Без названия

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Дэниел Деудни & Г. Джон Икенберри & Каролин Постель-Винай

«Дебаты о мирах. Спорные нарративы глобальной современности и мирового порядка»

Введение

К последнему десятилетию двадцатого века великие вопросы современности, казалось, были решены. После распада Советского Союза и мирового коммунизма либерально-демократический капиталистический проект казался единственным оставшимся. Символом либерального нарратива 1989 года стало падение Берлинской стены. Леонард Бернстайн и "Ода к радости" Бетховена стали саундтреком. 1980-е и 1990-е годы стали десятилетиями, когда "либеральный идеал" распространился по всему миру. Китай вступил во Всемирную торговую организацию (ВТО), и казалось, что все великие державы - Восточная и Западная - сближаются и интегрируются как заинтересованные стороны в единый глобальный либеральный мировой порядок. После столетий бурных конфликтов и волн глобализации казалось, что человечество стоит на пороге достижения всеобщего понимания, универсального нарратива того, как должны функционировать общества, и нарратива совместного светлого будущего.

Сегодня это универсалистское повествование явно не соответствует действительности. Тектонические плиты глобального распределения власти сдвинулись, и превосходство Запада явно ослабевает. По мере того, как Запад отступает, остальные набирают силу, принося с собой новые истории глобального прошлого и новые направления мирового порядка. Китай быстро становится равным конкурентом Соединенных Штатов, принося с собой новый мощный глобальный нарратив, подчеркивающий недовольство и пересмотр. Десятилетие назад новые нарративы так называемых развивающихся держав - БРИКС - обеспечивали нарратив глобальной трансформации. Политический ислам также вышел на мировую арену как многогранное транснациональное движение, меняющее региональный политический порядок и геополитические расстановки. В центре его повествования - цивилизационная религия, отвергающая светский и западный образ жизни. С быстрым развитием климатических изменений и наступлением эпохи антропоцена возникли новые нарративы глобальной опасности и антиутопии, а также новые нарративы науки, технологий и среда. В дебатах о мировом порядке все чаще доминируют не сближение, а фрагментация и оспаривание.

Вызовы универсалистскому повествованию вспыхнули и на Западе. Высокие бастионы передовых индустриальных демократий, авангард старого нарратива, переживают тяжелые времена. Экономический упадок рабочего класса, финансовый кризис 2008 года, рост крайнего неравенства и возобновление расовых беспорядков поставили под сомнение жизнеспособность прогрессивного либерального нарратива в США и Европе. Новая медиа-среда Интернета подорвала цивилизованность и усилила недовольство. Эти неудачи привели к росту правых и нелиберальных движений, объединенных вокруг авторитарных партий и правительств по всему Западу. В Европе проект объединения был подорван Brexit. Распространение и углубление демократии было поставлено под сомнение и обращено вспять ростом этноцентричного и нелиберального национализма, особенно в Польше и Венгрии. В Соединенных Штатах, которые на протяжении большей части века считали себя незаменимым лидером свободного мира, избрание Дональда Трампа стало резким шоком и регрессом. Под лозунгом "Америка прежде всего" Трамп активно подрывал и подрывает американское многостороннее лидерство и решение глобальных проблем. Во всем мире "третья волна" демократизации, поднявшаяся после холодной войны, быстро пошла на спад. С ростом власти, уверенности в себе и идеологической напористости авторитаристов и даже тоталитаристов, будущее, похоже, сильно противится универсализации западной либерально-демократической современности.

По мере ослабления доминирующего нарратива Запада возникла новая множественность нарративов. Каждый из этих нарративов сочетает в себе истории прошлого с пониманием настоящего и привлекательным видением будущего. Конкурирующие нарративы существовали всегда, но в последние несколько десятилетий плюрализм нарративов и их оспаривание становятся все более заметными. Учитывая эти новые реалии, главной задачей теоретиков мирового порядка должно стать составление карты этих нарративов. Эта задача требует понимания ключевых особенностей нарративов, их происхождения и их роли в борьбе за мировой порядок. Одним словом, нарративы являются важной частью всех мировых порядков, и ни одно понимание современной политики и перспектив конфликтов и согласия в будущем не может не принимать их во внимание.

Нарративы, выделяющиеся на современной мировой арене, представляют собой изменчивую смесь компонентов. Они не только сильно отличаются друг от друга, но и сами внутренне неоднородны и спорны. Они предлагают различное понимание прошлого, настоящего и будущего. Некоторые из них явно западные по происхождению и характеру. А некоторые - решительно антизападные. Они также различаются по своему масштабу. Некоторые из них являются региональными и цивилизационными, без глобальных устремлений. Другие же заявляют о себе как о глобально экспансивных и универсально амбициозных. Они в разной степени определяются своим антагонизмом по отношению к альтернативам - от сущностного безразличия до ярой враждебности. Многие рассматривают этот новый дискурсивный плюрализм как долгожданное освобождение от гнетущего и нежелательного гегемонистского и имперского западного нарратива современности. Так или иначе, именно взаимодействие этих разнообразных нарративов будет в значительной степени определять дебаты и борьбу за мировой порядок в ближайшие десятилетия.

Эти повествовательные столкновения имеют последствия первого порядка в реальном мире. Главная особенность современной глобальной и планетарной эпохи заключается в том, что все части раздробленного человечества теперь встроены в планетарную сетку каскадных взаимозависимостей. В быстро глобализирующейся и меняющейся мировой системе, обремененной серьезными глобальными проблемами - от ядерной войны до пандемий и изменения климата - этот активный диссенсус бросает мрачную тень на будущее человечества. Эта какофония и сильные споры вокруг основ миропорядка снижают способность человечества избегать конфликтов и решать глобальные проблемы все большего масштаба. Какими бы ни были притягательные черты прошлого, исторические обиды или споры о предшествующих культурах и образе жизни, и как бы они ни относились к либеральной и западной современности, раздробленные ветви человеческого мира зависят от компетентного глобального управления все более мощными технологиями и натиска изменения климата.

В мире, отмеченном столкновениями нарративов, глобальное сотрудничество становится все более опасным. Вторжение России в Украину является суровым напоминанием о том, что крупномасштабного конфликта, и даже ядерной войны, становится все труднее избежать. Помимо политики жесткой силы, в агрессии России и фактической поддержке Китая играет роль изменчивое значение глобальной связи, подпитываемое противоречивыми интерпретациями и историями. Глобальные возможности регулирования приходят в упадок, как и возможность решения глобальных проблем, таких как изменение климата, пандемии или рост крайнего неравенства. Санитарный кризис Ковид-19 вновь продемонстрировал ожесточенную борьбу нарративов во всем мире, охарактеризованную Жозепом Боррелем, Высоким представителем Европейского союза, как "глобальная битва нарративов", которая повлияла на управление кризисом. Короче говоря, эта новая битва нарративов происходит как раз в тот момент, когда человечество испытывает самую большую потребность в общем понимании и коллективных действиях. Учитывая эти тревожные реалии и тенденции, данный том продиктован надеждой на то, что улучшенное отображение и понимание этих разнообразных нарративов и их взаимодействия может способствовать возрождению и перестройке универсалистского проекта, который одновременно является действительно универсальным, существенно плюралистичным и отвечающим императивам решения глобальных проблем.

Наша цель - рассмотреть на собственных условиях многие из основных нарративов глобальной современности и мирового порядка, которые возникли и столкнулись на протяжении последних нескольких столетий. В качестве первого шага к этой цели в следующем разделе рассматривается характер и значение нарративов в мировой политике. В следующем разделе рассматривается ключевая особенность глобальной современности и западного либерализма, которой были озабочены основные нарративы, рассматриваемые в данном томе. В заключительном разделе представлены и рассмотрены исторические примеры.

Что такое нарративы в мировой политике?

Нарративы - это истории, которые люди рассказывают себе о мире, в котором они живут, о своей роли в нем и о том, что им следует делать. Нарративы являются неотъемлемой чертой человеческого мира и играют важную роль в политике. Этот факт широко признан. В последние годы нарративами активно занимаются ученые как гуманитарных, так и социальных наук. Нарративы находятся в центре внимания психологов, теологов и философов. Популярная культура и политика пронизаны конкурирующими нарративными конструкциями многих типов и классов.

В истории нарративы часто играют заметную роль в политике и международных делах. Нарративные конструкции играют мощную роль в основании городов, религий, государств и империй. При всех своих глубоких различиях успешные основатели, такие как Моисей, Мохаммед, Мэдисон, Гитлер и Ленин, были рассказчиками не меньше, чем организаторами. А в периоды великих потрясений и вызовов такие лидеры, как Наполеон, Линкольн, Бисмарк, Франклин Д. Рузвельт и Черчилль, добивались успеха отчасти благодаря своему умению формулировать и подтверждать нарративные истории об истории, идентичности и цели. Как напоминает нам столкновение нарративов между президентом России Путиным, Украиной и Западом, на полях политических сражений происходят как нарративные войны, так и столкновения вооружений.

На самом общем уровне нарративы в мировой политике - это "большие истории". Они создаются, как и в любом процессе рассказывания историй, индивидуальными или коллективными рассказчиками, которые собирают разрозненные события, данные и убеждения в повествовательную форму, придающую смысл прошлому, настоящему и будущему. Политические нарративы - это рассказы, в которых эмпирические утверждения о прошлом и настоящем смешиваются с привилегированными ценностями и предпочтительным будущим. Нарративы предлагают ответы на вопросы, которые задают все народы: кто мы, как мы здесь оказались и куда идем? И они стремятся ответить на эти вопросы таким образом, чтобы ориентировать субъектов на политические действия, отвечая тем самым на извечный вопрос: что делать?

Наше внимание сосредоточено на подмножестве политических нарративов, которые мы называем "нарративами глобального". Это макроистории, которые генерируют акторы, чтобы понять свое место в длинном историческом отрезке глобального развития. Глобальные нарративы призваны объяснить, как конкретные группы оказались там, где они находятся, и куда они движутся на мировой арене. Рассмотрение макро-нарративов глобального развития за последние несколько столетий показывает множество совершенно разных нарративов глобального развития. Они включают в себя характеристики относительной власти, степень взаимосвязанности и идеи о природе глобальной умеренности. Эти нарративы и программы, которые они поддерживают, указывают на конкретные мировые порядки, модели власти, идентичности и легитимности. В мировой политике нарративы используются как призывы к универсальным действиям или для установления международных кодексов, норм и правил. Хотя глобальные нарративы всегда обращены к целому, они также воплощают перспективы и опыт отдельных народов. В центре каждого глобального нарратива находится субъект - народ, страна, движение, религия, цивилизация, - чьи интересы и затруднения находятся в центре внимания.

Нарративы также имеют важные перформативные аспекты. Их выразители прилагают большие усилия для воплощения ключевых моментов повествования в популярных песнях, монументальной архитектуре, заказном искусстве и публичных церемониях. Ключевые черты бросаются в глаза и эмоционально захватывают. Например, экологические нарративы обычно подразумевают визуальную коммуникацию и коллективное исполнение, как, например, презентации Аль Гора "Неудобная правда" или "Пятницы для будущего" Греты Тунберг. Доведенные до крайности, публичные представления нарративов не только могут стать основой для специальных массовых церемоний, но также могут быть вплетены в текстуру обычной жизни всеохватывающим образом. Авторитарные правительства, оперируя инструментами бесконтрольной государственной власти, создали тотальные режимы, которые стремятся привести каждый аспект жизни в соответствие с тем, что считается указами их нарративов. В то время как большинство нарративов глобальной умеренности либо не имеют тотализирующих стремлений, либо не смогли их реализовать. Все они имеют перформативные проявления, которые являются важнейшими инструментами для рекрутирования и обучения, а также мобилизации коллективных действий в больших масштабах. Перформативность нарративов обладает натурализующей силой. Объединяя политические программы и мировоззрения с эмоциональной силой и широко распространенными представлениями и ценностями, нарративы способны сдерживать внутренние противоречия, расхождения, отклонения и неизбежные разрывы между сюжетной линией и реальными событиями.

Наконец, нарративы обладают широкой привлекательностью и важным воздействием, поскольку они стремятся реагировать на актуальные и важные фактические ситуации и проблемы. Когда возникают новые проблемы и разражаются кризисы, нарратив часто пересматривается и обновляется. Большие проблемы, серьезные неудачи и фундаментальные новшества заставляют субъектов переосмыслить свои нарративы. Угрожающие изменения в обстоятельствах требуют новых способов ведения дел и мобилизации коллективных действий, что влечет за собой пересмотр сценария повествования. Например, когда промышленная революция привела рассеянных и низкоквалифицированных крестьян на фабрики и в города, доиндустриальные аграрные нарративы древних режимов перестали быть адекватными. Чтобы вернуть свою политическую полезность, нарративы должны учитывать и включать в себя, как дискурсивно, так и политически, новые акторы и проблемы. В результате этого динамичного взаимодействия между реальными проблемами и общими историями и пониманием, нарративы поднимаются, падают и эволюционируют в значительной степени. Следовательно, нарративы преуспевают, терпят неудачу и изменяются в значительной степени в результате их сильных и слабых сторон в освещении проблем и затруднительных положений и в руководстве акторами в их стремлении к решению проблем.

В целом, нарративы - это когнитивные карты, основанные на нормах, которые предоставляют всеобъемлющие истории о прошлом, настоящем и будущем в виде рамок и руководства к практическим действиям и решению проблем на уровне общества, а теперь все чаще и чаще на глобальном уровне. Когда карта в нарративной истории перестает отражать важные части реальности, действия, направляемые старой картой, вряд ли будут оперативными и часто могут быть катастрофическими. Учитывая эти особенности нарративов, можно определить основные расколы, общие проблемы и новые направления в глобальном пространстве современности. Рассматривая нарративы таким образом, можно прояснить важную ди-менсию мировой политики в современную глобальную эпоху.

Изучение глобальных нарративов

В гуманитарных и социальных науках изучение нарративов, или "нар-ратология", получило широкое развитие. Изучение нарративов является неотъемлемой частью литературоведения и критики. Разница между хроникой и историей заключается в повествовании, и историки признают себя рассказчиками. Сторонники "Большой истории" продвигают образовательные программы, чтобы распространить понимание временных и особых последствий человеческой деятельности. Теоретики коммуникации изучают нарративы. Эмпирические социологи изучают роль нарративов в обществе, экономике и политике. Политологи определили важность нарративов для институтов и коллективных действий. Политические историки и аналитики выборов изучают роль конфликтующих нарративов в избирательных кампаниях и формировании президентской политики. Среди теоретиков международных отношений постмодернисты и конструктивисты исследовали способы, с помощью которых дискурсы и нарративы проникают в политику. Как показали такие ученые, как Томас Риссе, Нита Кроуфорд и Марта Финнемор, многие великие глобальные борьбы, такие как аболиционизм и деколониализм, повлекли за собой создание и широкое распространение новых историй, в которых важное место занимают моральные аргументы. Теория международных отношений (IR) пережила "нарративный поворот", вдохновленная методологиями, ориентированными на субъекта, используемыми в других дисциплинах, в частности, в истории. Изучение разработки внешней политики также проанализировало влиятельную роль стратегических нарративов.

Заметной тенденцией в мышлении о нарративах с широким влиянием стала попытка подорвать, развенчать и отказаться от нарративов, в особенности от великих нарративов. Особым объектом антинарративного мышления стало грандиозное видение Просвещения человеческого прогресса и освобождения, а также различные нарративы и идеологии, связанные с ним в политике позднего модерна. В XIX веке многие мыслители, особенно Людвиг Фейербах, Карл Маркс, Фридрих Ницше и Зигмунд Фрейд, разработали новую герменевтику критики и сомнения в отношении мощных социальных нарративов. Их основная идея заключалась в том, что организованные идеи, преобладающие в обществе, по сути, являются фикцией - строениями идей, созданных для поддержки интересов влиятельных групп. Так родилась "критическая теория", которая подразумевала системно-статистический анализ царящих в современности историй. Этот тип мышления был развит членами Франкфуртской школы в межвоенный период, а затем постмодернистскими антиструктуралистами, в первую очередь Жан-Франсуа Лиотаром, Мишелем Фуко и Жаком Деррида, которые подчеркивали ненадежность языка и в конечном счете произвольный характер всех человеческих утверждений, включая те, которые предлагает естественная наука.

В более поздние годы двадцатого века и далее эта всеобъемлющая поза подозрительности стала общеупотребительной. Как справа, так и слева, этот шаг по развенчанию все больше абсолютизируется и повсеместно применяется. Перед лицом этой широкой радикальной подозрительности, усиленной новыми особенностями информационной среды, в которой доминирует Интернет, факты стали подозрительными, дезинформация - безудержной, а конспирологическое мышление - широко распространенным. Критики этой мощной секулярной тенденции, представляющие старых левых, правых и центристов, задаются вопросом, можно ли поддерживать гражданский мир, демократическую подотчетность и компетентную работу правительства без общих нарративов и других общих пониманий, как эмпирических, так и нормативных.

Несмотря на эти споры, нарративы представляют собой своеобразный социальный феномен, композитную смесь различных типов идей, видений, теорий, интерпретаций и повесток дня. Они опираются на прошлое и претендуют на то, чтобы воплотить в себе нечто первостепенной важности из прошлого. Они строятся на основе выборочных социальных или "коллективных воспоминаний" о прошлом, преувеличенных аспектов прошлого и даже в значительной степени воображаемых представлений о прошлом. В своих наиболее широко распространенных версиях нарративы глобального масштаба предлагают выборочную историю, упрощенную в виде рассказа, который может быть воспринят широкой аудиторией. Они также часто ассоциируются с великой политической традицией, такой как либерализм, революционный социализм или национальное государство. Эти повествовательные традиции имеют основоположников и мыслителей, классические тексты, сложные линии аргументов и дебатов, а также интерпретации поворотных событий.

Глобальные нарративы охватывают как причинно-следственные, так и нормативные утверждения. Иными словами, в них есть рассказы и теории о том, как устроен мир, перемежающиеся с нормативными утверждениями о том, как мир должен быть устроен. Неотъемлемой частью глобальных нарративов являются политические проекты, постоянные программные усилия лидеров, активистов и движений, работающих во времени для реализации своих программ. Ощущение наследственности, родословной и генеалогии в нарративе обеспечивает основу и легитимность общих убеждений о прошлом, чтобы вдохновлять и направлять массовые действия в выбранных направлениях. Нарративы также содержат различные варианты будущего, некоторые из них расплывчаты и нормативны, другие проработаны и конкретны. Среди множества нарративов, существовавших на протяжении истории, ограниченный набор рассматриваемых здесь нарративов объединяют масштабные истории, говорящие о вызовах и опыте глобальной современности.

Понятие нарратива афилируется и пересекается с другими важными дискурсивными понятиями, в частности, идеологией, мировоззрением и космологией. Разные аналитики по-разному определяют эти понятия. Одни считают идеологии вездесущими в человеческом опыте, другие подчеркивают, что этот термин относится к периоду Французской революции, третьи считают, что идеология - это идеология, а четвертые - политическая идеология как характерный дискурсивный феномен позднего модерна. Как бы ни определялись эти термины, в центре внимания здесь находятся большие истории в глобальной современной политике. Несмотря на эти аналитические различия, существует общее согласие в том, что идеологии ограничены сферой политики, политической экономии и социального порядка. Нарративы также сложно связаны с понятием мировоззрения или weltanschauung. Мировоззрение лучше всего рассматривать как еще более комплексное понятие, чем нарративы, и, как и нарративы, не ограничивается исключительно политикой. Заметной чертой мировоззрения является понимание мира природы, и действительно, большая часть теоретизирования мировоззрения подчеркивает все более влиятельную роль последовательных научных революций. Для многих аналитиков переход от человеческой досовременности к современности повлек за собой изменение мировоззрения. В менее широком масштабе мировоззрение рассматривается как универсальная черта человеческой культуры, психологии и общества. Такой подход к мировоззрению открывает путь к микросоциологическим и теор-апевтическим исследованиям. Другой родственной идеологической формацией является космология, которая также меняется на протяжении истории. В общепринятом западном анализе космология относится к идеям и представлениям о природном мире в его крупнейших масштабах. С самого начала космологический анализ был сфокусирован на небе, и астрономия стремилась к точному пониманию этих реалий. Отчасти благодаря глубоким революциям в ас-трономии, начавшимся с Коперника и Ньютона, некоторые аналитики последнего времени используют термин "космология" для обозначения того, что ранее считалось мировоззрением.

Актор-центричный характер нарративов означает, что нарративный анализ должен различать четыре различных типа исследований. С одной стороны, существует проект оценки, анализа и тестирования истинности утверждений в нарративе, а также проект конструирования и модификации нарративов каким-либо значимым образом. С другой стороны, в центре внимания данного тома находятся проекты по предоставлению генеалогий содержания нарративов и объяснению ролей и влияния, которые агенты, действующие на основе нарративов, оказывали в мировой политике. В соответствии с этими различиями, главы данного тома не являются попытками проверить и оценить содержание нарративов. Также главы не являются попытками построить или улучшить нарративы. Скорее, главы представляют собой генеалогии и исследования воздействия агентов, формулирующих и реализующих нарративы. Таким образом, нашей задачей не является создание новых или усовершенствованных либеральных, исламистских, марксистских, цивилизационных или иных теорий глобальной современности и мирового порядка. Скорее, наша цель - проанализировать содержание, функции, эволюцию и влияние нарративов современного мира, глобального мирового порядка, как они были определены и использованы политическими акторами во времени и пространстве.

Запад, глобальная современность и нарративы мирового порядка

В течение нескольких тысячелетий до начала глобализации под руководством европейцев и последующих глобализационных волн большая часть человечества жила в обществах, упорядоченных и направляемых мощными и долговременными нарративами. Эти всеобъемлющие повествования обычно имели в своей основе религиозную космологию и этическую систему. Эти нарративы обычно выдавали себя за универсальные, но их фактическое влияние никогда не было более чем региональным (например, китайско-центричный "мир под небесами", или тяньши, или арабское видение мусульманской общины, или уммы). Они очень медленно менялись с течением времени и смотрели в основном в прошлое, а их видение будущего, как правило, было статичным. Их осевая сюжетная линия была религиозной, включающей в себя естественные, исторические и сверхъестественные элементы. Несмотря на то, что все эти общества были довольно узкоспециализированными и партикуляристскими, они также имели важные сходства в типах учреждений, которым отдавались привилегии, и проблемах, которые они решали. Эти сходства отражали фундаментальное сходство в материальном положении. Это были сельскохозяйственные общества, в которых стратификация элиты на основе господства была кристаллизована в иерархические политические структуры с космически освященным правлением элиты. Подавляющее большинство людей в этих обществах было довольно бедным, хронически угнетенным и неграмотным. Цивилизации долгих сельскохозяйственно-общинных тысячелетий часто заимствовали друг у друга. В некоторых частях мира они находились в тесных и конфликтных отношениях, как, например, между исламом и латинским христианством в Средиземноморском регионе. Но в общей картине человеческой цивилизации было много миров, чье взаимодействие на расстоянии было сильно ограничено, возможно, наиболее ярко это проявилось в изоляции империй и цивилизаций ацтеков и инков от Евразии. Нарративы этих ранних цивилизаций не исчезли в современную глобальную эпоху, потому что они формируют базовую линию, с которой взаимодействовала современная цивилизация. Они также до сих пор являются нарративными ресурсами, из которых черпают и пытаются сохранить жизнь и актуальность многие современные народы, общества и движения глобального масштаба.

Как широко и неотвратимо признается, мир начал радикально меняться полтысячелетия назад с началом модерна и глобализации. Источником этих изменений стали европейские инновации в области технологии и организации, которые произвели революцию в производстве насилия и богатства. Получив новые военные и экономические преимущества, европейцы начали расширять свое влияние и власть в беспрецедентных глобальных масштабах. Быстро освоив океанское пространство, европейцы начали активно взаимодействовать с людьми, разбросанными на огромных расстояниях. Подпитываемые капитализмом и межгосударственным соперничеством, европейцы продолжали быстро внедрять инновации и наращивать относительную мощь, так что к концу XIX века европейские империи и колонии поселенцев доминировали почти на всей Земле и почти над всем человечеством. С точки зрения народов и обществ, которые были завоеваны, лишены собственности, порабощены и убиты, европейская глобализация варьировалась от травматической до катастрофической. Нарративы подавляющего большинства человечества, и особенно великих сельскохозяйственных цивилизаций, существовавших до эпохи модерна, были перевернуты. В результате модель развития нарративов на протяжении последних семи-шести веков неизбежно реагировала на угрозы и возможности глобальной современности и европейской экспансии и формировалась под их влиянием.

На Западе в этот период также происходило радикальное разрушение нарративов и инновации. Оспаривание и эволюция нарративов в рамках европейского взрыва современности были обширными и быстрыми. С самого начала европейская глобальная современность была нарративной революцией в космологии, астрономии и методах получения знаний. С самого начала пророки и мыслители современной науки предполагали, что их новый метод приобретения и накопления полезных знаний о природе позволит тем, кто обладает этими знаниями, фантастически увеличить свои военные и экономические возможности. С самого начала зародившаяся в Европе современность была радикально революционной в своих последствиях для основополагающих видов деятельности человеческой жизни, а также предполагала универсальное пространственное глобальное применение. К эпохе Просвещения восемнадцатого века этот нарратив распространился через общеевропейские сети ученых, инженеров и предпринимателей, и он начал реализовывать свою программу в виде мощных и эффективных машин для фабричного производства и массового разрушительного оружия. Именно этот взрыв в технологиях, методах и организациях вывел европейцев из их полуостровной маргинальности к беспрецедентному глобальному доминированию.

В основе динамизма новой европейской цивилизации лежала широко разбросанная сеть приобретателей знаний, изобретателей и исследователей. Из всех особенностей этого европейского взрыва именно современная наука и стремление к технологическим инновациям оказались наиболее универсальными и значимыми. По мере появления новых технологических возможностей европейцы, государства, вооруженные силы и деловые фирмы становились все более искусными в использовании и стимулировании этих новых путей к власти и богатству.

На Западе продолжающаяся революция современности породила глубокие потрясения, революции, контрреволюции, религиозные войны и идеологическую борьбу, сопровождаемые ожесточенными нарративными спорами. Новый модерн" бросал фундаментальные вызовы унаследованному досовременному мировоззрению во всех измерениях - культурном, экономическом, политическом и социальном. Подобно своим братьям и сестрам по сельскохозяйственному обществу в других странах, латинское христианство предлагало нарратив, который объединял все. В культурном плане статичному и закрытому средневековому мировоззрению был брошен вызов радикально новой космологией, которая была чисто светской, открытой, динамичной, экспансивной и инновационной. Экономическая структура сельскохозяйственной цивилизации характеризовалась натуральным производством, классовым господством и технологическим застоем. Этот порядок был последовательно вытеснен рыночным капитализмом, производством для рынка, расширенной торговлей, классовой мобильностью и экономическим ростом, стимулируемым технологическим прогрессом. В политической сфере традиционные монархии и феодальные аристократии, основанные на наследовании и санкционированные религией, уступили место бюрократическим государствам, более широкому участию, меритократическому продвижению, рациональной реальной политике и просвещенному деспотизму, а затем конституционной республике и либерально-демократическому правлению. Современность также принесла с собой революцию в обществе: быструю урбанизацию, новые формы классового расслоения и взрыв новых профессий, занятий и учебных заведений, возвышающих технические знания во всех сферах жизни36.

Эти изменения сопровождались активным оспариванием нарративов и инновациями, как по незначительным, так и по фундаментальным вопросам. По мере того, как новые силы и богатства увеличивали роль Европы в мире, процветали новые европейские нарративы уверенности и исключительности. Первоначально некоторые считали, что особая роль Европы уходит корнями в христианскую религию, с рассказами о людях, избранных и помазанных Богом. Но широкий спектр триумфалистских и исключительных европейских нарративов был радикально светским. Все они затрагивали вопрос о том, что сделало Европу такой исключительно успешной. Некоторые из таких нарративов были цивилизационными, разработанными на экономических, социологических и антропологических этапах развития человечества, начиная с варварства и дикости и заканчивая европейской просвещенной цивилизацией. Другой нарратив был географическим, подчеркивающим, каким образом европейский климат и топография уникальным образом стимулировали цивилизационный прогресс. Подобные нарративные объяснения подчеркивали европейскую политическую и экономическую свободу как уникальную предпосылку для прогресса. К девятнадцатому веку, когда машинная продукция промышленной революции так мощно меняла мир, европейские нарративы цивилизационной идентичности превозносили сам технологический прогресс как окончательный признак европейского превосходства. Другой нарратив европейского превосходства был расовым - взгляд, который стал тщательно разрабатываться с атрибутами биологической науки и вдохновленной дарвинизмом эволюционной биологии. Несмотря на эти различия, эти нарративы европейского превосходства обеспечивали различные оправдания европейской имперской и колониальной экспансии.

Среди нарративных инноваций в Европе раннего нового времени, возможно, самый новый кластер идей сосредоточен на свободе индивидов и демократическом видении расширения богатства и власти для включения каждого в общество. Современные либералы и демократы не только отстаивали новый модерн, но и претендовали на то, чтобы стать его подходящим и даже необходимым спутником. Подобно тому, как взрывалось хитросплетение европейских научных и технологических знаний, политические теоретики создали сложный набор требований свободы, механизмов поддержки свободы и мер по освобождению угнетенных и распространению все более широкого спектра прав человека на постоянно расширяющиеся сообщества людей, начиная с наций, но в конечном итоге распространяясь на весь мир. С самого начала пророки и мыслители научно-технического модерна и либерально-демократического прогрессивизма провозглашали, что их новые пути являются всесторонне революционными и неизбежно универсальными способами реализации самых основных человеческих устремлений. Оба эти нарратива современности - научный и свободолюбивый - с самого своего рождения были сильно ориентированы на будущее, освещены богатым гобеленом утопических конечных состояний и прогрессивных путей.

По мере того как разворачивался современный период, формировался и реформировался кластер очень влиятельных идей, западный либеральный нарратив глобальной современности и мирового порядка. Его первое появление по краям в небольших меркантильных городах-государствах, разбросанных по закоулкам и закоулкам европейского мира, было возрождением и расширением идей и идеалов древнеримской республики в эпоху Возрождения. С успехом парламентской партии в Англии и установлением конституционной монархии нарратив свободы получил дальнейшее идеологическое и институциональное развитие. Затем великие демократические революции в Америке, Франции и других странах ознаменовали большое пространственное расширение и распространение современного либерального демократического нарратива и порядка. Это освободительное видение привлекло угнетенных по всей Европе и ее колониальному расширению, а также по всему миру. К девятнадцатому веку был собран основной пакет либеральной демократии. Его внутренние части сочетают в себе конституционное правительство, верховенство закона, представительную демократию, капитализм частной собственности, гражданское общество и развивающуюся защиту прав личности. На международном и глобальном уровне полный проект включал в себя антиимпериализм, национальное самоопределение, отмену рабства, свободную торговлю, международное право, разоружение и контроль над вооружениями, создание международного сообщества и совместное решение проблем. Если бы этот путь был реализован, настаивали его сторонники, общее состояние человечества было бы глубоко улучшено. Фактическая практика западных государств и народов в современную эпоху часто не соответствовала этому прогрессивному либерально-демократическому пути. Но этот нарратив никогда не был полностью доминирующим, даже на Западе. Он постоянно боролся с мощными и антагонистическими нелиберальными, антидемократическими, империалистическими и расистскими идеологиями и движениями. В результате, общее влияние Запада на весь мир представляло собой смесь либеральной демократии и ее полной противоположности.

В западном центре этих взрывных перемен прогрессирующая модернизация и растущая либеральная демократия вызвали мощные контрдвижения и нарративы. По мере того, как жонглер модерна и демократизации неумолимо продвигался вперед, возникали контрдвижения и сопротивления, чтобы сдержать, остановить или обратить его вспять. Самым сильным западным противником новой цивилизации была старая религия, так как Римская католическая церковь на протяжении веков упорно боролась с секуляризмом и свержением традиционной иерархии. Феодальный древний режим в сельской местности энергично сопротивлялся посягательствам современности и вызовам своим устоявшимся привилегиям и власти. Особенно ярко эта динамика проявилась во Франции, где Просвещение ослабило, а Великая революция свергла несколько модернизированный средневековый порядок, который быстро реформировался в контрреволюционный антимодернизм в начале XIX века.

