жестокости, а именно из-за ее разобщенности и безразличия. Токвиль опасался, что функциональный эквивалент "аристократии", состоящей из представителей профессий и фактически формирующей руководство де-факто смешанной конституции, будет заменен в явно "несмешанной" конституции новой, управленческой аристократией, которая отделится от рабочего класса и передаст свои заботы министерским функциям государства. Он справедливо подозревал, что это приведет к ожесточению обоих классов по отношению друг к другу и к политике, которую уже нельзя будет назвать "демократией" в реальном смысле этого слова.

Заключение

То, что последние полвека в Соединенных Штатах называлось "консерватизмом", сегодня раскрывается как движение, которое никогда не было способно и не было привержено сохранению природы в каком-либо фундаментальном смысле. Все это время это была разновидность "либерализма", которая отвергала основные постулаты первоначального консерватизма, который изначально был традицией общего блага, предшествовавшей прогрессивным революциям. В ответ на подъем либерализма, консерватизм общего блага вместо этого подчеркнул приоритет культуры, мудрость народа и необходимость "смешанной конституции", в которой особое место отводится сохранению традиций государства. Политические потрясения последних нескольких лет в значительной степени были не только ожидаемым отказом от революционных социальных проектов прогрессивного либерализма, но и отказом снизу вверх от ложного "консерватизма", финансируемого олигархами, который все это время был формой либерализма. Вместо этого во всем мире наблюдается подъем народных и популистских движений, направленных на отказ от либеральных приоритетов правящего класса в его "консервативной" и "прогрессивной" формах. Произошла фундаментальная перестройка, в которой решающим будет либо реформирование или замена элит, либо узда и слом народа. Консерватизм, ориентированный на общее благо, сегодня решительно стремится к первому.

Однако, чтобы создать политический и социальный порядок, достойный сохранения, сначала должно произойти нечто революционное: приоритет либеральной прогрессивной повестки дня должен быть смещен в сторону стабильности, порядка и преемственности. Для того чтобы создать политические условия, в которых сохранение природы может стать подходящей целью, необходимо коренным образом изменить нынешний правящий порядок. Перспективы обновления культуры, восхождения здравого смысла и переосмысленной формы смешанной конституции зависят от успеха конфронтационной позиции народа по отношению к элите - а именно, от усилий заставить авангардистов прогресса работать вместо этого на благо целей простых людей в сохранении стабильности и преемственности. Для того чтобы сохранить социальный порядок, необходимо сначала произвести фундаментальный переворот его нынешней революционной формы. Речь идет о сочетании двух кажущихся противоположностей - лучшей аристократии, порожденной мускулистым популизмом, и, в свою очередь, возвышения народа лучшей аристократией. Необходима, за неимением лучшего термина, новая комбинация двух давних противников: "аристопопулизм".

ЧАСТЬ III

.

ЧТО НУЖНО СДЕЛАТЬ

?

Глава

6

.

Аристопопулизм

Тирания не вечна. Деспотические режимы могут просуществовать какое-то время, всегда слишком долго и вопреки разуму, но все деспотии в конечном итоге падают из-за некоторого сочетания коррупции, внутренней или внешней оппозиции, а зачастую и всего вышеперечисленного. Хотя нынешний подъем "мягкой", всепроникающей и инвазивной прогрессивной тирании кажется действительно новым и практически непреодолимым, недавние события показали, что она восприимчива к самой старой форме сопротивления: противостоящей политической силе. В ответ на классическую либеральную, прогрессивную либеральную и марксистскую идеологии, все больше объединяющиеся в единую властную элиту, ее противоположность возникла в зарождающейся политической форме, в значительной степени просачиваясь снизу вверх в недовольстве непокорного рабочего класса. Возникшее вне официальных коридоров власти, это в основном неуправляемое движение было безразлично к презрительному пренебрежению как правых, так и левых либералов. Подстегиваемое популистским неприятием прогрессивизма, оно, тем не менее, возникло без руководства со стороны элиты "Консерватизм, Инк." - многочисленных аналитических центров в Вашингтоне, официальных хранителей ортодоксии политических партий, бесчисленных программ, направленных на формирование молодых консервативных элит, чтобы они приняли "фьюжн", который определял консерватизм сверху вниз на протяжении целого поколения. Очертания "консерватизма общего блага" - это новая политическая сила, которая появилась, чтобы противостоять антикультурным мандаринам, дворянским либералам и классу ноутбуков. Подъем этой незапланированной популистской оппозиции правлению элиты знаменует возвращение политической силы, предсказанной классической теорией: смешанной конституции, плодотворного смешения "многих" и "немногих".

Это движение снизу необучено и плохо руководимо. Его номинальным чемпионом в Соединенных Штатах был глубоко неполноценный нарцисс, который в свое время апеллировал к интуиции населения, но не предложил четкой артикуляции их недовольства и трансформации их недовольства в устойчивую политику и развитие способного класса лидеров. В то время как политическая гальванизация рабочего класса еще может ослабевать или ослабевать, для подлинного продвижения альтернативы "смешанной конституции" необходимо сознательное и целенаправленное развитие новой элиты. Там, где это необходимо, те, кто сегодня занимает позиции экономической, культурной и политической власти, должны быть ограничены и дисциплинированы путем утверждения народной власти. Однако простого ограничения властной элиты недостаточно. Вместо этого необходимо создать новую элиту - не просто "меритократов", чьи притязания на власть основаны на аттестации в учреждениях, прикрывающих их статус тонкой вуалью эгалитаризма, а самосознательных аристократов, которые понимают, что их главная роль и цель в социальном порядке - обеспечить основные блага, которые делают возможным человеческое процветание для обычных людей: центральные блага - семья, община, хорошая работа, справедливая система социальной защиты, поддерживающая эти блага, ограничения корпоративной власти, культура, сохраняющая и поощряющая порядок и преемственность, а также поддержка религиозной веры и институтов.

Таким образом, новая элита может возникнуть только при поддержке настойчивой политической власти, оказываемой все более многорасовой, многоэтнической партией рабочего класса. Только такая новая элита, в свою очередь, может начать использовать политическую власть, чтобы изменить, преобразовать или выкорчевать враждебную антикультуру, в которой сегодня доминируют прогрессисты как справа, так и слева в рамках современного либерализма. Хотя политическая власть необходима, чтобы начать процесс культурной трансформации, только через полное развитие отдельной и новой элиты, настроенной на требования общего блага, может быть создан добродетельный цикл, который укрепит взаимоулучшающие отношения многих и немногих.

Необходимо смешение высокого и низкого, немногих и многих, когда немногие сознательно берут на себя роль aristoi- класса людей, которые, поддерживая и возвышая общее благо, лежащее в основе человеческого процветания, достойны подражания и, в свою очередь, возвышают жизнь, стремления и видение обычных людей. Необходима политическая форма, которую можно назвать "аристопопулизмом".

Упадок благородства

Мы живем в своеобразный момент человеческой истории, когда слово "элита" является плохим словом, в то время как каждый политический деятель ссылается на авторитет "народа" как на самый глубокий источник легитимности. В течение долгой истории обычного словоупотребления на Западе до недавнего времени большинство слов, используемых для описания высшего класса, имели положительную коннотацию, в то время как слова, используемые для описания народа, как правило, несли глубоко негативный подтекст. Вспомните, например, слово "аристократия", означающее "правление аристократов" - не просто "немногих", а "превосходных" или "лучших", людей с отличительно хорошими качествами. Или, например, слово "патриций", происходящее от слова "отец" (pater), которым иногда называли людей благородного происхождения, таких как Патрик, святой покровитель Ирландии. Другой сигнификатор - само слово "достоинство", корень слова "сановники", люди достойные, выдающиеся, характерные. В том же ключе рассмотрим слово "благородство", происходящее от латинского nobilis и широко используемое по всей Европе для описания высших классов, означающее не только "высокородный", но и, как сегодня, нечто "благородное", что тогда и сейчас означает "превосходство", "достоинство", "грацию", "величие", в отличие от "низменного", "обычного" или "заурядного". Термины "джентльмен" и "джентльменша" восходят к слову , означающему "высокородный" или "из хорошей семьи", с оттенками "мужественный, доблестный; прекрасный, хороший, справедливый", согласно его этимологии. Многие слова, которые мы используем, чтобы отличить прекрасное от низменного, высшее от низшего, превосходное от недостаточного, основываются на этом давнем и неявном наборе высоких ожиданий и похвал для тех, кто занимает руководящие и выдающиеся позиции в ранних обществах.

Напротив, слова, используемые для описания "народа", имеют более типичные уничижительные и критические коннотации. В конце концов, "простой" - это слово, используемое для описания чего-то "обычного" или "не выдающегося", в отличие от чего-то "выдающегося". Другими словами, используемыми для описания "простолюдинов", были "плебеи" или "плебеи", "толпа" (или его греческий оригинал, okhlos, как в "охлократии" или "правлении толпой"), "крестьяне", "множество", "толпа" и "масса". Даже несколько нейтральный термин, который я использовал на этих страницах, "народ", имеет общий корень со словом, которое сегодня у всех на устах, "популизм" (от латинского populus), словом с негативными коннотациями, как тогда, так и сейчас.

Что особенно поражает сегодня, так это обратное изменение этого давнего набора положительных и отрицательных ассоциаций со словами, отличающими высокое от низкого. Слово "народ" регулярно упоминается политическими лидерами как почти божественная сущность, особенно в этом почти мистическом заклинании фразы "американский народ". Слово "демократия" повсеместно воспринимается как золотой стандарт политической легитимности сегодня, что резко контрастирует с давним мнением западной традиции, согласно которому демократия считалась одной из худших форм правления из всех возможных вариантов с древности до совсем недавних времен, включая наших отцов-основателей, которые прямо утверждали, что они основывают республику, а не демократию.

Конечно, не только слово "демократия" пережило резкий переворот в своей судьбе - начиная с XIX века, когда оно стало рассматриваться в основном в негативном свете и превратилось в единственную законную форму правления, - но мы стали свидетелями соответствующего роста негативных коннотаций с любым словом, обозначающим высший класс. Сегодня почти никто, за исключением нескольких свергнутых дворян в Европе, не стремится претендовать на звание аристократа, члена дворянства, "патриция". Еще более поразительным является то, что у нас нет положительного слова для описания кого-то из сегодняшнего высшего класса. Нет ни одного положительного слова, которым члены высшего класса описывали бы себя - действительно, часто можно наблюдать, что независимо от статуса и положения человека в современном американском обществе, все они утверждают, что являются частью "среднего класса". Единственное слово, которое сегодня регулярно используется для описания таких людей, - это "элита", и это слово используется членами элиты не для описания самих себя, а скорее как скрытая критика и осуждение. Напротив, большинство членов современного правящего класса с готовностью принимают ярлыки эгалитаризма, а их самые ярые лидеры прилагают немало усилий, чтобы искоренить любые остатки "привилегий" или "элитарности".

Такая форма политики фактически маскирует извечное противостояние между массой и элитой, в котором элита, как правило, имеет преимущества в виде власти и богатства, но призвана либо своей частью, либо принуждаемая населением действовать от имени общего блага - в обоих смыслах, блага, которое является как общим, так и особенно необходимым для "простолюдинов". Сегодня же элита скрывает свой статус - даже, и особенно, для себя - посредством усилий по искоренению привилегий, прилагая колоссальные усилия по самообману относительно природы своего положения.

В прежние века большинство усилий по воспитанию определенных качеств у элиты возникало из философского элемента в самой элите. Пожалуй, самая древняя литература "самопомощи" была направлена на воспитание желаемых добродетелей элиты, признавая, что она задает тон и пример всему обществу. Такие произведения, как "Этика" Аристотеля, были направлены на воспитание "джентльмена" (kaloskagathos, буквально "красивый хороший человек"), людей, которые, как ожидалось, должны были руководить политическим и социальным порядком. В эпоху Возрождения жанр, известный как "Зерцало князей", был направлен на воспитание аристократического класса, часто фокусируясь на формировании аристократической добродетели через привыкание в очень молодом возрасте и советы по благоразумному использованию власти. Что неизменно в этой литературной традиции, несмотря на многочисленные изменения в акцентах и желаемых добродетелях на протяжении нескольких веков, так это особое внимание к воспитанию элиты как элиты, с твердым осознанием ее особых и важных обязанностей и ответственности в порядке общества.

Сегодня этот элемент - в той мере, в какой он существует, - наиболее активно осуждает "привилегии" и элитарность. Именно потому, что основные институты, в которых формируется элита, настойчиво организованы для отрицания собственного статуса, соответственно, не предпринимаются усилия по облагораживанию "дворянства", поощрению совершенства среди "аристократов", и, в свою очередь, усилия по облагораживанию масс и возвышению государства в целом. В более раннюю эпоху Джон Адамс мог без колебаний писать о необходимости для тех, кто обладает привилегиями и преимуществами, возвышать своих менее удачливых соотечественников, написав в своем трактате "Мысли о правительстве": «Законы о либеральном образовании молодежи, особенно низшего класса людей, настолько мудры и полезны, что для гуманного и щедрого ума никакие расходы на эти цели не покажутся экстравагантными». Сегодняшняя элита вместо этого презирает тех, кого считает отсталыми, и эта враждебность в равной степени возвращается к тем, кто является объектом их презрения, "популистам".

Вследствие сочетания экономических неурядиц и культурного распада в оппозиции к партии, которая выиграла от либертарианства как в экономических механизмах, так и в социальных нормах, сформировалась явно популистская партия рабочего класса. В развитых постиндустриальных странах происходит значительная перестройка, когда ранее левые представители коренного рабочего класса объединяются против образованной, дипломированной элиты, в основном в отраслях, процветающих в условиях все более виртуальной, глобальной экономики, и пользуются более широкой поддержкой избирателей из числа недавних иммигрантов.

Нет лучшего доказательства масштабов этой перестройки, чем вскрытие результатов выборов 2020 года в США. Электорат все больше делился на доминирующий профессиональный класс, с одной стороны, и на все более многорасовый, многоэтнический рабочий класс, с другой. Одно особенно показательное исследование сгруппировало пожертвования на президентские выборы 2020 года по профессиям - не просто избирателей, а тех, кто достаточно целеустремлен, чтобы открыть свои кошельки. Выявился поразительный контраст. Те, кто в основном занят в торговле, малом бизнесе или ухаживает за детьми дома, не просто голосовали за действующего президента Дональда Трампа, но и жертвовали ему деньги. Эти доноры в основном не имели высшего образования, работали почасово или самостоятельно, были рядовыми членами профсоюзов частного сектора и в целом принадлежали к рабочему классу. Среди тех, кто поддержал победителя выборов, президента Джо Байдена, преобладали представители профессионального класса с высшим образованием, причем большинство из них, скорее всего, получали зарплату и работали дома во время COVID-ливня. На отдельном графике показано, что наибольший процент пожертвований Джо Байдену сделали сотрудники крупнейших технологических компаний (Google, Apple, Facebook), университетов (особенно элитных университетов, таких как Гарвард, Колумбийский и Чикагский университеты) и профсоюзов госсектора (для учителей, работников федерального правительства). Очень немногие сотрудники крупных организаций жертвовали преимущественно Дональду Трампу, но среди них были морские пехотинцы США и полицейский департамент Нью-Йорка. В основном, среди доноров Трампа были люди, которые, скорее всего, являются самозанятыми или наемными работниками, например, плотники, подрядчики, водители грузовиков, электрики и владельцы малого бизнеса. Примечательно, что демографической группой с самым высоким процентом пожертвований Трампу, по сравнению с Байденом, были домохозяйки.

Разделение было профессиональным, географическим, образовательным и репутационным. Представители "профессий", которые в большей степени зависят от глобализированной экономической системы, поддержали Байдена; представители рабочих профессий поддержали Трампа. Представители традиционно "мужских" профессий жертвовали больше в пользу Трампа, а также матерей, сидящих дома, в то время как представители профессий с преобладанием женского пола, такие как учителя и медсестры, жертвовали в пользу Байдена. Произошло разделение, отражающее уровень религиозности: избиратели Трампа чаще были религиозными, а сторонники Байдена чаще относили себя к светским. Но прежде всего, те, кто населяет и контролирует основные культурные институты американского общества, жертвовали (и, предположительно, голосовали) в интересах профессионального класса, в то время как те, кто обладает незначительной властью в сфере культуры, жертвовали (и, предположительно, голосовали) за Трампа.

Эта перестройка по классовому признаку все больше смещает Запад от попыток затушевать такие различия путем разделения государства на сторонников локковского экономического прогресса и миллевского социального прогресса, и вместо этого переходит к разделению на партию прогресса и партию консерватизма. В то время как различные члены партии прогресса стремятся вернуться к тому разделению, в котором дебатировались средства над целями - например, рынок против государства как лучшее средство достижения одной и той же либеральной цели - равной индивидуальной свободы - гораздо более вероятно, что растущее классовое разделение будет определять и перестраивать западную политику в измененную форму, в которой общий прогрессивизм либерализма станет партией, а не системой. Таким образом, либеральное соревнование, в котором экономическая элита противостояла прогрессивной элите, исчезнет, когда эти две партии объединятся в одну, а на их месте возникнет разделение, которое будет больше напоминать политическое разделение, описанное всеми древними политическими философами как неизбежное и фундаментальное: немногие против многих, или олигархия против демоса. В таких условиях обозримое будущее - это будущее, в котором масса и элита остаются запертыми в длительном состязании.

Американский конституционный порядок на самом деле не был разработан с учетом этой классической модели. Он представлял собой веру основателей в "новую науку политики", а именно, систему, в которой назначенная элита будет править с целью продвижения идеала прогресса, одновременно подавляя любое непокорное народное сопротивление. Если изначально конституционная конструкция была создана для того, чтобы обеспечить восхождение экономической элиты, сдерживая при этом потенциальное неэгалитарное недовольство экономически менее успешных слоев населения, то конституционные и политические изменения, начиная с Прогрессивной эпохи, были особенно направлены на то, чтобы обеспечить большее доминирование образованной и авторитетной элиты, которая будет направлять нацию к моральному прогрессу, достигаемому акцентом на социальное освобождение. Поразительно, но сегодня сопротивление элите направлено против обоих этих элементов - финансовой и социальной элиты, экономического и культурного либертарианства. Оно одновременно противостоит "открытости" либертарианской экономики и "открытости" либертарианской социальной политики. Хотя Америка не была задумана как классическая "смешанная конституция", условия сегодня диктуют, чтобы страна заново усвоила уроки классической политической философии, если она хочет избежать открытой гражданской войны, горячей или холодной.

Однако возможна ли вообще "смешанная конституция"? Я уже говорил, что классическая теория превосходит современную практику, но, возможно, это в конечном итоге потому, что современная теория признала то, чего не признавала древняя теория: никакой режим не может быть "смешанным", или разделенным против самого себя. "Дом, разделенный сам против себя, не устоит", - знаменито сказал Линкольн, утверждая, что в конечном итоге Соединенные Штаты должны быть либо одним, либо другим - рабом или свободным. Хотя сегодня разделение не столь очевидно с моральной точки зрения, как в середине девятнадцатого века, нация выглядит такой же расколотой и непримиримой. Можно ли иметь нацию, в которой половина нации в корне противоположна другой - прогрессивная, более богатая и могущественная элита против менее могущественной, менее богатой, но потенциально более многочисленной партии консерватизма?

Учитывая траекторию современной западной политики, наиболее вероятными представляются два варианта: либо господство элиты над рабочим классом, манипулируемое посредством полного контроля над основными институтами общества и даже откровенного подавления противоположных взглядов через контроль над основными СМИ, образовательными учреждениями, бюрократией и корпорациями социальных сетей; либо, что менее вероятно, решительное восстание снизу, вероятно, возглавляемое демагогом, создающее диктатуру пролетариата в форме, которую Маркс не предвидел и не предполагал. Любая из этих перспектив, по сути, соответствует предсказаниям классической теории: глубоко разделенный режим, скорее всего, приведет к тирании одной части над другой частью или к всеобщей анархии.

Однако классическая теория предлагает третий вариант: хотя и трудный, тем не менее, дальнейшая альтернатива не только возможна, но и необходима, если мы хотим избежать тирании. Подлинно "смешанная конституция" становится "смешением" различных частей, которые больше не воспринимаются как внутренне разделенные, поскольку они достигли внутренней гармонии. Эта гармония должна быть достигнута путем согласования симпатий и интересов немногих влиятельных лиц с потребностями и интересами простых граждан, чтобы жить в стабильном и сбалансированном порядке. Чтобы стать смешанным, сначала должно произойти смешение.