Другая ответная реакция была порождена расхождениями между зачастую ужасающими социально-экономическими условиями жизни промышленного рабочего класса и идеалами прогрессивного освободительного нарратива. Из этого горнила Карл Маркс и другие радикальные социалисты создали интеллектуально мощный и широко влиятельный нарратив современности, в котором капитализм и крайний индивидуализм были бы проходным этапом на пути к миру гегемонии рабочего класса и экономического социализма. Тот факт, что капитализм в его наиболее нелиберальной и недемократической форме был принудительно глобализирован европейцами, означал, что марксистский нарратив альтернативной свободы будет иметь глобальную привлекательность. Справа другая контрмодернистская и антилиберальная демократическая оппозиция сосредоточила свой нарратив сопротивления на культивировании партикуляристского этнонационализма и тщательно разработанных расовых идеологий и миропорядков. Кроме того, правые тщательно теоретизировали и использовали автократию и всепоглощающую государственную власть для сопротивления политической демократизации и либеральному индивидуализму. Контрнарративы правых предлагали видение поддержания европейского глобального превосходства и в то же время представляли мировой порядок, в котором Европа откажется от своих универсальных и имперских устремлений и будет культивировать партикуляристский и неуниверсальный путь в современности.

За пределами Запада оспаривание и пересмотр фундаментальных нарративов происходили по всему миру, когда народы во всех уголках земного шара пытались ответить на вторжение европейского влияния и огромные преимущества новых европейских путей. В одних из самых ранних случаев восстания против Запада, в Северной Америке и странах Карибского бассейна, американские и гаитянские революционеры превратили универсалистский нарратив освобождения в мощный инструмент мобилизации против европейского имперского правления. В густонаселенных и давно развитых цивилизациях Евразии, в которые насильственно вторглись европейцы, различные формы коллективной защитной модернизации приобрели широкие масштабы. Например, многие жители Японии и Китая, Китая и других стран получили широкое распространение. Например, многие в Японии и Китае сначала думали, что они смогут импортировать технологические инновации европейцев, которые принесут им власть и богатство, чтобы укрепить свою способность противостоять европейским хищникам без ущерба для своих цивилизационных космологий, социальных систем и политических порядков. Но стратегии сдерживания современности обычно оказывались невыполнимыми, поскольку новые технологии, такие как железные дороги, пароходы, телеграф и современное фабричное производство, порождали проблемы и создавали потребности, которые прежние цивилизационные карты и сценарии не могли удовлетворить.

По мере материальной модернизации древние режимы по всему миру сталкивались с растущими классами купцов, рабочих и образованных элит, которые несли с собой не только западные технические навыки, но и западные идеалы и политические идеологии. Например, после нескольких веков эволюции китайские цивилизационные нарративы и видение мирового порядка представляют собой сплав импортного марксизма и социализма, экономического капитализма и шмиттианского авторитаризма. В результате этого цивилизационное наследие тысячелетий мандаринской цивилизации превратилось в не более чем декоративную отделку и сырье для очередного современного этнокультурного национализма, хотя и с международным охватом, особенно на Глобальном Юге. Одним из самых мощных экспортных товаров с Запада за последнее время стал китайский национализм. Когда антиколониальные, антиимперские и антирасистские мыслители и активисты по всему глобальному европейскому империуму пытались мобилизовать свое население для успешного восстания против и создания организационного потенциала для поддержания своей независимости и увеличения богатства своих обществ, западные модели оказались нереально привлекательными. После великой глобальной экспансии и восстания нарративы во всех частях мира теперь представляют собой амальгаму, в которой преобладают индигенизированные европейские формы современности. Это означает, что модель нарративных говорящих миров представляет собой новую смесь конвергенции и бриколажа, и что линия разлома нарративного оспаривания, которая проходила и проходит на Западе, теперь проходит, с различными специфическими перегибами, практически повсюду.

Дорожные карты и главы

Доминирующие нарративы о глобальном были написаны на Западе. В соответствии с историческим развитием глобальной интеграции с ее основными узлами в Европе и Северной Америке, эти нарративы приняли различные формы, организованные вокруг множества повторяющихся лейтмотивов. В них, как правило, рассказывается история глобального восхождения Запада, продвигаемого вперед на протяжении XIX и XX веков различными протеиновыми силами капитализма, индустриализма, демократии, либерализма, национализма, интернационализма, империализма, гегемонии, цивилизации, либеральной современности и политики великих держав. Это были истории "подъема Запада", рассказанные как европейские, англо-американские и западные цивилизационные драмы.

Данный проект стремится выйти за рамки этих традиционных западных параметров и осветить более широкий спектр повествований о глобальном - повествований о том, как различные народы, общества и культуры представляли себе, формировали и преобразовывали мир в современную эпоху. Она также стремится отойти от монолитного образа "Запада", на который обычно ссылаются "незападные" или "децентрированные" перспективы, показывая напряженность и споры, которые поддерживали различные повествования о глобальном в рамках Запада. Собирая и сопоставляя эти разнообразные истории, как на Западе, так и за его пределами, мы надеемся обогатить исторические, концептуальные и современные способы, с помощью которых мы говорим о разворачивающейся мировой системе. Таким образом, основная цель данного тома - рассмотреть основные нарративы глобального, которые пытались объяснить - с XIX века до наших дней - значение и последствия постоянно растущей экономической, политической и культурной взаимосвязанности в глобальном/планетарном масштабе. Какого рода "порядки" существуют? Какие большие истории существовали наряду с доминирующими повествованиями о глобальном, к которым мы можем вернуться и раскрыть их? И какие голоса и направления глобального мышления мы можем привнести в текущие дебаты?

В первых двух главах рассматриваются два нарратива глобального, неразрывно связанные с европейским опытом: нарративы империи и революции; соответственно, уходящие корнями в Великобританию и ее территориальные отпрыски, континентальную Европу и Россию. В главе 1 Дункан Белл анализирует устойчивый нарратив глобального порядка, который фокусируется на утверждениях о предполагаемом превосходстве "Англо-мира" - группы стран, центром которой являются Великобритания, США, Австралия, Канада и Новая Зеландия. Зародившись в девятнадцатом веке в британских и американских дебатах о роли расы и империи, она приобрела новые формы и новую терминологию в двадцатом веке. Сегодня она артикулируется в самых разных контекстах, прежде всего в ожесточенных дебатах по поводу Brexit. Дункан Белл считает, что элиты всего англоязычного мира неоднократно формулировали видение интегрированного геополитического и экономического единства, основанного на утверждениях об общей идентичности и политической судьбе, способного играть ключевую роль в глобальных делах. В наиболее радикальном варианте такие проекты представляют себе форму глобального господства, основанную на утверждениях о расовом превосходстве. После изложения пересекающихся дебатов конца века об идее Великой Британии и возможностях англо-американского (ре)союза, в первой главе прослеживается ход повествования в двадцатом веке и в наше время. В ней выделяются четыре модели мирового порядка, основанные на утверждениях об англо-мировой интеграции: англо-американскую, имперско-союзническую, демократическую юнионистскую и мировую федералистскую. В заключении обсуждаются утверждения о превосходстве англоязычного мира после холодной войны.

По ту сторону Ла-Манша европейский девятнадцатый век стал свидетелем создания различных нарративов транснациональной революции, сопровождавших потрясения 1848 года по всему континенту и открывших путь к разворачиванию в начале двадцатого века основного сценария, написанного на Западе и заново придуманного в России. Как утверждает Майкл Кокс в главе 2, Советский Союз создал свой собственный уникальный нарратив, который бросил вызов западным представлениям о прогрессе и современности в самых основных аспектах. Соединив нити, взятые из Карла Маркса, идеи, разработанные Владимиром Лениным, значительный набор простых для понимания аксиом, изложенных Иосифом Сталиным, а также ряд новых идей о мире и построении социализма, Советский Союз создал свое собственное повествование, которое бросило вызов западным представлениям о прогрессе и современности. Практика его различных преемников, включая последнего советского лидера Михаила Горбачева, дала готовую дорожную карту прошлого, мощную критику настоящего и видение будущего, которое оказалось чрезвычайно привлекательным для миллионов людей на протяжении большей части двадцатого века. Более того, даже если СССР распался, он оставил после себя набор идей, которые продолжают питать критическое мышление о либеральном порядке и современной международной экономике в двадцать первом веке. Государство, с которым этот нарратив был наиболее тесно связан, могло исчезнуть; однако сам нарратив, лишенный некоторых своих более догматических черт, по-прежнему формирует дискуссию о будущем мира сегодня.

В следующих двух главах рассматриваются нарративы, порожденные столкновением с европейской властью в конце XIX века двух незападных обществ: мусульманского мира и Японии. Ни один из них не является контрнарративом, противостоящим господству Запада; скорее, они представляют альтернативные нарративы современности, направленные на смягчение воздействия европоцентризма на незападный мир. В главе 3 Джемиль Айдин интерпретирует современный панисламизм как один из оспариваемых нарративов мирового порядка, который является уни-версалистским и современным по содержанию, а не отвергающим и реакционным. Параллельно с развитием панафриканского и паназиатского видения глобального, панисламистские нарративы возникли в 1880-х годах как глобалистский ответ на неравенство расово ориентированного евроцентричного имперского миропорядка. Первоначально идея трансимперской мусульманской солидарности, предложенная панисламизмом, была направлена на предоставление мусульманам больших прав в европейских империях и утверждение равенства существующих мусульманских государств в международном праве, при этом затеняя европоцентристские нарративы истории, прогресса и цивилизации. Исследуя темы панисламского дискурса о мировом порядке, возникшего в течение полувека, предшествовавшего мобилизации мусульманских интеллектуалов в 1919 году вокруг Парижской мирной конференции, эта глава оценивает характер мироустроительных претензий и требований к международному порядку, выдвигаемых мусульманскими интеллектуалами и общественностью. В ней также обсуждаются наследие, трансформация и разнообразное политическое использование панисламских нарративов мирового порядка в эпоху деколонизации, холодной войны и после иранской революции.

Повествования о современной Японии, которые Кей Кога и Саори Катада рассматривают в главе 4 в более широкой исторической перспективе, являются почти обратной симметрией панисламской истории в том смысле, что они выражают, прежде всего, постоянную одержимость национальной сингулярностью. Как "лиминальная держава", сидящая на краю Тихого океана и расположенная между Востоком и Западом, повествование о Японии на международной арене и в рамках глобальной истории современность почти всегда была уникальностью Японии. От реставрации Мэйдзи (1868) до эпохи Рэйва (2019-), будь то восходящая или угасающая держава, похожая на американские горки историческая траектория Японии никогда не превращалась в историю, нацеленную на универсальное значение. Доминирующим нарративом японских достижений был нарратив единственной азиатской нации, сумевшей модернизироваться и милитаризироваться в доминирующем западном мире в начале 1900-х годов, а в 1980-х годах - экономического джаггернаута, который навсегда сохранил свою уникальную пацифистскую идентичность после 1945 года. Хотя успехи Японии как вестернизированной современной державы в конце XIX века и "экономическое чудо" в конце XX века вдохновили реформистские правительства в Азии, де-факто японская модель не привела к созданию нарратива регионального масштаба, не говоря уже об универсальном. Эта неспособность выйти за рамки национальной уникальности, утверждают Катада и Кога, стала вечной дилеммой для самоопределения Японии как глобального игрока.

Между тем, на протяжении того же исторического отрезка времени, в течение которого происходила планетарная экспансия западного могущества, рост нарратива глобальной современности с его главными тропами политического и научного прогресса вызывал ожесточенные споры в Европе. Глава 5, написанная Жаном-Франсуа Дроле и Майклом Уильямсом, посвящена раскопкам реакционного нарративного ответа на историю о либеральном будущем, который сформировался в результате этого раннего внутриевропейского противостояния и создал репертуар, чья длительная политическая актуальность особенно заметна сегодня. Когда-то считавшиеся изжившим себя пережитком прошлого, радикальные правые действительно вновь появились в начале XXI века как один из наиболее ярких и, по мнению многих, наиболее тревожных вызовов современному мировому порядку. В книге "Написание правых" Жан-Франсуа Дроле и Майкл Уильямс прослеживают исторические корни этого возрождающегося направления радикального кон-серватизма. Хотя эти движения часто рассматриваются как "коленная реакция" на глобализацию, авторы утверждают, что современные радикальные правые также имеют свой собственный интеллектуальный авангард, который мобилизует давние исторические нарративы и интеллектуальное наследие для создания идеологически и эмоционально сильных атак на либеральные институты и рациональность правительства. Только принимая эти нарративы всерьез, можно прийти к согласию с сегодняшними радикальными правыми и разработать убедительные и эффективные ответы на них.

В следующих двух главах рассматриваются нарративные траектории двух крупных международных акторов, Китая и Индии, которые за несколько десятилетий до того, как стать широко известными членами группы БРИКС, создавали свои собственные истории глобального, состоящие из густой исторической текстуры. В главе 6 Рана Миттер прослеживает изменение китайских представлений о "глобальном" как выражается в эволюции представлений о месте Китая в мировом порядке. Глава начинается с Цзян Тинфу, одного из выдающихся мыслителей-бюрократов послевоенной эпохи, который пытался определить место Китая в эпоху Бреттон-Вудса. Затем исследуется то, как коммунистический Китай создал последовательность видений глобального порядка, которые порой противоречат друг другу: Идея Мао Цзэдуна о трех мирах, взгляд Дэн Сяопина на Китай как на страну, которая будет играть сдержанную роль в мире, и новое восприятие глобального в двадцать первом веке, когда Китай стремится создать представление о себе как о глобальном акторе. Далее в главе рассматриваются два основных дискурса в современном Китае, которые пытаются представить его в качестве основополагающего члена глобального порядка. Один из них - это идея Китая как "государства-цивилизации", которая опирается на его более длительную историческую траекторию для определения его роли в настоящем. Другая - концепция Китая как "послевоенного" государства, которое претендует на владение порядком после 1945 года благодаря своему вкладу во Вторую мировую войну. В целом Рана Миттер подчеркивает протеиновый характер китайского нарратива о глобальном, обнаруживая при этом постоянный фактор: поиск дискурса, который выдвигает на первый план роль Китая в глобальном порядке, определяемую не только как вопрос власти, но и как вопрос моральной устойчивости в анархическом мире.

Переходя к соседнему Китаю, Итти Абрахам в главе 7 раскрывает набор нарративных динамик, которые усложняют стандартный рассказ об автопортрете Индии как игрока на мировой сцене, то есть о постколониальном неприсоединившемся лидере, превратившемся в суверенную державу, вдохновленную реальной политикой. Либеральное, светское и антимилитаристское наследие Ганди и Неру было вытеснено, согласно этой версии, силами соответствия жестким материалистическим концепциям власти - этот сдвиг легко отображается на подъеме нелиберального внутреннего общественного движения, стремящегося идентифицировать Индию как индуистскую мажоритарную нацию. Вместо простого линейного повествования о переходе от принципиальных различий к агрессивному конформизму Абрахам предлагает сначала предположить, что первичная ось референции Индии к миру по-прежнему опосредована через идею (великой) цивилизации. И различие, и конформизм обязаны своим происхождением колониальной озабоченности и дебатам о цивилизационном статусе Индии. Более того, отношения Индии с миром всегда были глубоко амбивалентными. Стремление к международному миру и влечение к нему соседствуют с народным возмущением по поводу обращения с индийцами за рубежом, подчиненный космополитизм сталкивается с неуверенностью элиты. Эта амбивалентность является продуктом неразрешенного напряжения между Индией как глобальной нацией и Индией как территориально ограниченной международной персональностью, ищущей признания со стороны международного общества. Индийские "нарративы глобального" также формируются под влиянием диаспорального опыта и воображения (глобальной нации), которые одновременно и беспокоят, и информируют концепции ученых и интеллектуалов, стремящихся объяснить и соединить Индию с миром.

В последних двух главах анализируются нарративы глобального на обширных временных и пространственных отрезках, которые сегодня говорят о двух основных вызовах для правительств и управления в XXI веке: спирали социально-экономического неравенства, с одной стороны, и вспыхивающих столкновениях научно-технических воображений (затрагивающих целый ряд вопросов - от изменения климата до профилактики Ковид-19), с другой. Глава 8 Джереми Адельмана представляет собой исследование того, как люди из стран, которые мы сегодня называем Глобальным Югом, разработали нарратив о своем месте в мировой экономике как об отсталых, неразвитых, примитивных версиях современных обществ тех стран, которые мы сегодня называем Западом. Эта глава представляет собой интеллектуальную историю глобальной экономической интеграции, рассмотренную с точки зрения периферийных стран, и охватывает период с конца XIX века до конца XX. Глава делает три основных утверждения о нарративах внутренней интеграции: во-первых, чувство периферийности переросло в критику мировой экономики и требования перераспределения средств от богатых обществ мира к слаборазвитым странам в качестве способа "догнать". На этом пути латиноамериканские, африканские и азиатские мыслители в разной степени описывали источник своих патологий и оправдывали консенсусные или конфронтационные средства для изменения глобального баланса. Этот призыв к перераспределению стал нарративом глобальной справедливости, одновременно критикой капитализма (даже если многие голоса хотели национального капитализма) и источником давления на новые институты и политику. Во-вторых, это глобальное видение перераспределительной справедливости стало движущей силой идеи развития, начиная с ее зарождения в 1930-х годах и заканчивая первым десятилетием XXI века, как нарратива о способности к инженерным изменениям и управлению временем. Наконец, развитие было для глобальной распределительной справедливости тем же, чем велфаризм и социализм были для идеи национальной распределительной справедливости. Как таковые, эти два понятия имели свёрнутую историю с 1880-х годов, достигли своего пика в 1960-х годах и с тех пор одновременно отступали.

Впечатляющий прогресс глобальной интеграции в конце XIX века был поддержан и, диалектически, подпитывал технологические и научные инновации, которые, в свою очередь, вызвали фундаментальные вопросы об организации обществ. В главе 9 Дэниел Деудни рассматривает большие дебаты о технологиях и Земле, которые разворачивались с нарастающим ожесточением с середины двадцатого века. Он утверждает, что современные дискуссии о "столкновении цивилизаций", основанные на культурных различиях, заслоняют более важное глобальное доминирование материальной цивилизации, основанной на современной науке и ее технологическом применении. Эта материальная цивилизация преобладала благодаря своей превосходной способности генерировать богатство и власть. Но с появлением новых мощных сверхтехнологий, таких как ядерное оружие, и "большим ускорением" воздействия человека на биосферу, предположения, программы и траектории научно-технического модерна (НТМ) и его миропорядка все чаще ставятся под сомнение. Поскольку столкновения по поводу технологического выбора и воздействия на окружающую среду становятся все более распространенными, дискурсивное оспаривание стало характеризоваться новым спектром технополитических позиций, простирающихся от прометеев и техно-оптимистов на одном конце до водолеев и друзей Земли на другом. Эта возникшая ось спора все больше вытесняет старую конфигурацию "левые-правые". Критики СТМ также предлагают альтернативный путь современности, "цивилизацию гринпис" или "научно-технологическую современность Земли" (STEM). Столкновения между этими двумя современностями все больше определяют политику на всех уровнях и во всех сферах. По мере усугубления изменения климата и дальнейшего развития и распространения мощных насильственных технологий это цивилизационное дискурсивное столкновение будет занимать все более центральное место в политике.

Глава 1. Англо-мировые нарративы

В прохладный вторник декабря 1999 года Маргарет Тэтчер поднялась, чтобы произнести речь в Нью-Йорке. Ее принимающей стороной был Англоязычный союз, основанный в 1918 году для развития сотрудничества между "англоязычными народами". Она не разочаровала свою аудиторию. Англоязычный мир, провозгласила она, должен выполнить провиденциальную задачу. "Мы серьезно относимся к святости личности; мы разделяем общую традицию религиозной терпимости; мы привержены демократии и представительному правительству; и мы полны решимости поддерживать и распространять верховенство закона". Ссылаясь на Джона Локка, Эдмунда Берка и Томаса Джефферсона, она рекомендовала создать альянс, который "изменит политический ландшафт" и в конечном итоге преобразует "политически отсталые регионы [путем] создания условий для подлинного мирового сообщества".

Тэтчер была далеко не первой, кто озвучил такие грандиозные идеи. Действительно, она опиралась на предложение, которое выдающийся поэт и историк Роберт Конквест набросал в своей речи в Англоязычном союзе всего несколькими месяцами ранее. Конквест утверждал, что существующие международные организации, такие как Организация Объединенных Наций и Европейский Союз, потерпели неудачу, и настаивал на том, что необходима лучшая альтернатива. Он предложил создать "англо-океаническую" политическую ассоциацию "слабее, чем федерация, но сильнее, чем союз". Этот институт, омывающий океан, помог бы принести мир на жестокую планету. В первом десятилетии двадцать первого века эта широкая концепция англосферы привлекла внимание некоторых высокопоставленных политиков, включая Тони Блэра, Гордона Брауна и Джона Говарда. Хотя термин "англосфера" был придуман в 1990-х годах, основную идею можно проследить гораздо глубже. Если Тэтчер опиралась на Конквеста, то Конквест, в свою очередь, опирался на почтенную традицию мышления, которая предполагала, что "англосаксы" или "Англоязычные народы" как единое сообщество, формирующее глобальную политику. В период с 1930-х по 1950-е годы Уинстон Черчилль написал четырехтомную "Историю англоязычных народов", в которой проложил золотую англофонную нить через двухтысячелетнюю историю, простирающуюся от Юлия Цезаря до Первой мировой войны.3 Эта глава отказывается от приглашения Черчилля совершить путешествие в древний мир, вместо этого сосредоточившись на длинном двадцатом веке. Дискурс Англомира возник в конце девятнадцатого века в контексте дебатов о будущем Британской и Американской империй. Он сохранялся на протяжении всего двадцатого века, то увеличивая, то уменьшая свою популярность. В последние годы он сыграл мощную роль, предлагая британским евроскептикам альтернативу Европейскому Союзу. За Brexit, как они давно надеялись, последует переориентация на англосферу.

Эта глава предлагает широкий обзор нарративов англоязычного мира на протяжении долгого двадцатого века, начиная с викторианской эпохи и до наших дней. В первых двух разделах главы рассматриваются пересекающиеся элементы дискурса англо-мира конца века. Первый раздел посвящен отношениям между Великобританией и ее колониальной империей, в то время как следующий раздел обращается к пересекающимся спорам о будущих отношениях между империей и США. Третий раздел прослеживает отголоски этих дебатов на протяжении двадцатого века, обсуждая переплетение артикуляции проектов имперского содружества, англо-американского, демократического юнионизма и мирового федерализма. Несмотря на существенные различия между ними, большинство версий этих грандиозных наднациональных схем были наследниками более ранних дебатов. В последнем разделе я обсуждаю современные представления о превосходстве Англосферы, рассматривая как неоконсервативные идеи об Англосфере, так и фантазии о Британии после Брексита. Хотя ни один из самых радикальных планов не был реализован, развивающиеся дебаты о природе Англосферы стали центральным элементом культурного строительства "Запада" и подчеркивают экстравагантные надежды, которые возлагались на "англосаксов" на протяжении двадцатого века. Она представляет собой выдающийся и долговечный нарратив глобальной политики. Дэниел Дедней назвал конец девятнадцатого века "глобальным испытательным периодом". Распространение промышленной революции стало "первичным событием" для глобальной политики, поскольку новые технологии усилили взаимодействие между странами, изменяя материальный и образный контекст, в котором проходили дебаты о будущем. "По мере изменения масштаба и темпа человеческих дел, серьезная и бурная перестройка масштабных политических отношений и институтов казалась неизбежной и неизбежной". Мыслители того времени - "индустриальные глобалисты" - проанализировали широкий спектр схем выхода из анархической международной системы, включая региональные импи-риальные структуры, европейский союз, федерацию Британской империи и даже будущее развитие мирового государства. Другие выступали за политические объединения, основанные непосредственно на расовой или языковой принадлежности. Панславизм, паназиатизм, панисламизм, панисламизм и панлатинизм - все они расцвели в тени геополитической неопределенности, поскольку мыслители по всему миру представляли себе новые источники и способы политической афилиации, легитимности и принадлежности. Дебаты об англоязычном мире в конце Викторианской и Эдвардианской эпох были неотъемлемым элементом этого более общего дискурса.

В этот период также произошло переосмысление глобальной политики расы. В 1900 году на заседании Панафриканского конгресса в Лондоне У. Э. Б. Дю Буа предсказал, что "проблемой двадцатого века" станет "проблема цветовой линии". Опасения по поводу расового заражения были весьма распространены. Между "белыми" людьми и другими была проведена цивилизационная разделительная линия, что привело к появлению многочисленных исключающих практик, включая ксенофобский иммиграционный контроль. Это был парадоксальный процесс: "Воображаемое сообщество белых людей было транснациональным по своему охвату, но националистическим по своим результатам, укрепляя режимы защиты границ и национального суверенитета". Формы транснациональной белизны, среди которых англосаксонство занимает первое место, были попыткой переосмыслить пространственную конфигурацию глобального порядка. Религия белизны", как однажды назвал ее Дю Буа, катализировала усилия по инсти-туционализации расового превосходства внутри и за пределами границ Европы и англоязычного мира. Те, кто обсуждал будущее англоязычного мира, настаивали на выделении пространства внутри общей идентичности белизны, создавая стратифицированное гео-расовое воображаемое. Использование термина "раса" было весьма неточным, но обычно он обозначал комбинацию культурных маркеров - исторические мифоландшафты, габитус, общий язык, культурные ценности и политические идеалы, - окруженную "белизной". Она представляет собой биокультурную совокупность. Французы, немцы, русские и латиноамериканцы считались ниже англосаксов. Они, в свою очередь, занимали более высокое место на шкале цивилизации, чем другие небелые расовые констелляции, населяющие мир за пределами евроатлантической зоны и ее диаспорных форпостов. В этой концепции мировой политики основной онтологической единицей была раса, а политические институты, включая государство, имели лишь производное значение. Такие расовые предположения регулярно формулировались и отстаивались в различных развивающихся академических дисциплинах, включая политологию.

Масштабные дебаты о будущем британской колониальной империи велись под вывеской "имперской федерации", а обсуждаемая совокупность сообществ часто называлась "Великой Британией". Эти дебаты стали ключевым элементом идеологического строительства англоязычного мира двадцатого века. Они были вызваны двумя пересекающимися императивами. Опасения, что относительной мощи Великобритании угрожает рост могущественных государств - в частности, Германии, России и США - заставили многих комментаторов выступать за создание глобальной политической ас-социации, включающей Великобританию и ее колонии-поселенцы в Австралии, Канаде, Новой Зеландии и (более неоднозначно) Южной Африке, чтобы либо уравновесить новые угрозы, либо удержать их от попыток конкурировать. Эти геополитические опасения подкреплялись тревогой по поводу наступления демократии: многие имперские наблюдатели опасались, что расширяющийся электорат не сможет осознать важность империи, сосредоточив свои силы на внутренних реформах. Как оказалось, преждевременно, опасались, что демократическое государство неизменно будет антиимперским. Создание федеральной Великой Британии с ее частичным заселением за счет ускоренной программы "системной" эмиграции из "материнской страны" считалось одним из способов нейтрализации этих угроз. Однако даже некоторые радикальные и либеральные поклонники демократии видели преимущества в имперской федерации. Для них Великая Британия могла одновременно ускорить мирное развитие международной системы и способствовать демократизации самой Британии за счет импорта прогрессивных практик из более эгалитарных колоний.

Эта перекодировка пространства была усилена широким интересом к политической технологии федерализма. Это была, как позже напишет Эрнест Баркер, "нота времени". Считалось, что федеральные структуры предлагают способ продуктивного согласования огромных географических пространств, политического динамизма и индивидуальной свободы, что позволяет изменить масштаб политического сообщества. По мнению Хобсона, великие федеральные политические сообщества будут доминировать в будущем, и поэтому необходимо создать "пансаксонское" сообщество. Как он провозгласил в "Империализме", "Христианство, разделенное на несколько великих цивилизационных империй, каждая со свитой нецивилизованных зависимых государств, кажется мне наиболее легитимным развитием современных тенденций и тем, что дает наилучшую надежду на постоянный мир на гарантированной основе межимпериализма". Хобхауз, между тем, утверждал, что имперская федерация "является моделью, и что в немалых масштабах - международного государства". Эти аргументы иллюстрируют две широкие временные логики, которые лежали в основе дебатов об англо-союзе вплоть до двадцатого века. В одном из них объединение представляло собой конечную точку будущего политического развития: государство займет свое место среди других конкурирующих панрасовых или региональных единиц. В другом случае англосаксонский союз рассматривался как переходная институциональная формация, которая может служить образцом, катализатором и лидером будущей глобальной политической ассоциации.

Значительное число британских юнионистов фантазировали о включении Соединенных Штатов в имперскую федерацию, хотя большинство из них признавали, что это нереально (по крайней мере, в краткосрочной перспективе). Тем не менее, Америка играла важнейшую роль в имперском дискурсе. Во-первых, она рассматривалась как потенциальный соперник британского превосходства, что мотивировало призыв к действиям. Это особенно проявилось после введения тарифа Мак-Кинли в 1890 году, который подтолкнул Британию и ее колонии к созданию системы имперских преференций. Во-вторых, бурная история американо-британских отношений, и в особенности Война за независимость, занимала британских имперских унионистов, внушая им, что к требованиям колониальных подданных нужно относиться серьезно. Это означало предоставление им большей политической автономии. И, наконец, Соединенные Штаты продемонстрировали силу федерализма как политической технологии, доказав, что индивидуальная свобода совместима с огромными географическими масштабами. Это было желанным в эпоху, когда было принято считать, что будущее принадлежит огромным всепобеждающим политическим единицам. Джозеф Чемберлен, архифедералист и государственный секретарь по делам колоний, был далеко не одинок в своем убеждении, что "настали дни великих империй, а не маленьких государств". Размер имел значение.

Дебаты о Великой Британии породили сотни предложений, различающихся по амбициям, деталям и обоснованию. Обсуждались три общие институциональные модели. Наименее амбициозной была "внепарламентская" федерация, в которой группа выдающихся людей, организованная как Имперский консультативный совет, давала бы британскому парламенту необязательные советы по имперским делам. Более конституционно далеко идущей моделью был "парламентский федерализм", в котором колонии должны были посылать избранных представителей в Вестминстер. Это было распространенным призывом с конца восемнадцатого века, хотя в последние десятилетия викторианской эпохи он был гораздо менее популярен. Наконец, "надпарламентский федерализм" подразумевал формирование суверенной федеральной палаты, контролирующей отдельные политические собрания империи. Эта модель следовала примеру, прежде всего, Соединенных Штатов. Не все сторонники Великой Британии предлагали создать обширное федеративное государство. Для многих из них ключ к будущему лежал в общей идентичности англосаксонской расы, распространенной по всему миру, и они утверждали, что дальнейшая институционализация не нужна - она либо выходит за рамки "практической политики", либо контрпродуктивна. Вместо этого они утверждали, что необходимо подпитывать существующие связи. Именно этого курса в конечном итоге и придерживалось британское правительство. Дилк и Голдвин Смит, ведущие представители общественной интеллигенции и критики имперских федеративных схем, восхваляли превосходство британской "расы" и продвигали видение, в котором англосаксы, действуя как коллектив независимых государств, будут определять будущее. Они поддерживали независимость колоний британских поселенцев, но как средство достижения англосаксонского единства, а не его завершения. Для Дилка "самым сильным аргументом в пользу отделения является несколько парадоксальный довод о том, что оно еще на шаг приблизит нас к виртуальной конфедерации английской расы". Оба они также включали в свое видение Соединенные Штаты. Культурно-расовая концепция "виртуальной конфедерации" оказалась наиболее устойчивой.

Аргументы о Великой Британии и англо-американском союзе были основаны на когнитивной революции, фундаментальной трансформации восприятия времени и пространства. Начиная с 1860-х годов новые коммуникационные технологии радикально изменили восприятие человеком физического мира и заложенных в нем социально-политических возможностей, породив фантазии об устранении географических расстояний, которые предвосхитили повествования о глобализации конца XX века. Г. Г. Уэллс заявил, что "современный механизм" создал "абсолютное освобождение от фиксированных условий, вокруг которых крутились человеческие дела". Для Дж. Р. Сили, ведущего интеллектуала имперского федералистского движения, "беспрецедентные возможности коммуникации, которыми пользуется наш век, похоже, создают новые типы государства". Великобританское государство теперь было вполне осуществимо. Техно-утопизм лежал в основе аргументов о существовании транспланетарного британского по-литического сообщества. "Когда мы привыкнем рассматривать всю [колониальную] империю вместе и называть ее Англией, - провозглашал Сили, - мы увидим, что здесь тоже есть Соединенные Штаты. Здесь тоже есть однородный народ, единый по крови, языку, религии и законам, но рассеянный на безграничном пространстве". Ранее считавшаяся неизменной, природа теперь была открыта для манипуляций, даже для трансценденции.

Все эти проекты зависели от утверждений об общей идентичности рассеянного англоязычного народа(ов). Этот аргумент принимал две основные формы. Одна настаивала на том, что социальной онтологической основой народа является раса. Они были, прежде всего, англосаксами или представителями "английской расы". Эта точка зрения была совместима (но не влекла за собой) с аргументом о том, что население отдельных колоний объединялось в новые национальности, а Соединенные Штаты уже представляли собой отдельную нацию. Другая концепция признает центральную роль расы, но подчеркивает идею единственной на-циональности: (соответствующее) население Великой Британии было британской (или "английской") нацией в глобальном масштабе. Обе концепции санкционировали широкую дискриминацию. Коренное население колоний поселенцев и подавляющее большинство людей, которыми Британия управляла в Карибском бассейне, Африке, на Ближнем Востоке и в Азии, и которыми Соединенные Штаты стали управлять на Гавайях и Филиппинах, не подпадали ни под одну из концепций единого народа.

Взгляд на "национальность" преобладал среди имперских мыслителей поздневикторианской эпохи. Сили был лишь самым известным, кто утверждал, что "Великая Британия однородна по национальности". В эдвардианские годы видение многонационального содружества стало затмевать силиевское глобальное национальное государство. Эта позиция со временем становилась все более популярной, не в последнюю очередь потому, что она отражала взгляды политической элиты в колониях. Великая Британия превратилась в постнациональное (или многонациональное) политическое объединение. В 1905 году У. Ф. Монипенни, журналист газеты "Таймс", представил колониальную империю как "мировое государство", которое "выходит за рамки национальности", позволяя отдельным национальностям процветать внутри него. Идея англосаксонского содружества была центральной для влиятельного движения "Круглый стол" (основанного в 1909-1910 годах), поскольку, как писал Лайонел Кертис в 1916 году, колонии обрели "собственное национальное сознание". Однако и нациоцентрические, и расоцентрические концепции фокусировались на споре о единственности "народа".

Воображаемое расширение масштабов народа было сопряжено с расширением компаса общественности - совокупности индивидов в рамках всего народа, рассматриваемых как политически значимые. Аргументы в пользу объединения Британской колониальной империи (а также Англо-Америки) воплощали в себе утверждение о существовании или потенциальной возможности существования общественности, простирающейся за океан. Это был расово ограниченный предвестник идеи глобальной публичной сферы. Действительно, одной из наиболее концептуально новаторских черт дискурса, особенно в начале XX века, была попытка создать систему великобританского имперского гражданства. Можно рассматривать англо-расовое воображаемое как пример того, что Арджун Аппадураи называет "транслокальной" афилиацией возникающей картографии, которая избежала топологических императивов современного территориально ограниченного национального государства. По мере переупорядочивания времени и пространства все чаще утверждалось, что сильное чувство идентичности и принадлежности связывает Британию и ее колониальное население. Однако, в то время как многие примеры, рассмотренные Аппадураи, являются "контргегемонистскими" - стремящимися бросить вызов существующим структурам власти и источникам авторитета - попытка переработать "англосаксонское" расово-национальное сознание в Викторианскую эпоху была гегемонистским проектом, попыткой продлить британское превосходство посредством новых артикуляций политической идентичности. Он включал в себя двойной процесс детерриториализации и ретерриториализации Британская государственность больше не должна была восприниматься как небольшая группа островов, лежащих у северо-западного побережья континентальной Европы (детерриториализация). Вместо этого она должна была рассматриваться как охватывающая обширные территории в Северной Америке, Тихом океане и Южной Африке (ретерриториализация). Аналогичная георасовая логика также лежала в основе аргументов об англо-американском единстве.

Воссоединение рас: об англо-американцах

Единство англоязычного мира не было предопределено. На протяжении большей части XIX века отношения между Британской империей и Соединенными Штатами были антагонистическими. Обида на колониальное прошлое, непрекращающиеся споры о канадской границе, горький раскол из-за Гражданской войны и ее последствий, повсеместное культурное снисхождение со стороны британцев и широко распространенная англофобия в американской общественной жизни - все это разжигало пламя антипатии. Взаимная подозрительность была нормой. Только в последние два десятилетия века, и особенно в конце 1890-х годов, враждебность оттаяла. Это "сближение" - и последующее создание англо-американского сообщества безопасности - уже давно является предметом пристального внимания историков-дипломатов и специалистов по международным отношениям (МО).

Именно в 1890-х годах дебаты об англо-американском союзе переместились в центр политических дебатов. Спор о границах Венесуэлы (1895-1896 гг.) привел к ожесточенному обмену мнениями между Вашингтоном и Лондоном, но также побудил взволнованных комментаторов по обе стороны Атлантики отмахнуться от перспективы войны. Появились многочисленные предложения по созданию англо-американского союза. Целый ряд новых организаций способствовал установлению личных связей и формированию чувства солидарности между единомышленниками трансатлантической элиты. В феврале 1896 года в Лондоне был создан "Англо-американский союз", агитировавший за арбитражное соглашение. За ним последовали Англо-американский комитет (1898), Англо-американская лига (1898), Атлантический союз (1901) и Общество пилигримов (1902). Стремление к расовому единству было отчасти результатом новой напористости Америки, поскольку, хотя Соединенные Штаты с момента своего основания занимались имперскими завоеваниями, аннексия Гавайев и испано-американская война (1898) ознаменовали первый продолжительный всплеск имперской активности за пределами континента. Считалось, что это ознаменовало новый этап в американской истории: либо момент, когда страна вступила в предопределенную ей роль великой державы, либо момент, когда она предала основополагающие принципы республики. Многие наблюдатели по обе стороны Атлантики настаивали на том, что в условиях глобальной имперской конкуренции британцы и американцы должны быть едины, а не разделены. Аргументы варьировались от минималистской позиции, которая просто поощряла углубление политического и экономического сотрудничества между двумя "родственными" державами, через промежуточные предложения о создании формального оборонительного союза, до максималистских планов объединения двух стран в новое трансатлантическое политическое сообщество.

Планы создания официального союза сочетают в себе озабоченность общими интересами безопасности с утверждениями об основополагающих культурных различиях. Британский имперский комментатор Артур Сильва Уайт заявил, что планы всеобъемлющего политического союза "в настоящее время невозможны", но что "остается только одна целесообразность - союз или соглашение, которое проложит путь к согласованным действиям в будущем". Однако многие комментаторы скептически относились к такому союзу, либо потому что они выступали против более тесных связей, либо потому что они считали, что он будет инструментализировать (и потенциально искажать) более фундаментальную форму единства. Альфред Мэхэн утверждал, что жизненно важно "избегать преждевременного стремления к союзу, искусственному и, возможно, даже нерациональному методу достижения желаемой цели". Вместо этого, продолжал он, "я бы постоянно останавливался на тех неоспоримых точках сходства в природных характеристиках и окружающих условиях, которые свидетельствуют об общем ор-гине и предсказывают общую судьбу". Британский военный писатель согласился с ним, предостерегая от "искусственных и временных договоренностей, неправильно называемых "союзами", которые обеспечивают занятость европейских канцелярий". "Органических" уз "родства" было достаточно. Бенджамин Харрисон, бывший президент США, опасаясь, что разговоры об англосаксах опасны триумфализмом, настаивал на том, что дружбы вполне достаточно. "Разве постоянные добрые и близкие отношения двух великих англоязычных народов, о которых я молюсь, не подвергаются опасности, а не поощряются этими глупыми разговорами об англосаксах? Благодарности и союза, который часто принимал вид угрозы или, по крайней мере, пророчества англосаксонского "главенства"? Это было прозорливое предупреждение.

Хотя немногие ведущие политики поддерживали институционально радикальные планы (ре)объединения, многие воспевали расовое единство и превосходство. Теодор Рузвельт, например, стремился укрепить отношения между двумя основными ветвями самой "цивилизованной" расы на земле. "Необходимо всегда помнить, - писал он в книге "Морская война 1812 года", - что американцы и англичане - это две в значительной степени схожие ветви великой английской расы, которая как до, так и после своего отделения ассимилировала и сделала англичанами многие другие народы". Его многотомная книга "Завоевание Запада", впервые опубликованная в 1889 году, открывалась знаменитой главой "Распространение англоговорящих народов", в которой прослеживалась историческая преемственность между британцами и американцами и возвещалась их эпохальная роль. "За последние три столетия, - хвастался он, - распространение англоязычных народов по пустырям мира стало не только самой яркой чертой мировой истории, но и самым масштабным по своим последствиям и значению событием из всех прочих". Образовав единую расу, они теперь держали "в своих руках судьбу грядущих лет". На протяжении всего своего президентства он стремился к более тесным отношениям с Британской империей. В Великобритании Джозеф Чемберлен и Артур Бальфур (а позднее Черчилль) были тесно связаны с идеями англо-американского единства, хотя, как и Рузвельт, они воздерживались от формальной политической интеграции. "Англосаксонскому народу, - провозгласил Чемберлен в Торонто в 1887 году, - непогрешимо суждено стать доминирующей силой в будущей истории и цивилизации мира", а американцы и британцы "все одной расы и крови". Бальфур тоже воспевал славу расового единства, не принимая на себя обязательств по политической интеграции. "Я никто, если не апостол англоязычного мира". Многие сторонники союза считали смелые институциональные решения либо нереальными (даже если они были желательны), либо препятствующими аутентичному расовому союзу. Чарльз Дилк, видный либеральный политик, не видел в Соединенных Штатах достаточной поддержки для "поразительного" отхода от своей традиции изоляционизма, но он повторил аргумент, который он первоначально выдвинул в Великой Британии, что страны образуют "две главные части нашей расы". "Совместные действия будут... становиться все более вероятными, - заключил он, - но о постоянном союзе пока не может быть и речи".

В основе англо-американского видения лежал новый набор аргументов, которые разрушали изоморфную связь между государством, гражданином и политической принадлежностью. Сторонники расового единства часто отделяли государство от гражданства и патриотизма. Гражданство было переосмыслено как политическая ин-ституция, основанная, в конечном счете, на расовой принадлежности, а не на принадлежности к государству. Диси предложил наиболее сложную разработку идеи общего гражданства, выступая в 1897 году за "распространение общих гражданских и политических прав на весь англоязычный народ". Отвергая идею трансатлантической (или имперской) федерации, он настаивал на том, что "взаимного" гражданства будет достаточно для обеспечения постоянного единства. По его словам, эта идея была просто возвращением к прежнему состоянию, поскольку такая связь существовала до того, как англосаксонские народы были разорваны на части Войной за независимость. Патриотизм, тем временем, также был реконфигурирован как форма верности, обязанной, в первую очередь, расе. Аргументы о "расовом патриотизме" - термин, обычно ассоциирующийся с Бальфуром, - получили широкое распространение. Они подразумевали, что люди были вовлечены в концентрический круг принадлежности и аффектов, внешним (и самым важным) кольцом которого была раса.

Эндрю Карнеги, промышленник шотландского происхождения, неоднократно выступал за расовое слияние и "воссоединение" Великобритании и Америки. Карнеги отвергал идею англо-американского союза как неспособную понять гораздо более важные вопросы, стоящие на кону. "Боевые союзы формируются и распадаются в зависимости от вопросов, которые возникают время от времени. Патриотизм расы лежит глубже и не нарушается волнами на поверхности". "Я верю", - заявил он, - "что будущее обязательно увидит воссоединение разделенных частей и снова общее гражданство". Этот объединенный "Британо-американский союз" будет представлять собой "воссоединенное государство". Однако это видение было непримиримо с имперской федерацией: британцы должны были сначала предоставить независимость своим колониям-поселенцам, которые затем могли бы присоединиться к союзу в качестве равноправных членов. Хотя его возмущала Южноафриканская война и экс-берантный империализм американской администрации, он никогда не терял веры в преобразующий потенциал англосаксонской расы.

Скептики быстро указали на эмпирическую неадекватность планов профсоюзов. Одна из их главных претензий касалась уместности аргументов о расовом единстве. Америка, жаловались они, просто не является "англосаксонским" потомком Великобритании. "Нет, - заметил один из критиков, - никакой фундаментальной причины, коренящейся в человеческой природе в силу общности крови и религии, почему американцы как нация должны относиться к Англии с непоколебимой симпатией и дружбой" Другой подчеркивал многоэтнический состав американского населения. "А как же потомки французов, немцев, славян и скандинавов, которые не признают англосаксонского превосходства?". А как насчет ирландцев или афроамериканцев? Но такие демографические аргументы не нашли отклика у сторонников единства, не в последнюю очередь потому, что их концепция расы была изменчивой (хотя все еще ограниченной белизной). В целом, то, что отличало Соединенные Штаты как англосаксонскую страну, было ее доминирующей политической культурой - ее белыми англосаксонскими протестантскими (WASP) институтами, ценностями и идеалами. Указывая на собственное португальское происхождение, Джон Рэндольф Дос Пассос, выдающийся республиканский адвокат и отец знаменитого сына, превозносил американскую государственную власть как машину для превращения (европейских) иммигрантов в американцев, а значит, в приверженцев англосаксонского вероучения. Иностранный элемент", - утверждал он, - "исчезает, почти как по волшебству, в лоне американской нации". "Я верю, - гремел он, - что двадцатый век является "англосаксонским веком", в котором англоязычные народы смогут возглавить и доминировать в мире". Карнеги, между тем, полагал, что иммиграция почти не изменила расовый состав Америки: "В расовом отношении - а в расовом отношении здесь очень многое - американец остается на три четверти чисто британским...". Количество другой крови, кроме англосаксонской или германской, вошедшей в американца, почти слишком ничтожно, чтобы заслуживать внимания, и было поглощено, не изменив его ни в одной фундаментальной черте". Его спокойствие в отношении иммиграции не было широко распространено - большинство сторонников англосаксонизма поддерживали расистские ограничения на иммиграцию. Более того, скептицизм в отношении расовой общности не исключал поддержки политического союза. Выдающийся англо-американский археолог Чарльз Вальдштейн утверждал, что понятие "англосаксонской" расовой идентичности вводит в заблуждение и опасно: "оно открывает дверь для самой пагубной и губительной из современных национальных болезней - этнологического шовинизма". Тем не менее, он был непреклонен в том, что Великобритания и Соединенные Штаты имеют достаточно общих черт, чтобы составлять "одну национальность", и он поднял тост за будущее создание "великого англоязычного братства".

Сесил Родс был еще одним сторонником англо-американского единства. В основе его концепции лежало объяснение расколотого характера истории: ее прогрессивный ход был нарушен катастрофическим отдалением Соединенных Штатов и Великобритании. Это можно исправить только в том случае, если два великих институциональных выражения расы воссоединятся навсегда. Будучи самопровозглашенным "расовым патриотом", Родс в значительной степени не разделял мнения о том, Британия или Соединенные Штаты должны возглавить англосаксов в выполнении их судьбы, полагая, что "федеральный парламент" может чередоваться между Вашингтоном и Лондоном. Главным практическим вкладом Родса в осуществление мечты о глобальном расовом доминировании стало создание Родсовского траста, наделенного следующими полномочиями: "Родсовский трастовый фонд". Он умер в 1902 году с намерением укрепить связи между элитами англоязычного мира, а также (поначалу) Германии, этой другой тевтонской державы. Радикальный журналист У. Т. Стид был согласен со своим другом Родсом в том, что "англоязычная раса является одним из главных избранных Богом агентов для осуществления грядущего улучшения участи человечества", и он использовал свое положение выдающегося автора и редактора для проповеди евангелия англоязычного единства, стремясь "образовать одно огромное федеративное единство - англоязычные Соединенные Штаты мира". Как и многие его современники, Стид чувствовал постепенный внутрирасовый сдвиг в балансе сил. В книге "Американизация мира" он утверждал, что американцы обогнали британцев в большинстве аспектов социальной и экономической жизни, заметил, что сама Великобритания постепенно американизируется, и определил, что правящие в Лондоне люди теперь стоят перед суровым выбором: заключить союз с Соединенными Штатами в грандиозном проекте земного искупления или становиться все менее значимыми по мере того, как империя постепенно слабеет, а колонии поселенцев стремятся к независимости и ищут лидерства у Вашингтона. Это был повод для радости: "нет причин возмущаться той ролью, которую играют американцы в формировании мира по своему образу и подобию, который, в конце концов, в значительной степени является образом нас самих".5Американский успех был экспрессией британской власти, институтов и ценностей. Это был обычный прием в британских рассказах об Англо-Америке, когда Дилк, например, хвастался, что "через Америку Англия говорит с миром".

Хотя многие предложения о единстве были продиктованы прагматическими соображениями безопасности, не менее значительное их количество содержало радикальные заявления о преобразующем мир потенциале расового единства. Утопизм этого расового видения заключался в убеждении, что если Соединенные Штаты и Великая Британия будут правильно объединены, то "англосаксонская" раса поможет принести мир, порядок и справедливость на землю. Карнеги утверждал, что "новая нация будет господствовать в мире и изгонит с земли величайшее пятно - убийство людей людьми". Лайман Эбботт, выдающийся американский теолог-конгрегационалист, мечтал об англоязычном веке - даже тысячелетии. "Эти две нации, воплощающие в себе энергию, предприимчивость и совесть англосаксонской расы, самим фактом своего сотрудничества произведут в истории человечества результат, который превзойдет все, что может представить нынешнее воображение или предвидеть нынешняя надежда". Родс однажды написал: "Как ужасна мысль, что если бы мы не потеряли Америку, или даже если бы сейчас мы могли договориться с нынешними членами Ассамблеи Соединенных Штатов и нашей Палаты общин, мир во всем мире обеспечен навечно!". В 1891 году он предсказал, что союз с Соединенными Штатами будет означать "всеобщий мир" в течение ста лет. Стид согласился с этим, предполагая, что "война, по большому счету, исчезнет с лица земли".58 Это было обещание англо-расовой утопии.

Англо-Америка и глобальное управление

В течение двадцатого века предложения о создании наднациональных политических союзов разделились на (по крайней мере) пять моделей. Одна из них делала акцент на региональной федерации и, прежде всего, на объединении государств континентальной Европы. Именно это видение в конечном итоге имело наибольший практический эффект, хотя и только после катаклизма геноцидной войны. Другие четыре концепции, которые я назову имперско-союзнической, англо-американской, демократической юнионистской и мировой федералистской, ставили трансатлантическую британо-американскую связь в центр мирового порядка. Все они частично или полностью восходили к более ранним проектам "Англо-мира". Некоторые из них предлагали лишь незначительные модификации прежних имперских схем, в то время как другие двигались в новых направлениях. Но, пожалуй, самым важным является то, что большинство проектов межвоенного периода и середины века рассматривали "англоязычные" державы в качестве ядра или авангарда. И даже те схемы, которые выходили за институциональные рамки Англо-мира, почти всегда были либерально-демократическими и капиталистическими по форме, и как таковые они служили примером, даже воплощением ценностей и институтов, на которых был основан Англо-мир, и над которыми его сторонники утверждали свое отцовство.

Модель "империал-содружество" фокусировалась на сохраняющейся роли Британской империи. В эдвардианские и последующие годы "Круглый стол" и другие британские группы по защите имперских интересов продолжали вести кампанию за единство Великой Британии. Имперский федералистский проект достиг своего зенита во время Первой мировой войны, когда в 1917 году был создан Имперский военный кабинет, в который вошли премьер-министры доминионов. Это было самое близкое воплощение мечты о политически единой Великой Британии. Однако война также ускорила призывы к дальнейшей независимости в колониях. Хотя усилия имперских федералистов не остались совершенно незамеченными в Соединенных Штатах, они нашли, возможно по иронии судьбы, более восприимчивую аудиторию в континентальной Европе, а некоторые из них - в частности, Филип Керр (лорд Лотиан) - сыграли важную роль в формировании идеологических основ европейского союза.

В 1920-х годах баланс сил в Британской империи продолжал меняться, и по мере предоставления колониям все большей автономии они часто вступали в конфликт с Лондоном. В межвоенный период все более популярным становилось переосмысление империи как "Британского содружества" - эти два термина часто использовались как взаимозаменяемые - и представление о нем либо как о самодостаточной системе, способной уравновесить другие великие политические порядки, либо как о зачаточной форме будущей универсальной политической системы. Британия и ее колонии-поселенцы оставались в центре модели, хотя Индии и другим элементам империи иногда отводилась подчиненная роль. Во второй половине двадцатого века, после деколонизации, концепция имперского содружества трансформировалась в постколониальную международную организацию. Сегодня оно продолжает существовать, являясь бледной тенью тех надежд и мечтаний, которые когда-то в него вкладывались.

В центре англо-американской модели находились англосаксонские - или "англоязычные" - народы, и в частности британско-американская ось. Отношения между Лондоном и Вашингтоном продолжали укрепляться после "сближения" в конце викторианской эпохи, и союз укрепился во время Первой мировой войны, когда Соединенные Штаты присоединились к франко-британской кампании в Западной Европе. Он оставался тесным до конца двадцатого века, хотя и не настолько тесным, как любят хвастаться многие его сторонники, как тогда, так и сейчас. Первая мировая война оказала каталитическое воздействие на американский внешнеполитический дискурс, породив развитие мощной, хотя зачастую и раздробленной, политической элиты Восточного побережья, ориентированной на более активное участие Америки в мировой политике в сотрудничестве (даже в союзе) с Великобританией. В межвоенный период были созданы различные институты и неформальные сети для укрепления более тесных связей между Соединенными Штатами и Великой Британией. Они представляли собой формирующееся эпистемическое сообщество, призванное подчеркнуть важность глобального лидерства Англо-британского мира. Совет по международным отношениям в Нью-Йорке и Международный институт международных отношений (Chatham House) в Лондоне служили институциональными центрами англо-мирового мышления, как в его англо-американской, так и в британской имперско-советской формулировках. Такие институты и сформулированные ими концепции стали мишенью для полемики Э. Х. Карра в 1939 году "Двадцатилетний кризис". "В течение последних ста лет, и особенно с 1918 года, - заметил Карр, - англоязычные народы составляли доминирующую группу в мире; а современные теории международной морали были разработаны для увековечивания их господства и выражены в свойственной им идиоме".

В то время как в 1920-х годах наблюдалось конструктивное сотрудничество между Великобританией и США, в 1930-х годах отношения были напряженными; только с началом войны, особенно в 1940-1942 годах, две державы начали сотрудничать. Во второй половине 1940 года американские политические планировщики даже разработали планы политического воссоединения с Британией, хотя эта идея вскоре была отброшена. Общественный интерес достиг пика после подписания Атлантической хартии в августе 1941 года, посвященной продвижению "определенных общих принципов в национальной политике соответствующих стран, на которых они основывают свои надежды на общий мир", хотя между Лондоном и Вашингтоном сохранялось напряжение по поводу будущего Британской империи. По мере усиления американской мощи, когда стало ясно, что Британия будет младшим партнером в любых будущих отношениях, мечта об англо-американском порядке снова угасла. Возможно, ее последний вздох можно найти в речи Черчилля о "железном занавесе" в марте 1946 года, в которой он популяризировал термин "особые отношения" и настаивал на том, что мир невозможен без "братской ассоциации англоязычных народов". Как и современное Содружество, "особые отношения" в послевоенные годы были слабой имитацией идеала, который вдохновлял многих британских и даже некоторых американских комментаторов на протяжении предыдущих десятилетий.

Другая модель предусматривала создание лиги (или концерта) демократий. До 1945 года это означало трансатлантический союз Соединенных Штатов, Великобритании и ряда западноевропейских стран. Как таковой, он выходил за "расовые" рамки англоязычного мира. В 1950-е годы эта идея иногда мутировала в атлантистское видение с центром в странах НАТО. Наиболее влиятельную демократическую унионистскую концепцию межвоенного периода выдвинул Кларенс Стрейт, журналист газеты "Нью-Йорк Таймс". В книге "Союз сейчас" он предложил создать федерацию по образцу конституции 1787 года из пятнадцати демократических государств атлантического мира. Союз должен был служить трем основным целям:

(а) обеспечить эффективное общее правительство в нашем демократическом мире в тех областях, где такое общее правительство будет явно служить свободе человека лучше, чем отдельные правительства, (б) сохранить независимые национальные правительства во всех других областях, где такое правительство будет лучше служить свободе человека, и (в) создать своим уставом ядро мирового правительства, способного мирно и быстро перерасти во всеобщее мировое правительство, насколько такой рост будет лучше служить свободе человека.

Вслед за этим он выпустил книгу "Союз теперь с Британией", в которой утверждал, что создание англо-американского союза гарантирует поражение Оси. Более поздние работы Штрейта подчеркивают, как холодная война сдерживала воображение демократических профсоюзных деятелей. Запад, представленный как "атлантическое сообщество" - термин, впервые использованный Уолтером Липпманом, - занял центральное место. В 1961 году Стрейт опубликовал книгу "Граница свободы", в которой высказал предположение, что пятнадцать стран НАТО уже представляют собой ядро имманентного атлантического федеративного государства: "Atlantica". Это подпитало популярное атлантистское течение мысли. Выражая общую точку зрения, Ливингстон Хартли, бывший сотрудник Государственного департамента, требовал "политической интеграции атлантического сообщества, цитадели и мощного источника свободы". Для многих европейский союз и атлантический союз шли рука об руку, развитие первого способствовало укреплению жизнеспособности второго. Для других же создание европейского союза угрожало более желанной цели атлантического союза (так же, как сторонники имперской политики считали, что он угрожает призрачным остаткам мечты о "родстве и близости"). Для Стрейта, аватара атлантизма, Америка должна была взять на себя ведущую роль в создании нового порядка, "желательно в тесном сотрудничестве с Канадой", в то время как европейская интеграция угрожала трансатлантическому расколу.

Основное различие между моделями "англо" и "демократического юнионизма" касается претензий на идентичность, на которых они основаны. Англоязычная модель ограничена конечным набором британских диаспорных общин; ее потенциальная пространственная протяженность ограничена конкретной исторической траекторией. Это было колониальное видение управления со стороны поселенцев. Лига демократий в принципе более обширна, обозначая сообщество, разделяющее минимальный набор политических ценностей и институтов, все из которых гипотетически могут быть экспортированы. Однако на практике в центре этой картины были (и остаются) англо-государства. Более того, ценности и институты, ассоциирующиеся с таким сообществом - архитектура либерально-демократического капитализма - современники имплицитно или эксплицитно приписывали англо-американской интеллектуальной традиции. И снова социальная наука предложила авторитетную эпистемическую поддержку. Эмпирический анализ и нормативное подтверждение англоязычного мира занимали важное место в повестке дня ранней послевоенной поведенческой политологии. Возможно, наиболее заметной является влиятельная идея "сообщества безопасности", которая была выкована в горниле атлантистской политики. Новаторский политолог Карл Дойч утверждал, например, что североатлантическое сообщество безопасности опирается на наиболее высоко интегрированные государства, а именно Соединенные Штаты, Канаду и Великобританию.

Последней моделью было универсальное мировое государство. Идеи о мировом правлении просачивались через всю историю политической мысли, то сменяя друг друга, то теряя популярность. В 1940-х годах наблюдался расцвет утопических идей политического мышления, катализатором которого стало старое кантовское предчувствие, что путь к вечному миру, скорее всего, будет пролегать через долину смерти; что жестокая война может раз и навсегда заставить людей признать необходимость федерации. Сторонники глобальной государственности, как правило, представляли ее как долгосрочный идеал, а не как нечто доступное в ближайшем будущем. Тем не менее, многие из них призывали к созданию федеральной институциональной структуры с англоязычным ядром, а многочисленные сторонники демократического или англо-расового союза рассматривали свои собственные более ограниченные цели как временные шаги на пути к созданию универсальной государственности.

Возможно, самым известным защитником мирового государства был Г. Г. Уэллс. В книге "Предчувствия", бестселлере, опубликованном в 1902 году, он предсказал возникновение мирового государства, управляемого новым техно-управленческим классом "эффициентов" - "кинетических людей" будущего. Объединению "англоязычных" народов отводилась центральная роль: они должны были стать пионерами грядущего мирового государства. К 2000 году англоязычные народы создадут федеральное государство, объединенное "практически однородным гражданством", со штаб-квартирой в США. Они будут управлять всеми "небелыми государствами нынешней Британской империи, а также большей частью южной и средней части Тихого океана, Ост- и Вест-Индией, остальной частью Америки и большей частью черной Африки". После Первой мировой войны он продолжал утверждать, что будущее мировое государство возникнет в результате коагуляции региональных и расовых группировок. Как и большинство его современников, его рассказ о космополитическом мировом государстве так и не избавился от этноцентрических предположений, которыми были отмечены его ранние работы. Развиваясь через различные итерации, его видение будущего мирового порядка было основано на предполагаемом превосходстве западных держав, и в частности англо-американцев. Он жаждал (повторного) объединения англоязычных народов. Например, в 1935 году он утверждал, что "здравый смысл мира требует, чтобы англоязычное сообщество объединилось для решения вопроса о мире во всем мире, а это означает общую внешнюю политику". Это также означало экономическую унификацию, поскольку "всемирное возрождение" не осуществится, "если мы не гомологизируем финансовый контроль и монетарную организацию нашей всемирной группы людей". Уэллс стал примером технократического аспекта проекта мирового федерализма, даже заигрывая с фашистскими методами в 1920-х и 1930-х годах, чтобы помочь установить новый мировой порядок.

В 1940-х и начале 1950-х годов в Великобритании и США процветало мировое федералистское мышление, привлекавшее широкий круг интеллектуалов и политиков, от Альберта Эйнштейна и Олдоса Хаксли до Генри Л. Стимсона.

Были созданы агитационные организации - в частности, Объединенные всемирные федералисты (1947 г.), политики лоббировали, распространялись информационные бюллетени и брошюры. Книга Венделла Уиллки "Единый мир" была продана тиражом более двух миллионов экземпляров.82 Генри Усборн, член британского парламента от лейбористов, создал Парламентскую группу за мировое правительство и подписал более 200 членов парламента. Под руководством своего президента Роберта М. Хатчинса Чикагский университет создал Комитет по разработке всемирной конституции. В 1949 году в резолюции 64 Палаты представителей было предложено в качестве "фундаментальной цели внешней политики Соединенных Штатов поддерживать и укреплять Организацию Объединенных Наций и добиваться ее превращения во всемирную федерацию". Она получила 111 голосов, включая голоса Джона Кеннеди, Джеральда Форда, Майка Мэнсфилда, Генри Кэбота Лоджа и Генри Джексона. Движение достигло своего пика в начале 1950 года, насчитывая 150 000 членов по всему миру.

В тени бомбы у политических реалистов был свой собственный мо-мент "единого мира". Джон Герц и Ганс Моргентау, среди прочих, утверждали, что выживание человечества требует создания мирового государства, хотя оба скептически относились к его правдоподобности. Движение за мировой федерализм было подавлено началом холодной войны. Мечта о мировой федерации продолжала существовать, находя множество интеллектуальных выходов, включая проект "Модель мирового порядка", наиболее тесно связанный с Ричардом Фальком. Но она рано стала жертвой биполярного идеологического противостояния. Хотя когда-то эта тема была главной для ученых, общественных интеллектуалов, журналистов и политиков, Томас Вайс утверждает, что сегодня идеи о глобальном федеративном государстве "обычно считаются уделом сумасшедших". Тем не менее, есть признаки возрождения интереса к этой идее, по крайней мере, среди ученых. Например, Александр Вендт и Дэниел Деудни в области ИР предложили теоретически проработанное объяснение правдоподобности и даже неизбежности мирового государства.

Сторонники демократических лиг и мировой федерации часто черпали вдохновение и делили кадры с имперским федеративным движением. Лайонел Кертис является ярким примером. Будучи на протяжении пяти десятилетий восторженным сторонником имперского, а затем мирового федерализма, его политическая мысль была пронизана противоречиями между универсализмом, атлантизмом и империализмом. Магнум опус Кертиса, обширный политико-теологический трактат "Civitas Dei", утверждал, что федеративная Британская империя может служить ядром и моделью для будущего универсального содружества наций, поскольку из всех существующих политических сообществ она предлагает наиболее подходящее пространство для наиболее полного выражения человеческой личности. Самым трудным этапом в создании мирового федеративного государства был первый. Ядро мирового порядка он видел в союзе Великобритании, Новой Зеландии и Австралии. Вторая мировая война только укрепила его веру в необходимость политических преобразований. В начале 1950-х годов Кертис гневно осудил интеллектуалов за поддержание мифа о суверенной государственности; они, по его мнению, "несут ответственность за кровопролитие этого века" и "отвечают за страдания, бедность и смерть, с которыми сейчас сталкиваются миллионы людей". Федерация с англоязычным ядром была единственным способом спастись от машины убийства. Будучи ярым англо-супремацистом, Кертис часто назывался одним из пионеров мирового федералистского движения.