В этом смысле Токвиль фактически согласен с классической традицией: одна политическая форма будет преобладать. Химера" невозможна - слияние разных животных в одно тело. Такое создание возникает в лихорадочных фантазиях, а если бы его попытались создать в реальности, оно бы быстро погибло. Однако, как утверждал сам Токвиль в "Демократии в Америке", наилучший результат - это государство, объединенное благодаря симпатической связи между элитой и множеством, великими и простыми. Таким образом, Токвиль не предполагает, что элита исчезнет, даже в условиях демократии; скорее, одна из его главных проблем заключается в том, будет ли элита, которая неизбежно будет существовать в рамках демократии, поддерживать и облагораживать, или же, развивая глубокую взаимную враждебность, будет ухудшать жизнь простых граждан. Хорошо смешанный режим - это уже не "химера" - мифическое чудовище, состоящее из многих частей, а единое целое, состоящее из симпатичных и совместимых элементов. Элита должна управлять на благо многих, а многие должны сдерживать опасные соблазны элиты.

Предупреждение Токвиля относится не только к тем, кто считает, что одна из двух сегодняшних соперничающих партий должна просто доминировать над другой, но и к плодотворным современным аргументам в пользу того, что мы должны стремиться к достижению своего рода "смешанной конституции", которая оставляет нетронутыми обе партии, а вместо этого нацелена на продуктивный тупик. Именно это, по сути, предлагает Майкл Линд в своем превосходном исследовании "Новая классовая война" - результат, который он называет "демократическим плюрализмом. Такой плюрализм, по его мнению, повторяет учение отцов-основателей, стремящихся создать относительно равную разницу во власти между элитой и многими, и тем самым позволяя даже менее влиятельным и богатым слоям населения добиваться уступок от сильных мира сего. Для Линда процветающие условия жизни рабочего класса 1950-х годов - достигнутые благодаря силе профсоюзов и прочным социальным институтам низшего среднего класса, таким как церкви и гражданские ассоциации - являются образцом, которому следует подражать сегодня. Однако, хотя я и не оспариваю эту цель, я думаю, что Линд в конечном итоге неправильно понимает динамику той эпохи, которая была скорее токвиллианской, чем мэдисоновской.

Линд утверждает, что управленческая элита имеет корыстный интерес в защите своего положения на неопределенный срок. Только страх заставит эту элиту взглянуть в лицо политической реальности и заставить ее снова уступить часть богатства, власти и статуса низшим и рабочим классам. Страх потерять свои позиции в результате замены популистами, считает Линд, является единственной правдоподобной мотивацией, которая может заставить представителей сегодняшнего правящего класса изменить курс на ряде политических фронтов, таких как: ограничение иммиграции низкоквалифицированной рабочей силы, сокращение экономического разрыва и выражение нескромного уважения к традиционным и религиозным верованиям рабочего класса. Больше всего его беспокоит затяжная борьба, в которой элиты отказываются уступить часть власти, процветания и положения, что приведет либо к откровенному "нелиберальному либерализму" - усилению того, что мы уже наблюдаем в их отношении к рабочему классу и религиозным верующим, либо к росту демагогического популизма, который поведет Америку по пути многих стран Центральной и Южной Америки. Его книга направлена как призыв к элитам пойти на компромисс сейчас, или нести львиную долю ответственности за потерю республики.

Линд прав, что страх является мощным мотиватором, но я скептически отношусь к тому, что страха будет достаточно в данном случае. Правящий класс каждой эпохи имеет долгий исторический опыт успешной кооптации популистских восстаний, и хотя некоторые из них иногда оказываются успешными, этот опыт говорит о том, что у олигархов есть веские причины делать ставку на сохранение власти любой ценой. В американской традиции подрыв популизма был успешным скорее через кооптацию или терпеливое преодоление интенсивных, но коротких всплесков популистского гнева и недовольства, чем через открытое насильственное подавление (хотя не следует забывать историю насильственного угнетения организованного труда). Самое раннее популистское восстание в Америке привело к Конституционному конвенту и новому политическому урегулированию, которое, по прогнозам его противников, приведет к централизованному правительству, экономической олигархии и оставит простых граждан чувствовать себя относительно политически бессильными и безголосыми. Одноименное популистское движение конца XIX - начала XX века, хотя и было политически мощным в течение десятилетия, в конечном итоге было лишено своей реформаторской энергии более технократическим, элитарным движением Прогрессивной эры. И, в аналогичной тенденции, успехи рабочего класса 1950-х годов, обусловленные уникальными обстоятельствами тотальной военной мобилизации и экзистенциальной угрозой, с которой столкнулся либерализм, были в значительной степени разобраны в течение тридцати лет, во многом благодаря махинациям так называемых "консерваторов", которые взяли на себя этот ярлык, чтобы скрыть свое либертарианство. Вера Линда в то, что страх побудит сегодняшних разбуженных капиталистов предоставить рабочему классу что-то большее, чем хлипкие пластыри, опровергается фактами.

Скорее, по словам Линда, высшая точка 1950-х годов была не просто результатом уступок со стороны неолиберального правящего класса; скорее, этос самого правящего класса в целом соответствовал ценностям и этосу широкого рабочего и среднего класса. Не только сила профсоюзов, местных политиков и религиозных общин заставила управленческую элиту уважать их требования; скорее, более распространенное влияние ценностей, воплощенных в том, что Линд называет организациями "гильдий, приходов и общин", отражало совершенно иную философию управления, чем та, которая лежит в основе самодовольного индивидуалистического меритократического расчета современной управленческой элиты. Типы общинных организаций, которые опирались и культивировали широко корпоративистские и даже католические ценности солидарности и субсидиарности, были не просто ограничены доминирующими католическими рабочими классами, но и служили основой этики как масс, так и элиты. Существовало выравнивание ценностей между корпорациями, малым бизнесом и Главной улицей. Голливуд создал и прославил такие фильмы, как "Песнь Бернадетты", "Город мальчиков" и "Замечательная жизнь". Такие религиозные деятели, как Фултон Шин, Билли Грэм и Рейнхольд Нибур, вызывали всеобщее восхищение, независимо от класса. Правящий класс не был тайными неолибералами, которые нехотя шли на уступки обывателям в пролетарской стране, - они были "среднезападниками" в своем широком понимании, сами проникнутые в середине века ценностями гильдии, прихода и общины, которые были развиты и укреплены предыдущими волнами католических иммигрантов.

Линд, наконец, не делает правильного вывода из своего собственного анализа. Необходим не "демократический плюрализм", при котором правящий класс остается неолиберальной, управленческой элитой, которая, чисто из страха, неохотно, хотя и временно, уступает некоторые богатства и статус нижестоящим. Вместо этого, укоренившиеся условия доминирующей экономической и культурной элиты требуют фундаментального вытеснения этоса правящего класса консерватизмом общего блага, который направляет как экономические цели, так и социальные ценности на широко разделяемый материальный и социальный капитал, который окажется особенно полезным для стабильности и безопасности в экономической, семейной и общественной жизни. Нам нужны не либертарианцы, которые подкупают рабочий класс схемами всеобщего базового дохода или бесплатного интернета в фавелах; не федеральное правительство, которое время от времени выдает стимулирующие чеки, в то время как глубоко неэгалитарная экономика продолжает функционировать без нарушений; и не уполномоченные секуляристы, которые нехотя предоставляют религиозным верующим некоторое сокращающееся личное пространство. Скорее, первостепенное значение сегодня имеет развитие правящего класса, который сам руководствуется теми самыми ценностями, которые, по мнению Линда, когда-то являлись ценой допуска к элитному статусу. Только страх не соответствовать господствующему этосу будет в достаточной степени двигать и формировать элиту - точно так же, как это происходит сегодня с элитой, насаждающей прогрессивистское мировоззрение, которое оказалось столь пагубным для перспектив процветания простых людей.

Это означает, в противоположность Линду, что не нужно создавать "функциональный эквивалент " гильдии, прихода и конгрегации, к которым принадлежит рабочий класс: необходимо, чтобы все эти формы и их доминирующий этос солидарности и субсидиарности направляли и вдохновляли также и правящую элиту. Линд слишком быстро отбрасывает мысль о том, что возрождение рабочего класса через возрождение старых форм, таких как профсоюз, приход и церковь, - это слишком далекий путь. Однако упадок этих организационных форм был намеренно поддержан противоположным индивидуалистическим, материалистическим и светским этосом, принятым сегодняшней управленческой элитой. Если эти институты пришли в упадок из-за настойчивых усилий управленческой элиты, то их возрождение частично заключается в вытеснении этой элиты другой, информированной консервативным этосом общего блага. Власть стремится не просто уравновесить нынешнюю элиту, но и заменить ее. Если страх должен оказать благотворное воздействие, то тех, кто стремится остаться в правящем классе, необходимо заставить принять принципиально иной этос. В конце концов, не существует "функционального эквивалента" солидарности и субсидиарности; только руководство и рабочий класс, проникнутые этими ценностями, смогут восстановить республику.

Прежде всего, необходимо "смешение", которое разрушит ослепленный консенсус элиты, смешение, которое должно начаться с грубого утверждения политической власти новым поколением политических акторов, вдохновленных этосом консерватизма общего блага. Для достижения этой цели контроль и эффективное применение политической власти должны быть направлены, прежде всего, на изменение или, по крайней мере, обход существующих культурных и экономических институтов, с помощью которых прогрессивные партии осуществляют свою значительную власть. В противном случае, эти институты будут использоваться для обхода и препятствования единственному пути к исправлению ситуации, доступному "многим": демотической власти. Целью должно быть не достижение "баланса" или формы "демократического плюрализма", воображающей успешный режим, состоящий из сдержек и противовесов, а создание новой элиты, которая будет соответствовать ценностям и потребностям простых рабочих людей.

Хотя целью должно быть аристотелевское "смешение", Линд одобряет необходимые средства для достижения этой цели. Эти средства, как и похвала realpolitik, были первоначально подробно описаны "злым" гением практического политического теоретизирования Никколо Макиавелли. Как и классические мыслители, которых он критиковал, Макиавелли считал, что столкновение между этими двумя основными элементами общества - grandi и popolo (или, дворянством и плебсом) - неизбежно и неотвратимо. Макиавелли придерживался мнения, что именно разногласия и столкновения между двумя классами - "элитой" и населением - обеспечили условия свободы, которые в свою очередь способствовали подъему Рима от республиканского города-государства до всемирной империи. Макиавелли осуждал критиков (и, косвенно, более древних авторитетов, таких как Аристотель и Аквинский) за их неодобрение разногласий и раздоров, которые были характерной чертой римской политической жизни. На самом деле, он рассматривал такие разногласия как признак политического здоровья Рима, и, в частности, как свидетельство жизненно важного сопротивления населения более широким возможностям "знати" подавлять народную партию. Макиавелли отвергал "нападки", которые "критиковали столкновения между знатью и народными массами", которые, по его мнению, были «главным фактором, обеспечивающим постоянную свободу Рима». Эта форма разногласий была свидетельством жизненной силы народных масс, чтобы добиться уступок от элиты, которые не только закончились сопротивлением угнетению и защитой свободы народных масс, но в конечном итоге защитили свободу Рима и расширили римскую власть в целом. В описании, которое, несомненно, было написано для того, чтобы вызвать смех, но, вероятно, покажется нам удивительно современным, он описал некоторые из этих форм сопротивления следующим образом:

Если кто-то будет утверждать, что использованные методы были внезаконными и почти звериными - люди толпой выкрикивали оскорбления в адрес сената, сенат отвечал им тем же, толпы бегали по улицам, магазины были заколочены, все население Рима покинуло город, - я отвечу, что такие вещи пугают только тех, кто о них читает.

Далее Макиавелли указывает на уступки, которые народ смог добиться от элиты либо с помощью демонстраций, либо отказа от военной службы. Он заключает: «Требования свободного народа редко вредят делу свободы, ибо они являются ответом либо на угнетение, либо на перспективу угнетения».

Сопротивляясь этому новому проявлению древней формы тирании, мы можем с пользой для дела обратиться к тем древним урокам, которые сегодня имеют новый резонанс и могут быть творчески актуализированы. Хотя одной из главных целей левого популизма является перераспределение богатства - особенно в его марксистском варианте, - эти усилия оказались тщетными для того, чтобы сформировать совершенно иной правящий этос. Чаще всего такие усилия приводили к значительному ущербу для более широкого экономического порядка, оставляя на месте институты и отношения, которые разделяют элиту и народ. Необходима не экономика, которая якобы стремится к выравниванию результатов через фактическое или эффективное устранение частной собственности, а экономический порядок, встроенный в более широкий контекст общего блага, который в первую очередь ищет условия для процветания людей всех классов, в частности, уравновешивание перемен и порядка, которое позволяет создавать крепкие семьи и поощряет сильные социальные и гражданские формы. Это потребует разработки национальной экономической политики, которая вытеснит примат создания экономического богатства для небольшого числа элит и заменит его заботой о национальном распределении производительного труда, ожиданием поддерживающей семью зарплаты хотя бы для одного члена семьи и перераспределением социального капитала. Такая политика будет с глубоким подозрением рассматривать эгалитарные претензии сегодняшних элит как не более чем формы классовой корысти, в частности, как попытку сохранить исключительное обладание относительным социальным здоровьем, которое поддерживает их олигархический статус. Это не исключает усилий по созданию экономики, основанной на солидарности и направленной на достижение большего равенства, но такие материальные подходы окажутся недостаточными для решения этой задачи, если прогрессивные элиты будут продолжать продвигать проект, который подрывает социальные условия, необходимые для процветания основополагающих социальных институтов общества: семьи, соседства, гражданских ассоциаций и религиозных институтов. Перефразируя известную мантру: "Это экономика и социальный порядок, глупец".

Нынешняя политическая сила популизма должна быть направлена на создание смешанной конституции, разрушающей монополию не только экономической, но и социальной власти, которая сегодня оставляет социальное благополучие только тем, кто имеет достаточный статус и богатство. Для достижения социальной стабильности не должно требоваться богатство, равно как и широкая социальная нестабильность не должна быть приемлемым следствием концентрированного экономического процветания. Напротив, стабильное и здоровое гражданское общество может обеспечить перспективы процветания даже для тех, кто находится в средних экономических условиях. Что необходимо, так это применение макиавеллиевских средств для достижения аристотелевских целей - использование мощного политического сопротивления населения против естественных преимуществ элиты для создания смешанной конституции, не такой, какую представлял себе Макиавелли, но в которой результатом является подлинное общее благо. Целью должно быть не смешение враждебных элементов, а подлинное смешение классов, при котором элита под давлением народа действительно приобретает черты аристократии и благородства - превосходство, добродетель, великодушие и заботу об общем благе - и в результате народ возвышается.

Смешанные вверх (и вниз)

Вместо того, чтобы мыслить фрагментарно, необходима более полная программа для обеспечения "смешанной конституции". Как понимал Токвиль, это смешение не может быть сосредоточено только на реформах официальных механизмов управления, но должно пронизывать общество в целом. Хотя работа над созданием подлинного смешанного правительства очень важна, еще важнее, чтобы "смешение" происходило во всем социальном порядке. В той мере, в какой элиты управляют, в частности, через основные культурные институты, они должны быть внутренне преобразованы, в конечном счете, с целью их слияния с потребностями и чувствами народа. Такие усилия по "смешиванию" должны быть направлены на изменение взглядов профессиональных классов (включая, но не ограничиваясь, тем, что Токвиль уделял внимание представителям юридической профессии) на свою работу, перенос политической активности на более местные уровни, усилия по морализации экономики и социального порядка, а также на здоровое сочетание того, что Токвиль назвал "духом религии и духом свободы". В то время как политическое смешение, безусловно, должно быть продолжено, необходимо предпринять гораздо более фундаментальные усилия по "смешению" классов.

Преследуя "макиавеллиевские средства для достижения аристотелевских целей", следует неустанно использовать политическую власть для повышения голоса, статуса, престижа и ресурсов народа. Основным стимулом должно стать "смешение" классов, с особым акцентом на установление более тесного контакта элиты с ценностями и обязательствами "многих" и развитие симпатий к ним. Но эти усилия следует понимать как необходимые, но не достаточные для достижения дальнейшей цели "смешения" классов, способствующей формированию глубокого и сочувственного союза между многими и немногими, рабочим и лапотным классами. Первоначальные усилия в этом направлении должны быть направлены на снижение силы и влияния прогрессивизма - в форме правого или левого либерализма - в основных институтах Запада, и, в свою очередь, на повышение силы и статуса тех проблем и обязательств, которые в настоящее время недостаточно представлены в этих сферах.

Следует рассмотреть различные способы увеличения "смешения" простых и элиты в нашей политической жизни. На политическом фронте мы могли бы обратиться к урокам первоначальных "популистов", антифедералистов, которые опасались, что проект Конституции приведет к правлению олигархии, сосредоточенной в столице страны. Они настаивали на том, чтобы народ получил более широкое присутствие и голос в национальном правительстве, в частности, путем обеспечения относительной близости между представителями и представляемыми. Они требовали создания небольших округов и потенциально большого числа представителей в Палате представителей, и Джеймс Мэдисон, опасаясь, что Конституции будет сорван из-за их требований, представил поправку, наряду с теми, которые мы считаем "Биллем о правах", которая ограничила бы размер округов Конгресса 50 000 человек - в отличие от 800 000 человек, проживающих в округах сегодня. Поправка о распределении округов в Конгрессе прошла первый Конгресс и была одобрена одиннадцатью штатами без крайнего срока, что означает, что для ее ратификации потребуется еще двадцать семь штатов. Принятие этой поправки потребовало бы увеличения числа представителей примерно на 5 500 человек, чтобы Палата представителей насчитывала около 6 000 человек. Основным эффектом такого серьезного изменения было бы усиление голосов простых граждан среди их представителей и помощь в устранении разрыва, который растет между столицей и ее гражданами.

Конечно, такой экспоненциальный рост был бы радикальным и трудно перевариваемым (не говоря уже о проблеме сбора такого количества людей в любой палате Вашингтона), но существенный рост "Народного дома", значительно уступающий этому предложению, был бы более осуществимым и приемлемым. Одна из рекомендаций, предложенная двадцать лет назад Джорджем Уиллом, заключалась в том, чтобы увеличить число представителей в Палате представителей до 1000 человек. Такое увеличение обеспечило бы более "представительную" Палату представителей и значительно сократило бы расстояние между представителем и избирателями. Главным преимуществом, по признанию Уилла, стала бы возможность возвращения более "розничной" политики, уменьшения влияния денег и СМИ, которое является источником двухпартийного (а также гражданского) обострения.

Кандидаты могли бы вести кампанию, как это делали кандидаты в довещательную эпоху, с более розничной, чем оптовой политикой, от двери к двери, от встречи к встрече. Следовательно, было бы меньше необходимости в деньгах, большая часть которых сейчас уходит на покупку телевизионного времени. Поэтому расширение Палаты представителей может быть оправдано с точки зрения цели, которая в настоящее время превалирует над всеми другими среди "прогрессивных" мыслителей - реформа финансирования избирательных кампаний.

Такое расширение имело бы дополнительное преимущество - увеличение числа людей, способных участвовать в управлении страной, при одновременном снижении потребности в богатстве или славе как требованиях для занятия должности. Расширение могло бы увеличить число "обычных людей", которые могут занимать должности, и уменьшить присутствие профессионального политического класса. Относительно большая Палата представителей и небольшие округа были желанием уже упоминавшегося антифедералиста Меланктона Смита, который в своих известных спорах с Александром Гамильтоном во время ратификационных дебатов в Нью-Йорке выразил надежду, что Палата представителей не будет оплотом "спекулятивных людей" - более старого термина для обозначения людей "где угодно" - вместо этого он надеялся, что Палата будет состоять из людей, в значительной степени информированных "местным знанием": общим и общим запасом накопленной мудрости, полученной из жизненного опыта людей в местах, где они живут, знают и любят. Смит сказал:

Когда мы говорим о представителях, нам естественно приходит в голову мысль, что они должны быть похожи на тех, кого они представляют; они должны быть истинным образом народа, обладать знанием его обстоятельств и его потребностей, сочувствовать во всех его бедах и быть расположенными искать его истинные интересы. Знания, необходимые для представителей свободного народа, не только включают в себя обширную политическую и коммерческую информацию, такую, какую приобретают люди с утонченным образованием, имеющие досуг для достижения высоких степеней совершенствования, но они также должны включать в себя знакомство с общими заботами и занятиями народа, в которых люди среднего класса жизни в целом гораздо лучше компетентны, чем люди высшего класса. Чтобы понять истинные коммерческие интересы страны, необходимо не только иметь представление об общей мировой торговле, но и, главным образом, знать продукцию собственной страны и ее ценность, то, что способна производить ваша почва, характер ваших производств … [и] более чем простое знакомство с заумными частями финансовой системы.

В этом же духе мы можем рассмотреть дополнительные способы "смешения" классов в федеральном правительстве, предложенные поздними популистами конца XIX века. Особое внимание уделялось не только увеличению общего представительства, но и тому, что более раннее поколение могло бы назвать представительством "сословий" - важных учреждений и профессий. Популисты признавали, что богатые и выдающиеся деятели все более финансово-индустриальной американской экономики с относительной легкостью получат доступ к коридорам власти. Представители менее богатых или влиятельных профессий, но все еще важных, например, фермеры, окажутся в невыгодном положении. Чтобы предотвратить фактическую олигархию, предыдущее поколение популистов рекомендовало способы получения представительства различных сословий. Во время создания Федеральной резервной системы, например, законодатели-популисты, вдохновленные политическим успехом Уильяма Дженнингса Брайана, призывали включить в состав Совета Федеральной резервной системы фермера, наемного работника и мелкого предпринимателя, подозревая, что ФРС, состоящая исключительно из банкиров, естественно, будет благоприятствовать финансистам. В другом контексте немецкие компании практикуют форму представительства "сословий" через законодательно обязательное участие работников в Betriebsrat - "рабочих советах" - в принятии корпоративных и деловых решений. Это не просто укрепление профсоюзов - что само по себе является достойным начинанием - такое соглашение официально закрепляет представительство работников внутри бизнес-организации, а не как оппозиционную силу, которая должна пытаться оказывать влияние извне. Более широкое представительство отдельных лиц почти всегда принесет выгоду богатым и влиятельным; представительство "сословий", как в общественной, так и в коммерческой сфере, с большей вероятностью достигнет целей "смешения".

Еще одним, пусть даже более радикальным, способом смешения было бы "развалить" сам Вашингтон, округ Колумбия. Как написал Росс Дутат, «Мы должны относиться к либеральным городам так же, как либералы относятся к корпоративным монополиям - не как к активам, способствующим росту, а как к трестам, которые концентрируют богатство и власть и вступают в сговор против общественного блага. И вместо того, чтобы пытаться сделать их немного более эгалитарными с помощью более мягких правил зонирования и более доступного жилья, мы должны поступить как Тедди Рузвельт и попытаться разрушить их». Непристойно, что столица страны стала центром такого богатства, с самой большой в стране концентрацией того, что Чарльз Мюррей называет "Супер-Зипами", где собираются те, кто имеет сочетание элитного образования и процветания. Если во времена расширения федерального правительства, до появления телефона и повсеместного распространения онлайн-совещаний во время пандемии COVID, существовала веская причина для географической концентрации правительственных департаментов и агентств, то сегодня единственной причиной является постоянная корыстная заинтересованность богатой и влиятельной двухпартийной элиты, которая увековечивает себя все больше за счет остальной части страны (даже в более отдаленных округах, куда те, кто не может позволить себе жилье, вынуждены ездить каждый день). По всей стране есть много доступных, хотя и испытывающих трудности городов с красивыми, хотя и разрушающимися зданиями, которые только выиграют от перераспределения рабочих мест, образованной рабочей силы и морального подъема. Еще лучше, если те, кто общается только с другими жителями Вашингтона, теперь будут работать рядом с людьми из других слоев общества и неизбежно столкнутся с теми, у кого совсем другие жизненные обстоятельства. Именно такое "смешение" необходимо для обновления "смешанной конституции".

Также настало время вернуться к вопросу о национальной службе. Предыдущее поколение рассматривало службу в армии как требование хорошей гражданственности, но последний президент, служивший в армии, Джордж Буш-старший - действительно, тот, кто завербовался в армию до своего совершеннолетия - и этос его поколения ушли в прошлое. Сегодня пехота все больше состоит из людей из тех частей страны, которые никогда не встречаются тем, кто живет в "супер-пунктах". Действительно, сегодня меньше американцев, чем когда-либо, лично знакомы с кем-либо, служащим в армии, либо через семейных знакомых, либо через общественные связи. По данным исследования Pew 2011 года, только 33 процента людей в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет имели члена семьи, служившего в армии, по сравнению с почти 80 процентами среди людей в возрасте от пятидесяти до шестидесяти четырех лет. Учитывая современные тенденции, когда только 1 процент населения служит в армии, увеличивающийся разрыв между военными и гражданскими лицами, скорее всего, только усилился за прошедшее десятилетие.

И в этом случае давняя республиканская теория, озвученная антифедералистами во времена основания Америки, предостерегает от такого разделения. Республиканские теоретики постоянно предупреждали, что разрыв между теми, кто будет решать, воевать или нет, и теми, кто будет обязан воевать, является смертельной угрозой для любой республики. Макиавелли предостерегал от зависимости от наемников, которые воевали по причинам финансовой выгоды или необходимости, призывая вместо этого к подавляющему присутствию гражданских армий, в которых в вооруженных силах было бы представлено самое широкое представительство нации. Критики предложенной американской Конституции предостерегали от опасностей постоянной армии, особенно от соблазна политических лидеров вступать в войны, которые были желанны для политического класса - будь то ради личной славы, циничных политических соображений или имперских соблазнов - и которые не пострадали бы от последствий ведения таких войн. Совсем недавно некоторые призывали к восстановлению обязательной национальной военной службы в преддверии войны в Ираке, справедливо подозревая, что желание правящего класса вступить в войну на Ближнем Востоке не было сбалансировано заботой о жизни собственных детей. Вторя этой давней традиции, военный историк Эндрю Бацевич утверждает: "По мере того, как американцы отказываются от личной прямой ответственности за вклад в оборону страны - отказываются от традиции гражданина-солдата - государство получает право собственности на вооруженные силы. Армия становится армией Вашингтона, а не нашей армией". А Вашингтон продемонстрировал склонность к безрассудному использованию армии»

Возможно, как нам быстро скажут наши генералы, нет большой необходимости или спроса на большую призывную армию, но это будет вопросом политической воли настаивать на том, что в гражданских интересах, чтобы больше американцев проходили военную службу, возрождая древние утверждения, что постоянная армия всегда является угрозой самоуправлению республики. Тем не менее, можно было бы легко ввести дифференцированные формы службы, учитывая, что, вероятно, большая потребность в большой гражданской армии для решения масштабных задач по ремонту нашей инфраструктуры и еще большая потребность в восстановлении нашей гражданской культуры, особенно через объединение людей из разных слоев общества. Требование службы должно быть обязательным для всех американцев - особенно если мы хотим перейти к большим социальным льготам в области здравоохранения и образования. В то время, когда молодые люди обременены бессовестными долгами, требование службы стало бы одним из простых путей к списанию долгов, или способом получить долю, которую можно потратить на образование или первый дом. В обмен на такие льготы должно быть не только требование вносить вклад в общее благосостояние, но и всеобщее требование о годичном служении нации, которое принесло бы неоценимую пользу, предоставив возможность общения с людьми за пределами своего "пузыря".

Такие формы смешения должны стать главным приоритетом в переосмыслении роли элитных университетов в современной Америке. Эти заведения - хорошо отлаженные просеивающие машины, отделяющие экономическую пшеницу от плевел и увековечивающие классовое разделение, которое они призваны осуждать. В некоторых особенно богатых учебных заведениях уже были введены налоги на эндаументы (пропорционально количеству студентов), но это тупой инструмент, который не может адекватно изменить их поведение. Относительно мимолетные и несфокусированные усилия президента Трампа по прекращению федерального финансирования учебных заведений, которые не обеспечивают свободу слова или обучают студентов идеологически испорченной теории критической расы, также были примерами макиавеллиевских средств, но и эти усилия были в значительной степени символическим навязыванием, которое оставило нетронутыми структуры меритократии. Вместо этого, налоги на эндаументы и угрозы федеральному финансированию должны быть использованы как стимулы для богатых и элитных институтов, чтобы они стремились к реальному социально-экономическому разнообразию, чтобы способствовать реальному разнообразию студенческого состава в основных кампусах, а также открывать кампусы-спутники в менее благополучных местах, привлекая (по значительно сниженной цене) местных студентов, которые вполне могут желать получить степень Гарварда, но не иметь средств или желания переехать в Кембридж (до или после окончания университета). Кроме того, вместо того, чтобы просто списать студенческие долги (что, напротив, оставляет в этих учебных заведениях плохие стимулы), следует обязать учебные заведения брать на себя значительную часть ответственности за долги студентов, если эти долги велики и усугубляются. Государственное финансирование государственных школ должно быть увеличено, хотя и с учетом ожиданий того, что преподаватели и администраторы государственных учебных заведений будут уважать социальные и политические обязательства широкой общественности, которая финансирует эти учебные заведения. Необходимо усилить влияние и надзор со стороны избранных политических лидеров за государственными образовательными учреждениями, чтобы обеспечить их приверженность общему благу - при необходимости, включая противодействие со стороны преподавателей и администрации - например, путем назначения более активных попечителей, стремящихся к созданию "смешанной конституции".

Кроме того, следует искать творческие способы поощрения выпускников элитных учебных заведений к нетипичным источникам средств к существованию. Одним из вариантов может стать стимулирование наиболее богатых учебных заведений к погашению или прощению кредитов тем студентам, которые продолжают карьеру вне сферы финансов, консалтинга и мощных юридических фирм, вместо этого занимаясь более низкооплачиваемой работой в качестве учителей, солдат, государственных служащих на местном и региональном уровне, религиозных деятелей и т.д.. Можно поощрять даже годы, проведенные в качестве профессионалов в небольшом городке вне коридоров власти. Сегодня эти учреждения используют как прямые федеральные средства, так и косвенные налоговые льготы штата и федерации для увековечивания олигархии, прикрывая эти результаты заявлениями о равенстве. Их следует заставить творческими методами участвовать в новом режиме "смешанного правительства".

Но что более важно, относительная важность и центральное место этих институтов в современном американском обществе должны уменьшиться. Колледжи сейчас занимаются тем, что было описано как "перепроизводство элиты", поколения с избыточным дипломом и неполной занятостью, обремененного большими долгами и обоснованным недовольством. Какую бы похвалу либеральное образование ни вызывало у Джона Адамса, оно давно затмило роль гуманитарных колледжей в продвижении узкой прогрессивной идеологии, которая прикрывает поддержание олигархического статуса, в то время как такие учебные заведения усердно работают над производством и поддержанием элиты. Огромное количество студентов выиграло бы от более напряженного среднего образования, основанного на либеральных искусствах по причинам, восхваляемым Джоном Адамсом, и затем направленного на более целенаправленную профессиональную подготовку, чем это доступно в настоящее время в типичных колледжах или университетах. Лучшей моделью может стать немецкая система образования, которая не предполагает автоматического обучения в академическом университете, а предоставляет широкие возможности для различных форм профессиональной подготовки. Стажировки и обучение профессиям по целому ряду специальностей являются нормой.

Университетское образование можно существенно сократить, особенно для демографической группы от восемнадцати до двадцати двух лет, а государственные средства, которые сейчас расходуются в расчете на то, что большинство выпускников средних школ поступят в колледж, чтобы попасть в профессиональный класс, можно перенаправить на другие варианты профессионального образования, а также открыть университетское образование для более старшего населения, которое с меньшей вероятностью будет рассматривать его как "обруч" и субсидируемую четырехлетнюю круизную экскурсию. Профессиональные школы или направления должны быть дополнены обязательными вводными курсами общего университетского образования, сохраняя потенциальный путь к университетскому образованию для тех, кто действительно вдохновлен и тяготеет к этим занятиям, и перенаправляя избыток докторов наук с сокращающегося рынка труда в колледжах на контакт с рабочим классом. Требования к гражданскому образованию в более профессиональных учебных заведениях исправят потенциал узости, который может сопровождать сосредоточенность на работе. Движение к подлинной "смешанной конституции" должно положить конец стандартной норме, согласно которой образование в колледже является синонимом профессионального успеха, а вместе с ним и значительное перенаправление государственных средств, направляемых на поддержку индустрии высшего образования, которая все больше превращается в высокопартийную и идеологическую программу, противоречащую требованиям поддержки подлинно смешанной конституции.

На образование в сфере торговли следует тратить гораздо больше средств и одобрения. Во многих регионах страны ощущается нехватка квалифицированных рабочих. По мере того, как большая часть построек прошлого века начинает разрушаться, растет потребность в квалифицированных каменщиках, плотниках, сантехниках, электриках и многих других профессиях. Исключение "мастерских классов" из средних школ по всей стране стало сигналом официального неодобрения; эту тенденцию следует обратить вспять, а изучение ремесел должно быть вновь введено в средних школах. Общественная поддержка людей, изучающих ремесла, должна быть сопоставима с финансовой и рекламной поддержкой, которая уже давно существует для университетского образования. В то же время, студенты университетов должны быть обязаны пройти хотя бы "профессиональный" курс - например, вводный курс по ремонту различных систем в типичном доме. Мой опыт работы в высших учебных заведениях за последние четверть века показывает, что все меньше студентов имеют реальное представление о том, "как все работает", что является следствием того, что представители профессионального класса утратили связь с такими навыками, которые были распространены в предыдущем поколении и обычно передавались от родителей, бабушек и дедушек к детям. Современные университеты являются центрами "гностической" индоктринации, или почти полного отрыва работы ума от работы рук и физических законов реальности. Даже мимолетное знакомство с работой электриков, водопроводчиков, фермеров и плотников могло бы помочь исправить господствующую этику, согласно которой вся реальность поддается манипулированию, а сама человеческая природа податлива.

Аналогичные усилия должны быть предприняты для разрушения или ограничения власти монополистических экономических организаций, возрождая давнюю популистскую подозрительность по отношению к изуродовывающим последствиям концентрированной экономической власти и страх перед ними. Такие усилия способны привлечь поддержку критиков корпораций как справа, так и слева, и возродить традицию разрушения доверия, которая была наследием как популистской, так и прогрессивной традиций. Не следует мириться с недавними экономическими угрозами и политическим вмешательством в таких штатах и населенных пунктах, как Индиана, Аризона, Арканзас и Северная Каролина. Любой экономический институт, обладающий достаточной силой, чтобы привести к финансовому краху суверенное политическое образование, должен быть жестко ограничен во имя общего блага. Это должно касаться и тех получастных институтов, таких как NCAA, которые используют свое привилегированное положение, наделенное значительной юридической защитой, чтобы обойти политическую волю "где-то". Политические лидеры, чье положение обязано таким людям, должны развеять любые ностальгические представления о свободном предпринимательстве, признав, что такие экономические институты стремятся сформировать социальный порядок, который будет удобен для олигархического правящего класса. Макиавеллиевское утверждение народных волнений должно быть направлено либо на предотвращение подобных злоупотреблений финансовой властью, либо на демонтаж таких институтов.

Упорные усилия по стимулированию и поддержке обрабатывающей промышленности должны вновь стать центральной и активной ролью федерального правительства. Александр Гамильтон справедливо считал сильную производственную базу основной чертой национальной безопасности, стабильности и процветания, и это мнение было забыто, особенно сегодняшними либертарианскими сторонниками глобализма свободного рынка, которые утверждают, что почитают "основателей". Гамильтон особенно подчеркивал роль, которую играет производство в достижении национальной независимости, и соответствующую свободу от деградации и рабства, которые неизбежно сопровождают экономическую зависимость от иностранных держав. Он также подчеркивал необходимость развития среднего класса, необходимого для самоуправляющегося общества, причем финансово обеспеченные и независимые рабочие служили микрокосмом той же независимости, которая необходима на национальном уровне. Общество производителей было предпочтительнее общества потребителей - прямо противоположное сегодняшнему экономическому порядку, в котором потребление, долги и расточительство ценятся как основные виды экономической деятельности многих американцев.

Отечественное производство в определенных секторах должно быть просто обязательным. Различные дефициты в начале пандемии COVID и продолжающиеся дефициты в цепочке поставок в течение нескольких лет после пандемии показывают, что национальная безопасность висит на волоске. Надежные поставки медикаментов, основных строительных материалов, продовольствия и энергии крайне важны. Эти виды промышленных товаров, как и военное оборудование, не могут быть переданы на аутсорсинг без ущерба для национальной безопасности. Ни одна страна не может быть в безопасности без базового обеспечения этими товарами, и национальная политика должна требовать, чтобы внутренние источники этих и других основных товаров всегда были легко доступны, даже путем блокирования или, по крайней мере, минимизации их импорта из других стран.

Гамильтон призывал к введению тарифов для обеспечения необходимых преимуществ перед более развитой иностранной промышленностью, и эта политика недавно вновь стала популярной в период президентства Дональда Трампа. Однако тарифы, как правило, являются грубым инструментом, который часто используется в большей или меньшей степени для достижения внутренних политических выгод, чем для реального повышения национальной конкурентоспособности. При необходимости тарифы могут предотвратить демпинг и противодействовать преимуществам, которые иностранные производители получают за счет государственного финансирования. Однако, как правило, они должны быть политикой последнего средства, особенно для защиты национального производства основных товаров, таких как фармацевтические препараты и основные материалы. Вместо этого Америка (и любая другая страна) должна стремиться повысить свою конкурентоспособность и производительность путем поддержки нескольких жизненно важных секторов, которые в свою очередь являются жизненно важными для динамично развивающейся производственной базы: инфраструктуры, производства и инноваций в сфере НИОКР, а также соответствующих форм образования. В каждом случае использование государственных средств и поддержки может усилить позиции частных игроков, противодействуя аналогичным формам поддержки промышленности, которые существуют почти во всех других развитых странах.

Дебаты по поводу иммиграции должны быть переосмыслены как еще один способ, которым элитный класс увековечивает свое положение, подавляя доходы рабочих классов, обеспечивая при этом доступный сервисный класс, новое крестьянство, пришедшее на смену прошлому классу подневольных слуг. Вместо того чтобы нападать на иммигрантов, что слишком часто справедливо воспринимается как расистский подтекст, усилия должны быть направлены на тех, кто нанимает нелегальных иммигрантов, - тактика, не отличающаяся от тактики движения за жизнь, которое фокусируется не на отчаянии беременных женщин, а на жадности тех, кто наживается на их несчастье. Громкие аресты и судебные преследования работодателей, нарушающих закон, должны стать регулярными в национальных репортажах и послужить мощным сдерживающим фактором, который в свою очередь окажет гораздо большее воздействие, чем любая стена. Следует напомнить, что подобные усилия по ограничению нелегальной иммиграции в попытке поддержать рабочий класс были позицией известных лидеров в области гражданских прав, таких как бывший президент Нотр-Дам о. Теодор Хесбург. Будучи главой Специальной комиссии по иммиграции и политике в отношении беженцев, созванной президентом Джимми Картером в конце 1970-х годов, Хесбург рассматривал ограничение нелегальной иммиграции как средство снижения "пагубных последствий" конкуренции "со стороны этого источника недорогой рабочей силы" и как средство борьбы с общим "беззаконием", совершаемым теми, кто нарушает иммиграционные законы, причем последствия обоих этих явлений в большей степени ощущаются представителями рабочего класса.

Необходимо возобновить усилия по внедрению моральных средств массовой информации. Здесь следует подчеркнуть замечание Чарльза Мюррея о том, что элиты не "проповедуют" то, что они практикуют. Программы, восхваляющие различные формы трансгрессии и либертинизма - сексуального, наркотического, высмеивающего религиозные убеждения, - должны быть осуждены за увековечивание классового преимущества элиты, как форма пропаганды, направленная на подавление жизненных перспектив низшего рабочего класса, для которого "трансгрессия" - это не безопасная игра второкурсников в студенческом городке, а разница между жизнью и смертью. Порнография должна быть широко контролируема и даже запрещена по очевидным причинам: она унижает и развращает как участников, так и зрителей, и неизбежно предполагает эксплуатацию, особенно бедных женщин. При необходимости следует рассмотреть другие формы законодательства, способствующие укреплению общественной морали и запрещающие ее намеренное разложение. Такое законодательство долгое время считалось необходимым для привития гражданских добродетелей, необходимых республиканским гражданам, и следует поощрять усилия по развитию юриспруденции и судей, которые будут уважать первоначальные "полицейские полномочия" штатов и даже, по возможности, нации. Те, у кого есть мегафон, должны не только подчеркивать аморальность большой части современной популярной культуры, но и ее элитарность, скрытое стремление разрушить жизнь менее удачливых. Разумеется, при этом следует указывать на деградацию морального облика граждан, но таким образом, чтобы пристыдить и исправить, а не ободрить бесстыдников.

Следует рассмотреть и многие другие попытки "смешения". Изменение нашего избирательного процесса в пользу собраний, а не праймериз, переместит власть от формирующих мнение СМИ и огромной силы денег на рекламу в жилые комнаты граждан, которым должна быть предоставлена возможность осуществлять политическое самоуправление. Усилия по навязыванию фактических расходов, связанных с пригородами и поездками на работу, а также огромных расходов на транспортную систему, которая благоприятствует безлюдности, должны быть в большей степени возложены непосредственно на тех, кто будет жить как "Где угодно".