Примечательным аспектом дебатов о глобальном порядке как в XIX, так и в XX веке было то, что Соединенные Штаты часто служили образцом для будущего. И американский политический опыт, и политическая философия регулярно упоминались как вдохновляющие, даже формирующие. Свой план создания Атлантического союза демократий Штрайт строил на основе Конституции США. Действительно, он зашел так далеко, что призвал к созыву Федеральной конвенции, подобной той, что была созвана в Филадельфии в 1787 году, для обсуждения желательности и потенциальной формы Трансатлантического союза. Это предложение получило поддержку канадского сената и десятков сенаторов США. Британские имперские федералисты двадцатого века, тем временем, регулярно ссылались на гений американских основателей, часто интерпретируя его через призму "Александра Гамильтона" Ф. С. Оливера. Кертис, например, прямо говорил о своем долге перед "Федералистскими книгами"; они научили его, по его словам, как проблеме политического порядка, так и наилучшему (федеральному) решению этой проблемы, оказав фундаментальное влияние на его взгляды на протяжении полувека федералистской агитации. Америка была и моделью, и мотивом. Действительно, многие планы мировых федералистов можно прочесть как требование американизации планеты.

Возвращение англосферы

Хотя сегодня мало кто выступает за глобальное федеративное государство за пределами университетов и аналитических центров, в общественной жизни вновь появилось видение "концерта" или "лиги" демократий. "Демократия" вытеснила "цивилизацию" в качестве определяющей характеристики в рассуждениях о глобальном управлении. Аргументы сторонников демократического союза получили мощный импульс благодаря популярности теорий "демократического мира", что еще раз подчеркивает сложное переплетение социальной науки ХХ века с проектами для глобального порядка. Эта линия рассуждений напрямую восходит к дискурсу середины двадцатого века. Майкл Дойл, например, называет Стрейта первым современным комментатором, указавшим на "эмпирическую тенденцию демократий поддерживать мир между собой". Объединяя либеральных интернационалистов с неоконсерваторами, идея лиги демократий имеет широкую идеологическую привлекательность среди представителей американской политической элиты, хотя в Европе она получила гораздо меньший резонанс. Советники Барака Обамы и Джона Маккейна продвигали эту идею во время избирательной кампании 2008 года, а Маккейн поддержал ее. Наиболее систематизированное изложение она нашла в Принстонском проекте по национальной безопасности, который предлагает создать глобальный "Концерт демократий" для институционализации и ратификации "демократического мира". В эпоху Трампа ее будущее неопределенно.

После крушения Берлинской стены элиты Запада бросились на поиски приемлемого видения грядущей эпохи после холодной войны. Поначалу немногочисленные сторонники англосферы утверждали, что колонии-поселенцы Британской империи должны вновь объединиться, чтобы помочь управлять новым мировым порядком. Прозелиты из аналитических центров, общественные интеллектуалы и политики с конца 1990-х годов и далее, идея получила импульс благодаря поддержке Тэтчер. Катастрофа 11 сентября и войны в Ираке и Афганистане вызвали дополнительный интерес к англосфере. Джордж Буш, Тони Блэр и консервативные премьер-министры Австралии и Канады Стивен Харпер и Джон Говард с разной степенью убежденности подтвердили ее важность как источника глобальной стабильности и лидерства.

Пропаганда превосходства англичан принимает различные формы. Одна из популярных версий, изложенная в книге-бестселлере и популярном телесериале, - это воспевание Нилом Фергюсоном британской имперской мощи и необходимости того, чтобы американская империя взяла на себя ответственность - старое "бремя белого человека" - стабилизатора и цивилизатора гегемонии. Другие широко обсуждаемые предложения исходили от американского бизнесмена Джеймса Беннета и британского историка Эндрю Робертса. Вторя более ранним дискуссиям о всемирно-исторической функции телеграфа, Беннетт утверждает, что ин-тернет может служить средством, с помощью которого географически разбросанные, но культурно и политически объединенные члены "англосферы" могут вступить в более тесное общение и действовать вместе ради общего планетарного блага. Он считает это желательным и необходимым, учитывая вероятное развитие других конкурирующих сетевых "сфер" - китайской, лусо, испано и франко. Он заключает, что унаследованные политические и экономические традиции англосферы означают, что она обладает уникальными возможностями для процветания в грядущем столетии. Робертс, между тем, стремится подхватить то, на чем Черчилль закончил свою напыщенную историю англоязычных народов. Вместо того, чтобы выступать за формальный союз, он излагает видение, основанное на харизматическом прочтении истории двадцатого века, в котором англоязычные народы объединены "общими целями" и победой над волнами тоталитаризма, примером которого сегодня является исламский фанатизм. Превосходные политические институты означают, что когда они действуют в унисон, выигрывает весь мир. В своем видении англоязычных народов Робертс ограничивается Соединенными Штатами, Великобританией "и ее зависимыми территориями", Новой Зеландией, Канадой и Австралией, а также Британской Вест-Индией и Ирландией - хотя из двух последних стран первая в основном игнорируется, а вторая регулярно подвергается нападкам за то, что не может соответствовать стандартам, установленным другими. Повторяя более ранние аргументы о расовом па-триотизме, Робертс делает государство более приличным: онтологической основой его аргументации является единственный народ, а политические единицы этой единственности играют второстепенную функцию. "Как сегодня мы не делаем различий между Римской республикой и имперским периодом Юлиев-Клавдиев, когда думаем о Римской империи, так и в будущем никто не потрудится провести различие между периодами англоязычного господства под руководством Британской империи и под руководством Американской республики".

Большинство таких аргументов утверждают силу общей культуры, традиций и интересов, мало что говоря о новых всеобъемлющих политических институтах. Они предполагают "виртуальную конфедерацию". Но видение институционализированного англосаксонского союза не исчезло полностью. Как мы уже видели, Конквест и Тэтчер призывали к этому. Как и Робертс, Конквест отчасти руководствовался чувством гнева на двуличность британских политиков, подписавшихся под европейской интеграцией и тем самым предавших своих истинных родственников в доминионах и по ту сторону Атлантики. С первого десятилетия XXI века, следуя примеру Тэтчер, поток тори-евроскептиков приветствовал Англосферу как естественный дом Британии и предпочтительную альтернативу Европейскому Союзу. Этот дискурс сыграл центральную роль в элитной кампании за Brexit. Действительно, некоторые ведущие Brextiers теперь поддерживают утепленную версию импи-риальной федерации, CANZUK (Канада, Австралия, Новая Зеландия и Великобритания). Джеймс Беннетт написал первое программное предложение, A Time For Audacity. Он представляет себе союз КАНЗУК - который он также называет "Союзом Содружества" и "Федерацией Содружества" - как "политическую федерацию, имеющую характер государства, состоящую из Канады, Австралии, Новой Зеландии, Соединенного Королевства и, возможно, других королевств Содружества". Эта идея была развита Робертсом, который взялся за дело, заявив, что "героическое" голосование по Brexit расчистило почву для "новой федерации, основанной на свободной торговле, свободном передвижении народов, взаимной обороне и ограниченной, но эффективной конфедеративной политической структуре". Подражая Черчиллю, он заявил, что КАНЗУК станет "третьей опорой" западной цивилизации, гордо стоящей рядом с континентальной Европой и Соединенными Штатами. "Это будет легко самая большая страна на планете, с общим населением в 129 миллионов человек, третьей по величине экономикой и третьим по величине оборонным бюджетом". КАНЗУК, таким образом, будет гораздо больше, чем свободная группа дружественных стран, связанных общими ценностями и нормами; вместо этого он будет представлять собой обширное политическое сообщество.

Таким образом, за последние 150 лет было разработано множество проектов по объединению или координации разрозненных государств Англо-русского мира. Каждый этап был основан на гиперболических заявлениях о том, что новые коммуникационные технологии способны изменить природу и масштаб политической ассоциации. Амбициозные институциональные концепции официального политического союза сопровождались более скромными предложениями по укреплению существующих связей и развитию тесного сотрудничества. Все эти разнообразные проекты, какими бы амбициозными они ни были, основывались на утверждениях о транслокальной идентичности и принадлежности. Они настаивали на том, что члены Англомира имеют много общего - язык, историю, набор ценностей, политические и экономические институты, а также судьбу. Первоначально проекты нового англо-века, основанные на британской имперской федерации, переключились на англо-американские отношения. Предложения о создании лиги демократии, Атлантического союза, даже мирового федерализма были наследниками этого англоязычного дискурса, а не дискретными и несовместимыми моделями глобального порядка. Они возникли из более ранних имперско-расовых дебатов, и многие предложения по выходу за рамки существующей системы были похожи по форме и амбициям на проекты англо-мирового imperium. Чтобы проследить "рост наций", - писал Токвиль, - важно помнить, что они несут на себе "некоторые следы своего происхождения". То же самое верно и в отношении проектов глобального управления.

Глава 2. Взлет и падение глобального нарратива

В одной из своих менее запомнившихся работ, опубликованной в 1946 году, английский теоретик Э. Х. Карр напомнил своим читателям, что Советский Союз, ставший после Второй мировой войны как никогда мощным, следует рассматривать не столько как военную угрозу для Западной Европы, сколько как политический и экономический вызов, на который Запад теперь должен ответить с воображением и умом.2 Как отметил далее Карр, Советский Союз уже оказал огромное влияние на Запад после революции 1917 года и, несомненно, продолжит это делать в последующие годы. Он также добавил, что вероятность того, что этот конкретный вызов исчезнет с исторической сцены в ближайшее время, невелика. Поэтому западным политикам было бы неплохо не строить свою политику на иллюзии, что, по его мнению, ком-мунизм как система настолько несовершенен, что обречен на провал. Он пережил интервенцию Запада в 1918-1920 годах. Он осуществил три пятилетних плана в 1930-х годах. Затем она одержала победу над нацистской Германией в 1941-1945 годах. А к концу Второй мировой войны она контролировала половину Европы, поддерживала важные отношения с набирающими силу коммунистическими партиями по всему миру и вскоре должна была получить еще одного союзника в лице коммунистического Китая. Таким образом, ее выживание было гарантировано.

Карр не был одинок в своем мнении. На самом деле, последовавшая за этим холодная война предполагала, что, что бы ни случилось, система, против которой теперь выступали Запад и Соединенные Штаты, будет существовать, как это наиболее очевидно.

Это произошло в течение следующих сорока лет, определяя контуры американской внешней политики, перестраивая ее экономику, влияя на ее политику, узаконивая ее многочисленные союзы и заставляя ее совершить несколько довольно катастрофических интервенций в то, что после 1952 года стало известно как "третий мир ".

Однако вопреки всем ожиданиям, в том числе, надо полагать, и ожиданиям Карра (который умер в 1982 году), нечто под названием советский коммунизм действительно закончилось, оставив большинство ученых в замешательстве, политиков в поисках новых стратегий, а Запад праздновал победу, на которую никогда не рассчитывал. Но закончилось и кое-что другое: а именно, идея о том, что существовала или могла существовать жизнеспособная альтернатива тому, что предлагалось на Западе. На самом деле, когда мир стал с нетерпением ждать нового мирового порядка без "явной и настоящей опасности", многие начали задумываться, а не ошиблись ли они с Советским Союзом? Как отмечалось на симпозиуме, организованном специалистами по посткоммунистической России много позже, "крах социалистических режимов в 1989-1991 годах глубоко повлиял на условия производства знаний о бывших социалистических странах". Это, безусловно, так. В конце концов, на протяжении более четырех десятилетий почти все известные люди считали, что то, с чем столкнулся Запад, является серьезнейшим вызовом. В 1983 году Рейган даже называл СССР "империей зла", стремящейся к мировому господству. Но скорость, с которой рушилась советская мощь, казалось, говорила о том, что эта некогда могущественная империя, простиравшаяся через одиннадцать часовых поясов, с ее огромными природными ресурсами, возможно, была не более чем карточным домиком, почти "вспышкой на сковородке", как выразился один бывший советский ученый. Действительно, одной из странных особенностей дебатов, вызванных окончанием холодной войны и распадом СССР, было то, что, не сумев почти полностью предсказать эти сейсмические события, многие писатели теперь стали говорить так, как будто все это было неизбежно.

Задача, которую я ставлю перед собой в этой главе, состоит не столько в том, чтобы обсудить, что произошло между 1989 и 1991 годами и почему мы не смогли этого предвидеть, сколько в том, чтобы попытаться объяснить, как система, которая исчезла так быстро, едва прозвучал выстрел в ее защиту, тем не менее, сумела построить повествование, которое так долго казалось многим людям правдоподобным и последовательным. Легко сказать, что те, кто продвигал или принимал эту конструкцию, были введены в заблуждение или дезинформированы. Тем не менее, Советский Союз по-своему рассказал историю о себе, которая заставила целые поколения увидеть что-то стоящее в том, что многие в то время считали величайшим экспериментом современности. Критики легко могут утверждать (и утверждали), что все это было "иллюзией". Но это вряд ли объясняет привлекательность системы, которая при всех своих недостатках и слабостях все еще была способна бросить вызов либеральным представлениям об экономическом прогрессе и западные представления о "хорошей жизни" на протяжении большей части двадцатого века. Действительно, пока Горбачев не вышел на сцену в 1985 году и окончательно не разрушил все своим "новым мышлением", это повествование, в котором подчеркивались как огромные успехи, достигнутые СССР внутри страны, так и вклад в международный мир за рубежом, оказалось чрезвычайно привлекательным для многих миллионов людей во всем мире.

Но что именно представлял собой советский нарратив? Далее я попытался разобраться в том, что по любым меркам представляло собой сложную смесь порой совершенно противоречивых идей. Обсуждение начинается с того, что было главным в этом повествовании: Марксизм и его более поздние итерации в сталинизированной форме "ленинизма". Мы также рассмотрим огромные изменения, произошедшие в СССР в результате индустриализации и глобальной войны. Мы также изучим значение холодной войны и то, почему выход из нее оказался для СССР столь затруднительным. В свою очередь, мы рассмотрим "забытые успехи" СССР в 1950-е и 1960-е годы, а затем изучим, что произошло в 1980-е годы, когда система (а вместе с ней и созданный ею нарратив) распалась.

Наконец, в главе будет рассмотрено немаловажное наследие советского нарратива. Как мы будем утверждать, даже если советской системы больше нет, часть антиамериканского и антизападного дискурса, который она отстаивала до 1989 года, продолжает формировать глобальный дискурс. Действительно, в условиях конкуренции между Россией и Китаем, с одной стороны, и либеральным Западом - с другой, быстро обретающей форму в тени войны на Украине, этот нарратив приобретает все более значимую форму. СССР, возможно, больше нет, но некоторые идеи, порожденные им до того, как он покинул сцену истории, продолжают жить. Марксизм объяснил все доселе необъяснимые вопросы и проблемы, привел в строго научную и логическую систему решение этих вопросов, которые таким образом были подняты до уровня подлинно научной теории.

Часто отмечалось, что реалисты чувствуют себя интеллектуально комфортно, когда речь заходит о силе, но очень слабо понимают идеи и силу идей. Отчасти это может помочь объяснить, почему реалисты так и не смогли до конца понять, что двигало СССР, кроме самой главной цели - достижения безопасности в небезопасном мире. Материальные возможности - вот что имеет значение, когда дело доходит до понимания внешней политики государств, а не идеологии, как считают реалисты. Действительно, по мнению самого влиятельного послевоенного реалиста Ганса Моргентау, мы должны избегать того, что он назвал "философскими или политическими симпатиями", при понимании того, что делают нации. Интересы, а не убеждения, формировали и формируют политику наций, в том числе, по определению, политику как Советского Союза, так и Соединенных Штатов после Второй мировой войны.

Однако пытаться объяснить Советский Союз без ссылок на марксизм примерно так же полезно, как пытаться понять папство без католицизма. Действительно, как и католицизм (но без веры в будущее или Бога), марксизм был мощной системой убеждений, которая еще до Ленина и русской революции привлекла тысячи людей под свои знамена. Был ли Маркс "величайшим живым мыслителем" всех времен, несомненно, захотят оспорить его многочисленные критики. Тем не менее, они вряд ли смогут отрицать его достижения, которые после почти пятидесяти лет интенсивного изучения, перемежавшегося с короткими вспышками революционной активности от Брюсселя до Парижа, позволили ему построить нечто близкое к мировоззрению. Оно объединяло критическую по-литическую экономику капитализма, аргументы в пользу революции, теорию истории, призванную показать, что капитализм - это всего лишь перевалочный пункт на пути к социализму, и, наконец, грубое и готовое видение того, как может выглядеть сам социализм. Конечно, было много дискуссий о том, что Маркс подразумевал под социализмом; и неудивительно, что советские теоретики, в частности, всегда любили подчеркивать, что поскольку Маркс не был "утопистом", он никогда не создавал чертежей того, как может выглядеть будущее социалистическое общество. Но, как показал Бертелл Оллман, его идеи можно собрать воедино, и становится ясно, что Марксово видение будущего общества имеет лишь формальное сходство с тем, что в итоге появилось в Советском Союзе.

Действительно, почти с момента прихода большевиков к власти в 1917 году им постоянно приходилось защищать свои действия от обвинений, неизменно выдвигаемых против них другими левыми, в том, что они отклоняются от основ марксизма. Даже захват власти в отсталой стране, где рабочий класс был в меньшинстве, казалось, противоречил марксистскому учению. Прошло несколько лет, и советское руководство столкнулось с еще одной дилеммой: как оправдать идею "социализма в одной стране", не отказавшись от идеи мировой революции. Воплощение идеи социализма в одной стране в материальную реальность привело к еще большей идеологической перестройке, поскольку режим взял курс на преобразование экономики, но ценой огромных человеческих жертв. Наконец, по мере того как Сталин навязывал свою железную хватку обществу на протяжении 1930-х годов, режим был вынужден снова объяснять тот факт, что по мере приближения СССР к бесклассовому социалистическому обществу, государство становилось все более репрессивным.

Советские лидеры не были исключением, если бы не умели приспосабливать свои собственные нарративы к новой реальности и при необходимости просто устранять всех тех - Троцкий здесь был самым известным - кто упорно продолжал сомневаться в "генеральной линии". Не было ничего, что нельзя было бы рационализировать. Так, если СССР в 1930-е годы становился более неравным, а не менее, то это, как утверждалось, было лишь временной мерой на пути к созданию нового общества, в котором все однажды станут равными. Если в прежние времена главным врагом был "великорусский шовинизм", а теперь им стал "мелкобуржуазный национализм", то это опять же было необходимым шагом на пути к созданию еще более сильного Советского Союза. И если государство становилось все более "бдительным" (если воспользоваться любимым советским термином), то причина этого заключалась не в том, что Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС) была враждебна демократии - более того, многие из ее зарубежных сторонников даже утверждали, что Конституция 1936 года была, возможно, одной из самых демократических в мире, - а в том, что первое рабочее государство было окружено (точнее, окружена) врагами со всех сторон. На самом деле, именно потому, что СССР жил в такой враждебной международной обстановке, в которой война Запада против первых рабочих государств оставалась постоянно существующей возможностью, у него не было иного выбора, кроме как принять самые жесткие политические меры внутри страны. Несомненно, когда-нибудь, когда весь мир станет социалистическим, необходимость в таких мерах отпадет, и государство, наконец, сможет "увянуть", как предполагали Маркс и даже Ленин. Но в то же время "врагов народа", как Сталин предпочитал называть своих противников, нужно будет выслеживать и "ликвидировать".

Однако ни одно из этих различных колебаний не смогло ослабить поддержку СССР. Но даже в этом случае приходится сталкиваться с тем, что на первый взгляд кажется странным: по мере того, как Советский Союз становился все более авторитарным, а его политика - все более жестокой, он, казалось, добивался все большего успеха в привлечении новых иностранных сторонников. В настоящее время существует обширная литература о том, что одни называют "попутчиками", а другие - последней формой "паломничества", в которой очень большое количество критически настроенных западных интеллектуалов искали и, казалось, находили в советской системе все то, чего не хватало их собственным обществам. Конечно, не каждый писатель придерживался идеи, что СССР был "новой цивилизацией" в процессе становления; и многие из тех, кто когда-то придерживался этой идеи, в скором времени "прозрели" и стали самыми ярыми (а зачастую и самыми эффективными) противниками системы. Однако многие были переубеждены, хотя в некоторых случаях не столько из-за приверженности революционной политике (вспомните фабианцев, таких как Веббс и Г. Г. Уэллс), сколько из-за контраста, который они увидели между огромными экономическими успехами, достигнутыми в СССР после 1930 года, и крахом экономических надежд на Западе, вызванным Великой депрессией. Когда в одном "лагере" миллионы людей стояли в очереди на отдых на свежем воздухе, а в другом - полные энтузиазма рабочие напрягали все силы, чтобы построить новое общество, неудивительно, что Советский Союз с его чувством коллективной цели смог привлечь новых поклонников из разных стран. Задолго до того, как СССР приступил к реализации своего первого пятилетнего плана, американский писатель Линкольн Стеффенс уже утверждал (в 1919 году), что он видел будущее и "оно работает". Спустя несколько лет, когда капитализм переживал, по мнению многих, свои предсмертные муки, насколько легче было потерянному поколению искать ответы в новой социалистической утопии. Как выразился в то время один из наиболее талантливых пропагандистов СССР, в то время как "тело" американского капитализма пожирал "неизлечимый рак, который в конце концов его уничтожит", рабочие в России брали свою судьбу в свои руки.

Если для одних писателей и журналистов Советский Союз представлял будущее, а капитализм - прошлое, то для других поддержка СССР, возможно, имела меньше отношения к картинам счастливых рабочих и еще более счастливых колхозников и больше - к международной ситуации. Приход Гитлера к власти и угроза, которую новая нацистская Германия представляла для своих соседей (не говоря уже о тысячах ее еврейских граждан), возможно, мало волновали тех правых, которые предпочитали Гитлера Сталину. Однако это заставило многих людей на Западе рассматривать Советский Союз в более благоприятном свете. Более того, по мере усиления угрозы нацизма все больше казалось, что СССР - единственное государство, стоящее на пути Германии. Советские пропагандисты также не медлили с попытками использовать новую глобальную конъюнктуру в своих интересах. Действительно, некоторое время казалось, что Советская Россия - главная, возможно, единственная европейская страна, готовая противостоять Гитлеру. Так, пока британский премьер-министр Невилл Чемберлен обсуждал с Гитлером, как порезать Чехословакию в 1938 году, Москва пыталась создать народный фронт с единомышленниками-антифашистами; и пока демократические страны сохраняли приверженность политике невмешательства и нейтралитета во время гражданской войны в Испании - пока легион "Кондор" Люфтваффе и итальянская Aviazione Legionaria занимались разрушением древнего баскского города в Испании, - советская Россия не была готова противостоять Гитлеру. В конечном итоге, такие жесты смогли спасти Испанию не больше, чем идея коллективной безопасности смогла помешать Гитлеру. Действительно, сама идея в конце концов рухнула под тяжестью собственных противоречий - ни одно западное государство не было готово вступить в союз с державой, чье официальное мировоззрение было основано на марксизме, а СССР (вечно подозрительный к намерениям Запада) к 1939 году решил нейтрализовать нацистскую угрозу путем заключения противоречивого пакта с Германией. Оправданный в классически ленинских терминах использования "противоречий внутри империалистического лагеря", этот шаг, возможно, имел краткосрочное преимущество в виде сдерживания нацистской угрозы. Однако за это пришлось заплатить очень высокую цену с точки зрения собственного престижа. В итоге стратегия не сработала, и в июне 1941 года "империалистическая" держава, с которой она фактически была в союзе почти два года, в конце концов обратилась против нее в войне, которая быстро превратилась в самую варварскую в истории.

От мировой войны до холодной войны

Как мы показали, каждый поворот в советской политике вплоть до катастрофического нацистско-советского пакта неизменно должен был быть оправдан (и был оправдан) в официальных идеологических терминах. В этом Маркс и Энгельс были мало полезны. Гораздо важнее был Ленин и то, что после 1924 года стало официально называться "ленинизмом". Ленин, конечно, никогда не использовал этот термин, и ряд более критически настроенных деятелей Коммунистической партии (когда еще можно было поднимать такие вопросы) не только задавались вопросом, что означает "ленинизм", но и были поражены тем, что один из наименее теоретически подкованных членов большевистского руководства присвоил себе мантию единственного истинного толкователя Ленина. Но что именно? Ответ был ясен, по крайней мере, для Сталина, который впервые изложил новый оперативный код в 1924 году в серии лекций, прочитанных в Свердловском университете. Сталин, конечно, не был стилистом. Однако в своей не слишком блестящей прозе он подчеркивал, что ленинизм - это не просто марксизм, примененный к российским условиям, а скорее высшая форма марксизма, появившаяся в эпоху, которую Сталин называл эпохой империализма, войны и "пролетарской революции", первая из которых произошла в СССР в 1917 году.

Как отмечал Ленин, тот факт, что революция вообще выжила, в значительной степени объяснялся неспособностью капиталистов объединиться. Несмотря на это, цель западных лидеров - будь то консерваторы, такие как Черчилль, или либералы, такие как Вильсон - оставалась неизменной: разрушение советской системы. Демократические страны стремились сделать это после 1918 года, а теперь, спустя годы после ухода Ленина со сцены, это то, что нацистская Германия пыталась сделать еще раз в ходе того, что СССР стал называть (и до сих пор называет) "Великой Отечественной войной". Однако СССР не только выстоял в обоих случаях, но и к 1945 году стал одной из двух великих держав мира. Победа, в свою очередь, не только оправдала жесткие меры, принятые в 1930-е годы; возможно, что еще важнее, она лишь подтвердила то, что многие из многочисленных друзей Советского Союза утверждали на протяжении многих лет: планирование действительно работает. Советские пропагандисты также не стеснялись проводить сравнение между событиями Первой мировой войны, когда дореволюционная Россия потерпела полное поражение от Германии, и Второй мировой войны, когда Советский Союз одержал победу над еще более грозным противником. "Дух великого Ленина" и вдохновенное политическое руководство Сталина, возможно, вывели страну на путь победы, как заявляла советская пропаганда того времени. Но именно новый социалистический строй, как ничто другое, сделал победу возможной. Как сказал Сталин в своей речи в 1946 году, "война была чем-то вроде экзамена", который наш новый "советский общественный строй" не только "выдержал". Она также доказала, что наша социалистическая система была "лучшей формой организации общества, чем любая несоветская социальная система".

Этот урок не остался незамеченным и для остального мира, где социалистическое планирование (хотя и не советская политика), казалось, привлекало многие развитые страны, выходящие из войны, а также новые элиты, которые вскоре должны были привести свои страны к независимости от колониального правления. Ряд классических либеральных писателей были явно обеспокоены этой опасной, по их мнению, тенденцией. Действительно, один из них - Хайек - даже написал чрезвычайно влиятельную полемическую статью, в которой предупреждал, что мир находится на пути к новой форме "крепостного права", синонимичной, по его мнению, не только СССР как таковому (который Хайек старательно избегал упоминать), но и более общему переходу от либеральной идеи политической и экономической свободы к обществу, организованному вокруг "централизованной экономической деятельности". При поддержке за пределами СССР тех, кого Хайек любил называть "тоталитаристами в нашей среде" (к которым, по стечению обстоятельств, относился и Э. Х. Карр), будущее, заключал он, выглядит угрожающим. Какая из двух конфликтующих идей - индивидуализм или коллективизм - восторжествует, оставалось неизвестным. Однако одно было ясно. Единственная истинная "прогрессивная политика" должна была основываться на "политике свободы", в центре которой находился бы человек.

Хайек, конечно, очень мало, почти совсем ничего не сказал о надвигающемся столкновении между Соединенными Штатами и СССР. Однако его тезис о том, что мир стоит на перепутье, где один знак указывает на "свободу", а другой - на ее противоположность, в значительной степени помогает нам определить место и смысл последовавшего конфликта. Реалистически настроенные исследователи международных отношений (МО) чаще всего рассматривают холодную войну как проявление соперничества между двумя поднимающимися державами, но не следует забывать о том, что в более фундаментальном смысле холодная война была соперничеством двух историй и двух противоположных способов мышления о будущем мира. На самом деле, когда Трумэн выступил перед Конгрессом в марте 1947 года и призвал США прийти на помощь Греции, он сделал это не в стратегических терминах или со ссылкой на баланс сил, а изобразив конфликт в почти хайековских терминах гораздо более широкого конфликта между "двумя образами жизни". Важно также, что когда США разрабатывали свою великую стратегию в СНБ-68, они представляли отношения во многом таким же образом - то есть не как прямолинейную борьбу двух сверхдержав с разными материальными возможностями (хотя это не игнорировалось), а как почти экзистенциальное столкновение двух полярно противоположных цивилизаций, одна из которых имеет фундаментальную цель "обеспечить целостность нашего свободного общества, основанного на достоинстве и ценности личности", а другая - фундаментальный замысел поработить и уничтожить свободный мир.

Холодная война, в свою очередь, породила два совершенно разных нарратива о том, какая из двух систем в наибольшей степени ответственна за то, что именно она привела к разрыву отношений. Так, с одной стороны, Запад принял как почти непреложную истину, граничащую со статусом ортодоксии, что первопричиной столкновения был СССР и его желание уничтожить Запад и западные институты. Конечно, существовали разные способы объяснения поведения СССР, и по крайней мере один довольно влиятельный американский политик настаивал на том, что Советский Союз был гораздо более слабой стороной, которая поддерживала конфликт в основном для внутренних целей. Однако призыв Кеннана к более тонкому пониманию был быстро отодвинут в сторону теми, кто хотел иметь черно-белую историю, и эта история воспринималась так, что советская агрессия сделала конфликт неизбежным, а сдерживание - необходимым. Естественно, советские авторы заняли совершенно иную позицию. Сталин, утверждали они, был готов принять новый статус-кво в Европе; Соединенные Штаты, напротив, не были готовы. Фактически, с помощью Программы восстановления Европы и других активных мер они пытались "изменить результаты Второй мировой войны". Да и в чисто силовом плане СССР не был в состоянии бросить вызов США после Второй мировой войны. Так, если Соединенные Штаты вышли из войны со значительно укрепленными экономическими и военными позициями, то Советский Союз находился в плачевном состоянии, его экономика была разрушена, а народ истощен. Даже западная разведка (к которой Москва в то время имела большой доступ) предполагала, что СССР потребуется не менее десяти лет для восстановления. Соединенные Штаты, с другой стороны, были в состоянии перестроить мир по своему образу и подобию. Действительно, распространенная в то время в Америке алармистская, но популярная идея о том, что Советский Союз стремится к мировому господству, была, как утверждалось, гораздо более точным описанием внешней политики США в послевоенный период, чем СССР, который, как всегда, оставался приверженцем мира.

Что же тогда, спрашивается, движет внешней политикой США? Здесь мнения разошлись, но лишь отчасти. Определенные личности могли иметь значение, и, конечно, смерть Рузвельта и замена его "человеком из Миссури" Гарри Трумэном ускорили тенденцию к ухудшению американо-советских отношений после войны. Но для здравомыслящих марксистов-ленинцев, прошедших ленинскую школу антиимпериализма, гораздо большее значение имели структуры, и ни одна структура не имела такого значения, как американский капитализм. Основываясь на общепринятой в то время точке зрения, которой некоторое время придерживались даже некоторые американские экономисты, они утверждали, что Соединенные Штаты вышли из войны с мощной производственной машиной, но с недостаточным внутренним потенциалом для поглощения излишков. По сути, существовало только одно решение этой конкретной проблемы: империализм, или, в терминах, которые признали бы даже некоторые американские радикальные писатели, политика открытых дверей, которая обеспечила бы США свободный доступ к иностранным рынкам, гарантируя тем самым, что их высокодинамичная экономика сможет продолжать расти. Разумеется, это не было проблемой для СССР. Как позже отмечал Хрущев, благодаря социалистической системе СССР, где "внутренний рынок был неограничен" и где не было классов и социальных групп, "заинтересованных в получении прибыли от войны" (здесь уклон в сторону военно-промышленного комплекса США), у СССР не было необходимости проводить экспансионистскую завоевательную политику. У Соединенных Штатов, с другой стороны, не было другой альтернативы, кроме как делать это, что, в конечном счете, привело к росту нестабильности и постоянной опасности войны. С самого начала своего существования [в 1917 году] Советское государство провозгласило мирное сосуществование как основной принцип своей внешней политики. Не случайно первым государственным актом Советской власти был декрет о мире, декрет о прекращении кровопролитной [мировой] войны.