Следуя совету Тима Карни в его книге "Отчужденная Америка", одним из лучших способов обеспечить "перераспределение социального капитала" является укрепление институтов гражданского общества. Необходимо более откровенно оценить роль сосредоточенной политической и экономической власти в разрушении социальных институтов, блага которых - процветающая семейная и общественная жизнь - должны быть в равной степени доступны каждому гражданину нашей страны. Консерватизм общего блага, кроме того, отвергает праволиберальную позицию, согласно которой здоровое гражданское общество может быть результатом как поощрения, так и сокращения правительства. Правительство, как местное, так и национальное, может служить противовесом разрушительным силам дестабилизирующего экономического порядка. Консервативным приоритетом должна стать новая политика, при которой общественная сфера будет способствовать развитию и поддержке здорового гражданского общества. "Местничество" легко разрушается в глобализованной системе, но может процветать, если будет защищено под зонтиком государственной политики, направленной на разрушение концентрации экономической власти.

Государственные усилия по поддержке и укреплению брака и семьи должны быть первоочередным обязательством. Должность на уровне кабинета министров, будь то кабинет министров или эквивалент советника по национальной безопасности, должна стать приоритетом будущей администрации, которая стремится развить консерватизм общего блага, лежащий в основе "смешанной конституции". Политика поощрения брака и создания семьи должна занять центральное место. "Царь семьи" должен не только изучить перспективные предложения и примеры в США, но и адаптировать аналогичные усилия за рубежом, например, усилия, предпринимаемые Министерством по делам семьи Венгрии. Это министерство проводит ряд креативных мер под названием "План действий по защите семьи", которые направлены на повышение уровня формирования семьи и рождаемости в Венгрии, включая политику оплачиваемого отпуска для родителей, бабушек и дедушек, финансовые стимулы для семей, воспитывающих трех и более детей, включая щедрое пособие для многодетных семей, и даже освобождение от всех будущих подоходных налогов для работающих матерей, воспитывающих четырех и более детей. Семьям с детьми оказывается существенная поддержка в оплате жилья и других расходов. Более 6 процентов ВВП Венгрии в настоящее время направлено на политику поддержки создания семьи, наряду с усилиями по поддержке венгерской культуры в более широком смысле. Хотя Венгрия предсказуемо является объектом осуждения со стороны западной прогрессивной элиты, она проложила путь, отличный от пути прогрессивных либеральных демократий, чье будущее выглядит более вероятным как внутренние холодные гражданские войны, к движению к подлинно "смешанной конституции".

Самое главное, аристопопулизм будет продвигаться в западных странах через откровенное признание и обновление христианских корней нашей цивилизации. Истощенный либерализм, которым отличается сегодняшняя элита - ценящая ущемленную свободу личности и мнимые заслуги экономически успешной жизни - привел к управлению глубоко коррумпированным олигархическим классом. Наследие христианства призывало к служению и самопожертвованию со стороны благополучных людей ради бедных и забытых - более того, оно понимало, что такие действия являются самыми истинными актами благородства и великодушия. Публичное признание и празднование этих христианских корней необходимы для создания этики подлинного служения элиты тем, кто не разделяет их преимущества. Праволиберальные и леволиберальные прогрессисты эффективно объединяются, чтобы подорвать ослабевающее присутствие этого христианского этоса, который, по словам таких авторов, как Линд, когда-то, еще в 1950-х годах, направлял более солидаристский экономический и социальный порядок. "Христианская демократия" считалась многими ведущими интеллектуалами и политическими деятелями в эпоху после Второй мировой войны необходимым корректором жестоких левых и правых идеологий, которые доминировали в мире в то время. Эта надежда была в значительной степени утрачена как в Европе, так и в США, вытесненная идеологией либерализма с его приверженностью экономическому неравенству и социальному либертинизму. Возрождение откровенных и настойчивых усилий по восстановлению этики и тех видов политики, которые когда-то проводили христианские демократы, жизненно важно для достижения "аристотелевских целей".

Недавно ряд мыслителей указали направление такого возрождения, призывая к возрождению общественной христианской культуры. Журналист Сохраб Ахмари, теолог К. К. Пекнольд и политический теоретик Гладден Паппин утверждали, что только христианская культура способна восполнить потенциал Запада в области права и культуры, обеспечивающих процветание простых людей, которые в противном случае тонут во всепоглощающих потоках либерального "прогресса". В эссе, опубликованном в журнале The American Conservative, они написали:

Христианские народы заботятся о больных и бедных, сохраняют жизнь от зачатия до естественной смерти, воплощают свою веру в праздниках и фестивалях и вдохновляют общественную жизнь надеждой на вечность. Благодаря этому традиционное христианство способно вновь обрести свою значимость, когда бы и где бы либерализм ни потерпел поражение.

Это христианство остается скрытой, но ощутимой, рудиментарной структурой, важность которой нельзя упускать из виду. ... Подобно тихим деревенским святыням, которые до сих пор посещают верующие, эти рудиментарные практики могут снова стать функциональной частью христианской политики.

Такая политика, пронизанная христианским наследием Запада, будет сочетать призывы религиозного и рабочего классов к дням отдыха; праздникам (слово, означающее "святые дни"), позволяющим семьям собираться вместе, свободным от отвлекающих факторов и требований коммерции; общественным возможностям для молитв надежды, утешения и скорби; общественной поддержки школ и благотворительных организаций, которые заботятся о молодых, больных и немощных не из корысти, а побуждаемые христианским милосердием; и оживления наших общественных мест, чтобы отразить более глубокую веру в то, что мы призваны возводить имитации той красоты, которая ожидает нас в другом Царстве.

Эти и другие широкие политические предложения, несомненно, подвержены разнообразной критике за непреднамеренные последствия, но они изменят фундаментальные приоритеты и коррупционные механизмы. Многие, некоторые или немногие из них могут в конечном итоге оказаться осуществимыми и способными продвинуть цели формирования новой элиты, в то время как другие, которые еще предстоит рекомендовать, могут оказаться невероятно успешными в деле воспитания консерватизма общего блага. Самое главное, чтобы политика в этом духе разрабатывалась, поощрялась и проводилась в попытке сформировать элиту другого типа, которая будет соответствовать требованиям и нуждам рабочего класса. Политические лидеры, стремящиеся использовать государственную власть для формирования элиты иного типа, должны перестать мыслить в рамках избитой колеи либеральной идеологии, которая в целом довольствуется фикцией, что все граждане могут в конечном итоге стать членами класса ноутбуков, отказавшись от всякого подобия культурного наследования. Вместо этого творческие и экспериментальные усилия по воспитанию новой, отдельной, подлинно благородной элиты должны стать главной целью политической формы, пришедшей на смену разлагающемуся прогрессивизму исчерпавшего себя либерализма.

Задача обновленного политического движения, стремящегося исправить и преодолеть раскол нашей страны и мира, должна представлять реальную угрозу для сохранения преимуществ нынешней элиты. Но более глубокой целью не должно быть ее уничтожение, поскольку, как мы знаем из истории, те, кто приходит на смену элите, просто становятся новой элитой, причем зачастую более жесткой и жестокой. Скорее, используя макиавеллиевские средства для достижения аристотелевских целей, усилия, направленные на подлинные формы "смешения", должны быть предприняты с целью, чтобы сегодняшние элиты - за неимением лучшего слова, олигархи - вместо этого стали (опять же, за неимением лучшего слова) или были заменены подлинными аристократами. Таких "аристократов" хвалят не в современном, негативном значении слова, описывающего человека, занимающего высокое положение и не заслужившего его, а в классическом смысле: человека добродетельного, выдающегося и, прежде всего, рассматривающего этот статус как некий дар и обязательство, которое должно быть поставлено на службу тем, кто обладает меньшими преимуществами и властью - другими словами, на общее благо. Сегодня, когда элита приняла знамя "демократии" и эгалитаризма как прикрытие для дальнейшего повышения своего статуса, можно сделать вывод, что облагораживание нашей элиты произойдет не по доброй воле, а скорее под воздействием угрозы со стороны населения. Можно надеяться, что в ближайшие дни, благодаря аристотелевскому привыканию к добродетели, возникнет подлинный aristoi, как это ни парадоксально, благодаря усилиям энергичного, сильного и требовательного населения. В свою очередь, такие аристократы должны работать над улучшением жизни, перспектив и судьбы народа, воспитывая, в свою очередь, таких людей, которые сами приобретают качества подлинных аристократов. Благодаря подлинному смешению превосходства, возможного для благородного дворянства, и достойных надежд здравомыслящих людей, требующих лучшего от тех, кто имеет преимущества, мы могли бы стать свидетелями смены режима - расцвета смешанной конституции, своего рода "аристопопулизма", который мог бы заслужить название Republic.

Глава

7

.

На пути к интеграции

Если "макиавеллиевские средства" могут быть необходимы для разрушения монополии на выдачу дипломов, продвижения антикультуры и географического отделения правящего класса от тех, кто отстает, то более фундаментальной целью должны быть "аристотелевские цели". По замыслу Аристотеля, целью "смешанного режима" является не "сдержки и противовесы" между классами, а их окончательное объединение в совершенно другой режим, который он называл "полития" или, попросту, "конституция". Более чем "смешивание как балансирование", в конечном итоге необходимо "смешивание как смешивание". Чтобы это произошло, режим-преемник должен отказаться от основной ценности либерализма - разделения, и вместо этого стремиться к более глубокой, фундаментальной и всепроникающей форме интеграции.

Идеал "интеграции" на протяжении десятилетий определялся по-разному, включая расовую, экономическую и создание новых транснациональных идентичностей. Хотя это слово хорошо прижилось, новая ситуация требует нового мышления о политических возможностях "интеграции". Чтобы преодолеть дезинтеграцию, которая так важна для либерализма, необходима всепроникающая форма постлиберальной интеграции.

Необходимая интеграция менее специфична, чем предыдущие формы (такие как стремление к экономической или расовой интеграции) и направлена на преодоление дезинтеграции большинства форм отношений, которая является основной целью и реализацией либерального порядка. От обыденного - дезинтеграции того, как мы живем, проходя нашу жизнь в полностью разделенных сферах торговли, школьного образования, домашнего хозяйства и религии; до политического - стремления реинтегрировать цели и задачи руководящего класса с простыми людьми; до онтологического - преодоления узких идеалов прогресса, одушевляющих человеческие существа, в пользу общей цели процветания - альтернатива либеральному порядку в гораздо меньшей степени зависит от системных политических механизмов, а в большей - от иного способа понимания человеческого существа по отношению к другим людям, миру и космосу. Идеалы и цели интеграции должны противостоять либеральной дезинтеграции и победить ее.

Проблема дезинтеграции

Французский политический философ Пьер Манент подчеркивает, что наиболее "отличительной" чертой либеральной демократии является ее «организация разделений». Он считает, что успех и опасности либеральной демократии проистекают из ее тенденции к созданию все большего числа "разделений" в каждой сфере жизни. Среди тех разделений, которые он называет наиболее характерными и распространенными, есть следующие шесть:

1. Разделение профессий; или разделение труда

2. Разделение полномочий

3. Разделение церкви и государства

4. Разделение гражданского общества и государства

5. Разделение между представляемым и представителем

6. Разделение фактов и ценностей, или науки и жизни

Основополагающим "разделением" либеральной демократии является "разделение труда", которое Адам Смит описал как разделение труда на все более конкретные и дискретные виды деятельности. Такое "разделение" приводит к повышению производительности труда, поскольку каждый работник отвечает за одну отдельную часть производства, однако оно ограничивает знания каждого работника о полной природе продукта, а также сужает взаимодействие между работниками. Хотя влияние этой формы разделения в экономической сфере хорошо известно, Манент справедливо отмечает, что она гораздо шире и затрагивает гораздо больше аспектов жизни, чем просто экономическая сфера.

Манент утверждает, что эти и бесчисленные другие формы разделения являются отличительными чертами либерального порядка: «Эти разделения должны быть введены в действие, и после этого они должны быть сохранены. Почему? Потому что эти разделения необходимы для свободы. Более того, они определяют свободу, как ее понимают современные люди. Современная свобода основана на организации разделений». Основное разделение, которое стало предметом рассмотрения в этой книге, - это разделение между этосом правящего класса и теми, кем он управляет. Это разделение было необходимо для "прогресса", который сегодня привел либерализм к потере легитимности в глазах управляемых, и все большему навязыванию правящим классом либеральной политики и целей для продвижения своих преимуществ, одновременно делая управляемых податливыми. Решение этой проблемы заключается не просто в политическом навязывании "макиавеллиевских средств", направленных на "смешение", а в преодолении самой основы "организации разделения" с целью создания более всепроникающей "организации интеграции". На оставшихся страницах я расскажу о том, как потенциальная "интеграция", которая борется с "организацией разделений", начнет перемещать нас во времена "после либерализма". В частности, я обрисую стремление к "интеграции" в нескольких критических сферах, которые в настоящее время отражают "дезинтеграцию" общества:

1. Преодоление "меритократии"

2. Борьба с расизмом

3. Движение за пределы прогресса

4. Позиционирование нации

5. Интеграция религии

Преодоление "меритократии"

Возможно, самое фундаментальное "разделение", определяющее либерализм, - это различие между победителями и проигравшими, или, повторяя слова Локка, "трудолюбивыми и рациональными" в отличие от "ссорящихся и спорящих". Либеральный экономический и социальный порядок основан на отсеивании тех, кто процветает в условиях его беспредельной антикультуры, от тех, кто либо не обладает необходимыми экономическими навыками, либо отказывается участвовать в "гонке за вершиной", либо и то, и другое. Ряд недавних авторов исследовали политические, социальные и экономические патологии, сопровождающие все более резкое разделение между теми, кто выигрывает и проигрывает в меритократическом тотализаторе, отмечая, в частности, что политические потрясения и нестабильность последних лет являются прямым следствием растущего доминирования меритократов как правящего класса. В своей важной книге "Тирания заслуг" гарвардский политический теоретик Майкл Сэндел определил некоторые из самых глубоких источников сегодняшнего политического недовольства, проистекающего из "токсичного варева высокомерия и недовольства", неизбежных последствий, вытекающих из повсеместной веры в "создание себя".

При меритократии вера в то, что статус и положение человека полностью заслужены, становится широко распространенной, что приводит к интернализации самовосхваления успешных за свои достижения и соответствующего снисхождения к неудачникам, в то время как те, кто не попал в число успешных, скорее всего, будут винить себя, а также развивать глубокие резервуары обиды на успешных. Разделение общества на победителей и проигравших воспринимается как рациональное и оправданное. Ларри Саммерс - экономический советник Барака Обамы, а также бывший президент Гарвардского университета - выразил неизбежное неравенство меритократии как точную, хотя и несколько прискорбную меру оправданной личной ценности: «Одна из проблем нашего общества заключается в том, что правда - это своего рода неравноправие. Одна из причин, по которой неравенство, вероятно, возросло в нашем обществе, заключается в том, что с людьми обращаются ближе к тому, как с ними должны обращаться».

Сэндел завершает свое исследование, предлагая один из способов исправить особенно самодовольный этос, который непосредственно вытекает из меритократических достижений, - это внести элемент случайности и удачи - а именно, "лотерею квалифицированных". При такой схеме прием в высшие "сортировочные машины" меритократии - Гарвард, Йель, Принстон и т.д. - был бы результатом как избирательности, так и случайности. После того, как абитуриенты будут признаны соответствующими требованиям, любой дальнейший отбор будет результатом чисто случайной лотереи. Главным результатом, по мнению Сэндела, будет «развенчание меритократического высокомерия путем разъяснения того, что в любом случае является правдой: те, кто оказываются на вершине, не добиваются этого сами, а обязаны своей удачей семейным обстоятельствам и врожденным дарам, которые с моральной точки зрения сродни удаче жребия».

Тем не менее, при таком несколько измененном меритократическом устройстве, более вероятно, что у победителей по-прежнему будет достаточно поводов для поздравлений. Введение более очевидных форм случайности будет иметь такое же минимальное влияние, как и нынешние формы удачи; вместо этого наибольшее влияние на сознание как "победителей", так и "проигравших" будет оказывать тот факт, что те, кто поднялся на вершину, были "квалифицированными". Организация разделения" останется нетронутой, и при таком режиме тенденция к самодовольству (и самобичеванию) продолжит доминировать. Сэндел, как и многие из тех, кто покоряет меритократические вершины, признает фундаментальную легитимность более глубокой "организации разделения".

Либерализм обычно стремится сохранить разделение между "заслугами" и равенством. Классические либералы подчеркивают необходимость заслуг, настаивая при этом на истинном равенстве возможностей. Прогрессивные либералы, такие как Джон Ролз, стремятся сократить экономический разрыв между победителями и проигравшими, сохраняя при этом систему заслуг. Все эти предложения являются формами "дезинтеграции": разделение того, что должно быть соединено.

"Меритократическая" система, установленная либерализмом, особенно подвержена политическим разногласиям, которые возникают в результате "организации разделения". Цель политического порядка - отделить пшеницу от плевел - "естественной аристократии" Джефферсона - поощряя тех, кто обладает ценными способностями, добиваться собственного успеха, полагаясь при этом на безличные механизмы рынка или государства, чтобы обеспечить некоторые вторичные преимущества тем, кто не обладает такими же способностями. Борьба между элитами в либеральном порядке ведется за то, какой обезличенный механизм является лучшим средством облагодетельствовать несчастных, в то время как успешные освобождены от любых реальных обязательств перед своими согражданами. "Классический" и "прогрессивный" либерализм - это две стороны одной медали, и в конечном итоге те, кому плохо служат оба деперсонализированных механизма, обратятся против сторонников ложного разделения. Это одна из основных черт нашего современного политического бунта: реакция против обоих обличий меритократии.

Некоторые делают вывод, что американская традиция была создана явно для того, чтобы отвергнуть любое понятие солидарности: мы были задуманы как нация саморазвивающихся, стремящихся к успеху индивидуумов. Сэндел, среди прочих, отмечает, что более индивидуалистический и основанный на достижениях этос американской меритократии в значительной степени способствует относительной слабости американского социального обеспечения и экономической сети безопасности. Хотя чувство солидарности то усиливалось, то ослабевало на протяжении американской истории, можно утверждать, что самый глубокий американский этос родился из локковской веры в индивидуальное самосозидание и вытекающий из этого заслуженный статус и положение людей в американском обществе и экономическом порядке. В своей основе вера в легитимность вознаграждения, получаемого в результате индивидуального стремления, является главной чертой "американской мечты".

Напротив, постлиберальная интеграция приняла бы следующую форму: неравенство, основанное на различиях в талантах, интересах и достижениях, является не показателем индивидуальных "заслуг", а, скорее, признаком нашей глубокой солидарности, окном в нашу взаимную нужду и недостаточность. Неравенство - это окно в наше глубокое равенство, требующее не сглаживания наших различий, а признания наших взаимных обязательств.

Один из способов показать разницу заключается в том, чтобы подчеркнуть, как эти два мировоззрения различаются в отношении отношений различий и общности. Классический либерализм видит единство во вторичном отношении к нашим различиям: как сказано в Декларации независимости, чтобы обеспечить наши индивидуальные права, мы создаем нечто общее - нашу нацию. Таким образом, то, что является общим (нация), служит нашим различиям (нашим правам). То, что нас объединяет, поддерживает и даже ускоряет все более распространяющуюся систему неравенства.

Напротив, существует конкурирующая концепция американского порядка, которая существовала до этого понимания и оказывала противодействующее влияние. Согласно этому альтернативному пониманию, наши различия "служат" (или направляют нас к) нашей общности. То, что кажется частным, индивидуальным и "моим", на самом деле относится к сфере общественного, общего и "нашего".

Несмотря на неустанные усилия "правых либералов" определить Америку исключительно в локковских, индивидуалистических терминах, эта последняя концепция понимания наших различий была сформулирована, в частности, в христианской традиции, которая была принесена на эти берега европейскими поселенцами и сосуществовала с либерализмом и смягчала его вплоть до недавней американской истории. Столкнувшись с той же проблемой, как примирить различия с общностью, христианство подошло к ней с противоположной либеральной точки зрения: христианин призван понимать естественные различия в свете более глубокого единства. Это настойчивый призыв святого Павла в 1 Коринфянам 12-13, призыв к ссорящимся христианам Коринфа понять, что их дары были даны не для славы какого-то конкретного человека или класса людей, но для блага и процветания всего тела народа.

Ведь тело состоит не из одного члена, а из многих. Если нога скажет: "Потому что я не рука, я не принадлежу к телу", это не сделает ее меньшей частью тела. И если ухо скажет: "Поскольку я не глаз, я не принадлежу к телу", это не сделает его меньшей частью тела. . . Но как бы то ни было, Бог расположил органы в теле, каждый из них, по своему усмотрению. … Так и есть, частей много, а тело одно. Глаз не может сказать руке: "Ты мне не нужна", как и голова ногам: "Ты мне не нужна". Напротив, те части тела, которые кажутся более слабыми, необходимы.

Прекрасно понимая, что разнообразие даров разделяет коринфскую общину, как оно разделяет все человеческие сообщества, в которых отсутствует сильная солидарность, Павел стремился обратить внимание на интегрированное понимание того, что различные дары даются не для индивидуальной славы или выгоды какого-то конкретного человека, а для блага всей общины. «Чтобы не было раздоров в теле, но, чтобы члены имели одинаковую заботу друг о друге. Если страдает один член, то все вместе страдают; если один член почитается, то все вместе радуются».

Америка была заселена в соответствии с этой традицией еще до того, как стала Америкой. Пуританин Джон Уинтроп повторил это учение в своей часто цитируемой, но редко читаемой проповеди на борту корабля "Арбелла": "Образец христианской благотворительности". Из этой проповеди взята вдохновляющая фраза "мы будем как город на холме" - фраза, на которую ссылались бесчисленные политические деятели, хотя почти всегда с целями, совершенно противоположными тем, которые преследовал Уинтроп. Именно Рональд Рейган так часто и благоговейно ссылался на эту фразу, но не передавая, а возможно, даже не зная ее первоначального контекста: новая колония должна стать образцом "благотворительности", основанной на общих обязательствах, обязанностях и заботе обо всех членах общины.

Уинтроп начал свою речь с замечания о том, что во все времена и во всех местах люди рождались или занимали низкие и высокие должности. Однако эта повсеместная и даже постоянная дифференциация была разрешена и предписана не для деградации первых и возвеличивания вторых, как "меритократия" побуждает верить своих победителей, а для большей славы Божьей, выраженной, в частности, в преобладающем понимании того, что таланты - это дары, дарованные отдельным людям, чтобы они, в свою очередь, могли быть использованы на благо всего общества. Вместо разрозненных личностей, считающих себя владельцами собственных талантов и их вознаграждений, мы все являемся распорядителями даров, предназначенных для блага своих собратьев. Уинтроп подчеркивал, что "факт различия" следует понимать так, чтобы он раскрывал более глубокое единство.

Перекликаясь с отрывками из послания Павла в Коринфянам (а также с "советом Михея" из Ветхого Завета), Уинтроп рисует образ сообщества, в котором различные формы разнообразия предлагаются в качестве общих даров как средство к большему единству:

Мы должны быть связаны в этом деле как один человек. Мы должны развлекать друг друга в братской привязанности; мы должны быть готовы урезать свои излишки, чтобы обеспечить нужды других; мы должны поддерживать привычную совместную торговлю во всей кротости, мягкости, терпении и либеральности. Мы должны радоваться друг за друга, делать чужие условия своими, вместе радоваться, вместе скорбеть, вместе трудиться и страдать: всегда иметь перед глазами наше поручение и общность в деле, нашу общность как членов одного тела.

Для Уинтропа - в глубоком контрасте с более поздним осуждением Рейганом солидаристского измерения правительства и его возвышением индивидуальной свободы - политический порядок был должным образом сформирован как необходимый воспитатель требуемого общественного духа, особенно с акцентом на сдерживание искушения высоких, могущественных и богатых людей несправедливо и эгоистично пользоваться своими дарами. При «надлежащей форме правления", по его словам, "забота об обществе должна преобладать над всеми частными отношениями, к которым нас обязывает не только совесть, но и простая гражданская политика; ибо истинно правило, что отдельные сословия не могут существовать за счет разорения общества». Хотя общественный дух справедливо поощрялся в частной, семейной и гражданской сферах, он также требовал силы закона, особенно для сдерживания корыстных искушений сильных и направления их на поддержку слабых в их сообществах. Закон, направленный на укрепление солидарности, тем самым усиливал величие и приоритет общественного над частным. Если бы новая колония преуспела в этих усилиях, то "город на холме" заслужил бы восхищенные взгляды всего мира. Таково было изначальное стремление к исключительности первых европейских поселенцев - еще до того, как появилась Америка.

Этос сосуществовал с приватизмом и дезинтеграцией либерализма, а зачастую и боролся с ними, но в последние годы особенно уступил этим силам. Тем не менее, это нелиберальное понимание общественной ответственности, вытекающей из самого факта наших различий, является не только американской традицией, но и традицией, которая появилась здесь еще до основания либеральной нации, и которая имеет свои глубочайшие корни в досовременном наследии, берущем начало в христианских истоках.

Эта нелиберальная традиция общественного духа и общинной ответственности была отмечена и даже восхвалена Токвилем как источник активной гражданской активности и социального равенства, проявляющихся в "духе городка" в штатах Новой Англии, которые он посетил. Граждане Новой Англии, писал он, привыкли к самоуправлению через взаимное и постоянное участие в общественной жизни, которое воспитывает "вкус к порядку", "гармонию властей", "формы, без которых свобода достигается только путем революций", и «природу своих обязанностей, а также объем своих прав». Более чем утилитарное место, где проводится политика, постоянное напоминание о взаимных общественных обязательствах сильных и слабых в равной степени представляет собой форму непрерывного образования: «Институты поселка являются для свободы тем же, чем начальные школы являются для науки; они делают ее доступной для людей; они заставляют их попробовать ее мирное применение и приучают их пользоваться ею». На борту "Арбеллы" Уинтроп признавал постоянство отдельных классов; тем не менее, что поразило Токвиля в жизни поселков Новой Англии, так это повсеместное ощущение равенства: «В Новой Англии деление на сословия не существует даже в памяти; поэтому нет ни одной части поселка, которая была бы склонна притеснять другую».

Модель гражданской жизни в поселке была установлена благодаря повсеместному принятию того, что Токвиль ранее описал как "прекрасное определение свободы", сформулированное одним из пуританских основателей Новой Англии. В противовес тому, что пуритане считали "порочной" версией свободы, согласно которой люди должны делать то, что они "перечисляют" ("желают"), пуританский источник Токвиля предложил вместо этого "прекрасное определение свободы": «Существует гражданская, моральная, федеральная свобода, которая является надлежащей целью и объектом власти; это свобода только для того, что справедливо и хорошо; за эту свободу вы должны стоять с риском для собственной жизни». Источник этого "прекрасного определения свободы"? Джон Уинтроп.

Это более древнее и основополагающее понимание свободы, проистекающее из общих обязанностей и призыва к вкладу различных даров в свое сообщество, остается в нашей коллективной ДНК. В то время как либералы неустанно утверждают, что суть Америки заключается в понимании свободы, подразумевающем свободу людей "делать то, что они пожелают" - будь то в экономической или социальной сфере - Токвиль отмечал, что любая перспектива расцвета демократии в Америке основывается на досовременном понимании свободы, которое предшествовало приходу ее коррумпированной либеральной формы не только исторически, но даже впервые появилось на берегах Америки. Нет более глубокого американского корректора распадающейся формы свободы, которая усугубляет наши разногласия, чем предшествующее понимание свободы, которое обязывало бы сильных к слабым и побуждало бы каждого гражданина понимать свои дары в свете нашего общественного блага.

Сегодня обновление этого "красивого определения" подразумевает интеграцию этики социального единства рабочего класса, семьи, общины, церкви и нации с необходимыми добродетелями тех, кто благословлен привилегиями. Вместо победителей и проигравших в меритократии, более обобщенное стремление к процветанию может стать широко доступным для народа, независимо от его положения в жизни. Это требует особых обязанностей и ответственности со стороны элиты - тех, кто должен "лишать себя излишеств", и чьим главным стремлением должно стать не индивидуальное самосовершенствование и достижения, а поддержка социального, экономического и политического порядка, который поддерживает процветание всех.

Борьба с расизмом

В пандемический 2020 год Америка возобновила изнурительный и необходимый самоанализ своего наследия расового неравенства. Эмоции были чрезвычайно высоки на фоне болезней, смертей, закрытия магазинов, экономического кризиса, политического насилия и глубокого партийного раскола. Перспективы достижения достаточной национальной солидарности и доброй воли в отношении давнего и всепроникающего факта расизма - хотя и становятся все более актуальными - тем не менее, в этот исторический момент кажутся маловероятными. Но еще более сложным является тот непреклонный факт, что проблема расизма остается в ловушке доминирующей парадигмы "разделения", следуя той же логике, что и силы социальной дезинтеграции в экономике, образовании, социальной жизни и семейной жизни.

По иронии судьбы, долгое время господствовавший подход к решению проблемы расового неравенства был назван "интеграцией". Одна из самых вдохновляющих формулировок этого подхода содержится в часто цитируемом отрывке из речи Мартина Лютера Кинга "У меня есть мечта", произнесенной 28 августа 1963 года со ступеней мемориала Линкольна . Кинг красноречиво заявил: "У меня есть мечта, чтобы мои четверо детей однажды жили в стране, где их будут судить не по цвету кожи, а по содержанию их характера". В этой мечте об "интеграции" расовые различия стираются, и остаются только естественные различия по заслугам - "содержание характера". Кинг связал этот призыв с фразами Декларации независимости и, как следствие, с ее корнями в локковской философии. По сей день образ меритократического общества без различия цвета кожи остается привлекательным для классических либералов, и на него ссылаются не только в защиту равных возможностей для чернокожих, но и для групп, которые сегодня испытывают несправедливое исключение из открытого доступа к меритократии, таких как латиноамериканцы и американцы азиатского происхождения.

Если это и было целью, то глубокие политические разногласия по поводу средств сохраняются и по сей день. В то время как классические либералы обычно считают, что меритократические критерии должны применяться абсолютно без учета расовой принадлежности, прогрессивные либералы настаивают на том, что подход к инклюзии без учета цвета кожи несправедливо предполагает относительно сопоставимую стартовую точку в жизненной гонке. Из-за исторической несправедливости, которая коллективно наказывала афроамериканцев - наследие рабства, Джима Кроу и продолжающихся форм явного и неявного расизма - необходимо достичь определенной степени уравнивания посредством преференциального приема, найма и других форм позитивных действий. В неявном виде цель остается прежней: мир, в котором в конечном итоге будет достигнуто абсолютное равенство возможностей для всех рас, в котором меритократические критерии могут применяться абсолютно без учета цвета кожи. Такова была, например, надежда судьи Сандры Дэй О'Коннор, которая поддерживала некоторые формы преференциального приема исторически неблагополучных групп, но только в качестве временной меры, необходимость в которой, как она надеялась, отпадет с течением времени. В своем мнении большинства по делу Grutter v. Bollinger (2003) она написала, что "политика приема в вузы с учетом расовой принадлежности должна быть ограничена во времени", предсказывая, что «через двадцать пять лет использование расовых предпочтений больше не будет необходимо для продвижения интересов, одобренных сегодня».

Однако такое стремление к "интеграции" направлено на всеобщее, равное включение в "организацию разделений", в социальный порядок дезинтеграции. Царящая презумпция заключалась в том, что интеграция в Америке достигается, прежде всего, путем постоянно совершенствуемого отсеивания талантливых людей от тех, кто ниже среднего, а преимущества прогресса, достигнутого меритократическими победителями, косвенно приносят пользу тем, кто находится за пределами очарованного круга. Вместо разделения по расовому признаку подразумевалась всеобщая расовая инклюзия, которая была бы достигнута путем разделения людей по талантам и достижениям.

В последнее время эта цель оспаривается антилиберальными левыми, опирающимися на аргументы "критической расовой теории". Вместо того чтобы рассматривать расизм как временное отклонение от либеральных целей и норм, критическая расовая теория утверждает, что сама основа западного либерального порядка глубоко, повсеместно и системно расистская. Определения "совершенства", "достижений" и "заслуг" основаны на представлениях белых потомков европейцев, которые в основе своей предназначены для того, чтобы постоянно держать небелых в подчиненном положении. Формы задействованной "белизны" обнаруживаются в обращении со всеми небелыми, женщинами и трансгендерами, негетеросексуалами, нехристианами. Согласно теории под названием "интерсекциональность", все небелые, немужские, негетеросексуальные, нехристианские народы подвергаются сравнительному жестокому обращению и объединяются в своем сопротивлении угнетению доминирующей белой европейской цивилизации. На каждом шагу его сторонники осуждают "привилегии белых".

Эта теория предлагает другую форму "разделения": белые от черных, мужчины от не-мужчин, негетеросексуалы от гетеросексуалов, христиане от нехристиан. Неявное утверждение состоит в том, что только эффективное устранение белизны - если не полное уничтожение, то замена белых на элитных должностях и в институтах на представителей "пересекающихся" идентичностей и, предположительно, на тех представителей неприемлемых идентичностей, которые одобряют и приветствуют антирасизм (т.е. прогрессивных белых) - приведет к созданию действительно справедливого общества. Эти теории зародились сначала в различных "идентичных" дисциплинах в университетских кампусах - чернокожих исследованиях, женских исследованиях, гей-исследованиях и т.д. - а теперь они становятся все более распространенными в деятельности корпораций, бюрократий и множества крупных организаций. Предполагается, что единственный истинный путь к примирению людей лежит через эффективное устранение единственного существующего класса угнетателей - белых гетеросексуальных христианских мужчин (и всех, кто им симпатизирует). Не случайно эта теория признает влияние марксистской теории, которая, как и марксизм, выделяет класс-угнетатель, который должен быть свергнут восстанием угнетенного класса, после чего наступает смутно нарисованное утопическое будущее, в котором старые разногласия преодолены и достигнута совершенная солидарность.

Однако это видение было тщательно пронизано либералистской этикой прогрессивного либерализма, в частности, видением освобождения от всех традиционалистских норм, свержения обычаев как основного канала тирании и всепроникающей этикой сексуального освобождения. С небольшими изменениями эта новая формулировка прогрессистского марксизма определяет великое препятствие на пути к освобождению как расизм, а не просто капитализм (действительно, капитализм все чаще определяется как одна из форм расизма). Это новая итерация революционного видения, от которого выигрывают прежде всего интеллектуальные и профессиональные классы. "Интерсекциональность" предлагает уравнять опыт афроамериканцев со всеми угнетенными группами - женщинами, геями, транссексуалами, мусульманами - которые вместе свергнут господствующий класс и введут новый рассвет в историю человечества.

Однако даже под зонтиком "межсекторальности" это воображаемое будущее кажется не менее вероятным для наступления утопического будущего, чем его марксистский предшественник. Уже сейчас различные группы, входящие в интерсекциональное объединение, борются за место в будущем за доминирование над своими нынешними союзниками, споря о том, какая маргинализированная группа наиболее угнетена.

Учитывая вероятное продолжение позиционирования групп идентичности на статус жертвы, представляется маловероятным, что будет сделан быстрый и простой вывод о том, кто считается наиболее или особенно угнетенным - особенно по мере сокращения позиций, доступных для установки одобренных идентичностей. Вероятный результат успешного внедрения "критической расовой теории" приведет не только к маргинализации любой идентичности, считающейся несправедливой по своей сути, но и к растущим усилиям по определению различных "пересекающихся" идентичностей как более или менее угнетенных по сравнению с другими. Усиление "организации разделений" неизбежно.

Редко кто упоминает в элитарных академических кругах, что эта теория возникла с удивительным совпадением с ухудшением положения белых американцев из рабочего класса и представителей коренного рабочего класса во всем западном мире. В течение примерно того периода времени, который рассматривает Чарльз Мюррей - 1960-2000 годов, когда, примерно в 1990-х годах, судьбы хорошо образованных белых американцев начали значительно отличаться от судеб менее образованных белых американцев - некогда доминировавшие надежды и усилия по "интеграции" начали терять свою силу на протяжении десятилетий в пользу аргументов в пользу врожденного и системного расизма всех белых людей. То есть, как только условия для солидарности рабочего класса по расовому признаку стали все более возможными, правящий класс изменил ход повествования. Поскольку система меритократической сортировки становилась все более политически неустойчивой, теряя поддержку и легитимность, особенно среди рабочего класса независимо от расы, институты, ответственные за поддержание "организации разделения", перешли от повествования о расовых позитивных действиях к обвинениям в системном расизме, независимо от экономического и социального статуса человека. Богатые, хорошо образованные чернокожие должны были быть поняты как угнетенные, как и представители черного рабочего класса, в то время как представители сокращающегося белого рабочего класса пользовались "привилегиями". Титанические усилия по превращению этого нового, доминирующего нарратива о расе в Америке (и, все больше, во всем западном мире) отражали глубокий, корыстный интерес правящего класса в сохранении своего положения путем разделения общего состояния рабочего класса на "привилегированный" и "угнетенный" классы по расовому признаку. Майкл Линд проницательно определил эту международную тенденцию и, как следствие, растущую привлекательность "критической расовой теории": «Модель политики в современных западных демократиях лучше всего описывается как борьба трех сторон - высшего класса и двух сегментов разделенного рабочего класса. Иммигранты из рабочего класса и некоторые представители коренных меньшинств, чьи личные условия улучшаются, конкурируют со многими представителями коренного рабочего класса, в основном, но не только белыми, которые находят свой экономический статус, политическую власть и культурное достоинство под угрозой как снизу, так и сверху. Единственные победители - это третья группа: преимущественно коренная, преимущественно белая элита высшего класса, которая выигрывает от разделения рабочего класса».

Таким образом, мы наблюдаем три доминирующих предложения по улучшению положения, особенно афроамериканцев, все они отражают прогрессивистский уклон, который сохраняет в неприкосновенности существующие элитные структуры современных либеральных порядков: 1. "интеграция" через включение в меритократию (классический либерал); 2. "интеграция" через включение в меритократию посредством преференций и позитивных действий (прогрессивный либерал); и 3. предложение по замене нынешнего правящего класса, которое, как выясняется, на самом деле укрепляет позиции нынешнего правящего класса путем принятия революционного проекта, который наносит ущерб жизненным перспективам рабочего класса, который он утверждает, что защищает (марксист). Все эти подходы предлагают сохранить в неприкосновенности "организацию разделений", в частности, сдерживая усилия "многих" по сдерживанию тиранических порывов "немногих", даже если их клеймят как инегалитаристов. Результат уже виден в виде не очень холодной гражданской войны.

Другой путь искал бы "интеграцию" сначала через перестройку в преследовании общих интересов многорасового, многоэтнического рабочего класса, более конфронтационную форму многорасового "аристопопулизма", который стремится ограничить власть элиты, "смешивая" классы, а затем более глубокую интеграцию облагораживающего эфира обоих классов для формирования нового правящего и управляющего этоса. Только через более подлинное стремление к "интеграции", приводящей деятельность элиты общества в соответствие с требованиями процветания для простых граждан, можно надеяться на преодоление усугубляющегося расового разрыва в Соединенных Штатах.

Аргументы в пользу интеграции этоса рабочего класса с правящими добродетелями элиты быстро обвиняются в расизме и отвергаются. Обвинение в расизме является особенно сильным и, будучи выдвинутым, ставит обвиняемого в позицию постоянной обороны. Защитника "традиционной культуры" сразу же обвиняют в желании сохранить порядок, который благоприятствовал белой верхушке, - патина культурного консерватизма, скрывающая более глубокий и всепроникающий расизм. Это обвинение является сильным, потому что оно часто было правдивым, особенно в защиту практики "Джима Кроу" - как юридической, так и неформальной практики расизма, которая слишком долго омрачала историю Америки. Утверждения о том, что бедственное положение низшего класса так же очевидно в социальном упадке большого числа представителей белого рабочего класса, как это отражено в статистике, собранной Чарльзом Мюрреем, правдоподобно характеризуются как забота об угнетенных только тогда, когда речь идет о влиянии на белое население, и считаются вероятным результатом ответных мер, выгодных только белым американцам. Пожалуй, одной из величайших трагедий американской традиции является не только то, что рабство и расизм омрачили ее историю, но и то, что защита традиционных институтов и практик слишком часто была связана с защитой расовой несправедливости. Сегодня сила этого обвинения распространяется на тех, кто защищает такие институты, как семья, определяемая как мужчина и женщина; желательность детей, рожденных в супружеском браке; ортодоксальные библейские религиозные верования; и на тех, кто стремится к ограничению сексуальной распущенности, например, порнографии.

Однако те же аргументы, которые используются для улучшения и улучшения условий жизни рабочего класса по отношению к сегодняшней элите, так же хорошо применимы для исправления грехов расизма и снижения благосостояния белого рабочего класса в целом. Главным следствием порабощения африканцев стало разрушение поколениями тех же давних культурных форм - семьи, общинных форм солидарности, религии, - которые сегодня разрушаются менее прямым, но обширным способом среди людей любой расы, живущих в развитом либеральном обществе. Прямое разрушение семейных уз раба - полностью законное и жестокое разделение мужа и жены, родителей и детей - продолжает оказывать влияние на афроамериканское сообщество и по сей день. Хотя африканские рабы приняли христианство - более того, развили глубокие и четкие формы евангельской духовности, часто сосредоточенные на ветхозаветных темах рабства, освобождения и освобождения - эти культурные практики резко сократились за последние несколько десятилетий, что сопровождается аналогичным снижением религиозности почти всех других рас и деноминаций.