Однако превосходное, по их мнению, понимание динамики мировой политики не меняло фактов на местах, а они говорили советским лидерам, что даже если СССР находился в гораздо более сильной позиции, чем когда-либо прежде, "соотношение сил" все еще говорит против него. Более того, в своих различных попытках изменить этот баланс после 1947 года он только усугублял ситуацию. Так, ее усилия по замедлению восстановления Европы путем проведения серии политически инспирированных забастовок фактически помогли узаконить план Маршалла. Создание в 1947 году так называемого Коминформа создало видимость серьезной советской угрозы для Европы. Попытка вытеснить западные державы из Западного Берлина только усилила необходимость создания НАТО. А давая "зеленый свет" северным корейцам в 1950 году, он лишь оправдывал наращивание американского военного потенциала. Действительно, эти несколько отчаянные усилия не только сплотили Запад, но и поставили СССР в еще более невыгодное положение. В результате он был вынужден отказаться от своей прежней воинственной позиции в пользу политики мирного сосуществования, которая впоследствии стала ассоциироваться с именем преемника Сталина, Никиты Хрущева.

Конечно, пока Сталин оставался у руля, настаивая на неизбежности войны между империалистическими странами, было практически невозможно начать какой-либо содержательный диалог с Западом. Но после его смерти в 1953 году, за которой последовало урегулирование по Корее, сопровождавшееся, в свою очередь, частичной "оттепелью" в самом СССР, путь к серьезному снижению напряженности казался открытым. Поскольку ядерная война была постоянной опасностью, а Запад стремился к тому, чтобы нестабильность в Восточной Европе не переросла в нечто более масштабное, Хрущев предпринял очень решительные усилия, чтобы завоевать общественное мнение на Западе, разыграв "карту мира". Как он сказал в одной из двух своих самых значительных речей, произнесенных на 20-м съезде КПСС в 1956 году - второй была его "Секретная" речь, обличающая Сталина - не было причин (как он позже утверждал в домашнем журнале американского внешнеполитического истеблишмента), почему "различные социальные системы" не могут мирно сосуществовать.

В важных и значительных отношениях надежда Хрущева на то, что две противоборствующие системы смогут найти способы избежать прямого военного конфликта, оказалась чрезвычайно обоснованной. В 1963 году, после Кубинского ракетного кризиса, Вашингтон и Москва открыли "горячую линию", предназначенную для облегчения общения между президентом США и советским премьером. В 1968 году был подписан Договор о нераспространении ядерного оружия. Спустя четыре года были согласованы первое соглашение SALT и Договор по ПРО. Затем в 1974 году был принят Договор о запрещении пороговых испытаний. А затем, в 1979 году, был согласован, но так и не вступил в силу, второй Договор о нераспространении ядерного оружия. Конечно, если одна из целей дипломатии заключалась в том, чтобы холодная война оставалась "холодной", то сознательные усилия обеих сверхдержав оказались чрезвычайно успешными в управлении постоянно обостряющейся гонкой вооружений.

Тем не менее, только контроль над вооружениями, не более чем частые встречи на высоком уровне между лидерами, мог преодолеть соперничество между двумя конкурирующими системами. Смерть Сталина, возможно, была долгожданной. Но, как показывают архивы, она не уменьшила подозрительность Запада в отношении советских намерений. Даже призыв Хрущева к "миру" вызвал большое замешательство на Западе, где предполагали, что его целью было либо ослабить бдительность Запада, либо, после его успешного визита в США в 1959 году, улучшить имидж Советского Союза за рубежом. Устойчивый экономический рост или научные прорывы со стороны СССР также ничего не сделали, чтобы развеять подозрения Запада. Скромное, но реальное повышение уровня жизни в СССР, возможно, помогло повысить привлекательность его "мягкой силы", как и большие успехи, которых он добился, сначала запустив Спутник в 1957 году, а четыре года спустя, когда Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе. Но их общим результатом стало то, что на Западе забили тревогу. На самом деле, чем успешнее Советский Союз выглядел в экономической и технологической сферах, тем большим вызовом он становился. Как открыто признался тогдашний директор ЦРУ, если советская экономика продолжит расти такими темпами, как в 1950-е годы, Соединенные Штаты столкнутся с "самым серьезным вызовом", с которым они когда-либо сталкивались в мирное время.

Кроме того, существовала еще одна не менее важная причина, по которой Запад и американцы оставались столь же подозрительными, и она заключалась в том, что СССР начинал играть все более важную роль в новом третьем мире. Хрущев мог говорить на языке сосуществования. Но вскоре стало ясно, что это не подразумевало принятия Советским Союзом статус-кво, особенно в той части мира, где Запад был наиболее уязвим: в своих бывших колониальных владениях. Здесь у СССР были некоторые готовые преимущества. Самое очевидное - она никогда не была колониальной державой за пределами своего евразийского "сердца". По ряду очень веских причин (включая тюремное заключение) многие из новых правителей в Африке и Азии были настроены враждебно по отношению к своим бывшим владыкам. Более того, многие из них считали, что видят выход из бедности и отсталости не в принятии капитализма западного типа (самого немодного до 1980-х годов), а в социалистических экономических стратегиях, в которых центральную роль играет государство, а не рынок. У Советского Союза было еще одно оружие в его идео-логическом арсенале: В.И. Ленин, чья жестокая атака на империализм в 1916 году особенно хорошо сыграла на руку антиколониальному движению, как и его речь в 1920 году на Втором конгрессе Коминтерна, где он призвал коммунистов поддержать борьбу всех угнетенных народов, страдающих под пятой колониализма. Теперь, в долгий послевоенный период, стало возможным воплотить призыв Ленина в жизнь, начиная с Египта и Индии в 1950-х годах, а затем во Вьетнаме, Центральной Америке и даже на юге Африки в 1960-х и 1970-х годах.

И все же, возможно, самым большим препятствием, стоящим на пути любого далеко идущего сближения, была не только поддержка СССР различной борьбы на периферии, но и более фундаментальное различие между самими двумя государственными системами - одна определяла себя как широко либеральную, а другая - нет. Консерваторы вполне могли быть более непримиримыми врагами СССР. Однако именно послевоенный либеральный порядок, организованный на основе открытых рынков, открытых обществ и либеральной экономики, представлял наибольшую проблему (и потенциальную угрозу) для государства, само существование которого определялось как противостояние всем этим трем принципам. Конечно, неудивительно, что если советские лидеры, такие как Брежнев, прекрасно ладили с консервативными реалистами, такими как Киссинджер и Никсон, то либерал Картер оказался для них гораздо более сложным предложением. Действительно, довольно глупо подписав Хельсинские соглашения 1975 года в тщетной надежде, что это узаконит их контроль над Восточной Европой, они вскоре обнаружили, что это привело к совершенно обратному. Роль, которую сыграли Соглашения в ускорении перемен в советском блоке, стала предметом долгих дебатов среди ученых, ищущих более новые способы объяснения окончания холодной войны. Но не приходится сомневаться в том, что, обеспечив юридически признанную основу, на которую впоследствии могли ссылаться восточноевропейские диссиденты, это в какой-то мере ослабило советский контроль на собственном "заднем дворе". В период с 1985 по 1991 год основа советской внешней политики изменилась с марксистско-ленинского взгляда на неизбежный конфликт между капитализмом и социализмом на идеалистическое видение сотрудничества между государствами в решении глобальных проблем.

Одна из многочисленных ироний истории холодной войны заключается в том, что до конца 1970-х годов казалось, что не СССР, а Соединенные Штаты находятся в долгосрочном упадке. Даже через несколько лет после президентства Рейгана мнение о том, что солнце медленно заходит над американской империей, было мнением, которое, если судить по огромной популярности книги Пола Кеннеди, продолжало пользоваться большой поддержкой. Однако, как мы знаем, история сложилась не совсем так. СССР постепенно, а затем все быстрее исчезал с международной арены, а либеральный Запад продолжал одерживать то, что Фрэнсис Фукуяма в своей много цитируемой (и много неправильно понимаемой) статье 1989 года считал масштабной идеологической победой над своим коллективистским соперником.

Возникает вопрос, когда все это началось? Здесь, похоже, все сходятся во мнении, что хотя для изменения дискуссии о роли СССР в мире потребовался Горбачев, многие изменения, которые произошли при нем, уже давно назревали. В конце концов, не Горбачев, а Хрущев изначально бросил вызов сталинской системе. Он также не был первым, кто усомнился в преимуществах плановой экономики. Эта честь выпала преемнику Хрущева, Николаю Косыгину, в 1965 году. Советская внешняя политика также стала объектом критического анализа задолго до 1985 года. Как уже отмечал ряд советских писателей, все это было хорошо, когда революционный флаг развевался в странах третьего мира, но такие интервенции, отмечали они, были чрезвычайно дорогостоящими и практически не способствовали советской безопасности. Это также делало практически невозможными любые стабильные отношения с Соединенными Штатами.

Более поздние события в коммунистическом лагере также не принесли оптимизма. Китай по-прежнему враждебно относился к своему бывшему другу и союзнику. Ряд ведущих коммунистических партий в Западной Европе - наиболее заметные в Италии и Испании - начали дистанцироваться от Москвы. А ситуация в Восточной Европе оставалась, мягко говоря, сложной. В самом деле, СССР не только не получал особого утешения от того, что держался за свои многочисленные неуправляемые зависимости там; попав в 1970-е годы СССР был втянут в огромную задолженность перед Западом, и многие из них тоже стали чем-то вроде экономических обязательств. Наконец, в дополнение к этому длинному списку бед, СССР был втянут в невыигрышную войну в Афганистане, которую его многочисленные враги, от радикальных джихадистов до США, использовали с жестокой и беспощадной эффективностью.

Таким образом, когда Горбачев принял руководство страной в 1985 году, большинство, если не все, представители советской элиты уже чувствовали, что что-то должно измениться. Экономика начала замедляться. Между Советским Союзом и капиталистическим Западом начал образовываться еще больший материальный разрыв. Средняя продолжительность жизни мужчин падала. Хронические заболевания, вызванные чрезмерным употреблением алкоголя, росли. Доходы от продажи нефти падали. А советское сельское хозяйство оставалось в упадке, и его мало что могло порекомендовать кому-либо в мире. Фактически, по сравнению с сельским хозяйством США оно было примитивным. Как спросил в 1982 году один эксперт по этому вопросу, "как могло случиться, что Советский Союз, имея столько же пахотных земель на душу населения, сколько и Соединенные Штаты, не мог прокормить свой собственный народ, "в то время как сельское хозяйство США не только обеспечивает" свое собственное население "одним из самых богатых рационов в мире, но и поставляет на экспорт больше продовольствия, чем любая другая страна" в мире?

Во многих отношениях, таким образом, Горбачев вступил в должность в критический момент истории СССР, который, возможно, стал еще более критическим из-за того, что, по крайней мере, в двух западных странах - США и Великобритании - два мощных лидера в лице Рейгана и Тэтчер вели убежденную идеологическую войну против всех проявлений социализма, включая ва-рианты, существовавшие в Советском Союзе. Несомненно, сама система могла бы продержаться на плаву в своей собственной неэффективности. Большинство российских граждан, в конце концов, казалось, были вполне довольны своей участью, пока режим обеспечивал предметы первой необходимости, такие как постоянная работа (пусть и плохо оплачиваемая), квартира (пусть и тесная) и ежегодный отпуск, организованный через трудовой коллектив. Конечно, было мало свидетельств того, что, когда Горбачев пришел к власти, страна была нестабильной или готовилась к краху. Действительно, существует целая школа мысли, которая настаивает на том, что основная причина окончательного исчезновения СССР с мировой арены заключалась не в том, что он находился в терминальной стадии экономического упадка или не мог конкурировать в военном отношении с Соединенными Штатами, а скорее в том, что Горбачев потворствовал всевозможным непродуманным инициативам, которые могли успокоить Запад относительно благожелательных намерений СССР, но которые в конечном итоге привели лишь к тому, что вся система советской власти (в том числе и в Восточной Европе) разрушилась. Тем не менее, трудно представить, что история развивалась бы совсем по-другому, если бы Горбачев начал пытаться заново определить отношения СССР с остальным миром, постепенно отказываясь от нарратива, который вел СССР на протяжении десятилетий. Было ли то, что появилось в качестве нового нарратива, более убедительным или последовательным, чем то, что сейчас отбрасывается, весьма сомнительно. Конечно, сам Горбачев никогда не имел четкого представления о том, чего он хочет достичь, и даже о том, как он этого добьется. Однако, как только он начал коверкать систему внутри страны и заговорил о создании чего-то столь же неопределенного, как "общий европейский дом" в рамках "взаимозависимого мира, основанного на общих ценностях", то "центр... удержать" стало крайне маловероятно, если не невозможно (перефразируя великого ирландского поэта Уильяма Батлера Йитса). ... удержаться". Была ли система в конце концов побеждена своими соперниками, разрушена собственными противоречиями, покончила жизнь самоубийством, не смогла противостоять зову рынка или просто случайно развалилась, несомненно, будет обсуждаться учеными еще много лет. Однако ясно одно: без позитивной истории, которую можно было бы рассказать себе и миру, СССР просто не мог продолжать существование.

Наконец, возможно, стоит задуматься о наследии Советского Союза и глобальном нарративе, который он создавал на протяжении большей части своей жизни. Очевидно, что советской системы больше нет, а сам марксизм, похоже, вытеснен всевозможными другими интеллектуально привлекательными "измами". Тем не менее, многие идеи и убеждения, которые когда-то пропагандировал СССР, не все были отправлены на пресловутую свалку истории, как когда-то предсказывал Рейган (и даже Фукуяма). Китай, например, до сих пор называет себя "социалистической" страной, возглавляемой коммунистической партией, руководствующейся марксизмом-ленинизмом. Действительно, через двести лет после смерти Маркса, в 2018 году, Китайская Народная Республика - теперь вторая по величине экономика в мире - не только оплатила установку новой статуи Маркса в его родном городе Трирс в Германии, но и сам президент Си Цзиньпин говорил о Марксе как о величайшем мыслителе всех времен (даже когда независимые критики марксизма в то же время подвергались аресту за аргументацию в пользу "реального" социализма в Китае! Китай, похоже, также многому научился у старого СССР, в том числе недоверию к Западу, активной враждебности к Соединенным Штатам, а с началом войны в Украине в начале 2022 года - глубокой подозрительности к НАТО. Даже беглый взгляд на нынешнюю пропаганду вызывает воспоминания о прошлом, с грубыми образами "дяди Сэма", стремящегося доминировать в мире за пределами своих границ, при этом мало что делая для решения многих проблем, с которыми он сталкивается у себя дома.

Мы также не должны игнорировать попурри идей, которые сейчас выдвигает Путин в России (и с еще большей яростью после того, как Москва начала свою "ограниченную военную операцию" против Украины). Ничто из того, что он говорит, не может быть определено как марксистское или ленинское по формальным признакам. Если уж на то пошло, Путин, похоже, черпает больше вдохновения в российской имперской истории восемнадцатого века, чем в двадцатом - у Ленина. Но, несмотря на это, Путин с годами разработал собственный нарратив - яростно антиамериканский и враждебный почти ко всему западному - который в значительной степени (хотя и выборочно) заимствует у своих советских предшественников. Это также привлекает большое количество людей как в России, так и за ее пределами. Даже Сталин, похоже, теперь находит поддержку в путинском повествовании, но не как коммунист, а как великий лидер, который преобразовал Россию и превратил ее в великую державу (то, к чему сейчас стремится сам Путин).78 Возможно, еще более важным является его обращение к русскому патриотизму и той роли, которую Россия, в частности, сыграла в 1941-1945 годах в победе над немецким нацизмом. Конечно, не случайно, что, оправдывая свою войну против Украины, он стремился показать прямую связь между антинацистской ролью России во Второй мировой войне и тем, что, по его словам, Россия стремится сделать со своим украинским соседом сегодня.

Наконец, хотя сегодня в мире мало людей, которые хотели бы возвращения советской модели социализма - включая, конечно, самого Путина - кажется, что очень многие молодые люди на Западе - даже в Соединенных Штатах - сейчас обнаруживают, что либерализм и либеральный капитализм не имеют всех ответов. Конечно, после кризиса 2008 года настроение определенно изменилось, и мало кто, если вообще кто-либо, уверен, что ни неограниченные рынки, ни либеральная экономика имеют все ответы на вызовы, стоящие перед постпандемическим миром. Тридцать лет назад либерализм, казалось, выиграл битву за будущее, а социализм выглядел окончательно дискредитированным. По мере того, как стираются воспоминания и новые поколения заявляют о себе, кажется, что новые нарративы уже пишутся теми, кто вырос без Советского Союза, который не вдохновлял их, как это было в прошлом. Или, что не менее вероятно, предупреждая их не менять уверенность в настоящем на неизвестное и непознаваемое будущее.

Глава 3. Панисламские нарративы глобального порядка, 1870-1980 гг.

17 мая 1919 года три лидера индийских мусульман встретились в Париже с президентом США Вудро Вильсоном, чтобы привести доводы в пользу сохранения Османского халифата в Стамбуле и национального самоопределения мусульманского большинства Турции. Заявления Ага Хана, Абдуллы Юсуфа Али и Сахибзады Афтаба Ахмада Хана от имени того, что они называли "последней сохранившейся мусульманской державой в мире", могут показаться выражением явно мусульманского видения глобального политического порядка и уникального подхода к межнациональной политике, вытекающего из их религии, но такой вывод был бы ошибочным. Индийские мусульмане приводили свои доводы в пользу независимости Турции, апеллируя к универсалистскому нарративу прав для всех, независимо от расы и религии, в частности, к четырнадцати пунктам Вильсона о мире. В разговоре также прослеживался британский имперский нарратив, поскольку индийская мусульманская делегация подчеркивала в качестве основы своих требований свою жертвенность в качестве солдат британских импи-риальных сил, сражавшихся и победивших германо-османский альянс. Эдвин Монтагу, государственный секретарь управляемой Великобританией Индии, организовал эту встречу, поскольку считал, что Британская империя, будучи крупнейшей мусульманской империей в мире, несет моральную ответственность за то, чтобы выслушать доводы индийских мусульман о суверенитете Османской Турции. Все три мусульманских лидера были верными подданными британской короны, не видя противоречия в своей политической преданности британскому королю и духовных связях с османским халифом. Несколько индийских индуистских лидеров присоединились к встрече, ясно выражая свою солидарность со своими собратьями индийскими мусульманами, которая была лучше всего представлена их активным участием в панисламском движении "Хилафат". И последнее, но не менее важное: на встрече присутствовал европейский нарратив, поскольку индийские мусульмане критиковали то, как Европа изгоняла и дискриминировала османов из-за христианских предрассудков в отношении мусульман, и призывали европейцев теперь относиться к пост-османской Турции с достоинством. С точки зрения турецких лидеров, мобилизация индийских мусульман на их стороне помогала им обрести суверенитет как государству, входящему в клуб европейских империй и наций.

Историки с подозрением относятся к таким грандиозным нарративам, как теория столкновения цивилизаций, и вполне обоснованно. Этот разговор на Парижской мирной конференции 1919 года опровергает некоторые из наиболее известных грандиозных нарративов о вечном столкновении между исламским и западным/христианским политическими видениями и цивилизацией. Влиятельное эссе Бернарда Льюиса в журнале The Atlantic "Корни мусульманского гнева" (1990), которое легло в основу популярной работы Сэмюэля Хантингтона "Столкновение цивилизаций и переделка мирового порядка" (1996), утверждало:

В классическом исламском представлении, к которому начинают возвращаться многие мусульмане, мир и все человечество разделены на две части: дом ислама, где господствует мусульманский закон и вера, и остальная часть, известная как дом неверия или дом войны, обязанностью мусульман является в конечном итоге привести их к исламу. Борьба между этими соперничающими системами [исламского мира и христианства] длится уже около 14 веков. Она началась с приходом ислама в VII веке и продолжается практически до сегодняшнего дня. Она состоит из длинной серии атак и контратак, джихадов и крестовых походов, завоеваний и повторных завоеваний.

По духу и содержанию встреча индийских мусульманских лидеров с Вудро Вильсоном в 1919 году противоречит всем утверждениям Льюиса и Хантингтона о вечном столкновении политических ценностей между исламской и западной цивилизациями. Тем не менее, это все еще иллюстрирует панисламский нарратив мирового порядка, который возник за полвека, предшествовавшие этой встрече, в сложном и взаимозависимом имперском мире. Тесно связанный с панафриканизмом и паназианизмом, панисламизм возник в 1880-х годах как ответ на отказ мусульманам в равных правах из-за неравных отношений власти в расистском европоцентристском имперском мировом порядке. Панисламистские нарративы достигли своего пика политической мобилизации после Парижской мирной конференции 1919 года, когда состоялась встреча мусульманских делегаций с Вильсоном, и Лозаннского договора 1923 года. Турция воспользовалась панисламской поддержкой мирового сообщества на переговорах по Лозаннскому договору, однако в марте 1924 года решила упразднить духовный Османский халифат. Панисламские рамки повествования сохранялись в новых политических проектах и борьбе за права на протяжении всего двадцатого века. Если рассматривать политику в расистских представлениях о столкновении цивилизаций, то панисламизм следует воспринимать всерьез как один из современных оспариваемых нарративов мирового порядка, который является глобалистским и гуманистическим по содержанию, и который вдохновил на политическую мобилизацию и аргументы многих политических акторов, как это видно из беседы между делегацией индийских мусульман и Вудро Вильсоном. В первой половине этой главы будет описана генеалогия и формирование панисламских нарративов мирового порядка с 1870-х годов до окончания Первой мировой войны. Затем в главе будет рассмотрено геополитическое использование силы панисламских нарративов различными государственными и негосударственными акторами.

торов на протяжении примерно столетия - с 1880-х по 1980-е годы.

Проблемное пространство мусульманского нарратива в расиализированном европоцентристском мире

Истоки спорных, но взаимосвязанных нарративов мирового порядка восходят ко второй половине XIX века, когда все регионы мира оказались тесно связаны и переплетены европейским имперским правлением, которое оправдывало себя нарративом цивилизационного превосходства Европы. Именно в этом контексте общественности и лидерам различных азиатских и африканских обществ пришлось взаимодействовать с быстро глобализирующимся набором европоцентристских идей о своей истории, цивилизации, прогрессе и расе. Это взаимодействие не следует рассматривать как подражание, столкновение или синтез двух (или трех, или четырех) систематических, монолитных и жестких цивилизаций. То, что сегодня считается европейской, исламской, африканской или азиатской цивилизацией, не предшествовало процессу имперской глобализации конца девятнадцатого века, связанной пароходами, телеграфом, железными дорогами и печатными станками. На самом деле, все цивилизационные нарративы возникли в процессе взаимодействия друг с другом, в контексте неравных экономических, политических и культурных отношений власти, характеризуемых расистскими европейскими империями. Не существовало общего панисламского нарратива мироустройства или идеи исламской цивилизации, предшествовавших гегемонии европейских империй или европоцентристского имперского мира в XIX веке.

Географическое, историческое и политическое воображение мусульманских обществ до девятнадцатого века было раздробленным и разнообразным и не составляло единого доминирующего нарратива, взаимодействующего с каким-либо другим главным глобальным нарративом. Если говорить о существующих сегодня планетарных нарративах, то самым мощным из них были универсалистские европейские притязания XIX века на превосходство в цивилизации и прогрессе, даже если эти универсалистские притязания были сопряжены с идеями расового отчуждения и колониального насилия. Цивилизационная миссия Европы или претензии на религиозное и расовое превосходство были направлены на создание дополнительной мягкой силы для легитимации и обеспечения уже существующей военной и геополитической мощи Европы. Контрнарративы современности и цивилизации, которые мусульманские, африканские и азиатские интеллектуалы создавали в противовес главному европейскому нарративу, в ретроспективе могут показаться наивными: многочисленные новые цивилизационные нарративы Азии, ислама и Африки были направлены на создание новых универсалистских аргументов о своей истории, культуре и расе, чтобы получить права в эпоху, когда геополитическая мощь Европы была подавляющей. Можно ли обуздать расизм и усмирить колониализм, просто выступив против европейского нарратива о превосходстве западной цивилизации или показав моральное лицемерие универсалистских европейских претензий на справедливость, мораль и мир? Могут ли, например, украинцы, подвергшиеся нападению России в 2022 году, просто выступить против исторических заявлений Путина о российской цивилизации или разоблачить евразийское оправдание российского империализма, чтобы получить свободу? В контексте пика европейской гегемонии в мире в конце XIX века, однако, мы видим одновременные формулировки апологетики современности от имени азиатов, африканцев и мусульман, как будто интеллектуалы этих обществ считали, что они должны сначала развеять расовое клеймо, наложенное на них колониальными гегемонами, с помощью новых нарративов, чтобы подготовить фундамент для своего равенства и освобождения.

Ошибочно полагать, что мусульмане на протяжении всей истории были едины в своем мировоззрении, сформированном в первую очередь религиозными текстами, и что они разделились из-за европейского колониализма или национализма. Напротив, только на пике европейской колониальной гегемонии в начале двадцатого века мы видим появление современного современного повествования о жертвенности и униженности мусульманского мира и аргументов в пользу панисламской солидарности. На протяжении тысячелетия с девятого по девятнадцатый век мусульманские общества находились под властью многочисленных королевств, султанатов и империй, многие из которых находились в конфликте друг с другом. Между мусульманскими обществами существовала культурная связь, чему способствовала сеть школ, юридическая практика, суфийские ордена, религиозные ритуалы, такие как паломничество в Мекку, и торговля, но ни одна из мусульманских династий, управляемых империями, не вела себя так, как Советский Союз и коммунистический Китай, следуя правилам шариата, как коммунистические бюрократы пытались следовать сталинской идеологии или Красной книге Мао. Мусульманский политический опыт не был застойным и единообразным, он резко менялся с момента раннего подъема мусульманской религиозной практики в седьмом веке до девятнадцатого века. Уже существовали светские видения политики, сформулированное бюрократами Омейядского и Аббасидского халифатов с VIII по XI век, и временная власть султанов затмили религиозные представления о халифате как преемнике пророка Мухаммеда.

В 1814 году, в конце наполеоновских войн в Европе, более двух десятков разрозненных мусульманских королевств в Евразии и Африке не представляли собой солидарное видение единого мусульманского мира, поскольку не разделяли нарратив мирового порядка. Несмотря на то, что до середины XIX века были наблюдатели, критиковавшие несправедливость и насилие европейского правления над мусульманским населением Азии и Африки, основной реакцией на расширение власти европейских империй в мусульманских обществах не была солидарность во имя мусульманской уммы. Вместо формирования единого мусульманского нарратива происходило переформулирование прежней космополитической гибридной легитимности мусульманских династий в наборе амбициозных реформ по самоукреплению в Тунисе, Египте, Османской Турции и Персии. Первоначально именно европейская колониальная эпистемология обозначила миллионы людей от Восточной Европы до Западной Африки, от Египта до Индии и Китая как преимущественно мусульман, расифицировала их, приписав их религии ряд характеристик, и стала подозрительной к их солидарности и единству против европейского колониального правления.

В начале девятнадцатого века греческие националисты стали первыми успешными акторами, которые успешно использовали европоцентристское понятие цивилизации, чтобы добиться политического вмешательства великих держав против Османской империи. Несмотря на то, что Османская империя могла оправданно подавить греческое восстание в соответствии с имперскими нормами Венского конгресса, было чрезмерно политизированное использование термина "цивилизация", приписываемого грекам, и "варварство", приписываемого османской мусульманской элите, чтобы правила Венского конгресса могли быть нарушены в пользу греческих националистов. Когда война за независимость Греции закончилась, Османская империя, которая в 1830-х годах управляла большим количеством христианских греков, чем Греческое королевство, подтвердила свой имперский космополитизм и назначила этнически греческого чиновника Мусуруса Эфенди первым османским послом в Афинах, настаивая при этом на своем членстве в европейском концерте империй, возникшем после Венского конгресса. Вскоре после греческой революции османская элита сама решила воспользоваться политической силой дискурса цивилизации в своей военной конфронтации против Египта. Изображая мусульманского правителя Египта африканским и менее цивилизованным, османское правительство сумело заручиться поддержкой Англии и России и ослабить проегипетское общественное мнение во Франции.

индийское восстание против британской гегемонии в Индии в 1857 году не следует рассматривать как исламское или панисламское восстание против христианской современности или империализма. В восстании 1857 года мусульманские и индуистские повстанцы сотрудничали, и те и другие объявили священную войну против британцев, но не друг против друга. Были также большие группы мусульман и индусов, которые сотрудничали с британским правлением, и после поражения восстаний мусульманское население и элиты нашли способы представить себе свое эм-помощь и мир под властью королевы Виктории, как многие христиане и евреи в Ираке и Палестине могли принять правление реформистского мусульманского султана в Стамбуле. В XIX веке индийские мусульмане стали проявлять больше уважения к суннитским правителям Османской империи, но это не было связано с их верой в столкновение цивилизаций. Напротив, османских правителей уважали отчасти потому, что они были союзниками Британской империи и членом европейского клуба цивилизованных империй, при этом предоставляя равные права христианам, назначая их министрами и бюрократами.

Панисламистский нарратив цивилизации, истории и мирового порядка, подобно другим формам пан-национализма, начался с формулирования интеллектуального контр-нарратива цивилизации и современности в ответ на ряд вопросов и проблем, созданных европейской имперской гегемонией, в подтверждение равного права мусульман. В имперском контексте конца XIX века гражданство или подданство империи или государства было недостаточным для того, чтобы требовать прав для большинства людей, поскольку они были отнесены к категории людей, принадлежащих к низшей культуре и цивилизации и, следовательно, не заслуживающих полного набора прав. Когда колонизированное население требовало прав, равных правам белых христианских жителей метрополии или белых поселенцев, их просьбы отклонялись на основании их расы и религии. Мусульмане во французских колониях, например, не могли стать равноправными гражданами, поскольку исповедование их религиозного закона лишило бы их права на равенство. Как отмечает Муриам Халех Дэвис о Алжире, управляемом французами в конце девятнадцатого века, быть мусульманином не было вопросом индивидуальной веры или религиозной практики - и даже переход в христианство не ослаблял воздействия этих правовых структур. Это говорит о том, что дискриминация в отношении мусульман не обязательно ... зависит от того, во что человек верит, а скорее действует по принципу аналогично расизму, который основан на неизменных физических характеристиках ("то, чем человек является").

Последняя четверть девятнадцатого века стала свидетелем необычайного уровня взаимосвязи между различными мусульманскими обществами по всей Евразии и Африке. Все больше мусульман стали путешествовать на пароходах, писать и читать статьи в мусульманских журналах, дешево издаваемых новыми печатными технологиями, получая мгновенные новости через глобализированные телеграфные сети. Таким образом, мусульманская общественность начала обсуждать и дискутировать по ряду проблем, с которыми она сталкивалась в различных имперских пространствах, таких как Европа и Центральная Азия под управлением России, Индийский океан под управлением Великобритании, Северная Африка под управлением Франции и Индонезия под управлением Голландии, в контексте общих моделей расиализации мусульман. В то время как европейские империи обозначали мусульман как отсталое глобальное сообщество, требующее европейского колониального правления, они также позволяли мусульманской интеллектуальной и политической элите взаимодействовать и говорить друг с другом об их общих проблемах и затруднительном положении, а также выступать против колониальных утверждений о неполноценности мусульман. Таким образом, мусульманское повествование о мировом порядке конца XIX века отражало своего рода ререгионализацию земного шара. Самый подавляющий период гегемонии Запада в мире также стал пиком межазиатских, межмусульманских и межафриканских/афроамериканских связей. Таким образом, интеллектуальные сети, создавшие воображение мусульманского мира, стали со-конституированы проблемным пространством европейского колониального правления и его интеллектуальной гегемонии.