Сегодня в центре внимания либералов находятся политические и экономические подходы к равному правосудию, особенно сфокусированные на охране правопорядка и возможности возмещения ущерба. Невозможно отрицать, что равное правосудие и экономическая стабильность являются основными требованиями для расовой и более широкой социальной справедливости. Но сегодня в основном не говорится и все чаще говорится о том, что даже если бы правовое неравенство и неравный доступ к экономическим возможностям могли быть в значительной степени устранены, такие подходы не смогли бы в корне исправить неблагоприятные условия, возникающие в результате разрушения нескольких поколений, вызванного семейным и социальным распадом. Поколение назад для мыслителей как правых, так и левых политических сил было более привычным и приемлемым поднимать вопросы культуры и исследовать способы, с помощью которых общественный порядок мог бы поддержать культурные улучшения в стремлении устранить сохраняющийся расизм. В частности, трудности, с которыми сталкиваются черные семьи, обсуждались видными либералами (более центристского толка), такими как Дэниел Патрик Мойнихан, и консерваторами, такими как Натан Глейзер. Сегодня эти аргументы осуждаются в лучшем случае как недостаточные, в худшем - как расистские.

Совсем недавно в эти воды вмешался тогдашний сенатор и кандидат в президенты Барак Обама, который, в частности, во время предвыборной речи в День отца в 2008 году призвал чернокожих отцов присутствовать рядом со своими детьми: «Слишком многие отцы пропали без вести, слишком многие отцы ушли в самоволку, отсутствуют в слишком многих жизнях и слишком многих домах. . . . И основы наших семей слабее из-за этого». Эту тему он повторял несколько раз во время своего президентства, в том числе во время торжественной речи в HBCU Morehouse College в 2013 году. И именно по случаю этих и подобных выступлений прогрессивная либеральная интеллигенция критиковала президента Обаму, возможно, более жестко, чем в любой другой момент его президентства. Та-Нехиси Коутс был суров в своих суждениях, обвиняя президента Обаму в том, что он "в единственном числе ругает "черную Америку". Совсем недавно академические критики включили свою критику Обамы в общую критику традиционных норм. В эссе, опубликованном в 2020 году, Габби Годвуд с кафедры антропологии Питтсбургского университета раскритиковала речь Обамы 2008 года в таких выражениях: «Он чрезмерно привилегирует нуклеарную семью как стандарт, а также гетеросексуальную привилегию, согласно которой только мужчины являются отцами и могут быть ими только в признанном государством браке». Когда президент Обама готовился покинуть свой пост в 2017 году, Михал Дензел Смит посвятил колонку в Washington Post критике этого одного аспекта его президентства, отметив, что президент преуменьшил, если не полностью игнорировал, институционализированный и системный расизм. Повторяющаяся тема в этих и других критических статьях заключается в том, что призывы к личной и общественной ответственности в значительной степени устраняются системной природой расизма, делая тех, кто их делает, фактически расистами, поскольку они избегают обращения к институциональным источникам культурного опустошения. Те, кто их озвучивает, являются "ругателями", обвиняющими жертв.

В либеральном дискурсе мейнстрима о биче расизма стало преобладать четкое повествование. С одной стороны, утверждается, что источник расизма в отношении афроамериканцев носит системный характер и может быть устранен только путем общесистемных изменений, включая масштабные усилия по расширению инклюзивности в элитных институтах и передаче ресурсов потомкам рабов в виде репараций. Однако белый рабочий класс, все более враждебно относящийся к меритократическому классу, который (помимо прочего) продвигает эти взгляды, обвиняется в личном моральном поражении расизма. Они должны быть отстранены от реализации любого значимого голоса в американской общественной жизни, к ним относятся как к людям, потерпевшим неудачу в экономическом и социальном тотализаторе, в котором могут победить те, кто старается. Они озлоблены и обижены, и их политические реакции в основном обусловлены рецидивистским расизмом. Хотя условия жизни черных и белых представителей рабочего класса все больше напоминают друг друга, в одном случае - в случае афроамериканцев - причиной является система, условия, над которыми их жертвы имеют мало власти; в другом - в случае белого рабочего класса - их бедственное положение - это моральный провал (расизм), в котором виноваты только предполагаемые жертвы.

Этот доминирующий нарратив кажется хорошо продуманным с одной целью: укрепить структуры, которые отделяют экономических и социальных победителей от проигравших. Поскольку плачевные условия жизни афроамериканцев носят системный характер, система может быть в значительной степени скорректирована для продвижения инициатив "разнообразия и инклюзивности". Но поскольку белый рабочий класс является неисправимым расистом, от разрушения социальных и экономических условий можно в основном отмахнуться как от личных неудач. В обоих случаях либеральные элиты оправданно игнорируют или даже осуждают любые усилия по поддержке, укреплению или созданию в новых формах социальных (и даже экономических) условий для процветания обычных людей из рабочего класса любой расы. Тот факт, что либеральные элиты во всех западных странах взяли на вооружение лозунги и аргументы активистов расовых движений, говорит о том, что этот вопрос является мощным средством поддержания существующих классовых структур даже там, где полностью отсутствует ярко выраженная историческая расовая динамика Америки (например, протесты Black Lives Matter по всей Европе летом 2020 года).

Далее, используя обвинения в расизме и другие межсекторальные "-измы", чтобы запятнать усилия по поддержке условий для социального процветания людей всех и любой расы и происхождения - призывая, в частности, к государственному исправлению расовой несправедливости, но пренебрежительно и с пренебрежением относясь к нисходящей мобильности белого рабочего класса - правящая элита получает политическую выгоду, разделяя расово разнообразный рабочий класс по расовому признаку и препятствуя выявлению более глубокого сходства и общих источников их бедственного положения. Благоприятным политическим результатом является формирование альянса образованных (преимущественно) белых профессионалов высшего класса и значительной части афроамериканского электората, который зачастую является более традиционным, религиозным, социально консервативным и укорененным. Хотя правящий класс редко признает это, растущее сходство ситуации и проблем белого и черного рабочих классов было достаточно очевидным, чтобы быть представленным в развлекательном скетче 2016 года Saturday Night Live под названием "Black Jeopardy". Скетч комично изобразил более глубокое классовое сходство между афроамериканцами из рабочего класса и персонажем в исполнении растрепанного Тома Хэнкса в красной бейсбольной кепке "MAGA", говорящего с южным акцентом. Участники начинают соревнование, полагая, что у них нет ничего общего, но все больше понимают, что сходство, проистекающее из их нисходящей мобильности и статуса низшего класса, более фундаментально, чем расовые различия.

Как только мы признаем, что в увековечивании расового разделения может быть заинтересован класс, возникает вопрос с другой точки зрения: Что если ухудшающиеся условия жизни рабочих классов всех рас являются системными в другой форме, а именно, результатом "организации разделений", требуемой либеральным порядком? Что если сложные условия для рабочих классов - "многих" - являются прямым следствием либерализма, который системно разрушает экологию для процветания в социальной и культурной сферах, способствуя, в свою очередь, разрушению стабильности и порядка в экономической сфере? Сама системная природа подрыва социальных форм, способствующих процветанию человека, также приводит к демонизирующим обвинениям в адрес более "традиционных" форм жизни - обвинениям, которые сегодня все чаще окутываются мантией "расизма", даже если такая защита должна быть принята многонациональным рабочим классом. Либерализм как наиболее распространенная "система", таким образом, создает глубокий стимул полностью приписывать глубокие экономические и социальные недостатки, от которых страдают афроамериканцы, "системному расизму" , а не "системному либерализму", и тем самым исключать рассмотрение более глубокого взаимодействия между экономическими и социальными нравами. В то же время "системный либерализм", в свою очередь, приписывает белому рабочему классу базовый и личный мотив расизма, вытекающий из его особых социальных нравов, устранение которого требует системной направленности. В обоих случаях аргументы в пользу укрепления, поддержания и развития надежных традиционных культурных практик в рамках морализированного экономического порядка, с общей целью культивирования человеческого процветания, являются неоспоримыми как для классических, так и для прогрессивных либералов - первые во имя экономической свободы, вторые - во имя освобождения личности.

Гораздо меньше внимания в речи Мартина Лютера Кинга "У меня есть мечта" было уделено нескольким предложениям, которые отвергали более либеральную "мечту" о равной возможности стать индивидуально неравным, и скорее намеренно апеллировали к более классической, христианской и паулинской форме солидарности.

Это наша надежда. Это та вера, с которой я возвращаюсь на Юг. С этой верой мы сможем высечь из горы отчаяния камень надежды. С этой верой мы сможем превратить звенящие разногласия нашей нации в прекрасную симфонию братства. С этой верой мы сможем вместе работать, вместе молиться, вместе бороться, вместе идти в тюрьму, вместе отстаивать свободу, зная, что однажды мы будем свободны.

Эти фразы редко, если вообще когда-либо, отмечаются за их прямое повторение призыва Уинтропа к солидарности в "Образце христианской благотворительности" - почти слово в слово. Следующие предложения вписывают эти призывы в контекст "другого" основания Америки, ее основных документов не локковского, а библейского происхождения: "Это будет день, когда все дети Божьи смогут петь с новым смыслом: "Моя страна, это о тебе, сладкая земля свободы, о тебе я пою. Земля, где погибли мои отцы, земля гордости пилигримов, с каждого склона горы пусть звучит свобода". "Хотя послание Кинга часто читают как одобрение "организации разделения", он глубже видел, что конечной целью должна быть более глубокая "интеграция". Сегодняшние доминирующие подходы к расовому разрыву приведут лишь к новым и углубляющимся разногласиям. "Другое" основание Америки предлагает другой путь, который сам Кинг признавал и одобрял, даже если большинство его почитателей, тогда и сейчас, не признавали его глубокого учения.

Движение за пределы прогресса

Гибель теории "смешанной конституции" стала результатом подъема и окончательного доминирования философии прогресса. Стремление к "смешанной конституции" опирается на идеал относительной стабильности и равновесия, подкрепленный социальным порядком, который опасается нарушить с таким трудом достигнутое равновесие сил, вызывающих разногласия в обществе. Философия прогресса неизбежно высвобождает эти разногласия в особенно дестабилизирующей форме, что неизбежно и прямо ведет к угрожающей цивилизации политической вражде, которая существует сегодня во всем западном мире.

Либерализм - это модернистская политическая философия, которая одновременно приняла веру Просвещения в прогресс и отвергла давнее одобрение "смешанных" конституций. Классический либерализм подчеркивал первостепенную цель экономического прогресса, цель которого Джон Локк описывал как "разврат тела" - материальные удобства, такие как "обладание внешними вещами, такими как деньги, земли, дома, мебель и тому подобное", которые, как надеялись, затмят духовные, культурные или трансцендентные стремления. Прогрессивный либерализм сохранил одобрение материального комфорта классическим либерализмом, но добавил веру в моральный прогресс, который сопровождает материальное развитие человечества. Как описал современное либерально-демократическое человечество Ричард Рорти, благодаря как материальному, так и моральному прогрессу, «у них больше бытия».

Отделение прогрессистов от рецидивистов стало неотъемлемой чертой современного либерального режима: прогресс может продвигаться только путем признания, выделения и поощрения тех элементов общества, которые в наибольшей степени обеспечивают поступательное движение истории. Восходящая элита отбирается за ее отличие от предполагаемых отсталых элементов общества, а не за какие-либо образцовые добродетели, которые следует широко разделять и которым следует подражать. Правящий класс и те, кем нужно управлять, воспринимаются как разные классы людей - предчувствие, которое преследует некоторые из наших популярных фантазий в таких вымышленных образах, как "Гаттака", "Элизиум" или менее известная, но превосходная антиутопия Маргарет Этвуд "Орикс и Крейк". Либералы расходятся во мнениях относительно того, кто должен возвышаться, но согласны с тем, что массы должны быть ограничены от вмешательства в траекторию прогресса. Классические либералы указывают на рост богатства и материального комфорта как на цели современного общества; прогрессивные либералы указывают на "дугу" истории, которая склоняется к просвещенным формам социальной справедливости - особенно к расовому равенству и сексуальному освобождению. Прогресс - это одновременно и желаемый результат, и неизбежная траектория развития человеческой цивилизации. В обществе возникает фундаментальное разделение, которое порождает основополагающий партийный раскол: те, кто на стороне прогресса, и те, кто выступает против веры в лучшее будущее. Сегодняшняя политика отражает растущий раскол между партией прогресса и теми, кто стоит на "неправильной стороне истории". Это разделение неизбежно и только усугубляется, поскольку правящий класс претендует на все большую диктаторскую власть над отсталыми во имя идеологии прогресса.

Таким образом, наши нынешние политические разногласия проистекают из более глубокого разделения: фрагментации времени. Идеология прогресса - та, которая лежит в основе современной политической философии либерализма и неомарксизма - утверждает, что время разделено на эпоху тьмы и света, и что часть человечества обретает свой дом по одну или другую сторону этого разделения. Современная политическая философия была воссоздана как борьба между теми, кто продвигается вперед или идет в ногу с прогрессом, с одной стороны, и непокорными остатками, которые либо отказываются догонять, сопротивляются прогрессу, или, что еще хуже, активно борются за сохранение настоящего (или прошлого), которое морально неоправданно. Режимы, возникающие на основе политических философий современности, таким образом, натравливают просвещенный правящий класс на отсталый, непрогрессивный элемент населения. На практике это приводит к ликвидации "смешанной конституции" в пользу правящего класса, который правит во имя прогресса, заметно и ощутимо за счет процветания большой части населения, которая - оправданно, по мнению элиты - "осталась позади".

На элементарном уровне "смешанная конституция" должна предлагать интеграцию времени, прежде всего путем замены идеологии прогресса на живой опыт непрерывности. Если идеал прогресса неизбежно порождает разделение между прошлым, настоящим и будущим, прежде всего, поощряя пренебрежение к прошлому, недовольство настоящим и оптимизм в отношении будущего, то политика непрерывности объединяет прошлое, настоящее и будущее в отношениях взаимного влияния и коррекции. Интеграция времени выдвигает на передний план важность памяти о прошлом, благодарности в настоящем и настороженной осторожности в отношении непредвиденных последствий, возникающих в результате слишком оптимистичного взгляда на будущее. Политика преемственности избегает ностальгии, которая слишком часто может быть инверсией прогрессивизма, помещая идеал в прошлое, а не в будущее; но в то же время она способствует благодарности к наследию и достижениям прошлого, признавая, что все мы сформированы нашим временем, его предположениями, а также неизбежным несовершенством и слабостями человечества.

Наше восприятие времени должно вести переговоры между двумя одинаково опасными склонностями, и обе эти склонности хорошо описаны биоэтиком Уильямом Мэем. В ответ на предложение поразмышлять над рассказом Натаниэля Хоторна "Родимое пятно", в котором изображены усилия ученого устранить небольшое пятно на лице своей жены, что приводит к ее одновременному совершенствованию и гибели, Мэй противопоставил императивы "преобразования" и "принятия". Описывая эти два импульса как особенно заметные в отношении родителей к детям, Мэй отмечает, что это одновременно глубоко межличностное напряжение, а также то, что определяет саму природу общества в более широком смысле. Импульс трансформации приводит к поощрению - иногда властному, но всегда необходимому - ребенка к самосовершенствованию, к стремлению реализовать заложенный в нем потенциал, таланты и дары. Если такого поощрения недостаточно, ребенок, скорее всего, не сможет реализовать свой потенциал; если оно чрезмерно, давление и нереалистичные ожидания могут подавить, разочаровать, перерасти в обиду и разочарование.

Второй импульс - принятие - выражается в любви к ребенку таким, какой он есть, - дар, который не требует каких-то фундаментальных изменений, чтобы стать объектом любви и принятия. Если такого принятия недостаточно, любой ребенок будет впадать в отчаяние от отсутствия безусловной любви; если же оно чрезмерно, результатом, скорее всего, станет некое спокойствие, которое слишком легко может перейти в безразличие. Подобно тому, как и то, и другое должно присутствовать в отношениях родителя к ребенку, так и наши человеческие отношения с нашим местом во времени, в нашем обществе, в нашей традиции: несовершенные и всегда сложные переговоры и отношения между импульсом к преобразованию и принятию. Современный мир принял императив преобразования в ущерб принятию, и - так же, как преобразовательный импульс может уничтожить ребенка - это поставило под угрозу перспективы нашей цивилизации.

Политический, социальный и экономический порядок, основанный на прогрессе, обязательно включает в себя трансформацию за счет принятия. Такое общество оценивает достижения по скорости изменений и очевидным достижениям науки, технологии и экономического процветания. Но, как часто отмечает писатель Венделл Берри, оно теряет способность к "вычитанию", к осознанию того, что то, что оно считает достижениями, также порождает растущие потери. В наше время эти потери - в виде справедливых и достойных экономических перспектив, социальной стабильности, принадлежности к семье и общине, перспективы передать наследие следующему поколению, материальное или мемориальное - гораздо сильнее сказываются на низших классах нашего общества. Поскольку они недостаточно "прогрессируют", их ухудшающееся состояние обычно, пусть и вскользь, рассматривается как справедливо заслуженное.

Эти неравные издержки прогресса были с особой силой исследованы поколение назад интеллектуальным историком Кристофером Лашем. Лаш также обратился к Хоторну как к источнику скептицизма в отношении современной и американской идеологии прогресса, назвав последнюю книгу, опубликованную при его жизни, "Истинный и единственный рай: Прогресс и его критики". Название было взято из аллегорического рассказа Хоторна "Небесная железная дорога", скептического пересказа "Прогресса пилигрима" Буньяна для того времени, когда американцы уже начинали думать о своей нации как о наступлении Царства Небесного. Те, кто ехал по "небесной железной дороге", были склонны верить, что город "ярмарки тщеславия" - наш нынешний мир - и есть "истинный и единственный рай", что заставило людей отказаться от стремления к "Небесному городу". В своем магическом отчете об американском (и британском) развитии веры в прогресс Лаш обратил внимание на ценный контраст, который подчеркивает, как вера в прогресс фрагментирует время, и вместо этого предложил другой набор предрасположенностей, которые могут двигаться к воссоединению прошлого, настоящего и будущего.

Лаш противопоставил характерные убеждения общества, построенного на вере в прогресс и, следовательно, воспринимающего время как фрагментарное и разобщенное, обществу, для которого время было непрерывным и связанным. В прогрессивном обществе большинство людей, скорее всего, будут смотреть на будущее через призму оптимизма; те же, кто выступал против прогрессивных взглядов, с такой же вероятностью будут переживать фрагментарное время, и вместо этого будут предаваться ностальгии, помещая лучшие времена в прошлое, а не в будущее. Для оптимиста существует неоправданная вера в предсказуемость хода истории, а значит, некая моральная вялость, неспособность жертвовать собой в настоящем, полагаясь на то, что история все сделает за нас, и, возможно, прежде всего, неспособность видеть издержки предполагаемого прогресса. С другой стороны, ностальгирующий видит прошлое «вне времени, застывшим в неизменном совершенстве». Оба они - нереалистичные утописты, сознательно игнорирующие ограничения, которые все времена накладывают на всех людей.

Каждый из них находится во враждебном отношении к одному из элементов времени. Для ностальгирующих будущее - это неизбежная коррупция и упадок. Единственным выходом является восстановление прошлого, что невозможно в любом месте и времени. Постоянное недовольство, горечь и сожаление - вот их удел. Прогрессивный оптимист рассматривает прошлое как летопись безрадостной отсталости. Прошлое - это время тьмы, о котором лучше не вспоминать. Действительно, современное стремление стереть прошлое - наиболее заметное в разрушении памятников и стирании названий зданий, но более тонкое в том, как прошлое преподается сегодня как свидетельство несправедливости, которую преодолели дети света, - делает нас чужими по отношению к нашим предшественникам и к тем составляющим элементам, из которых складывается то, чем мы являемся сегодня.

Обоим не хватает противоположных склонностей, которые присущи тем, кто ощущает непрерывность времени: надежды и памяти. Лаш проницательно отличает надежду от оптимизма - в соответствии с давней теологической традицией, которая определяет надежду как одну из трех христианских добродетелей - отмечая, что надежда ожидает справедливости, основанной на "глубоко укоренившемся доверии к жизни". Это доверие проистекает не из ожидания будущих улучшений, а из "уверенности ... в прошлом", в котором "опыт порядка и довольства был настолько сильным, что последующие разочарования не смогли его вытеснить". Надежда основана на соединении реализма и идеализма, которое пронизывает все человеческое время, правильно пережитое, в котором «доверие никогда не бывает полностью неуместным, даже если оно никогда полностью не оправдывается».

Для Лаша именно фрагментация времени привела к глубокому и неизбежному разрыву между классами. Элита - мощно осужденная в его пророческом эссе "Восстание элит" - рассматривала простых людей как отсталых, слишком запутавшихся в прошлом и настоящем, недостаточно продвинувшихся по траектории истории. Такое пренебрежительное отношение, в свою очередь, вызвало некоторую зависть, но еще большее недовольство низших классов по отношению к предполагаемым лидерам общества. Только общество, в котором все классы и люди из разных слоев общества питают надежду без оптимизма и память без ностальгии , может рассчитывать на достижение того, что Лаш назвал "духовной дисциплиной против недовольства", к которой можно было бы добавить и духовную дисциплину против снисходительности. Вторя Уинтропу, Лаш призывал к способности видеть себя связанными вместе в общем состоянии ограниченной и несовершенной человечности. Лаш с восхищением писал о популизме как противоядии от либеральной тенденции к фрагментации, представляя себе идеал смешанной конституции, в которой гордый и опытный рабочий класс задает тон энергичности и благопристойности общества. Он подчеркивал необходимость экономики, основанной на производстве, а не на потреблении, опираясь на давнюю британскую и американскую традицию, которая подчеркивала добродетели ремесла, бережливость, дисциплину труда и предпочтение местной экономики в рамках национальной системы чрезмерно растянутых линий снабжения, которая оставляла людей зависимыми от тех, кто мог желать им зла. Тем не менее, он восхвалял "взаимозависимость" тактильного, межличностного характера, воспитание взаимных потребностей, которое, по мнению Уинтропа, также лежит в основе взаимной работы общины.

Отказ от современной идеологии "прогресса" не влечет за собой отказа от реформ и улучшений. Но реинтеграция времени - сплетение прошлого, настоящего и будущего - вносит недостающий элемент смирения в рассуждения о прогрессе. Идеологическая вера в прогресс характеризуется как необоснованным оптимизмом в отношении будущего, так и самодовольством по поводу превосходства настоящего над прошлым. Догматическая вера в прогресс, разделяемая всеми доминирующими политическими партиями и даже определяющая политическое мировоззрение классической либеральной позиции, которую многие называют "консервативной", диспозиционно неспособна признавать непреднамеренные последствия. Более того, прогрессивизм как идеология не способен распознать, как накапливающиеся "издержки" прогресса могут быть легко описаны как по меньшей мере смешанное наследие, если не откровенные неудачи. Слепые глаза, необходимые для идеологической приверженности прогрессу, делают нас социально и политически неспособными к обсуждению социальных изменений, которые могут и должны быть законно обсуждены - особенно в той степени, в какой их воздействие непропорционально приведет к дезорганизации и нестабильности для низших классов. Идеология прогресса особенно выгодна современному классу лидеров, которые, как правило, изолированы от пагубных последствий "прогресса". Более того, верность ортодоксальной идее прогресса изолирует этот класс от критики и вызовов, поощряя самоуверенную веру в то, что они находятся на "правильной стороне истории", в то же время поощряя презрение к вызовам со стороны людей, считающихся отсталыми и "цепляющимися" за устаревшие верования и практики.

Многие экономические, социальные и политические проблемы, с которыми мы сталкиваемся сегодня, проистекают из самого успеха "прогресса". Вот лишь несколько примеров: некоторые из наших самых значительных цивилизационных проблем возникают в результате прошлых достижений, которые считаются однозначными вехами человеческого прогресса. Такие вызовы, как изменение климата, истощение и эрозия почв, вымирание видов, истощение природных ресурсов, гипоксические зоны и огромные площади загрязнения океана, являются прямым следствием промышленного прогресса. Между тем, с социальной и политической стороны, разрушение стабильности семьи, смерть от отчаяния и недавнее сокращение продолжительности жизни, снижение уровня участия в гражданских институтах, рост одиночества, ослабление дружбы, доминирование богатства и денег в нашей избирательной системе, а также рост раскола и даже междоусобных форм политической партизанщины можно проследить по аспектам социального и технологического "прогресса". Согласно идеологии прогресса, мы склонны рассматривать каждый из этих вызовов как отдельные проблемы, которые внезапно возникают перед человечеством как бы из ниоткуда - часто требуя новых достижений и применения прогресса для "решения". Мы постоянно пытаемся возместить ущерб, нанесенный нашей слепой приверженностью прогрессу, не будучи в состоянии сбалансировать затраты в нашей бухгалтерской книге.

Основные правые и левые партии демонстрируют конкретные патологии этой веры. Левая партия осуждает последствия промышленного и экономического "прогресса", особенно деградацию окружающей среды. Правая партия сокрушается по поводу результатов социального "прогресса", в частности, распада семейной и гражданской жизни. Тем не менее, они восхваляют соответствующие последствия прогресса, которые осуждают другие, видя в их результатах желаемый итог прогресса. Ни один из них не признает, как два вида "прогресса" идут вместе и взаимно усиливают друг друга, при этом экономический прогресс подрывает стабильность семьи и общества, а социальная нестабильность служит подспорьем для экономического индивидуализма, который, в свою очередь, питает краткосрочные соображения об окружающей среде. В основном, каждый из них, в свою очередь, предлагает дальнейший прогресс как лучшее средство исправления пагубных последствий прошлого прогресса. Технологические усовершенствования - главный путь к снижению деградации окружающей среды, а образование по новым горячим профессиям - ответ на снижение социального капитала.

Человеческое общество всегда будет меняться, но изменения, обусловленные идеологией прогресса, делают нас невосприимчивыми к непредвиденным последствиям и неизбежно ведут к переоценке предполагаемых выгод. Мы надеваем временные очки, которые заставляют нас противостоять накапливающимся издержкам прогресса фрагментарными и реактивными способами. Наша способность совместно обсуждать менее очевидные, но зачастую серьезные издержки перемен, а также предполагаемые усилия по защите наиболее уязвимых слоев населения от происходящих преобразований, стали бы результатом интеграции времени. Только благодаря такой интеграции может существовать политическое сообщество, а не просто совокупность индивидов, стремящихся к достижению своих индивидуальных, личных целей. Соединяя настоящее с прошлым и прошлое с будущим, мы исправляем узкий общественный договор либерализма, чтобы включить в него "тех, кто живет, тех, кто умер, и тех, кому предстоит родиться". Только через исправление времени мы можем двигаться к исправлению нации.

Позиционирование нации

Восхваление нации сегодня рассматривается почти исключительно как отличительная черта консерватизма. Сторонники Дональда Трампа идентифицируют себя как националистов, и эта идентификация рассматривается легионами противников Трампа как диспозитивное доказательство его злонамеренности. Ряд видных консерваторов написали работы в защиту сильной идентификации с нацией, включая широко обсуждаемую книгу израильского политического философа Йорама Хазони "Добродетель национализма", книгу редактора National Review Рича Лоури "Доводы в пользу национализма" и книгу редактора First Things Р. Р. Рино "Возвращение сильных богов". Современные формы политического популизма прочно ассоциируются с сильными утверждениями национального суверенитета, будь то упор на ограничение иммиграции, увеличение рождаемости среди коренного населения или сопротивление характерным глобалистским тенденциям международных организаций, таких как Европейский Союз или Организация Объединенных Наций.

В пылу современных разногласий неудивительно, что либеральные истоки и прогрессивные обязательства национализма были полностью забыты или подавлены различными сторонами. Нация, родившаяся в результате попытки урегулировать так называемые религиозные войны, в частности, посредством Вестфальского мира, рассматривалась как средство разрешения давнего противоречия в христианстве между суверенитетом церкви и суверенитетом светского правителя. То, что ранее было, по крайней мере, в принципе, и в разной степени фактически, наднациональным христианским порядком, в рамках которого различные политические правители выступали в качестве политической руки христианства, было вытеснено унитарным суверенитетом национального политического правителя, одним из основных полномочий которого было провозглашение религиозной веры в границах его собственной политической территории. Как было определено в Аугсбургском мире 1555 года, "cuius regio eius religio": "Чье царство, того и религия".

Архитекторы либерализма четко понимали, что нация требует абсолютного суверенитета политического правителя. Неразбавленный суверенитет подразумевал власть приказывать обществу соответствовать национальной религии - и, таким образом, власть приказывать любой предполагаемой деструктивной секте или сообществу в пределах национальных границ - а также сопротивление любым транснациональным притязаниям на суверенитет, особенно угрозе папских притязаний на граждан-католиков. Даже когда либеральный порядок в конце концов отказался от своего первоначального настаивания на официальной гражданской религии, основной принцип национального суверенитета над религией остался. Как отмечает историк Брэд Грегори, аргументы в пользу либеральной веротерпимости - такие, как те, что содержатся в "Письме о веротерпимости" Локка - даже допуская возможность разнообразного религиозного выражения и веры, тем не менее, устанавливали тот же принцип, что и национальная "гражданская религия", требуемая Гоббсом - или ранним Локком, если на то пошло. В обоих случаях политический суверен был в конечном итоге ответственен и обладал единственной властью, чтобы определять приемлемые и неприемлемые формы религиозной практики и выражения. Даже сегодня религиозные верующие либеральных демократий неявно признают этот либеральный принцип исключительного национального суверенитета над религиозными верованиями, когда обращаются к политической и судебной системам страны за признанием прав на религиозную свободу.

Таким образом, нация представляла собой объединение убеждений (пусть даже в форме веры в либеральную толерантность) в пределах национальных границ, но фрагментацию убеждений между нациями. Ожидалось, что граждане станут более либеральными и более преданными либеральной нации, исключая другие лояльности, как меньшие, так и большие, чем нация. За прошедшие полтысячелетия нация должна была добиться политического превосходства по двум направлениям: укрепление внутренней сплоченности при отрицании любых претензий на внешний суверенитет. Эти усилия часто описываются как история крови и преследований, как в форме милитаризованного национализма, который стремился установить национальные границы и идентичность, так и внутренних усилий по достижению внутренней сплоченности. Но усилия по укреплению статуса нации были также достигнуты, возможно, наиболее эффективно и надолго через перенос лояльности, одновременно от любой более локальной формы идентификации (культурной, племенной, местной или региональной), а также от любой потенциальной транснациональной идентификации, которая могла бы представлять угрозу претензиям на исключительный национальный суверенитет (особенно в случае католиков, религии, которой Локк явно отказывал в терпимости из-за ее "наднационального" измерения). "Национализм", как основная и определяющая форма членства и идентичности, изначально был ключевым аспектом либерального политического проекта.

При всех различиях между "классическим" и "прогрессивным" либерализмом, архитекторы либерализма глубоко разделяли стремление к созданию и укреплению национального суверенитета, который оказался бы новой объединяющей силой, заменив тем самым имперские структуры христианства на Западе. Как только либерализм отказался от первоначальной попытки достичь национального единства через установленную религию (хотя остатки национальных религиозных учреждений сохранились в некоторых европейских странах), внутренняя сплоченность стала достигаться менее прямыми методами. Война и торговля оказались наиболее эффективными инструментами в этих усилиях, разрушая единую солидарность субнациональных сообществ, а также эффективно ограничивая транснациональные религиозные или этнические связи. Национальная военная мобилизация и необходимая мобильность национальной экономики в совокупности привели к мощной передаче верности нации. Сегодня современные американцы идентифицируют себя в первую очередь как граждане своих штатов, не говоря уже об их населенных пунктах, а американские католики считают Папу Римского своим законным сувереном.

Рост национализма в Соединенных Штатах особенно ярко проявился в Прогрессивную эпоху, во время которой такие люди, как Вудро Вильсон и Теодор Рузвельт, достигли выдающихся успехов. Принятие и рост национализма в Америке не были проектом "консерваторов", а продвигались, прежде всего, самоназванными прогрессивными либералами. Этот проект был особенно направлен на ослабление более местных и региональных форм идентичности и идентификации, которые были отличительной чертой американского политического опыта, не случайно получившего широкое распространение в десятилетия после Гражданской войны. Теодор Рузвельт, чье имя сегодня часто упоминается как путеводная звезда нового "национального консерватизма", заявил в своей важной речи 1910 года "Новый национализм", что "новый национализм ставит национальные потребности выше секционных или личных выгод". Это рефрен, который можно было встретить во всех работах прогрессистов, - необходимость переместить лояльность и идентичность американцев от их местных мест и людей к более абстрактной преданности нации и ее идеалам. Действительно, историк Дэниел Иммервар отмечает, что именно в этот исторический период слово "Америка" стало использоваться в качестве самоописания, заменив собой основное название нации: Соединенные Штаты, после которого грамматически правильно употреблять множественное число "are", а не единственное число «is». Этот переход был направлен на все более абстрактную сущность нации, которая теперь мыслилась как воплощение "идеи" или провиденциальной судьбы. Приверженность переходила от более конкретного к более теоретическому - от местного к национальному, а также от менее универсального к более "конкретному", особенно в том, как нация стала занимать место набожности, которое когда-то занимала религия.

Это двуединое движение к абстракции и партикуляризму было особенно заметно у мыслителей прогрессивной эпохи, которые одновременно с подозрением относились к местному партикуляризму и транснациональному универсализму. Такие мыслители с особым подозрением относились к более непосредственной и, по их мнению, ограниченной и прихотливой идентичности людей как членов городов, общин, штатов и регионов. В этом отношении они, по крайней мере, до некоторой степени были наследниками взглядов, по крайней мере, некоторых из наших отцов-основателей, особенно Александра Гамильтона (чье имя часто позитивно упоминается прогрессистами), который в "Федералистских трудах" прямо выражал свои надежды на то, что люди в конечном итоге перенесут свою преданность из своих местностей и штатов в нацию и будут гораздо больше идентифицировать себя с политическим образованием, которое делает возможным для них пользоваться своими естественными правами. Прогрессисты, такие как Герберт Кроли, в своей книге "Обещание американской жизни", вышедшей в 1909 году, прямо восхваляли и поддерживали видение Гамильтона о более единой Америке.

В то же время нация должна была стать воплощением квазирелигиозных устремлений, "удерживая" трансцендентное в пределах национальных границ и делая его объектом одновременной религиозной и политической преданности. Реализация американской нации приведет, надеялся Кроли, к более просвещенному сознанию, фактической эволюции человеческой природы, к совершенному человечеству, которое будет создано новым национализмом. Под влиянием Огюста Конта Кроли представлял себе замену старых сектантских верований национальной "Религией человечества", первые церкви которой будут созданы через новую и очищенную форму национальной идентичности. Примерно в это же время, в 1892 году, христианский социалист Фрэнсис Беллами опубликовал "Клятву верности", надеясь и стремясь объединить лояльность и обязательства людей перед нацией и отказаться от приходской идентичности, которая ранее определяла идентичность граждан Соединенных Штатов, и вместо этого открыть новое "кредо" новой национальной церкви.

Стремление к своего рода гражданско-религиозной преданности неизбежно требовало и привело к ослаблению множества субнациональных гражданских ассоциаций и практик, в которых большинство людей практиковало "искусство ассоциации", как его описал Токвиль. Для того чтобы воспринимать себя в первую очередь как члена нового национального порядка, другие ассоциации должны были отойти на второй план по своей центральности и важности, заменяясь все более непостоянной идентичностью индивидуального "я". Траектория от восприятия себя как субъекта Бога, к идентичности как принадлежности к нации и, наконец, к сущности как самости была задокументирована рядом выдающихся мыслителей - среди них историк Эндрю Дельбанко и политический теоретик Жан Бетке Эльштайн - которые подчеркивали, как требование национальной идентичности ослабляло местные, гражданские и религиозные формы привязанности, расширяя представление человека о "себе" и ускоряя тенденцию к индивидуализму. Первая траектория либерализма была направлена на национальную солидарность, которая требовала ослабления местных форм привязанности и, в свою очередь, вела к сильным утверждениям национального превосходства. Не случайно подъем прогрессивного национализма совпал с распространением националистического империализма - причем империалистическая вылазка Америки пришлась на пик прогрессивного национализма - веры в то, что собственная политическая форма и убеждения являются превосходными и должны быть навязаны другим.

Эта ограничивающая, "шовинистическая" форма национализма привела к его отречению со стороны наследников прогрессивной традиции - хотя по причинам, полностью соответствующим либерализму, который пришел к отказу от слишком ограничивающего национального контейнера, который он когда-то принимал. О ходе этой траектории можно судить по меняющемуся девизу Принстонского университета - учебного заведения, сыгравшего выдающуюся роль в инициировании американской нации в ее постепенном движении к глобализму. Джеймс Мэдисон - "отец Конституции" и выпускник Принстона - и Вудро Вильсон, позже ставший президентом Принстона, представляют собой фигуры на вершинах классического и прогрессивного либерализма, оба из которых рассматривали американскую нацию как вместилище прогресса. Как бы подчеркивая мэдисоновские корни Америки, неофициальный девиз Принстона был введен в 1896 году Вудро Вильсоном как: "На службе нации". Университет и его выпускники должны были видеть свое высшее призвание в служении консолидированной нации. Столетие спустя этот неофициальный девиз был дополнен одним из последующих президентов, Гарольдом Шапиро, следующим образом: "Принстон на службе нации и на службе всех народов". Нация становилась все более ограниченной, а ее преданность - слишком узкой. Совсем недавно, в 2016 году, президент Принстона Кристофер Эйсгрубер снова изменил его на нынешнее воплощение: "На службе нации и на службе человечеству". Идентификация в качестве члена какой-либо нации, наконец, оказалась слишком ограничивающей: служение человека должно быть не ограничено никакой национальной идентификацией, и возникает вопрос, не окажется ли "человечество" в конечном итоге также слишком ограниченным.

В силу своей абстрактности, в частности, оторванности от конкретных идентичностей в конкретных местах, националистический импульс в конечном итоге требовал выхода за пределы уз нации. Современные прогрессисты относятся к национализму с ужасом, но не потому, что они отказались от его логики, а потому, что теперь они тяготеют к его следующей логической форме: идентификации с глобализированным либеральным человечеством. Сама нация теперь рассматривается как слишком партикуляристская, требующая той же дезинтегрирующей логики, что и вчерашний национализм. Вчерашний либеральный национализм - это сегодняшний прогрессивный глобализм, требующий тех же мягких и жестких механизмов разобщения, которые проявляются во всепроникающем индивидуализме, разъединении и даже одиночестве современных людей. Конечной логикой является глобализированная дезинтеграция, ослабление и полная ликвидация всех культурных, географических, традиционных форм членства в пользу того, что Пико Айер ловко назвал «глобальной душой».

Неудивительно, что именно сегодняшние "консерваторы" встали на защиту нации как надлежащего объекта их преданности. На фоне сильно ослабленных, а то и вовсе несуществующих локальных и культурных идентичностей, абстрактная форма современной нации представляется сегодняшним консерваторам единственной "партикуляристской" идентичностью, которая все еще правдоподобно сохраняется как принадлежность, противостоящая индивидуализму освобожденной самости, с одной стороны, и униженной "глобальной душе" - с другой. Успешно устранив правдоподобность идентичностей, которые одновременно являются и локальными, и транснациональными, усеченный консерватизм оказывается подхватившим знамя вчерашних либералов. Особенно в свете недавних усилий сегодняшних прогрессистов - наследников национализма Вильсона, Рузвельта и Кроли - выйти за пределы нации, стремиться к членству в космополисе - кажется естественным, что консерваторы объединяются вокруг идеала национального сообщества. Но такие консерваторы, похоже, совершенно не осознают, что сегодня они занимают место, которое недавно освободили прогрессисты.

Либерализм сегодня предлагает глобализованную форму дезинтеграции, ложный универсализм, который разрушает все воплощенные и расположенные формы человеческого членства. Противостоять ему нужно не путем принятия предыдущей стадии этого процесса и простого принятия "национального консерватизма", который, по случайному совпадению, несет в себе историческую линию либерализма, а через новую форму интеграции местного, национального и международного.

Практики членства и принадлежности усваиваются сначала в самом маленьком обществе - семье. В идеальных условиях общины представляют собой совокупность семей, взаимно заботящихся о воспитании и формировании следующего поколения, обеспечивающих личное, социальное и общественное пространство для своих детей. Хиллари Клинтон не ошиблась, взяв на вооружение мантру "Нужна деревня". Проблема в ее понимании этого призыва заключалась в прогрессистской идеологии, которая на самом деле всегда была враждебна авторитетным претензиям деревни.

Однако такое членство всегда имеет, может и должно быть направлено и вовне. Мы готовим молодежь к жизни за пределами деревни не путем отгораживания от мира, но путем подготовки наших молодых людей к тому, чтобы принести ценности и истины, усвоенные в их семьях и общинах, в страну и более широкий мир - и, мы надеемся, наполнить эти места этикой заботы и преданности, которая выходит за пределы поколений. Как написал Папа Франциск в своем комментарии к этому многослойному опыту "членства", который охватывает местное и транснациональное, «Как не может быть диалога с "другими" без чувства собственной идентичности, так не может быть и открытости между народами, если нет любви к своей земле, своему народу, своим культурным корням. Я не могу по-настоящему встретиться с другим, если не стою на твердых основаниях, ибо именно на них я могу принять дар, который приносит другой, и в свою очередь предложить подлинный дар от себя».