Мусульманские интеллектуалы осознавали сконструированный характер новых европейских категорий "восточной неполноценности" и нецивилизованности ислама и имели возражения против них, но многие чувствовали необходимость использовать цивилизационные и геополитические концептуальные категории, с которыми они сталкивались в Европе в этих полемиках и опровержениях. Например, османские интеллектуалы читали в европейских трудах и слышали от своих европейских коллег, что османы не принадлежат к Европе с точки зрения культуры, религии, цивилизации и расы. Османские элиты и интеллектуалы, которые были вовлечены в реформы по самоукреплению, вдохновленные европейцами, осознавали негативные последствия этих категоризаций. Стоит привести высказывания Гладстона об Османской империи в контексте подавления Османской империей болгарских восстаний 1876 года, когда Османская и Британская империи все еще находились в союзе против России. Эти замечания были направлены на то, чтобы подтолкнуть Британию к решению расторгнуть союз с османами и помочь болгарской независимости или поддержать Россию против османов:

Позвольте мне попытаться очень кратко обрисовать в самых грубых чертах, чем была и чем является турецкая раса. Речь идет не просто о магометанстве, а о магометанстве в сочетании с особым характером расы. Это не мягкие магометане Индии, не рыцарственные саладины Сирии, не культурные мавры Испании. В целом, с того черного дня, когда они впервые проникли в Европу, они были одним большим античеловеческим образцом человечества. Куда бы они ни шли, за ними тянулась широкая полоса крови; и, насколько простиралось их владычество, цивилизация исчезала из виду.

Османские интеллектуалы отвечали на обвинения Гладстона в барстве и неполноценности контраргументами, настаивая на том, что они также являются частью цивилизованного европейского клуба империй, или что исламские и европейские ценности прогресса не являются несовместимыми. Османская мусульманская элита чувствовала необходимость защищать ислам от ориенталистского стереотипа о том, что ислам является религиозной традицией, которая учит своих последователей антирациональному фанатизму. По этой причине османские интеллектуалы были особенно обеспокоены высказыванием Эрнеста Ренана о том, что ислам препятствует науке и рациональности, и написали опровержения против него. Намык Кемаль, известный своим высказыванием о том, что "Европа ничего не знает о Востоке", обвинил исламофобские тезисы Эрнеста Ренана в том, что они "полны заблуждений, порожденных полным невежеством, ... в его откровенных нападках на ислам". Было очевидно, что мусульманские реформаторы и общественность воспринимали аргументы Ренана как попытку оправдать ущемление их прав во французских колониях и за их пределами. Когда Уильям Мюир писал о варварстве мусульман из-за первоначальных заблуждений Мухаммеда в 1860 году, или когда Уильям Хантер писал о врожденной ненадежности мусульманских подданных королевы в Индии из-за их политического фанатизма в 1871 году, реформистские мусульманские интеллектуалы должны были ответить, потому что эти идеи влияли на их права и претензии в европейских империях.

Таким образом, панисламизм частично возник как контрпропаганда против европейской имперской исламофобии и стал инструментом в формировании антиколониального общественного мнения, которое считалось необходимым для требования политических прав внутри существующих империй и в международной сфере. Мусульманские интеллектуалы посещали конгрессы ориенталистов в Европе, чтобы противостоять дискурсам об их неполноценности, проповедуемым европейскими учеными. На самом деле, критика европейского ориентализма всегда рассматривалась как крайне важная для защиты прав мусульман. Поздний османский панисламист и автор поэмы, ставшей турецким национальным гимном, Мехмет Акиф Эрсой (1873-1936), высоко оценил критику Мухаммедом Абдухом французского ориенталистского очернения ислама как необходимое действие для защиты прав мусульман в условиях французского колониального правления: "Бороться против месье Ханото и защищать права миллионов мусульман в западном исламском мире - большее благое дело, чем столетия бесполезного благочестия." Абдух написал подробные опровержения исламофобских трудов Габриэля Ханото (1853-1944), бывшего министра иностранных дел Франции, который рассматривал исламскую веру как угрозу французскому колониальному правлению и западной цивилизации в силу ее врожденных особенностей.

Мусульманская критика европейской "идеологии цивилизаторской миссии" часто включала противоречия между благородными идеалами и насильственными практиками. Панисламский российский мусульманин Абдуррешид Ибрагим рассказывает о разговоре с французским путешественником в поезде по России: когда француз высказался о том, что поведение русских по отношению к мусульманам нецивилизованно и несправедливо, Ибрагим в ответ сказал, когда есть сила, не может быть и речи о правах и правде. Вы, французы, обращаетесь с алжирцами как с животными, оскорбляете их религию и нарушаете их права человека. Если такие "цивилизованные" нации, как Франция, виновны в такой степени несправедливости, угнетения и отсутствия ясного сознания, то что мы можем ожидать от русских?".

Панисламское повествование часто было связано с претензиями на права: Аль-Афгани стал защитником аргумента о том, что

Западные люди [gharbiyun], несмотря на свои альтруистические заявления, не пытаются улучшить жизнь на Востоке [shark] или сохранить права восточных людей, но продлевают отрицание этих прав. Западные люди говорят, что их присутствие на Востоке необходимо для защиты христианских и других меньшинств и для обучения свободе, но это обманчивые заявления.

Некоторые из ранних формулировок глобального мусульманского нарратива истории и цивилизации могут показаться очень суровыми по отношению к мусульманской практике и неудачам перед лицом европейского колониализма. Но даже самокритика в конечном итоге способствовала формированию современной панисламской идентичности. Например, в 1870-х годах Джамалуддин аль-Афгани на открытии Стамбульского университета обвинил мусульманские общества в создании условий для их колонизации и унижения, как объяснить, почему эти общества потеряли свои права под гегемонией несправедливых европейских законов, так и предложить решение: реформу и возрождение.

Братья мои, пробудитесь от сна забвения. Знайте, что исламский народ был [когда-то] самым сильным по рангу, самым ценным по достоинству. . . . Потом этот народ погрузился в легкость и лень. . . . Некоторые из исламских народов оказались под властью других народов. На них были надеты одежды унижения. Славная милла [нация] была унижена.

Это самобичевание и критика позволили привести аргументы в пользу прав женщин как необходимых для самосовершенствования мусульманских обществ в борьбе за свои права, как это видно из речи Аль-Афгани, произнесенной в Египте, в Александрии. "Невозможно выйти из глупости, из тюрьмы унижений и бедствий, из глубин тьмы и бесчестья, пока женщины лишены прав и не знают своих обязанностей". Паннационалистическая мысль поощряла и способствовала большому всплеску требований прав для мусульманских, африканских и азиатских женщин, часто в рамках дискурса двойной критики: женщины-интеллектуалы и их сторонники-мужчины критиковали колониальный и расистский дискурс, согласно которому отсутствие прав у женщин в их обществе было признаком неполноценности их цивилизации, и одновременно критиковали патриархальные обычаи и толкование религий, которые не позволяли женщинам иметь полные права.

Артикуляция и защита прав с помощью языков цивилизации, истории, религии и расы в итоге привела к эпистемологическому переформатированию мусульманского интеллектуального наследия, перекодированию его в набор терминов, концепций и проблем, которые были приемлемы для их воображаемой западной аудитории. Те мусульманские интеллектуалы, которые имели дело с тем же набором вопросов и проблем, таких как стигматизация их религии, социал-дарвинистские утверждения об отставании и упадке, а также расизация, создали нарративные черты в содержании панисламского дискурса цивилизации с 1880-х по 1920-е годы, которые до сих пор формируют большую часть современной транснациональной мусульманской мысли. В дополнение к светской идее исламской цивилизации, панисламские интеллектуальные сети создали сюжет об унижении мусульман западной гегемонией, в противоположность прошлым славам, выражая волю к восстановлению достоинства мусульманского мира в будущем. Они также создали историческое сознание вечного конфликта между мусульманским миром и христианским Западом, что не было исторически достоверным. Одним словом, современное мусульманское повествование о земном шаре не возникло в результате созерцательного процесса, когда интеллектуалы имели роскошь сформировать конгресс и поделиться интерпретациями сложных процессов империи, расизма и глобализации. Она формировалась в течение полувека с 1880-х по 1920-е годы в крайне политизированном контексте, с постепенными изменениями, с целью добиться прав для дискриминируемого мусульманского населения либо в условиях европейского имперского правления, либо в рамках международного права. Тем не менее, явно прослеживается постепенный сдвиг, который в конечном итоге выглядит как тихая революция, резкая смена парадигмы. К началу ХХ века опыт имперской глобализации способствовал появлению основных тем и контуров, таких как история общей истории всех мусульманских обществ в мире, отличных от европейских христиан, индусов и китайцев, троп золотого века и упадка, а также идея несправедливого/несправедливого обращения и унижения мусульманских обществ со стороны европейских колониальных держав.

Реформирование имперского мира через силу нарративов

Нарративы мира не являются политическими идеологиями, но они могут формировать, мотивировать и оправдывать политические образования, и они могут иметь избирательные связи с набором политических представлений. Первоначально сила панисламского нарратива была направлена на реформирование и лечение глобализирующегося имперского миропорядка, страдающего от различных форм расовой дискриминации и исключений. Всевозможные акторы могли использовать этот нарратив для своих политических проектов и требований прав в разных местах.

Некоторые европейцы, повлиявшие на формирование мусульманского повествования о земном шаре, симпатизировали своего рода расширению прав и возможностей мусульман как инструменту европейских имперских интересов. В 1883 году Уилфред Блант написал "Будущее ислама" - влиятельную книгу, в которой утверждалось, что Османская империя в конечном итоге будет изгнана из Европы из-за западной исламофобии и что крестоносный дух Европы превратит Стамбул в христианский город. Блант также утверждал, что Британская империя, якобы не имеющая той ненависти к мусульманам, которая была у австрийцев, русских и французов, может стать защитником исламского мира, не имеющего политического руководства. В покровительственном и имперском ключе Блант, казалось, заботился о будущем мусульман и их правах и представлял себе исламский мир в Азии под защитой британской королевы.

Панисламские, а также паназиатские и панафриканские цивилизационные нарративы никогда не были антизападными. Напротив, с точки зрения их нормативного содержания, они утверждали и универсализировали многие из провозглашенных универсальных ценностей, таких как самоопределение, расовое равенство, права гражданства и равенство перед законом. Панисламисты верили и выступали за справедливое применение международного права и создание международных организаций, таких как Лига Наций, которые не будут проводить дискриминацию между белыми христианами и небелым населением.

Никто из панисламистов не выступал за изоляцию мусульманских обществ ни от немусульманских азиатов и африканцев, ни от Запада. На самом деле, их изложение мировой истории утверждало, что человечество выиграло от вклада каждой цивилизации и от взаимосвязи культур, религий и рас. Их возражения касались, главным образом, белоэмигрантской интерпретации этой глобальной истории культурных контактов и обменов, поскольку панисламисты не рассматривали человеческое разнообразие как доказательство превосходства западной цивилизации и белой расы. Таким образом, постколониальный акцент на культурной аутентичности исламской веры и национальном суверенитете стран с мусульманским большинством изначально не был направлен на призыв к возвращению к мифическому прошлому или даже на отрицание опыта вестернизации земного шара. Здесь главной заботой было найти справедливый и инклюзивный процесс нормативной глобализации, требуя, чтобы правила и ценности, которые будут управлять пост-расистским миром, включали вклад всех цивилизаций и рас. Это было сделано через их постоянные требования усовершенствовать международное право и международные институты, чтобы обеспечить механизмы, распространяющие справедливость и честность на все население мира. Те, кто призывал к созданию нерасистских глобальных норм и институтов, изначально не выступали за повсеместное прекращение имперского правления. На самом деле, некоторые представляли, что европейские империи могут быть реформированы в соответствии с уни-версальными понятиями справедливости и равенства, чтобы удовлетворить требования и претензии паннационалистов на права. Тем не менее, после русско-японской войны все чаще звучали требования положить конец эпохе империй в Азии. В книге Халила Халида о панисламизме говорится следующее: "На этом гостеприимном континенте Азии найдется место для всех желающих чужаков, но создание империй чужаками отныне запрещено".

В этой дискурсивной стратегии сохранялась приверженность идее всеобщего прогресса мировой цивилизации. Была также надежда обратиться к европейскому общественному мнению с целью оказания давления для прекращения колониализма. Например, Мухаммад Баракатулла, который опубликовал книгу "Прогресс мировой цивилизации":

Мы не хотим делать политический капитал из этой прискорбной ситуации и вызывать презрение к голландской нации со стороны цивилизованного мира. Наша цель в предании гласности этого рассказа [о варварстве голландских правителей в Индонезии] - просто воззвать к совести голландского народа, чтобы он осознал огромность зла, совершенного его представителями в Ост-Индии при бесчеловечной и варварской системе или отсутствии системы, называемой правительством, которую они санкционировали в своих владениях на Индийском архипелаге.

Именно из-за претензий на расовое равенство конкурирующих нарративов глобального порядка в начале двадцатого века русско-японская война 1905 года стала интерпретироваться как доказательство ошибочности расовых иерархий в мире и усилила убедительную силу и уверенность в критике европоцентристских идей панисламскими, панафриканскими и паназиатскими интеллектуалами. Действительно, японская победа внесла огромный вклад в пересмотр научной литературы о расах на Всемирном расовом конгрессе 1911 года, событие, которое показало глобальное влияние идей и критики незападных интеллектуалов.

Шукри аль-Асали, сирийский член парламента Османской империи, в 1911 году интернационалистским языком выразил это видение обретения азиатами и африканцами своих коллективных прав по отношению к Европе:

Восток пробудился... мы еще не достигли середины века, но... Азия сегодня стала похожа на Европу ... к концу двадцатого века она движется вместе с Европой и Америкой по пути прогресса и успеха. Возможно, эта жизненная сила (патриотизм) проникнет в негров Африки и народы Занзибара, Конго и Марокко в начале следующего столетия. . . . После этого вы увидите, как каждый народ будет править сам по себе и покончит с алчными амбициями западных народов. Возможно, это зависит от результата объединения народов Азии перед амбициями (Запада). Таким образом, будет создан международный суд, который будет решать проблемы. . . . Внимание будет отвлечено от войн, а если и будут войны, то это будут экономические войны и бойкоты.

Именно на этом полувековом фоне панисламских повествований о мировом порядке мы можем понять смысл их мобилизации после Первой мировой войны: необычайный ажиотаж вокруг универсалистских прокламаций Вудро Вильсона и Владимира Ленина, а также на Парижской мирной конференции и в Лиге Наций, был вызван не тем, что мусульмане были вдохновлены пророческими видениями белых спасителей, а тем, что они видели в этом исполнение своих собственных требований. В то же время разочарование в Лиге из-за продолжения европейского имперского насилия по отношению к населению Африки и Азии еще больше усилило паннационалистическую мобилизацию и моральные претензии в 1920-х годах. Когда индийские мусульмане из панисламского движения "Хилафат" в сентябре 1925 года написали телеграммы в Лигу Наций, отстаивая права и свободы мусульман в регионе Риф в Марокко, которые сопротивлялись испанской колониальной агрессии, они подчеркивали как свою мусульманскую чувствительность, так и универсальные понятия о правах, которые, как они полагали, они разделяли с принципами Лиги:

Мы, мусульмане Дели, исторической столицы Индии, собравшиеся в Джами Масджид или Соборной мечети после пятничной службы, чтобы вознести молитвы всемогущему Богу за успех наших братьев Рифи против похитителей их свободы, заявляем, что пока мы уповаем только на Бога, Глаза всего мусульманского мира и Востока прикованы сегодня к Лиге Наций, и они хотят выяснить, будет ли Лига хранительницей прав и свобод человечества и праведным инструментом мира или просто конфедерацией трех или четырех больших христианских держав Европы для ограбления слабых нехристианских и восточных наций и народов путем неправедной войны и эксплуатации их свободы и ресурсов.

Сочетание геополитической власти с силой цивилизационных нарративов

Различные участники паннационалистических нарративов пришли к общему пониманию того, что они не могут достичь своих целей, просто пристыдив европейскую общественность путем разоблачения колониального насилия или апеллируя к межнациональному праву и универсальным ценностям. Как красноречиво выразился китайский лидер Сунь Ятсен в своей речи о Великом азиатизме в Кобе в 1924 году, "Но полагаться только на доброжелательность, чтобы повлиять на европейцев в Азии, чтобы они отказались от привилегий, которые они приобрели в Китае, было бы несбыточной мечтой. Если мы хотим вернуть свои права, мы должны прибегнуть к силе".

Как показывают главы о Китае и Индии в этом томе, конкурирующие азиатские нарративы глобального порядка могут быть присвоены различными государственными и имперскими акторами. Каждый раз, когда актор присваивает и использует грандиозное нарративное утверждение, он переделывает его для конкретной политической цели, и это может в конечном итоге запятнать универсалистские моральные претензии каждого нарратива, поскольку королевства, государства, империи или даже международные организации могут также предать некоторые ценности каждого цивилизационного универсализма.

Панисламские нарративы глобального порядка возникли в подлинно межимперском контексте в конце XIX века, но в какой-то момент Османская империя символизировала надежды колонизированных мусульман Азии и Африки, прагматично используя эти панисламские симпатии в своих требованиях о принадлежности к Европе в качестве равноправного имперского члена. Накануне Первой мировой войны османское правительство представляло титул халифата своего монарха как духовного суверена мусульманского населения отчасти для укрепления геополитического союза с британцами против России. Использование панисламизма для радикальной и революционной дипломатии в Азии и Африке можно проследить по реакции на итальянское вторжение в североафриканскую провинцию Османской империи в 1911 году. Территориальные потери Османской империи после итальянского вторжения в османскую провинцию Ливия в 1911 году привели к более широкой мобилизации общественного мнения в мусульманских обществах от Индии до Западной Африки. Действия Италии были явным нарушением международного права, однако европейские державы не вмешались, чтобы осудить итальянцев и защитить законные права османов в международном праве. Индийские мусульмане мобилизовали свои силы, чтобы оказать давление на Лондон и заставить его вмешаться на стороне Османской империи против нарушения итальянцами международных норм, утверждая, что Великобритания, как крупнейшая мусульманская империя в мире, несет моральную ответственность за помощь османам. В манифесте, выпущенном мусульманскими студентами в Эдинбурге, цитируется строка из турецкой газеты, прежде чем обратиться к мусульманам с просьбой собрать пожертвования для укрепления османского флота: "Договоры придумываются европейскими державами, чтобы ввести в заблуждение и обмануть, чтобы быть разорванными и выброшенными, когда это необходимо". Именно в этот период османские вооруженные силы были названы последней армией ислама, лозунг, который будет повторен во время Первой мировой войны.

Во время мобилизации Османской империи против Италии османская элита утверждала, что выживание и сила Османской империи связаны с будущим ислама и мусульманского мира. Представление межимперских войн как столкновения цивилизаций и рас было распространенным способом восприятия, интерпретации и освещения международных отношений в первые два десятилетия XX века. Балканские войны 1912-1913 годов еще больше подтвердили убежденность османской элиты в том, что политика использования международного права для защиты своей империи не сработала. После двух лет ожесточенных боев, в ходе которых большое количество мусульманского населения было перемещено с Балкан во внутренние районы Османской империи, а также ряда массовых убийств, Османское государство было вынуждено уступить почти все свои европейские территории коалиции балканских государств. Это событие было воспринято в европейских консервативных кругах как необходимое изгнание варварских турок-мусульман из цивилизованной Европы, и во время болгарского военного штурма османской столицы Стамбула среди широкой европейской общественности возникло волнение по поводу того, что городу может быть возвращена его прежняя христианская идентичность. Сочувствие европейцев к резне, совершенной христианами против мусульманского населения на Балканах, привело к панисламскому восприятию нового "христианского крестового похода" Европы против мусульманского мира и к тому, что османская Турция должна была рассмотреть новую политику.

Балканские войны продемонстрировали значение государств, получивших независимость от османского владычества, таких как Греция, Сербия, Болгария и Черногория, в построении нарратива столкновения цивилизаций, поскольку они оправдывали свои войны утверждениями, что мусульманские османы не могут иметь никакого суверенитета на священных христианских землях Европы. Чувство разочарования от неспособности османской элиты обратиться к европейскому международному праву для защиты своего суверенитета и присутствия на Балканах выразил младотурецкий интеллектуал Селал Нури, писавший о расовой политике международного права накануне Первой мировой войны в книге под названием "Международное право с нашей точки зрения":

Существует не один, а два вида международного права. Один для нас, а другой для них, европейцев. Мораль и сознание Европы также не одно, а два. Одна никогда не сопереживает нашим страданиям и катастрофам. [В жилах каждого европейца течет римская кровь... Если сегодня поцарапать кожу любого европейца, то под ней можно обнаружить крестоносца".

Несмотря на разочарование османской элиты в неудачах своей стратегии защиты суверенитета с помощью европейского международного права, вплоть до начала Первой мировой войны османское правительство воздерживалось от продвижения антиимпериалистической и антиевропейской концепции халифата. Османская элита могла использовать несколько других нарративов для своей легитимности, таких как идеал цивилизованной империи или право наций в Европе. Но когда османское правительство вступило в Первую мировую войну на стороне Германской империи, и османские, и немецкие лидеры решили прагматично воспользоваться моральными претензиями и силой панисламистского общественного мнения и нарративов и объявили священную войну союзным империям в ноябре 1914 года. Османский призыв к геополитическому джихаду приглашал колонизированных мусульман к восстанию против Британской, Французской и Российской империй от имени халифата, одновременно заявляя о необходимости уважать суверенитет каждой нации или королевства, включая Персию и Афганистан. Мусульмане под властью Франции, России и Великобритании отвергли этот османский призыв к священной войне и служили своим империям в качестве солдат. Здесь следует отметить, что пресловутое османское провозглашение джихада было объявлено в контексте прочного официального союза с Германской империей, который рассматривался как знак принадлежности Османской империи к европейскому клубу империй. Таким образом, политика Османской империи во время Первой мировой войны иллюстрирует, как средняя держава может использовать несколько нарративов одновременно, синтезируя их, утверждая, что она принадлежит к Европе и поддерживает истинное международное право, одновременно объявляя европейские империи в Азии порочными и несостоятельными. Османское использование халифата в качестве инструмента ведения войны во время Первой мировой войны усилило антиосманскую расизацию как в Европе, так и в Америке, османы изображались как "ужасные турки", представляющие худшие милитаристские аспекты ислама.

После поражения османо-германской кампании в Первой мировой войне, по иронии судьбы, панисламизм продолжал использоваться для революционной дипломатии более эффективно бывшими лидерами младотурок и турецкими националистами в контексте большевистской революции и подъема вильсонианства. Большевистская революция дала более раннему социалистическому повествованию о мире более сильную государственную поддержку. Большевики продвигали нецивилизационный универсалистский нарратив, основанный на классовой борьбе. Но на ранних этапах революции, с 1918 по 1922 год, большевистские лидеры сами надеялись воспользоваться революционным потенциалом панисламской критики европейского империализма и претендовали на то, чтобы говорить от имени угнетенных мусульман и восточных народов, вступая в союз с османскими лидерами времен Первой мировой войны, которые после поражения находились в изгнании в Европе.

Официальный меморандум османского правительства на Парижской мирной конференции утверждал, что в соответствии с принципами Вильсона в Анатолии будет править большинство турок, но при этом подкреплял это утверждение аргументами в пользу цивилизованности мусульман и совместимости ислама с европейскими ценностями.

Османский меморандум был отвергнут великими державами с тезисом, что мусульманские лидеры Османской империи демонстрировали нецивилизованное и неевропейское поведение азиатов, и поэтому не заслуживали самоопределения. Используя аналогичный европоцентристский аргумент о цивилизации, Британская империя поощряла и санкционировала вторжение Греческого королевства в западную Турцию в мае 1919 года. Статья 142 Севрского договора, завершившего войну союзных держав с Османской империей, подписанного в августе 1920 года, описывала Османское государство как террористическое государство, подтверждая антимусульманский нарратив европейского цивилизационного превосходства.

Именно в этом контексте греческого вторжения в Анатолию и Севрского договора мусульманская элита Османской империи пыталась использовать панисламские нарративы при поддержке большевиков в своей борьбе против планов союзников по разделу османских территорий в 1919-1923 годах. Таким образом, панисламский идеал мусульманской солидарности должен был помочь турецкой войне за независимость. Бывшие османские лидеры (Энвер, Талат и Джемаль) установили связи с Москвой и Берлином, а также Тегераном, Анкарой и Кабулом, чтобы переделать Азию на основе принципов мусульманского пробуждения и освобождения, а также понятия самоопределения, основанного как на вильсоновских принципах, так и на большевистской революции. Именно в этом контексте индийские мусульмане при поддержке индусских националистов создали чрезвычайную мобилизацию под знаменем движения Хилафат в поддержку турецкой войны за независимость. Лидеры индийских мусульман осудили Севрский договор как нарушение всех моральных принципов мирового порядка и обещаний, данных им британцами. Лидер движения "Хилафат" Мухаммед Али находился во Франции, когда было объявлено о заключении Севрского договора, и выступил со следующей речью:

Если в этом собрании или в Версале, или в Константинополе, или даже в лагере Мустафы Камала найдется бесстыдный турок, готовый подписать этот договор, то скажите ему, как мы сказали Ллойд Джорджу и вице-королю Индии - мы, по крайней мере, не примем этот договор. Если посмотреть на этот вопрос с нашей религиозной точки зрения, то этот договор для нас неприемлем, и вспомните, что в мире более 300 миллионов мусалманов, в Индии, Турции, Алжире, Марокко, Малой Азии, Египте и Центральной Азии, чьи религиозные обязательства игнорируются в этом договоре. Опять же есть отдельные обязательства, которые были даны нам и которые должны соблюдаться вами и Англией. Если они игнорируются сегодня, помните, что вы - банковская нация... что испорченный чек не принимается дважды. Мы не просим благодарности за то, что мы могли сделать для Франции или Англии. Если бы индийские солдаты знали, что после защиты Франции и Англии, после побед в Месопотамии (Ираке) и Палестине, не британских, а индийских побед, если бы они знали, что именно такой договор будет результатом их побед, они бы не пришли к вам на помощь в те мрачные часы октября 1914 года.

Именно при такой панисламской поддержке движения "Хилафат", как финансовой, так и моральной, а также при поддержке большевиков, турецкая война за независимость разгромила поддерживаемые Великобританией греческие войска в Анатолии, аннулировала Севрский договор и перезаключила новый мир в качестве вице-торской военной державы. Эта история должна помочь нам понять, почему турецкая национальная делегация на переговорах по Лозаннскому договору, который установил мир на пост-османском Ближнем Востоке в 1922-1923 годах, может демонстрировать приверженность и новую интерпретацию европейского международного права или европейских понятий суверенитета и государственности, апеллируя при этом к коллективной силе мусульманского мира и Востока против западной гегемонии. Это обязательство принадлежать Европе и дискурсы представления дискриминируемого, но пробуждающегося мусульманского мира рассматривались османской элитой как взаимодополняющие, а не противоречащие друг другу. Таким образом, делегация Лозанны продолжала использовать гибридную смесь различных нарративов османской элиты в интерпретации и решении своих проблем: в двадцатом веке претензии Османской империи на лидерство в мусульманском мире были продолжением ее инвестиций в евроцентричное глобальное управление и законы, и, по иронии судьбы, так называемый панисламизм Халифата был направлен на исправление, укрощение и реформирование норм европейского права наций, которое считалось предвзятым по отношению к османам из-за дипломатии "восточного вопроса". Аналогичным образом, панисламистские дискурсы, достигшие своего пика с момента итальянского вторжения в Ливию в 1911 году до Лозаннских переговоров 1923 года, были частью проблемы неравного обращения с османами, параллельного неравному обращению с мусульманским населением в колониальных империях Азии и Африки, и не означали отказа от европейских законов и порядка. Таким образом, и позднеосманская элита, и делегация, представлявшая в Лозанне правительство Анкары, могли рассматривать мусульманскую модернистскую критику европейской исламофобии, панисламистские представления о столкновении цивилизаций, а также универсалистский язык суверенного равенства своего государства в международном праве как дополняющие друг друга, а не противоречащие. Как признался министр иностранных дел Турции Тевфик Рюштю Арас Джозефу Грю, послу США в Турции, "Европа неоднократно выпроваживала Турцию за дверь, а Турция неизменно возвращалась через окно". Кроме того, Арас выразил убеждение, что "Турция была и всегда будет по сути европейской", хотя его и отказывались сделать таковой.35 Важно отметить, что, несмотря на то, что турецкие националисты извлекли пользу из панисламской мобилизации в Индии, в 1923 году для новой Турции или Османской империи не существовало альтернативы международному порядку, ориентированному на Европу.

Использование и применение турецким националистическим правительством панисламских нарративов и поддержки в переговорах с союзными державами и в обеспечении достижения Лозаннского договора иллюстрирует важный аспект отношений между нарративами и государственной властью. Каждое государство, пытаясь завладеть определенным цивилизационным нарративом, неизбежно пересматривает его в своих геополитических целях, и то, что сделала Турция, можно увидеть в том, как Иран, Египет, Саудовская Аравия или Пакистан использовали панисламизм в двадцатом веке. Когда эти страны использовали свою ограниченную геополитическую мощь, применяя нарративную силу панисламизма, они также столкнулись с рисками малой или средней геополитической державы, использующей глобальный нарратив. Некоторые грандиозные нарративы по переделке неравного мира с обещаниями справедливости для угнетенных или дискриминируемых обществ также могут стать бременем для средних или крупных государственных акторов, которые не могут выполнить освободительные обещания из-за своей ограниченной военной и экономической мощи.

Пост-османская Турецкая Республика решила перекалибровать и изменить политические последствия как панисламского, так и западного цивилизационного нарративов после того, как она обеспечила суверенитет своих границ в Лозанне в 1923 году. Турецкие националисты восприняли и представили свои дипломатические достижения как возвращение своего государства в Европу после более чем полувековой борьбы против расового обращения и неравного межнационального права.36 Согласно новому турецкому национальному нарративу, мировой порядок, который исключал Османов с 1856 по 1914 год, и в конечном итоге включил Республику в 1923 году с признанием юридического равенства (суверенитет без капитуляций), был тем же самым европейским имперским мировым порядком. Основатели Турецкой республики представили свое достижение как реализацию права на самоопределение в качестве турок-мусульман в Анатолии в 1923 году, но они не представляли себе деколонизированный мир без цивилизационных иерархий и империй. В конце концов, арабское население Османской империи подвергалось мандатному режиму, оправданному утверждениями об их цивилизационной неполноценности, а расовые империи продолжали существовать в Азии и Африке. Таким образом, несмотря на полный суверенитет без экстерриториальных законов и неравноправных договоров, гарантированный Лозаннским договором, лидеры Турецкой Республики все еще чувствовали, что могут столкнуться с проблемами из-за религиозных или расовых различий. В этот момент, вместо того чтобы продолжать попытки поздней Османской империи доказать, что мусульмане заслуживают уважения, прав и равенства, турецкое правительство изменило свой подход к культурной дипломатии, продвигая идею о том, что турки - европейцы и белые.

В межвоенный период с момента упразднения халифата в 1924 году до окончания Второй мировой войны в 1945 году панисламская критика имперского мирового порядка продолжала разделяться общественностью и лидерами колонизированных мусульманских обществ. Однако этот нарратив постепенно стал переосмысляться в свете новых норм национализма, самоопределения и вестернизации. После того как последний османский халиф был отправлен в изгнание в марте 1924 года турецким парламентом, турецкое правительство инициировало ряд радикальных реформ по вестернизации для укрепления внутренней стабильности и международной легитимности новой республики. В межвоенный период усилилась делегитимация западного колониального правления, а панисламские нарративы тесно слились с многочисленными националистическими движениями и воображением, от Египта и Индии до Индонезии. В многообразии политического опыта основные панисламские сети активизировались в Британской империи, особенно в связи с озабоченностью судьбой палестинских мусульман под угрозой британского мандата, работающего на реализацию сионистских проектов. Именно в Иерусалиме в 1931 году состоялась самая успешная панисламская конференция мусульманского мира межвоенного периода. Турецкое, персидское и афганское правительства не прислали своих представителей на панисламский конгресс в Иерусалиме, так как он проводился неправительственным органом, целью которого было решение религиозных вопросов мусульман, находящихся под колониальным владычеством. Но арабо-индийские мусульманские активисты, собравшиеся в Иерусалиме в 1931 году, продолжали формулировать видение имперского и постимперского мирового порядка, который дает мусульманскому населению равенство, достоинство и суверенитет.