Как признает Фрэнсис, открытость к более широкой сфере за пределами наших местных обстоятельств сама по себе является частью этой идентичности, и если она переживается как форма исключения, наши лояльность и идентичность легко становятся чахлыми и деформированными. Аналогичным образом, враждебность либерализма к такого рода локальным идентичностям привела к созданию собственной деформации - бесплодной пустоши глобалистской однородности. Идеал принадлежности к более универсальному человеческому родству не означает, пишет Фрэнсис, что мир будет «безвкусным, единообразным и стандартизированным на основе одной преобладающей культурной модели, поскольку это в конечном итоге приведет к потере богатой палитры оттенков и цветов и к полному однообразию». Деформирующий "универсализм" глобализма в конечном итоге враждебен всем конкретным культурам, будь то местные или национальные. Вместо этого, так же как нация должна восприниматься как "сообщество сообществ", все человечество должно пониматься как "сообщество наций", причем слово "международный" (которое сохраняет понятие конкретных наций, находящихся в отношениях друг с другом) заменяет идеологический ярлык "глобальный" (который предполагает стирание конкретного). Первый признает отличительную особенность наций и, как следствие, уникальность локальных мест, которые формируют нации; второй отражает попытку стереть отличительную особенность малых обществ, начиная от семьи и заканчивая такими массивными человеческими формами, как нации. "Национализм" как либеральный проект изначально был первым шагом в этом стремлении вытеснения, и от него следует отказаться, принимая, поощряя и защищая не только нацию, но и то, что меньше и больше нации.

Интеграция религии

Что может заменить распадающуюся логику либерализма? Конечное стремление либерального "глобализма" заключается в том, чтобы воздвигнуть универсальный зонтик над этосом фактического безразличия. В его основе лежит предположение, что не существует объективного "блага", с которым люди могли бы согласиться в любое время и в любом месте, поэтому единственной приемлемой политической формой является та, в которой каждый человек преследует свою, свою или ксирскую идею индивидуального блага, а глобальный космополитический порядок обеспечивает фон достаточного мира и процветания, оставляя всех в основном нетронутыми. Теоретически, большинство современных элит рассматривают это видение как потенциально неизбежное и поистине утопическое. На практике же - как пытались показать аргументы этой книги - результатом является глубоко дестабилизирующий результат победителей и проигравших, в котором наше предполагаемое "неосуждение" - наше безразличие - становится тонким оправданием для обвинения неуспешных.

Единственной подлинной альтернативой приверженности либерализма к миру глобализированного безразличия является общее благо, которое обеспечивается при помощи и поддержке нашего общего порядка - политического порядка.

Конечно, первая реакция либерала - заявить, что общего блага не существует, поскольку либеральное предположение заключается в том, что любое общественное благо - это просто консенсусное соглашение, возникающее автономных индивидов. Невозможно заранее определить, что представляет собой "общее благо", поскольку общественное мнение по этому вопросу меняется. Либерализм - это отрицание того, что для людей может существовать какое-либо объективное благо, которое не является простым объединением индивидуальных мнений. Либерализм утверждает, что любое обоснование, основанное на "общем благе", в конечном итоге является не более чем предпочтением, замаскированным под универсальный идеал.

Однако вместо этого мы видим не режим толерантности, неосуждения и "согласия не соглашаться", а неизбежное появление нового принципа упорядочения, который приобретает все черты религии. То, что часто называют подъемом "wokeism" или "нелиберального либерализма", неизбежно является результатом устранения соображений объективного "блага" из политической жизни. На смену общественному порядку, направленному на благо, приходят согласованные усилия по устранению всех последних остатков претензий на объективное благо. Вместо этого политический порядок становится преданным - с белой горячностью - искоренению любого закона, обычая или традиции, которые имеют в качестве своей предпосылки существование объективных условий блага, требующих общественной поддержки. Вместо этого весь социальный, экономический, политический и даже метафизический порядок должен быть основан на том, что индивидуальные предпочтения всегда должны превалировать. Любой, кто сопротивляется этому обязательству, в конечном итоге должен быть вынужден подчиниться, будь то силой мнения, "частной" властью трудовых и других правил, или, в конечном счете, силой закона.

По иронии судьбы, это тоталитарное начинание, которое мы наблюдаем ежедневно и даже постоянно ускоряющееся, является следствием самого рокового и фундаментального "разделения": так называемого отделения церкви от государства. Как подчеркивают бесчисленные исследования этого утверждения, такое "разделение" никогда не было полным и никогда не может быть полным, поскольку любой политический порядок покоится на определенных теологических предпосылках. Невидимые теологические основы либерализма изначально были христианскими: достоинство каждой человеческой жизни; высшая ценность свободы как выбора добра; конституция ограниченного правительства, которая предотвращает тиранию и анархию, но устанавливает и защищает общество в добром порядке, мире и изобилии.

Логика либерализма, основанная на полном освобождении индивида от любых ограничивающих требований объективного блага, в конечном счете оборачивается против этих унаследованных обязательств и во имя их становится противоположностью и в то же время исполнением того, на что претендует либерализм. Достоинство" каждой жизни приносится в жертву на алтарь господства сильного (экономически или социально) над слабым; свобода определяется не как самоуправление, а как освобождение от ограничений делать то, что я хочу; и во имя разрушения всех остатков предшествующего порядка либеральное государство и социальный порядок становятся тотализирующими.

Многие сегодня считают, что либерализм может быть восстановлен в его "лучшей" форме просто путем рекомбинации определенных долиберальных, часто религиозных обязательств в виде закваски частных и гражданских институтов. "Правые" либералы хотят (как они говорят) сохранить классического либерального "ребенка", выплеснув при этом нелиберальную "воду из ванны", призывая к обновлению либеральных наций путем укрепления гражданских и частных институтов, оставляя нетронутым основной принцип, согласно которому благо должно быть вопросом частной или субполитической гражданской заботы. Тот самый либеральный индифферентизм, который привел к уничтожению институтов, призванных спасти нас - будь то силы рынка, его поглощение всепроникающей антикультурой или принуждение силой закона - должен быть сохранен, при этом утверждается, что гражданское общество, сдерживающее худшие последствия нашего общественного безразличия, может гарантировать, что все будет хорошо. Другими словами, они предлагают сохранить основной либеральный принцип, который привел к погружению младенца в коррозийную ванну с кислотой, а затем предположить, что с ребенком все будет в порядке, если мы выльем кислоту незадолго до того, как все его жизненные функции прекратятся.

Невозможно избежать вопросов добра. Консерватизм общего блага - это не попытка сохранить утраченную версию либерализма, которая основана на самообманчивой ностальгии по во многом теоретической, еще не достигнутой форме либерализма. Напротив, это стремление выйти за рамки неудачного проекта либерализма в том виде, в котором он существует сейчас на земле, и неизбежно должно включать в себя новые усилия по формулированию и продвижению общего блага. Но вместо того, чтобы начинать с дебатов на высоком уровне о природе блага - дебатов, привлекательных для академических философов, которые в основном пользуются условиями частного процветания - вместо этого следует начать с расспросов и правильного понимания того, что является общим.

Ранее я уже подчеркивал, что слово "общий" имеет два одинаково доминирующих значения, и что два значения, заключенные в одном и том же слове, не просто совпадают. Быть "общим" означает как то, что является общим, так и то, что является обычным. Хотя мы легко можем представить себе случаи, когда мы подразумеваем только одно из этих значений, когда используем слово "общий", в своей самой глубокой и существенной форме это слово содержит эти два значения, потому что они связаны самой реальностью. Быть общим в самом широком смысле - значит включать в себя и становиться "обычным". Эта неизбежная связь содержится в этимологических источниках слова. Слово "общий" происходит от протоиндоевропейского Ko-moin-I, позже оно появилось в латинском communis и в конечном итоге во французском слове comun, означающем: "общий, общий, свободный, открытый, публичный", а также «разделяемый всеми или многими, знакомый, непритязательный».

В сочетании со словом "благо" мы видим, что общее благо состоит из тех нужд и забот, которые выявляются в повседневных потребностях обычных людей. Общее благо - это сумма потребностей, которые возникают снизу вверх, и которые могут быть более или менее обеспечены, поощрены и укреплены сверху вниз. В хорошем обществе блага, которые являются "общими", ежедневно подкрепляются привычками и практикой обычных людей. Эти привычки и практика формируют общую культуру, например, через добродетели бережливости, честности и долгой памяти, которые, в свою очередь, способствуют благодарности и широко распространенному чувству взаимных обязательств. Однако, когда такая общая культура ослаблена или разрушена, единственной надеждой является ее обновление и возрождение с помощью ответственного правящего класса. Политика общего блага делает хорошую жизнь более вероятной, даже по умолчанию, для простых людей.

Таким образом, общее благо всегда либо служит, либо подрывает политический порядок - нейтралитета в этом вопросе не существует. Подчеркивая этот момент в своей незаменимой книге "Молитва как политическая проблема", Жан Даниэлу, SJ, писал: «Политика должна заботиться об общем благе, то есть создавать порядок, в котором возможна самореализация личности, где человек может полностью исполнить свое предназначение».

Даниэлу указал на обязанность тех, кто призван руководить политическим порядком, не лишать простых людей возможности участвовать в жизни и реализовывать основные блага человеческой жизни. Недостаточно обеспечить их свободу стремиться к таким благам; скорее, долг политического порядка - позитивно направлять их к благам человеческой жизни и обеспечивать условия для пользования ими. "Религиозная свобода", "академическая свобода", "свободные рынки", "сдержки и противовесы" и т.д. не заменят благочестия, истины, справедливого процветания и справедливого правительства. Либеральный порядок в своей основополагающей форме утверждает, что отсутствие ограничений в этих и всех других сферах является достаточным условием для достижения людьми самореализации. Либеральный суверен относится ко всем людям одинаково, предполагая, что радикально свободные человеческие существа в равной степени способны достичь благ человеческой жизни. Это либеральный эквивалент остроумного высказывания Анатоля Франса: "Закон, в своем величественном равенстве, запрещает и богатым, и бедным спать под мостами, попрошайничать на улицах и воровать свой хлеб".

Мы должны заметить, что именно простые люди - "рабочий класс", граждане "пролетарской страны", "физические лица", "основные работники" - все чаще становятся теми, кто пользуется теоретической свободой, но не имеет практически никаких материальных благ, которые, как предполагается, вытекают из их индивидуального выбора. Как политический порядок, мы обеспечили им "стремление к счастью", но лишили их счастья. Действительно, основной чертой рабочего класса является растущий уровень "смертей от отчаяния". Тем, кто стремится продвигать общее благо, следует обратить особое внимание на глубокую обыденность концепции - как она может быть проверена, особенно на примере ответа на вопрос: "Как дела у "простых людей" сегодня?". Ответ: не очень хорошо.

Еще до появления коронавируса многочисленные данные свидетельствовали об экономическом и социальном опустошении, которому подвергаются менее образованные и менее мобильные представители рабочего класса. Экономическая глобализация лишила многих представителей этих сообществ источников процветания и стабильности, которые делали возможной процветающую жизнь. Нападки на социальные нормы семьи, веры и традиций, в дополнение к этим экономическим проблемам, способствовали разрушению семейных и общинных опор, что в свою очередь привело к разбитым жизням, связанным с преступностью, безработицей и смертью от отчаяния. Реакция элиты на пандемию только увеличила преимущества класса ноутбуков и ухудшила условия жизни класса тактильных людей.

Те, кто находится у власти и влияния, очерняют и демонизируют этих сограждан как отсталых, расистов, рецидивистов, даже слишком ленивых, чтобы встать и двигаться. Это было последовательное послание элиты, выходящее за рамки политических категорий, и сегодня оно является отличительной чертой либерального дворянства, управляющего основными институтами современных либеральных демократий.

То, что элиты называют "популизмом", является реакцией иммунной системы политического организма, но это не лекарство от нашей политической болезни. Лекарство заключается в формировании новой элиты, которая решительно защищает не просто свободу стремиться к добру - и которая затем пожимает плечами, когда обычные люди тонут в мире без границ и спасательных жилетов - но вместо этого посвящает себя продвижению и строительству общества, которое помогает обычным гражданам достичь жизни в процветании.

Даниэлу предлагает полезную отправную точку. Его вопрос был следующим: В погоне за общим благом - хорошей жизнью, которая не является "экстраординарной", но общей, обобщаемой, широко достижимой для большинства людей в приличном обществе - как нам построить общество, которое защищает и поддерживает молитвенную жизнь среди обычных людей?

Даниэлу утверждал, что молитва - это центральная практика процветающей человеческой жизни, в которой мы осознаем горизонт за пределами нашего времени и места, осознаем нашу нужду, смиряемся с нашей зависимостью и призваны думать и молиться за других. Тем не менее, он отметил, что многие аспекты современной эпохи делают подлинную молитвенную жизнь и сопутствующие ей добродетели чрезвычайно трудными. Даниэлу понимал, что поощрение личного благочестия в мире постоянного отвлечения, технологического ускорения и потребительства недостаточно для выполнения этой задачи. Свобода молиться" в мире, неблагоприятном для привычки к молитве, функционально эквивалентна ее прямому лишению.

Недавнее переиздание классической книги Даниэлу мудро выбрало для своей обложки картину "Ангелус" Жана-Франсуа Милле. На картине изображены муж и жена, читающие молитву Angelus (молитва в честь Благовещения, когда ангел Гавриил сообщает Марии, что она родит Мессию), вероятно, в сумерках в 6 часов вечера. Они кажутся простыми фермерами, но в этот момент весь сельскохозяйственный инвентарь и картофель были сброшены и лежат рассыпанными у их ног, пока они молятся вместе. Вдали над горизонтом возвышается церковная башня, далекая, но, предположительно, достаточно близкая, чтобы пара могла слышать ее колокола. Это картина простого, но глубокого благочестия, и в ней запечатлена культура, которая указывает нам за пределы коммерции и индивидуальных желаний на более широкий и трансцендентный горизонт.

Говоря о своей самой известной и самой популярной картине, Милле позже рассказывал:

Идея "Ангелуса" пришла ко мне, потому что я вспомнил, что моя бабушка, услышав звон церковного колокола, когда мы работали в поле, всегда заставляла нас останавливать работу, чтобы произнести молитву "Ангелус" за бедных усопших, очень религиозно и с кепкой в руке.

Милле и Даниэлу подчеркивают демократический аспект молитвенной практики в таком обществе: его блага являются общими, а не , для участия и процветания в которых требуется получение высшего образования в элитных учебных заведениях или особый язык включения и исключения. Сегодня башни церквей заслоняют небоскребы высоких финансов, а их колокола умолкли, уступив место автомобильным гудкам, строительной какофонии и шуму в наушниках, производимому музыкальной индустрией. Широко доступные общественные блага были перегружены частными привилегиями.

Мы можем распространить анализ Даниэлу почти на все аспекты сегодняшней жизни. У нас есть свобода вступать в брак, но все меньше людей вступают в брак. У нас есть свобода иметь детей, но рождаемость резко падает. У нас есть свобода исповедовать религию, но люди отказываются от веры своих отцов и матерей. У нас есть свобода изучать наши традиции, приобщаться к нашей культуре, передавать учение старших молодым, но мы отдаем лишь долг уменьшающемуся числу детей, которые разделят бремя содержания растущего числа стариков. В мире, враждебном ко всем этим потенциально "демократическим" благам (а не только к свободе наслаждаться ими или нет), мы уничтожаем их фактическое достижение во имя теоретической свободы, но в действительности увеличиваем зависимость от зависимостей, предоставляемых большими технологиями, большими финансами, большим порно, большой травой, большой фармацевтикой и надвигающимся искусственным миром Мета, который смягчит страдания все более невыносимого мира, который мы фактически построили.

Даниэлу понимал, что процветание требует большего, чем индивидуальный выбор в мире, напоминающем Дикий Запад. Достижение молитвенной жизни может быть облегчено или почти невозможно, в зависимости от условий, создаваемых общественным и социальным порядком. Он оплакивал утрату того, что когда-то было "демократизированной" молитвенной жизнью, хорошо представленной в "Ангелусе" Милле, а теперь заменено неким элитарным секвестром досуга и созерцания:

Я могу упомянуть, что монахи … создают для себя среду, в которой они могут эффективно молиться". Именно это последнее соображение подводит нас к сути нашей проблемы. Если монахи чувствуют необходимость создания среды, в которой они смогут молиться, если они считают, что молитва невозможна без определенных условий тишины, уединения и правила, то что мы должны сказать о массе человечества? Должна ли молитва быть привилегией небольшой духовной аристократии, а основная масса христианского народа должна быть от нее отстранена?

Либерализм предлагал человечеству ложную иллюзию благословения свободы ценой социальной стабильности. Оказалось, что это обещание было еще одной тактикой олигархического порядка, направленной на то, чтобы отнять у слабых все ценное. Даниэлу осудил элитаризм, который лишил простых людей жизненно важного горизонта надежды:

Мы должны реагировать против любого взгляда, который делает духовную жизнь привилегией небольшого числа людей; ибо такой взгляд предает существенный смысл послания, которое является не только христианским, но и религиозным, что молитвенная жизнь - это абсолютно универсальное призвание человека.

Мы должны также оплакивать лишение перспектив крепкого брака, счастливых детей, множества братьев и сестер, двоюродных братьев и сестер, многопоколенных семей, культурного наследия, ритма и комфорта религиозной жизни, поддерживаемой укрепляющим присутствием святых мужчин и женщин, кладбищ и памяти об умерших в нашей среде как напоминания о том, чем мы обязаны и что мы должны передать - общественной и политической культуры, в которой обычные блага были общепринятыми.

Так и укрепляющие формы семьи, общины, церкви и культурного наследия являются "политической проблемой", требующей политического решения. Простого предложения свободы недостаточно. Формирующие условия, в которых можно хорошо распорядиться своей свободой, делают возможным подлинное "благословение свободы", которое, как это ни парадоксально, но, тем не менее, логически может быть обеспечено только силой взаимно усиливающих друг друга обычая и закона.

Все больше фактов свидетельствует о том, что социальный порядок, публично безразличный к религиозной вере и практике, становится особенно наказуемым для "простолюдинов", или тех, кто находится в наиболее тяжелом экономическом и социальном положении в современном мире. Подтверждая опасения Даниэлу, одно из недавних исследований, направленное на выяснение причин роста "смертей от отчаяния" среди американцев из рабочего класса, особенно среди тех, кто не имеет высшего образования, обнаружило сильную корреляцию между упадком религиозной веры и практики и ростом числа самоубийств, передозировок опиатов и заболеваний, связанных с алкоголем. Более того, исследование показало, что эти смерти связаны не просто с индивидуальной потерей веры, а с общественным проявлением религиозного безразличия. Авторы исследования обнаружили, что резкий рост числа "смертей от отчаяния" был тесно связан с публичной отменой "голубых законов" и дня отдыха по субботам. Распространение либерального индифферентизма на одно из основных благ, обеспечивающих процветание жизни, - благо досуга, связанное с позитивным поощрением молитвы, - оказало непропорционально сильное и даже смертельное воздействие на наименьших среди нас. Тем не менее, как "консервативные", так и "прогрессивные" либералы - первые, заботящиеся о свободе вероисповедания, вторые, исповедующие заботу о бедных - хранят молчание по вопросу о том, является ли достигнутое нами общественное безразличие благом для общества.

Не случайно слово "общее" так часто сочетается с другими понятиями и словами, которые отражают императив защиты и поддержки условий для процветания обычных людей: общее право, здравый смысл, общее благо. Продвижение и защита общего блага начинается с заботы об обыденном и повседневном, особенно с создания условий для процветания, которые не зависят от переезда, обучения коду, отказа от своих традиций или общественного безразличия. Хотя забота об обыденном повлечет за собой фундаментальное переосмысление приоритетов, которые принял прогрессивный мир, первым простым шагом будет публичное поощрение и защита молитвенной жизни. Снова процитируем Даниэлу: «Мы будем говорить, таким образом, о молитве человека, вовлеченного в социальную жизнь. Именно в этом смысле молитва принадлежит не к сугубо внутренней жизни человека, к которой политика не имеет никакого отношения, но к политической сфере». Защита и поддержка молитвенной жизни, признание трансцендентного, признание хрупкости и искушений жизни, которой угрожает безумный мир - все это указывает не просто на "молитву как политическую проблему", но на политику как место для молитвы, поскольку политика - это то, как мы вместе стремимся реализовать общее благо.

Мы неумолимо вступаем во время после либерализма. Либерализм исчерпал материальное и моральное наследство, которое он не смог создать, и в процессе своего истощения создал видимость прочного и постоянного идеологического порядка - "конца истории". История, однако, началась с новой силой, и теперь ее двигают вперед истощенная западная цивилизация, ободренная Россия и поднимающийся Китай. Многие вложили титанические суммы в укрепление проекта либерализма, удваивая либо прогрессивные претензии на политику идентичности, либо праволиберальные надежды на обновленный "синтез" капитализма и приватизированной христианской морали.

Вместо этого глубины нашей собственной традиции и живой памяти предоставляют альтернативный ресурс: консервативную традицию общего блага, которая была разработана в отличие от самого либерализма, подчеркивая общее благо и здравый смысл, общую культуру и идеал управления смешанной конституцией. День уже поздний, но среди мрака можно различить освещенное убежище. Пришло время покинуть руины, которые мы создали, освежиться, а затем построить заново.