Имперский мировой порядок межвоенного периода внес скромные коррективы в нормы через Лигу Наций, приняв несколько стран с мусульманским большинством в качестве равноправных членов без клейма неравноправных договоров. В конце этого, казалось бы, хаотичного межвоенного периода империи Оси возродили политическую имитацию панисламского нарратива, приняв освобождение мусульманского мира от союзных империй в качестве части своей военной пропаганды. На протяжении всей Второй мировой войны Италия Муссолини, Япония Хирохито, а также Советский Союз, Великобритания и США также разрабатывали свои специальные пропагандистские планы в отношении мусульманского мира, пытаясь завоевать расположение общественного мнения, чтобы использовать политическую власть мусульманского населения, которое все еще считалось единым в религиозных и политических взглядах. Поскольку империи Оси обещали независимость и эмансипацию колонизированным мусульманским обществам, новый международный порядок, основанный на ООН, также должен был апеллировать к нормам самоопределения и допускать вступление стран с мусульманским большинством в качестве равноправных членов.

Мусульманские нарративы глобального в постимперском мире

За десятилетие, прошедшее с окончания Второй мировой войны до Бандунгской конференции 1955 года, большинство обществ мира с мусульманским большинством обрели независимость. На Бандунгской конференции африканских и азиатских стран четырнадцать из тридцати стран-участниц были с мусульманским большинством (Афганистан, Египет, Индонезия, Иордания, Иран, Ирак, Йемен, Ливан, Ливия, Пакистан, Саудовская Аравия, Сирия, Судан, Турция). Важно отметить, что эта встреча официальных представителей новых государств с мусульманским большинством в городе с мусульманским большинством была интернационалистской встречей третьего мира под руководством светских националистов, принимавших афро-азиатский нарратив глобального порядка, а не явно панисламский. Несмотря на то, что антиколониальные мусульманские лидеры пытались создать свои собственные независимые национальные государства, выступления на Бандунгской конференции отражали наследие более ранней панисламской (а также паназиатской) критики и требований в отношении имперского мирового порядка, а делегаты подчеркивали значимость своей мусульманской или азиатской идентичности. Фактически, афроамериканский социалистический интеллектуал и журналист Ричард Райт писал о том, что "цветной занавес" был более важен для азиатских и африканских лидеров, чем "железный занавес" холодной войны, когда он увидел следы исламских, азиатских и африканских нарративов глобального порядка в различных выступлениях на Бандунгской конференции. В год проведения Бандунгской конференции журнал "Прогрессивный ислам", издаваемый в Амстердаме молодыми мусульманскими интеллектуалами на английском языке, начал свой комментарий о колониализме и расизме следующим абзацем:

В прошлом номере мы рассмотрели черты колониализма и их рационализацию, выдвинутую колониальными державами. Эти черты были следующими: цветовая линия, политический контроль над колонией со стороны колонизирующей державы. Власти, экономическая зависимость колонии от страны-колонизатора, ужасающе низкий уровень социального обслуживания и отсутствие контактов между правящей властью и коренными жителями колонии. Эти черты соответственно рационализировались следующими идеями: превосходство белой расы, неспособность колонии к самоуправлению, неспособность туземцев к экономической эксплуатации страны, финансовая недостаточность правительства и более низкое положение туземцев в культурном и интеллектуальном плане. В этом выпуске мы представляем опровержение всех этих рационализированных идей.

С точки зрения Бандунгского момента середины 1950-х годов, искупительный национализм в сочетании с проектами самомодернизации может выглядеть как конец истории для политических представлений о мусульманских обществах. Кажется, будто мусульмане могут решить свои проблемы с имперским и расовым мировым порядком предыдущего века, получив суверенитет и независимость в качестве национальных государств и членов Организации Объединенных Наций. Египет, Иран, Турция, Сирия, Ливан, Индия и Саудовская Аравия стали членами-основателями Организации Объединенных Наций в 1945 году, а Афганистан, Йемен, Пакистан и Индонезия присоединились к ООН в 1950 году. Тем не менее, за процессом формирования национальных государств в странах с мусульманским большинством и помимо него, все еще ощущалось влияние панисламских нарративов глобального порядка конца девятнадцатого века в плане восприятия этого процесса как исправления несправедливости, допущенной по отношению к мусульманскому миру, и в плане ожидания того, что система ООН исправит прошлые и нынешние несправедливости. В этом смысле панисламистская история мирового порядка утверждала некоторые из новых международных институтов и норм, продолжая представлять процесс деколонизации как незавершенный проект полного освобождения и равенства.

Разделы Индии и Палестины способствовали сохранению отчетливого мусульманского недовольства и нарратива нового мирового порядка, сосредоточенного в Организации Объединенных Наций. В ноябре 1947 года на Генеральной Ассамблее ООН наблюдалась временная солидарность мусульман в противостоянии разделу Палестины, но это единство не было поддержано после голосования. Против плана раздела проголосовали 13 из 56 членов ООН, причем 10 из них были странами с мусульманским большинством (Афганистан, Иран, Ирак, Ливан, Пакистан, Саудовская Аравия, Сирия, Йемен, Турция и Египет). Индия также поддержала этот мусульманский блок из 10 стран-членов ООН. Британская империя, под властью которой все еще находилось большое мусульманское население, предпочла воздержаться при голосовании, вместе с несколькими другими странами со значительным мусульманским населением - Китая, Югославии, Таиланда и Эфиопии - что иллюстрирует предполагаемое влияние символики палестинского вопроса на панисламское общественное мнение межвоенного периода. После признания Израиля членом ООН и суверенной страной, Турция и Иран признали государство Израиль. В действительности, на протяжении холодной войны страны с мусульманским большинством занимали противоречивые позиции в противоположных лагерях холодной войны: одни выступали за союз с США, другие - с Советским Союзом. Символично, например, что член НАТО Турция не голосовала за резолюции, поддерживающие право Алжира на самоопределение, из-за приоритета турецко-французских отношений над связями с Алжиром. Турецкие дипломаты знали об исторических связях между Алжиром и Турцией, а также об уважении, которое алжирцы проявляли к Мустафе Кемалю Ататюрку, которого называли великим националистическим мусульманским героем. Тем не менее, турецкие дипломаты чувствовали необходимость согласовать свои национальные интересы как члена НАТО с аргументами и позицией французского правительства.

Мусульманские лидеры и интеллектуалы постколониальной эпохи пытались реформировать и переделать мировой порядок, принимая реальность системы ООН, основанной на национальных государствах, в качестве основной нормативной базы. Поскольку широкая деколонизация мусульманских обществ с Первой мировой войны до 1970-х годов длилась около четырех десятилетий, возникла тенденция рассматривать этот процесс почти как пазл на карте мира. Становление постимперского мира независимых национальных государств было почти завершено к середине 1970-х годов, когда в Генеральной Ассамблее ООН появилось около сорока государств с мусульманским большинством. Однако из-за продолжающейся борьбы палестинцев и других народов за независимость этот процесс казался незавершенным. Существовала убежденность в том, что при наличии нормативной интернационалистской солидарности третьего мира, социалистического интернационализма, панарабизма и панафриканизма, палестинский вопрос также может быть решен.

Мусульманская деколонизация и националистические проекты модернизации создали измененное проблемное пространство для постколониальных мусульманских политических лидеров и элит и способствовали принятию новых нарративов глобального, которые снимали акцент с прежней одержимости мусульманской идентичностью и цивилизационной сущностью. Тем не менее, такое переосмысление глобального нарратива без акцента на мусульманской идентичности, казалось, нарушило традиционные представления западных востоковедов и исследователей международных отношений. Эти интеллектуалы, как и их предшественники на протяжении как минимум столетия, были склонны объединять всех мусульман в единую геополитическую, расовую и религиозную группу и объяснять их политику в основном ссылками на их общую религию. Однако к началу 1960-х гг даже этой группе казалось, что ислам не имеет значения в мировой политике, где доминируют светские национализмы и интернационализмы, а также стра-тегические требования холодной войны. Когда Комитет по международным отношениям Университета Дьюка провел междисциплинарную конференцию по исламу и международным отношениям в 1963 году, после провозглашения независимости Алжира и на пике соперничества в холодной войне, двадцать шесть ученых-участников не смогли прийти к единому мнению о том, какую роль играет ислам в мировой политике. Согласно книге, в которой собраны доклады симпозиума, "большинство основных докладчиков утверждали, что ислам на самом деле имеет довольно ограниченное значение в формировании отношения и поведения мусульманских государств в международных отношениях сегодня, но другие резко расходились во мнениях, и лишь немногие были готовы отвергнуть его значимость на корню". Действительно, участники симпозиума не только обращали внимание на различия в политике большинства мусульманских стран, но и отвергали эссенциалистские обобщения об исламе и мусульманском мире. Когда политолог Данкварт Рустоу процитировал утверждение Бернарда Льюиса 1953 года о родстве ислама и коммунизма, поскольку оба "исповедуют тоталитарную доктрину, содержащую полные и окончательные ответы на все вопросы о небе и земле", и оба несут в себе "агрессивный фанатизм верующего" - при том, что совершенно разное содержание этих верований, очевидно, несущественно - он сделал это для того, чтобы оспорить и отвергнуть аргумент Льюиса43. Место мусульманской идентичности в мировой политике в этот момент было настолько многогранным, что уже невозможно было поддерживать нарративы унитарного панисламизма, как это делали европейские и мусульманские интеллектуалы в период 1878-1924 гг.

Другой вид интеллектуальных дебатов возник в академических кругах по мере деколонизации в начале 1970-х годов, когда некоторые ученые задавались вопросом, совместима ли вера мусульман в умму с реальностью пятидесяти национальных государств.44 На практике это было пустым беспокойством, поскольку независимые национальные государства удовлетворяли политические и теологические требования многих мусульман. Исторически это еще более неактуально, поскольку мусульмане никогда не были политически едины в течение предыдущего тысячелетия. Национализм, социализм и либерализм, казалось, заменили мусульманские нарративы имперской эпохи новыми нарративами нации-ализма и холодной войны, хотя они и смогли приспособиться к сохранению транснациональной мусульманской идентичности, будь то в политике, историческом сознании, благотворительности, религиозных организациях, туризме, образовании, спорте или популярной культуре.

Быстрый процесс деколонизации изменил проблемное пространство панисламского нарратива имперской эпохи, и появилось множество новых и убедительных реинтерпретаций и новых нарративов. С конца 1950-х по 1967 год экзистенциализм Жана Поля Сартра стал самой влиятельной и популярной философией в постколониальных арабских странах. Левая философия Сартра придавала силы арабским интеллектуалам, которые верили, что позднее развитие арабских обществ было вызвано ко-лониальной гегемонией и капитализмом, и что новые арабские поколения могут работать вместе, в солидарности с другими прогрессивными людьми, чтобы создать новые арабские нации, свободные от всех видов политического, экономического и социального порабощения. Успех алжирской войны за независимость, которую поддержали европейские левые, а также глобальные блоки стран третьего мира и социалистических стран от Китая и Индонезии до Бразилии, дал надежду на то, что при такой же глобальной солидарности и идеологии, ориентированной на свободу, все арабские общества смогут добиться своего освобождения и достичь экономического процветания и развития.

С 1945 по середину 1975 года старые формы панисламского повествования о мировом порядке исчезали и заменялись новыми парадигмами, но некоторые темы и аспекты этого повествования никогда не исчезали полностью. Казалось, что некоторые идеи старых панисламских цивилизационных нарративов скрываются за большими геополитическими нарративами холодной войны и деколонизации. Популярность идей Арнольда Тойнби (1889-1975) о всемирной истории цивилизаций, например, стала средством переосмысления старых мусульманских нарративов глобального порядка в постколониальном контексте холодной войны. Исторические рамки Тойнби, изображающие исламскую цивилизацию как одну из последних выживших мировых цивилизаций, противостоящих материалистическому и разрушительному аспекту западной цивилизации, понравились различным идеологическим течениям на постколониальном Ближнем Востоке и в исламских обществах по разным причинам. Особенно интеллектуалы, которых позже назвали исламистами, из-за их критики вестернизаторских реформ, инициированных националистическими режимами Турции, Ирана или Египта, приняли всемирно-историческую модель Тойнби, потому что эта модель позволила им предложить критику евроцентризма и светского национал-ализма одновременно. Например, турецкий исламист Сезаи Каракоч опирался на идеи Тойнби, формулируя исламское возрождение как альтернативу социализму и капитализму. В своей исламистской версии тойнбианская модель современной мировой истории сводила версии современной истории времен холодной войны, продвигаемые США или Советским Союзом, к продукту западной христианской цивилизации. Кроме того, ассоциация современности с западной цивилизацией связывала все темные стороны современности (колониализм, разрушительные войны, коррупция политических элит стран третьего мира) с гегемонией Запада. Однако, согласно некоторым утопическим мусульманским читателям Тойнби, от упадка светского модернизма современного Запада можно было бы уйти к синтезу хороших сторон современности и исламской цивилизации. Различные мусульманские интеллектуалы различных политических ориентаций в 1970-х годах представляли себе решение проблем постколониального мира путем возвращения или воскрешения исламской цивилизации, но они выглядели как мнение меньшинства по отношению к националистическим, социалистическим и либеральным мусульманским нарративам того периода.

Геополитическое соперничество в конце холодной войны и создание нового панисламского нарратива

Учитывая привлекательность националистических, социалистических, либеральных или "холодных" нарративов о мировом порядке среди обществ мусульманского большинства с 1945 по 1975 год, возрождение панисламского нарратива имперской эпохи о несправедливом межнациональном порядке, дискриминирующем мусульман в период поздней холодной войны, требует более тщательного изучения. Если в международном порядке существовала несправедливость, то различные формы интернационализма, от альянса стран третьего мира до социалистической солидарности, обещали исправить и реформировать эту систему. Тем не менее, различные соперничества времен холодной войны и ощущаемые неудачи постколониальных националистических заявлений о спасении угнетенных мусульман способствовали появлению новой версии панисламского нарратива мирового порядка.

Король Саудовской Аравии Фейсал сыграл решающую роль в переделке наследия панисламских нарративов мирового порядка имперской эпохи в интересах своего королевства. Фейсал создал вокруг себя транснациональную сеть мусульманских организаций, в первую очередь для укрепления легитимности Саудовской Аравии в борьбе с вызовом Насеризма, одновременно поощряя внутригосударственную солидарность мусульманских стран для решения общих проблем, таких как палестинский вопрос. Проект панисламизма времен холодной войны, продвигаемый Саудовской Аравией, приобрел определенную привлекательность для мусульманской общественности других стран в середине 1970-х годов, особенно после арабо-израильской войны 1973 года, что привело к ожиданиям, что мусульманская солидарность может создать достаточное глобальное давление для решения палестинского вопроса. Особенно после разочарования от Кэмп-Дэвидских соглашений, вокальная группа начала выступать за то, что постколониальный проект по переделке мирового порядка с целью предоставления мусульманскому населению равенства и равноправия провалился, и что мусульманское население нуждается в геополитической и цивилизационной солидарности по всему миру для достижения полного искупления от наследия колониального унижения. После иранской революции и советского вторжения в Афганистан, в 1980-х годах произошло возрождение нового панисламского нарратива глобального масштаба.

Как исторические повествования о несправедливой колонизации мусульманского мира христианским Западом могли так быстро возродиться в постколониальном контексте холодной войны? Отчасти причиной такого легкого возрождения нарратива стал тот факт, что в начале XX века мусульманский нарратив об унижении имперским Западом стал основополагающим тропом различных арабских, персидских, турецких, малайских и индонезийских национализмов, который затем был переписан в школьных учебниках как часть истории национального пробуждения. Поскольку древний режим постколониальных национальных государств, а именно европейских империй, опирался на историю о западной цивилизации и бремени белого человека, антиколониальный национализм взял на вооружение контрнарратив исламской цивилизации, чтобы интеллектуально обосновать свои претензии на национальную свободу.

Возрождение панисламского цивилизационного нарратива времен холодной войны не было идеей, спланированной в Мекке королем Фейсалом и другими саудовскими лидерами и распространенной среди остальных мусульманских обществ. Было много других участников, заинтересованных в новой солидарности мусульманского мира в эпоху национализма, отчаянно ищущих мусульманскую великую державу, мусульманского лидера или спонсора. Более того, основанное на ООН видение мусульманской солидарности в международных делах для достижения справедливости не обязательно было антиамериканским в его ранней версии времен холодной войны и предполагало рабочие отношения как с Соединенными Штатами, так и с Советским Союзом путем объединения пассивного мусульманского мира. Например, накануне войны 1967 года между Израилем и арабскими государствами пакистанская организация "Джамаат-и Ислами" опубликовала несколько речей Мавдуди о единстве мусульманского мира. Во введении к этой книге Хуршид Ахмад излагает основанное на ООН видение международной политики мусульманского единства:

Сегодня мусульмане составляют одну пятую часть человечества. Мусульманские государства в ООН составляют примерно одну четвертую часть от общего числа ее членов. Африка - мусульманский континент, 60 процентов ее населения верит в единство Бога и пророчество Мухаммада (мир ему). Мусульманские страны содержат огромное количество одних из самых важных полезных ископаемых и экономических ресурсов мира. Расовый и физический состав их населения - один из лучших в мире. Они обладают великой идеологией ислама, которая может вывести человечество из современного кризиса, порожденного конфликтом безбожных, аморальных и однобоких идеологий коммунизма и секуляризма. И несмотря на все это, мусульмане не имеют эффективного голоса в мировых делах. Они стали пассивными последователями других. Империалистические державы Востока и Запада активно действуют на их землях. Их основные проблемы остаются без внимания, что уж говорить об их решении. Палестина истекает кровью. Кахмиры стонут. Турецкие киприоты плачут. Эритрейские мусульмане раздавлены. Нигерийцы подвергаются саботажу изнутри. Сомалийцы ропщут и протестуют. Но все эти голоса агонии и страдания остаются глухими. Проблемы становятся все более и более усугубленными. [Ситуация ухудшается, а мы, шестьсот пятьдесят миллионов мусульман, стоим в недоумении и ужасе, беспомощные зрители нашей собственной гибели. Это парадокс, и мы должны выпутаться из этого несчастного положения. Ответ на эту ситуацию заключается в том, что мусульмане должны искренне перестроить свою индивидуальную и коллективную жизнь в соответствии с принципами ислама и объединить свои ресурсы, чтобы играть свою законную роль в мире. Именно через исламское возрождение и исламское единство мы можем изменить ход событий и выполнить нашу встречу с судьбой. Муалана Маудуди призвал мусульманский мир, особенно его мыслящие элементы, к этой стратегии.

В деталях, однако, эта книга, опубликованная до войны 1967 года, не может предвосхитить возрождение геополитических претензий на панисламский нарратив в 1980-х годах. Критика культурной вестернизации постколониальных национальных государств и призыв к возрождению аутентичных исламских традиций в ответ на кризис мирового порядка времен холодной войны превратились в новую утопическую идеологию после иранской революции 1979 года. Переделка панисламского нарратива в условиях холодной войны показывает, что оспариваемые нарративы никогда не бывают изолированными, поскольку они постоянно допускают перекрестное опыление идей, концепций и рамок. Например, мусульманские нарративы во время холодной войны принимали и присваивали идеи как капиталистического блока под руководством США, так и социалистического блока под руководством СССР, называя Запад эксплуататорским, империалистическим и безбожным. Исламистские лозунги времен холодной войны описывали двадцатый век не как век просвещения и свободы, а как век непрерывной эксплуатации, невежества и насилия. В этом исламистском дискурсе было и нечто временное, поскольку критика национализма усилилась после ощутимой неудачи постколониальных азиатских и африканских государств в переделке мира в более эгалитарное пространство. Без этой ощутимой неудачи обещаний постколониального национализма, социализма и либерализма переделать мир, исламистские нарративы не смогли бы привлечь сторонников.

Когда в августе 1969 года христианский сионист поджег кафедру третьего по значимости священного для мусульман места в Иерусалиме, король Фейсал бин Абдулазиз бин Сауд из Саудовской Аравии призвал к проведению саммита лидеров стран с преобладающим мусульманским населением. Саммит, состоявшийся 25 сентября того же года в столице Марокко Рабате, собрал шаха Ирана, министра иностранных дел Турции, премьер-министра Пакистана и многих других лидеров. Это была первая встреча представителей независимых стран во имя солидарности мусульманского мира. Всего несколькими годами ранее подобное мероприятие, вероятно, не привлекло бы столь высокопоставленных чиновников. Во время арабского саммита 1965 года король Фейсал предложил провести встречу мировых мусульманских лидеров, но во времена расцвета светского национализма египетского президента Гамаля Абдель Насера планы по проведению встречи только мусульманских лидеров так и не были реализованы. Однако события меняют сознание, создавая пространство для новой политики. В данном случае военное поражение в 1967 году, когда Насер и его союзники пытались освободить Палестину, а также унижение и чувство срочности, вызванное поджогом 1969 года, изменили политический контекст. Светские националистические мусульманские лидеры пришли к признанию общих проблем, с которыми сталкивается мусульманское население, разделенное национальными границами, и приняли приглашение саудовского короля.

Новый политический проект панисламской солидарности стал функцией условной политической борьбы 1970-х годов. Один набор интеллектуальных и геополитических условий способствовал формированию климата мнений, восприимчивых к панисламским инициативам короля Фейсала, а другой перенаправил этот панисламизм к более радикальным целям после арабо-израильской войны 1973 года. Напряженность стала неизбежной после Кэмп-Дэвида, где Египет был воспринят как отказ от проекта повторного унижения мусульман, согласившись на сепаратный мир с Израилем и отстранив палестинцев, чье дело стало крайне важным для панисламской мысли. Неожиданная и немыслимая исламская революция 1979 года была порождена этим возрождающимся геополитическим панисламизмом и одновременно осложнила его. Утверждая свои притязания на лидерство в мусульманском мире, имам Хомейни сформулировал множество панисламских претензий, касающихся унизительного западного империализма и гегемонии США на Ближнем Востоке. Он и его последователи расторгли союз шаха с Израилем и США и передали посольство Израиля Организации освобождения Палестины. Иногда нарративы, которые могут выглядеть пуританскими и религиозными, могут быть продуктом перекрестного опыления идей без признания источника. Изображение Хомейни США как Великого Сатаны присвоило себе все постколониальные нарративы неоимпериализма и нарратив столкновения между исламом и Западом, и обратилось к общественности, разочарованной предполагаемым (и реальным) "лицемерием" западных держав в конце периода холодной войны. Было много социалистов и антиимпериалистов из стран третьего мира. Иран финансировал проекты, направленные на панисламскую геополитическую солидарность, эффективно конкурируя с ролью спонсора, которую саудовцы взяли на себя при Фейсале. Однако и Иран Хомейни, и его региональный соперник Саудовская Аравия отдавали предпочтение национальным интересам своих государств. Что еще более важно, конкуренция Ирана с Саудовской Аравией переросла в сектантство и привела к борьбе различных видений мусульманского мира вплоть до настоящего времени. Когда несколько государственных акторов средней силы попытались завладеть и использовать панисламский нарратив, они в итоге еще больше разделили по-литические проекты этого нарратива, по иронии судьбы создав новые разногласия среди мусульман, несмотря на риторическую привлекательность воображаемого мусульманского единства.

Как утверждает Чарльз Купчан, международный порядок начала двадцать первого века переходит от евро-американского (или западного) порядка к многоцентровой системе, которую он называет "ничейным миром". Современные утверждения о многоцентровом мире привели к дебатам о значимости различных цивилизаций в новых структурах мирового порядка, предполагая, что на-циональные державы - Россия, Индия, Китай, Южная Африка, Иран и Бразилия - имеют свои собственные альтернативные ценности по отношению к США и Европе. Мультицентричный порядок начала XXI века может показаться обманчиво похожим на цивилизационное разделение мира, но нынешние расхождения в отношении глобальных ценностей проистекают не из цивилизационной преемственности, традиций незападных обществ, переживших столетнюю евроцентричную глобальную гегемонию. То, что мы сегодня рассматриваем и описываем как регионы и цивилизации с их собственными конкурирующими интерпретациями мировых событий и ценностей, возникло в конце XIX века в результате формирования нарративов о белом западном мире, мусульманском мире, Азии и Африке, а не упрямой преемственности цивилизационных традиций. В этом смысле многочисленные нарративы глобального порядка в современную эпоху имеют общие и взаимосвязанные истоки в длительной борьбе XIX века за права в рамках имперских систем.

Панисламские цивилизационные нарративы, подобно панафриканским и паназиатским нарративам, победили идею превосходства белой расы в международном праве и глобальном политическом управлении, помогли деколонизации мира и способствовали формированию нескольких международных институтов, просто бросив вызов главному нарративу колонизирующего Запада. Политическое устройство Земли и права человека в Азии и Африке изменились.

За столетие с последней четверти XIX до последней четверти XX века, отчасти благодаря силе конкурирующих нарративов человечества, современности и глобального порядка. Но этот современный контрнарратив цивилизации нуждается в историзации, чтобы показать его генеалогию, цель и политические последствия. В противном случае мы можем закончить воспроизведением консервативного цивилизационного эссенциализма одного типа против другого. Предложение исторической генеалогии каждого нарратива может помочь денатурализовать и десакрализовать их, и предложить всем нам переосмыслить политические цели каждого нарратива, тем самым побуждая сторонников различных нарративов к общению друг с другом.

Глава 4. Непреходящая дилемма нарративов уникальности Японии

Япония давно продвигает свои собственные нарративы уникальности, и она является интересным и наглядным примером конкурирующих нарративов о современности и мировом порядке. Страна находится на краю Тихого океана как "лиминальная держава", в частности, в силу нескольких факторов: ее положения между Востоком и Западом, ее меняющихся материальных возможностей, а также ее амбивалентного социального статуса на протяжении девятнадцатого и двадцатого веков, когда статус Японии как международной державы резко изменился. Япония прошла путь от небольшой державы на Дальнем Востоке в эпоху Мэйдзи до быстро растущей державы в начале XIX века, до экономической великой державы в эпоху холодной войны и до относительно слабеющей державы в Азии в период после холодной войны. На протяжении всех этих 150 лет - от реставрации Мэйдзи (1868) до эпохи Рэйва (2019 - настоящее время), несмотря на неоднократное возвышение - в одних случаях вдохновляя другие незападные страны, а в других угнетая страны региона - Японии так и не удалось создать ни последовательного, ни универсального повествования о своем месте в мире.

В этой главе мы утверждаем, что Япония столкнулась с непреходящей дилеммой нарративов собственной уникальности. С одной стороны, Япония прошла через напряженные периоды ассимиляции в форме вестернизации после открытия страны в конце 1800-х годов и оккупации США после Второй мировой войны и давления демократизации, когда страна находилась в слабом положении. С другой стороны, когда Япония обрела власть и известность, она, как правило, продвигала рассказ о своих уникальных особенностях и не смогла использовать усвоенные универсальные ценности для лидерства. В некотором смысле, Япония не смогла развернуть свой собственный "нарратив глобального", который бы "призывал к универсальным действиям или помогал устанавливать международные нормы и правила". Мы выявили такую тенденцию во времена межвоенного нарратива Тэнно-сэй (имперской системы) и бума нихондзинрон в 1980-х годах. Этот цикл повествования о буме (уникальность) и спаде (ассимиляция) перешел на сторону ассимиляции в двадцать первом веке во времена относительной слабости Японии, когда Япония воспользовалась международным вкладом и поддержкой порядка, основанного на правилах. Японские нарративы о ее успехе как единственной азиатской нации, сумевшей успешно модернизироваться и милитаризироваться в доминирующем западном мире в начале 1900-х годов, или как мирного экономического джаггернаута в 1980-х годах, имели лишь ограниченное влияние на глобальное нормотворчество. Это потому, что эти нарративы, созданные Японией, не смогли обобщить лиминальное существование и опыт страны, и так и не вошли в полезное универсальное повествование о глобальном.

После введения данная глава состоит из четырех разделов. Во-первых, в главе рассматривается наша теоретическая основа для изучения мотивов, лежащих в основе глобального нарратива страны, где мы утверждаем, что глобальные нарративы тесно связаны с ее властью, социальным статусом и желаемыми государственными целями. В таком контексте нарративы Японии менялись в зависимости от того, какое место занимала страна в глобальном порядке. Во втором разделе описывается изменение статуса власти Японии с конца 1800-х годов до 2020-х годов с упором на ее экономическую мощь и военную силу по сравнению с другими крупными державами. В этом разделе также устанавливается периодизация 150-летней современной истории Японии на основе ее относительного положения в мире. В третьем разделе рассматриваются колебания глобальных нарративов Японии в эти четыре четко очерченных исторических периода: (а) нарратив ассимиляции эпохи после реставрации Мэйдзи; (б) нарратив уникальности 1930-х - 1940-х годов; (в) нарратив ассимиляции сразу послевоенного периода; и (г) нарратив уникальности 1970-х - начала 1990-х годов, когда Япония находилась на пике своего экономического могущества. После этого долгосрочного исторического анализа японских нарративов в четвертом разделе объясняется, как современный нарратив Японии "Свободный и открытый Индо-Тихоокеанский регион" вписывается в нарратив симиляции, поскольку Япония сталкивается с растущим Китаем на фоне спада собственной экономики. Наконец, в заключении мы приводим последствия нашего анализа для понимания истории Японии и ее места в мире, а также то, как наш анализ вносит теоретический вклад в изучение динамики оспариваемых глобальных нарративов.

Япония в глобальном нарративе современности и мирового порядка

Глобальные нарративы являются для государств важным концептуальным инструментом для определения своего социального статуса и формирования государственной идентичности. Мы считаем, что определение социального статуса в мире помогает прояснить, как государство воспринимается миром и какую социальную роль оно должно играть. Устанавливая государственную идентичность, нарративы проливают свет на национальные цели, к которым государство стремится в мире. Более того, такой нарратив дает государству политический инструмент для оправдания своих международных действий и убеждения внутренней аудитории следовать его руководству. Это особенно важно в рамках Вестфальской международной системы, где государства считаются суверенными, и без принуждения мирового правительства международные нормы, правила и право оспариваются.

В то же время, в рамках этой международной системы государство имеет возможность манипулировать глобальным нарративом, чтобы сформировать свое внутреннее мировоззрение и определить курс действий, который государство должно предпринять в мире. Таким образом, государство может провоцировать национализм и мобилизовать внутреннюю поддержку своей внешней политики. Это особенно полезно, когда государство пытается бросить вызов существующему международному порядку. Кроме того, если государство эффективно заручится межнациональной поддержкой своего глобального нарратива, оно, вероятно, получит возможность проецировать свои социальные ценности и мировоззрение как "универсальные" ценности и взгляды на международном уровне.

Правильное понимание мирового порядка и социального положения становится обязательным условием выживания государства. Без такого понимания государство будет уязвимо к внешнему и внутреннему давлению, неспособно надлежащим образом управлять этим давлением, что делает государство подверженным коллапсу. Если такой нарратив отклоняется от реального международного порядка или не учитывает конфигурацию силовых отношений между великими державами, государство, скорее всего, столкнется с негативными последствиями, в худшем случае с войной, в рамках Вестфальской системы. Таким образом, глобальные нарративы тесно связаны с властью, социальным статусом и желаемыми государственными целями.

Япония - уникальный случай в этом контексте. Как будет рассмотрено в следующих разделах, власть и социальный статус Японии значительно колебались с 1868 года, когда в Японии возник современный режим после того, как страна была вынуждена открыться миру. С 1868 по 1945 год Япония поднималась по международной социальной лестнице, став главной крупной державой Азии, но после поражения в Тихоокеанской войне, бросив вызов региональному порядку, в котором доминировал Запад, в Азии Япония после безоговорочной капитуляции начала полностью инкорпорироваться в международный порядок под руководством США. Во время холодной войны Япония стала мировой экономической державой в соответствии с доктриной Йошиды, которая обеспечила быстрый экономический рост в 1960-х и 1970-х годах, однако ее военный потенциал был существенно ограничен конституционно, юридически, политически и социально. В период после окончания холодной войны экономический потенциал Японии постепенно снижался, в то же время Япония не смогла полностью ослабить свои ограничения в военной сфере и в итоге в 2010 году уступила статус второй мировой экономической державы Китаю.

Учитывая такие колебания, нарратив Японии не был последовательным на протяжении всех этих различных периодов. В определенные периоды, будучи небольшой державой, Япония склонна подражать глобальным нарративам западных великих держав и следовать их методам действия. В эти периоды дискурс о собственной уникальности Японии становится менее заметным, и, скорее, такая уникальность может рассматриваться как признак неполноценности и опасный фактор, который может поставить под угрозу выживание японского государства. Например, если мировой порядок в значительной степени сформирован имперской экспансией и действиями или основан на таких внутригосударственных принципах, как демократия и права человека, Япония последует этому примеру. В конце девятнадцатого века Япония приняла дихотомическое мировоззрение между "цивилизованными" и "нецивилизованными", придуманное Западом, а также западный дискурс "свободного мира" или "развитой демократии" и "антикоммунизма" во время холодной войны. Такая дипломатическая позиция понятна, поскольку она с наименьшей вероятностью спровоцировала бы Запад и обеспечила бы выживание страны в рамках Вестфальской системы, в которой доминирует Запад. Будучи малой державой, Япония вряд ли обладала способностью бросить вызов существующим глобальным нарративам и сформировать их в значительной степени. Вместо этого, принимая статус-кво на данный момент, Япония сосредоточилась на увеличении своей власти и социального статуса, чтобы стать основным игроком в формировании межнационального порядка.

В другие периоды, когда Япония рассматривается как крупная держава, ее глобальный нарратив смещается в сторону подчеркивания ее национальной/культурной уникальности. Такая уникальность включает в себя японскую экологию, культуру, однородность, идеологию и социальную структуру. В эти периоды Япония склонна приписывать свой материальный и идейный успех своим уникальным характеристикам японскости, что часто проявляется в нихондзинрон (теориях о японцах). Основной аргумент этого nihonjinron подчеркивает, что японская уникальность не может быть легко имитирована неяпонцами. Следствием этой логики уникальности является то, что поскольку способности Японии не могут быть подражаемы другими, Япония выбирает особый путь к успеху и неизбежно достигает более высокого социального статуса в мире. Будучи неявно изоляционистским, такой нарратив уникальности может также удовлетворять национальную гордость, позитивно выделяя Японию на фоне остального мира. Следовательно, Япония не стремилась сознательно к универсализации своих социальных ценностей и мировоззрения, а также к формированию международных правил, норм и принципов, даже когда Япония обладала достаточной силой для этого.

Колеблющиеся нарративы Японии также отражают лиминальность Японии. Например, Бефу говорит о нихондзинрон в противопоставлении референтной группе Запада со времен реставрации Мэйдзи. То есть, когда японцы обсуждают нихондзинрон в позитивном ключе, Япония - гордая уникальная держава. Когда она предстает в негативном свете, Япония пытается приспособиться к более универсалистским ценностям, а современность доминирует. Нихондзинрон 1940-1960-х годов отрицает уникальность Японии, где "уникальность стала кодовым словом, применяемым к экзотическим явлениям, чья привлекательность заключалась именно в том, что они давали живое современное свидетельство о мире и стиле жизни, превзойденных знаком времени и прогресса на Западе".

Потенциальные причины того, что Япония склонна к такой модели поведения в принятии глобальных нарративов, двояки. Первая заключается в том, что даже во время своего восхождения к власти Япония все еще чувствовала, что не обладает достаточными возможностями, чтобы стать глобальной державой или гегемоном, способным создать доминирующий глобальный нарратив. Со времен реставрации Мэйдзи "референтными группами" или "значимыми другими" для Японии неизменно были Запад - Европа и США, которые доминировали в формулировании и реформировании международного порядка. Поэтому перед Японией стояла узкая цель - создать нарратив, который мог бы оправдать ее отрыв от Запада или США. С этой целью Япония сосредоточилась на Восточной Азии как на собственном безопасном пространстве, которое, по ее мнению, было менее спорным для контроля, поскольку этот регион не полностью определяет мировой порядок, возглавляемый Западом. Это "безопасное пространство" было сформировано в виде "Сферы совместного процветания Большой Восточной Азии" до Второй мировой войны и сохранения экономического превосходства Японии в регионе без принятия военных обязательств в рамках доктрины Йошиды в период холодной войны.

Другая причина заключается в том, что Япония склонна довольствоваться статусом не великой державы, которая может соответствовать существующим международным нормам, правилам и принципам. Очевидно, что главным стратегическим приоритетом Японии в начале периода Мэйдзи было укрепление государственного суверенитета для выживания, в то время как она не могла позволить себе стремиться к статусу глобальной державы. Однако именно по этой причине Япония смогла сконцентрироваться на разработке стратегии защиты себя, а не удовлетворять свой национализм за счет роста социального статуса в период своего могущества такими средствами, как предоставление нихондзинрон. Другими словами, Японии не пришлось заново интерпретировать или пересматривать глобальный нарратив, созданный Западом. Подход Японии к поддержанию существующего международного порядка, социальных ценностей и мировоззрения не обязательно совпадает с тем, которого придерживается Запад или США. Тем не менее, используя тот же глобальный нарратив, Япония может достичь абсолютных материальных и идеологических выгод, таких как экономическое сотрудничество и статус "надежного государства" для Запада в стремлении к тем же международным целям. Более того, до тех пор, пока Япония считает систему справедливой и равной для своих интересов, она не будет выступать против данного глобального нарратива и примет свое социальное положение в нем.

С помощью этой теоретической основы в следующем разделе рассматривается, как соотносятся материальные возможности Японии и глобальные нарративы, изучая тенденцию развития военного и экономического потенциала Японии и сдвиги в глобальном нарративе Японии с эпохи Мэйдзи до периода после холодной войны. С помощью этих выводов мы проанализируем формирующийся нарратив Японии в Индо-Тихом океане в XXI веке.

Колеблющаяся мощь Японии: От реставрации Мэйдзи до эпохи Рэйва

Японская экономика и ее военная мощь - основа, на которой японские лидеры и общественность конструируют нарративы страны, - колебались на протяжении полутора веков с момента открытия страны миру в 1850-х годах до 2020-х годов. Хотя в период Эдо (1600-1867 гг.) в Японии наблюдалось развитие коммерческого капитализма с созданием национального рынка, системы цен и финансовой инфраструктуры, экономический размер Японии оставался небольшим по сравнению с любой из западных держав в конце 1880-х гг. До Второй мировой войны быстрое экономическое наверстывание Японии началось в 1910-1940-х гг. с некоторыми спадами в конце 1920-х гг.

В период Мэйдзи Япония участвовала в двух войнах, Китайско-японской (1894-1895) и Русско-японской (1904-1905), обе из которых принесли Японии победу и престиж. К моменту победы Японии над Россией ей удалось обратить вспять все несправедливые договоры, навязанные Западом в начале периода Мэйдзи, и завоевать территории, включая уступку Тайваня (1895), Южного Сахалина (1907), а позднее аннексию Корейского полуострова (1910). Японские вооруженные силы и производство военно-морского оружия достигли самодостаточности накануне Первой мировой войны. Индустриализация, особенно в тяжелой промышленности, такой как производство стали и судостроение, быстро расширялась, наряду с инвестициями в инфраструктуру железных и автомобильных дорог, ирригации и телефонных линий. С 1914 по 1918 год промышленное производство Японии выросло в пять раз, а экспорт - более чем в три раза, превратив вечный дефицит платежного баланса в комфортный профицит.

К концу Первой мировой войны в 1918 году Запад начал рассматривать Японию как одну из крупных держав, достойных приглашения на международные саммиты, наряду с США, Великобританией, Францией и Италией. Между тем, стремительное восхождение Японии вызвало обеспокоенность Запада, что способствовало проведению Вашингтонской военно-морской конференции 1921-1922 годов, на которой военно-морская мощь Японии была ограничена 60 процентами от военно-морской мощи США или Великобритании. Пережив тяжелый экономический спад в 1920-х годах и почувствовав, что политическое и экономическое пространство, которое поддерживало японский интернационализм, закрывается.

Японская внешняя политика изменила свой курс после Маньчжурского инцидента 1931 года. С ростом милитаризма внутри страны, в 1930-х годах началась экспансия Японии в Азию как путь к "последней войне, которая положит конец всем войнам", которая охватила Азию с началом Второй китайско-японской войны в июле 1937 года и вылилась в Тихоокеанскую войну с нападением Японии на Перл-Харбор в декабре 1941 года.

Эти войны оказались бесполезными. Япония безоговорочно капитулировала перед союзными державами в августе 1945 года, а страна лежала в полных руинах. Погибло около 3 миллионов японцев, как военных, так и гражданских лиц, а промышленные мощности сократились на 30 процентов по сравнению с пиком войны, и Япония пережила несколько лет экономических трудностей в условиях американской оккупации. С 1946 по 1949 год японская экономика страдала от трехзначной гиперинфляции, и одно время страна была обеспокоена своей способностью прокормить население. Чтобы усмирить инфляцию, оккупационные войска в марте 1949 года ввели так называемую "линию Доджа" (политику жесткого экономического сжатия). Прежде чем в Японии ощутили реальные последствия такой дефляционной политики, началась Корейская война (1950-1953), и связанные с ней масштабные военные закупки спасли японскую экономику и вызвали первый послевоенный экономический бум в Японии с ежегодным ростом ВВП более 10%.

К тому времени, когда Япония восстановила свою независимость в 1952 году, уже начался экономический бум. Платежный баланс Японии стал положительным, и японская экономика, которая долгое время страдала от нехватки долларов, начала накапливать положительное сальдо торгового баланса по отношению к миру. Между тем, японская политика безопасности была ограничена разработанной США конституцией мира и собственными самоограничительными мерами в контексте холодной войны, такими как однопроцентный потолок ВВП для военных расходов и принципы безъядерного оружия. Япония стала второй по величине экономикой мира после США в 1968 году и сохраняла этот статус до тех пор, пока в 2010 году ее не перехватил Китай. Даже при самоограничении военных расходов до одного процента от ВВП страны, военные расходы Японии также демонстрировали уверенный рост вместе с размером экономики.

Наконец, многочисленные потрясения изменили, хотя и постепенно, место Японии в мире, начиная с начала 1990-х годов. Холодная война, которая бесчисленными способами служила на благо Японии, бесспорно закончилась с распадом Советского Союза в 1991 году. Это совпало с первым кризисом в Персидском заливе, когда Япония подверглась повышенному давлению, чтобы внести свой вклад в решение проблем глобальной безопасности с помощью своих "сапог на земле". Запоздалое принятие в 1992 году решения о направлении за рубеж Сил самообороны Японии стало первым шагом к нормализации позиции Японии в области безопасности. Внутри страны экономический пузырь в Японии лопнул в начале 1990-х годов, начав три десятилетия медленного или нулевого роста.

Эта историческая хронология присутствия Японии в мире состоит из пяти контрастных фаз. Первая фаза, от реставрации Мэйдзи (1868) до конца эпохи Тайсё (1926), была отмечена скудным стартом Японии и быстрым наверстыванием упущенного. Вторая фаза, с 1930-х годов до конца Второй мировой войны, характеризовалась японским милитаризмом и экспансией в Азию, что привело к сокрушительному поражению страны в 1945 году. Третья фаза, еще одно время догоняющего развития, начавшееся с восстановления после войны и оккупации США, постепенно привела к четвертой фазе подъема Японии в качестве мирного экономического гиганта с 1970-х до начала 1990-х годов. В двадцать первом веке, после окончания холодной войны и в условиях экономической стагнации, пятая фаза привела к появлению индо-тихоокеанской стратегии Японии, которая опирается на стремление Японии к порядку, основанному на правилах, и активизации усилий по обеспечению безопасности в поддержку региональных и глобальных общественных благ.

От реставрации Мэйдзи до Тайсё

Глобальные нарративы Японии были в значительной степени построены после реставрации Мэйдзи в 1868 году, после того, как страна была вынуждена открыть страну в результате "дипломатии канонерской лодки" Америки. До открытия Япония существенно ограничивала свое внешнее взаимодействие в течение 264-летнего периода сакоку (закрытой экономики). Столкнувшись с новыми региональными вызовами, Япония внимательно наблюдала за имперскими поисками в Азии и анализировала структуру мировой системы, чтобы правильно оценить собственное социальное положение и понять, какую роль она должна играть. С точки зрения японских лидеров, они видели, как западный империализм в основном доминировал в Азии, как эти западные державы безжалостно разделили традиционное государство-сюзерена, Китай. Затем Китай был дипломатически маргинализирован серией неравноправных договоров с Великобританией и Францией после Первой и Второй опиумных войн. Традиционная трибутарная система, которую Китай создал в Азии, больше не отражала региональную реальность, и западные империалисты доминировали в регионе, а другие азиатские страны рассматривались как слабые государства, потерявшие свою политическую и социальную автономию. В этих условиях в Японии начал действовать императив ассимиляции. Япония воспринимала себя как маленькое государство, которому еще только предстоит укрепить свою государственность, с недостаточным военным и экономическим потенциалом и отсутствием дипломатических связей с крупными державами для обеспечения своего государственного суверенитета. Эти предполагаемые уязвимости отражали японское понимание мира; Японии необходимо было укрепить свой военный и экономический потенциал, изменить неравноправные договоры и построить национальное государство в рамках японской суверенной системы. Впоследствии Япония стремилась укрепить внутреннюю социальную и политическую сплоченность, и поэтому в Японии была создана государственная система тэнносэй (императорская система). В рамках этой системы император был сувереном, и в соответствии с "императорским суверенитетом", определенным конституцией Мэйдзи 1889 года, права японской нации предоставлялись императором. Это отличалось от "государственного суверенитета", хотя японская правовая норма начала подвергать сомнению такую интерпретацию с 1900-х годов. В то же время, другой важной задачей, которую необходимо было решить Японии, было укрепление ее экономики и вооруженных сил, чтобы она могла вести более эффективную дипломатию по отношению к Западу. Поэтому под лозунгом Фукоку Кёхэй (Богатая нация, сильная армия) Япония сосредоточилась на индустриализации и строительстве армии и флота по западным образцам. По мере быстрого роста экономического и военного потенциала Япония предпринимала дипломатические усилия по пересмотру неравноправных договоров.

В это время наиболее противоречивые дебаты относительно внешней политики Японии в 1870-х и 1880-х годах велись вокруг Кореи. Уязвимость Японии исходила от слабой Кореи, которая могла быть захвачена Китаем или Россией и которая напрямую угрожала бы Японии. Поэтому спор заключался в том, должна ли Япония упреждающе доминировать над Кореей или объединиться с ней, чтобы противостоять западным державам. Между тем, Корея, находясь под тем же империалистическим давлением западных держав, что и Япония, также вела подобные дебаты, что и Япония во время реставрации Мэйдзи, но эти дебаты так и не были разрешены. В действительности, традиционная политическая и социальная аффилиация Кореи с Китаем разделила страну, что привело к вмешательству как Китая, так и Японии. В 1890 году премьер-министр Ямагата Аритомо установил две важные стратегические концепции: "линия суверенитета" и "линия интересов". Первая означала границу государства, а вторая - территории, окружающие линию суверенитета, и Ямагата выступал за то, чтобы линия интересов включала Корею, что привело к китайско-японской войне 1894-1895 годов. Тем не менее, суть здесь в том, что эти страны пытались найти решение по управлению внешним давлением в Азии. С более широкой стратегической точки зрения, отношение Японии к Корее было тесно связано с дебатами о направлении политики Японии в ее глобальном повествовании: должна ли Япония объединиться с азиатскими государствами, чтобы противостоять западным угрозам, или принять глобальный порядок под руководством Запада и стремиться стать великой державой в Азии. В 1885 году Фукудзава Юкити опубликовал в газете "Дзидзи синпо" знаменитую статью под названием "Дацу-а рон" ("Об уходе из Азии"), в которой утверждал, что для выживания и процветания Японии необходимо ассимилировать западную цивилизацию, а не сопротивляться ей. Эта логика была более эффективно распространена в газетах. Эта логика была более эффективно распространена газетным обозревателем Судзуки Кентаро в 1887 году под названием "Дацу-а ню-о" ("Покидая Азию, вступая на Запад"). При этом для сохранения японского характера вакон-йосай ("японский дух с западным образованием") также стал популярной терминологией в период Мэйдзи. Короче говоря, Япония считала, что азиатская и японская цивилизации способны противостоять внешним силам, а для успешных переговоров о реформах договора Япония стала считать важным подражание западной цивилизации, отношение к которой было хорошо проиллюстрировано заключением англо-японского альянса в 1902 году для противодействия российским угрозам.

После Китайско-японской войны 1895 года и Русско-японской войны 1905 года Япония поднялась на ступеньку выше в рейтинге мировых держав, ее признали восходящей региональной державой в Азии, и она вдохновляла другие незападные страны как единственная страна, победившая западную державу. Ее усилия по ассимиляции в западную международную политику продолжались, в то время как Япония стремилась обеспечить себе сферу влияния в Азии. Однако повышение статуса Японии не обязательно отражало ее привилегию крупной державы на получение материальных и экономических выгод. Например, после китайско-японской войны тройная интервенция России, Германии и Франции не позволила Японии получить обещанные в Симоносекском договоре выгоды в виде присоединения Ляодунского полуострова. В период после Русско-японской войны Портсмутский договор не был заключен полностью в пользу Японии, несмотря на ее победу. Это произошло потому, что Япония почти исчерпала свои финансовые и военные ресурсы и не имела достаточных возможностей для продолжения войны. В результате Япония отказалась от военных репараций под девизом gashin shotan (терпеть лишения ради будущего возмездия), что вызвало недовольство общественности, приведшее к массовой демонстрации в 1905 году, названной инцидентом с поджогом Хибия.

Процесс демократизации в Японии диверсифицировал внутренние мнения, а значит и глобальные нарративы, и эта тенденция продолжилась в 1910-х годах. Тем не менее, в международных отношениях вокруг Японии существовало общее понимание, которое разделяли японские лица, принимающие решения, - ее сфера влияния в Маньчжурии. В этот период японские лидеры спорили о "линии интересов" в контексте западного империализма и о том, в какой степени Япония должна проводить стратегические линии в Азии для сдерживания западного влияния. В частности, основные цели Японии постоянно сосредотачивались на Корее, но эта линия также распространялась на Маньчжурию. После того как Япония обеспечила себе контроль над Кореей путем аннексии в 1910 году, она начала вести тесные переговоры с западными великими державами по поводу своих "особых интересов" в Китае, чтобы стратегически избежать их провоцирования. Это объясняется тем, что такие лидеры, как Ямагата Аритомо из Тайного совета Японии, Иноуэ Каору из Палаты пэров и премьер-министр Като Така-аки понимали, что Япония еще не достигла достаточной мощи, чтобы самостоятельно противостоять Западу.

В то же время Япония пыталась максимально использовать относительное ослабление европейцев после 1890-х годов для обеспечения своей сферы влияния в Азии. Япония добилась некоторых успехов на этом фронте. В 1905 году президент Теодор Рузвельт в частном порядке сказал японскому дипломату Канеко Кентаро, что Япония должна принять "азиатскую доктрину Монро". Это обсуждение было закрытым, поскольку такая идея вызвала бы озабоченность европейских государств, включая Великобританию, Францию и Германию, относительно их влияния в Азии. Это негласное соглашение между Японией и США привело к заключению Соглашения Лансинга-Исии в 1917 году, по которому Соединенные Штаты признали "особые интересы" Японии в Китае, особенно в Маньчжурии. В контексте Первой мировой войны японское правительство тайно выдвинуло "двадцать одно требование" Китаю в 1915 году, которое включало контроль Японии над финансами Китая. Когда информация об этих требованиях просочилась, международная критика против одностороннего подхода Японии усилилась, и японскому правительству пришлось сократить двадцать одно требование до тринадцати.

Кроме того, между Соединенными Штатами и Японией возник постепенный разрыв в толковании концепции "доктрины Монро". С одной стороны, в 1910-х годах Соединенные Штаты по-новому интерпретировали доктрину. Хотя Соединенные Штаты последовательно препятствовали вмешательству европейских стран в дела Южной Америки, они больше не стремились к политическому доминированию и контролю над регионом на основе обычной колониальной практики. Вместо этого, уважая их суверенные права, Соединенные Штаты стремились предоставить южноамериканским странам больше политической автономии. С другой стороны, японская интерпретация все еще основывалась на традиционной коло-ниальной практике, в которой Япония считала оправданным аннексию Маньчжурии. Очевидно, что существовали дебаты о том, должна ли Япония постоянно предоставлять Китаю независимость или в конечном итоге аннексировать его; однако, что касается Маньчжурии, лидеры поддержали аннексию. Даже самый выдающийся японский интернационалист того времени, Сидэхара Кидзюро, который долгое время настаивал на важности международного сотрудничества в 1920-х годах, косвенно поддержал эту позицию.

После Первой мировой войны японское правительство признало изменения в международном порядке, возглавляемом Соединенными Штатами, и приняло Лигу Наций в 1918 году. Хотя Япония продолжала проводить политику дружественных отношений с западными державами, она также продолжала преследовать свои "особые интересы" в Китае и пыталась аннексировать полуостров Шаньдун, который до войны был оккупирован Германией. В ответ на это вмешательство США и Великобритании, а также рост антияпонского национализма в Китае не позволили Японии достичь этой цели. Более того, международное неприятие японского "Предложения о расовом равенстве" на Парижской мирной конференции 1919 года заставило Японию осознать, что она не считается полноправным членом среди западных великих держав, хотя Япония неуклонно становилась признанной региональной державой в Азии. В этот момент японская нарративная линия раздвоилась, исходя из того, является ли изменение международного порядка в целом лучшим для Азии и мира. Этот раскол также отразился в дебатах по поводу японской внешней политики: участвовать ли в международном сотрудничестве или преследовать свои собственные национальные интересы ценой международной изоляции.

По мере того, как Япония достигала международного статуса с растущим военным и экокомическим потенциалом, постепенно росло ее социальное недовольство из-за постоянного неравенства в привилегиях крупных держав между Японией и Западом. В этом контексте международное сотрудничество с Западом в рамках нового международного порядка, основанного на самоопределении и региональной автономии, отвечало представлениям Японии, и политические лидеры склонны были принять эту новую реальность. Такое принятие новой международной системы привело к тому, что Япония относительно поддержала соглашения, заключенные на Вашингтонской конференции 1922 года, которые включали квоту военно-морской мощи Японии по сравнению с другими великими державами. Приняв эту систему, Япония в дальнейшем стремилась к международному сотрудничеству в рамках так называемой дипломатии Шидэхара и следованию западным имперским правовым и политическим нормам для управления колониями; при этом она также стремилась повысить социальный ранг и возможности Японии.

Тем не менее, между Японией и Западом нарастало расхождение в представлениях о новом международном порядке. Несмотря на зарождающиеся нормы антиимперской практики, Япония по-прежнему считала, что сможет отделить и контролировать Маньчжурию до тех пор, пока Япония будет обеспечивать политику открытых дверей и независимость остального Китая. В это время территория Маньчжурии и природные ресурсы стали более важными не только в геополитическом, но и в социальном плане для Японии из-за проблемы перенаселения. В международном плане существующая расовая и социальная иерархия, контроль Запада над Азией и развивающиеся блоковые экономики в период Великой депрессии после 1929 года усилили стремление Японии к расширению региональной автономии в Азии. Соответственно, среди военных росло недовольство из-за международных соглашений в рамках Вашингтонской системы, которые ограничивали возможности Японии. Это напряжение привело к инциденту 15 мая 1931 года, когда японские военно-морские офицеры убили премьер-министра Инукаи Цуёси.

Подъем японского милитаризма: 1930-е и 1940-е годы

В этом контексте, именно Маньчжурский инцидент в сентябре 1931 года, когда часть железнодорожной линии Южной Маньчжурии вблизи Мукдена, по сообщениям, была взорвана китайцами, вызвал полное изменение в глобальном нарративе Японии, от принятия западного мирового порядка к тому, который бросал вызов этому порядку. Однако инцидент был инсценирован военнослужащими Квантунской армии Японии, которые стремились обеспечить политическое и военное прикрытие японской армии и заручиться общественной поддержкой для вторжения в Маньчжурию. В 1932 году Япония установила в Маньчжоу-Го марионеточный режим для контроля над регионом и добивалась региональной гегемонии. Этот шаг ускорил изоляцию Японии от сообщества западных великих держав, особенно после того, как Япония вышла из Лиги Наций в знак протеста против расследования инцидента в Маньчжурии комиссией Литтона в 1933 году. Доминирующий нарратив Японии сменился на тон, осуждающий существующий международный порядок, в котором доминировал Запад, как несправедливый, и призывающий к установлению To-a shin chitsujo ("Новый восточноазиатский порядок"). Не было единого мнения о том, как достичь такого нового порядка, при этом возможные стратегии включали в себя повторные переговоры с Западом, особенно с Соединенными Штатами, по поводу колониальных территорий.

С ростом социального статуса и власти Япония подчеркивала свою уникальность в новом нарративе в 1930-х и 1940-х годах, бросая вызов существующему международному порядку в Азии. Под сильным политическим влиянием японской армии и флота, японский нарратив воскресил характеристики тэнно-сэй. В этой иерархической социальной системе Япония использовала азиатские аргументы, от которых отказалась в эпоху Мэйдзи - объединение с азиатскими государствами для восстановления регионального порядка в Азии. Переворот японского нарратива был очевиден в возрождении дискурса тэнно-сэй. С 1900-х по 1920-е годы Япония обратила вспять свою первоначальную интерпретацию Конституции Мэйдзи и принял западную правовую норму, согласно которой японский император находился на вершине государственной системы Японии. Это называлось тэнно-кикан-сэцу и основывалось на концепции национального государства в рамках Вестфальской системы. Два десятилетия спустя нарратив уникальности изменил дискурс о статусе императора на тэнно-шукэн-сэцу, который утверждал, что суверенитет принадлежит императору в соответствии с Конституцией Мэйдзи. Этот нарратив стал доминирующим после правительственного заявления под названием "Кокутай миочо сэймэй" (правительственное заявление о разъяснении), которое официально отвергало тэнно-кикан-сэцу. Поскольку военные стали доминировать в политической сфере, диапазон глобального нарратива Японии насильственно сузился до ее политической и социальной уникальности, что само собой вынудило Японию взять на себя ведущую роль в формировании регионального порядка в Восточной Азии.

Этот тип повествования укрепился между 1938 и 1940 годами. Первым официальным наброском политики в отношении восточноазиатского регионального порядка, сделанным премьер-министром Коноэ Фумимаро, было "To-a shin chitsujo kensetu no seimei" ("Заявление о строительстве нового восточноазиатского порядка"). Это заявление было "непоколебимым" направлением национальной политики Японии, направленной на союз с Маньчжурией и Китаем с целью поддержания стабильности в Восточной Азии путем установления межнациональной справедливости в регионе, коллективной самообороны, новой культуры и интегрированной экономики, основанной на японском духе. В 1940 году вторая администрация Коноэ приняла документ kihon kokusaku yoko ("Основные положения национальной политики"), в основе которого лежал принцип hakko ichi-u, предполагающий мирный мир под властью японского императора. Стремясь контролировать Азию в качестве регионального гегемона, Япония усилила этот нарратив для оправдания своей военной экспансии. Такое военное доминирование также сформировало систему внутреннего управления, в том числе создание в 1942 году Министерства по делам Большой Восточной Азии, которое утверждало, что в Большой Восточной Азии "не нужна дипломатия", поскольку их отношения в регионе не основываются на национальных государствах, а имеют форму семьи, возглавляемой Японией.

В целом, период с 1920-х по 1940-е годы иллюстрирует растущую мощь Японии, отражая изменения в ее нарративе. По мере повышения своего международного статуса Япония выступала за расовое равенство, которое в современном контексте можно считать универсальной ценностью. Тем не менее, эта идея не соответствовала международному порядку западных держав того времени. Национальные настроения и японские военные выражали недовольство статусом Японии в мире. В то же время, сила Японии в региональном контексте Восточной Азии была достаточно велика, чтобы сформировать региональный порядок и стремилась к достижению первенства, хотя Япония далеко не соответствовала мировым державам, таким как Соединенные Штаты и Великобритания. В этих условиях Япония начала отделяться от западного международного порядка и устанавливать свой собственный региональный порядок с 1930-х годов, подчеркивая свои уникальные национальные особенности. Так продолжалось до тех пор, пока Япония не достигла катастрофического конца своей военной экспансии, потерпев поражение в Тихоокеанской войне в 1945 году.

Американизация после Второй мировой войны

Поражение нации и безоговорочная капитуляция перед союзными войсками в августе 1945 года положили начало универсальному нарративу Японии о современности в условиях оккупации и тесного сотрудничества с США, а также ее подходу к работе с международным порядком под руководством Америки.

Послевоенная реформа Японии должна была вновь взяться за проект модернизации, начатый в начале эпохи Мэйдзи и потерпевший неудачу в 1930-х и 1940-х годах. Один из каналов такой реформы был навязан Японии послевоенной оккупацией США, начавшейся летом 1945 года. Верховный главнокомандующий союзных держав, генерал Дуглас Макартур, однажды заметил, что "по меркам современной цивилизации, они [японцы] были бы как двенадцатилетний мальчик по сравнению с нашим сорокапятилетним развитием". Исходя из таких предположений, американская оккупация занялась "реформами" Японии, чтобы страна "выросла" по образу американской демократии и современности. В течение почти семи лет американской оккупации, когда японская общественность все еще находилась в шоковом состоянии с чувством бессилия, мощная сила американизации, с одной стороны, и внутреннее желание быть принятым в качестве члена международного общества, с другой, вели вперед. Когда Япония обрела независимость в 1952 году после Сан-Францисского мирного договора 1951 года, дипломатическое видение Японии в значительной степени последовало примеру США в нестабильном регионе, поскольку она утратила довоенное видение.

Сдерживаемая своими прошлыми воинственными действиями и Конституцией, разработанной США, а также "культурой антимилитаризма", доктрина Ёсиды, с акцентом на экономическое восстановление и рост под зонтиком безопасности США с очень ограниченным вооружением, стала основным нарративом того, как послевоенная Япония будет снова взаимодействовать с миром. В контексте холодной войны японское правительство также стремилось, несмотря на внутреннее сопротивление населения, вступить в союз с США. Во второй половине 1950-х годов внешнеполитический нарратив Японии отражал новые события того времени, такие как рост числа новых независимых государств и неприсоединившихся движений, а сама Япония успешно вступила в ООН в 1956 году. Это также было время усиления напряженности холодной войны. В связи с этим японский глобальный нарратив подчеркивал универсализм и солидарность с Азией и Западом. Например, в первой японской "Голубой книге дипломатии", опубликованной в 1957 году, японское правительство объявило три столпа японской дипломатии: "дипломатия, ориентированная на ООН", "сохранение позиции Японии как члена Азии" и "сотрудничество со свободным миром". Эти три принципа представляли собой нарратив Японии о мирной дипломатии и поддержке демократии в конфликтном мире. Такой нарратив, однако, оказался совершенно несовместимым с политическими фактами на местах, поскольку правительство Киси (1957-1960) занялось пересмотром договора о безопасности между США и Японией без демократических дебатов и несмотря на массовые протесты против его заключения.

Чудесный экономический успех Японии, начавшийся в 1950-х годах, стал очевиден в 1970-х годах после того, как в 1968 году Япония стала второй по величине экономикой в мире. Экономика страны продолжала расти, хотя и более медленными темпами, чем в первый период высоких темпов роста, даже после разрушительных нефтяных шоков 1970-х годов. В контексте "экономического чуда", пережитого Японией, на передний план вышел новый глобальный нарратив, подчеркивающий ее уникальность. Такой нарратив охватывал как безопасность, так и экономическую сторону уникальности Японии, о чем было заявлено мировому сообществу.

С точки зрения безопасности, нарратив изображал Японию как уникальную пацифистскую нацию. Пацифизм Японии был неизбежным продуктом как стигмы, возникшей в результате поражения во Второй мировой войне, так и страха страны оказаться втянутой в холодную войну, но термин heiwa kokka часто использовался для утверждения уникальности Японии как отличной от других стран региона и за его пределами. Когда экономический подъем Японии стал очевидным, а горячие войны в Азии в начале 1980-х годов утихли, японское правительство стало подчеркивать уникальную внешнюю политику страны, заключающуюся в пацифизме. Повествование сводилось к тому, что Япония, в отличие от других великих экономических держав, не будет превращаться в военную державу, и такой сознательный выбор является "исторически беспрецедентным экспериментом", которые "способствовали бы миру, стабильности и развитию во всем мире". Эта особая роль, которую играла Япония в этот период, заставила другого премьер-министра, Миядзава Киити, отметить, что этот "эксперимент" был "первым в своем роде в истории человечества". Следовательно, эта пацифистская позиция поставила Японию в "нереальное и ненормальное" положение, что вызвало внутреннюю реакцию и давление со стороны Соединенных Штатов, требовавших, чтобы Япония взяла на себя больше бремени безопасности. Все это, тем не менее, представляло собой уникальный подход к национальной безопасности.

Япония также описала чудесный экономический успех страны в рамках нарратива уникальности. Особые характеристики японской деловой практики и институтов, от "Japan Inc." до модели развития "летящих гусей" с Японией в качестве ведущего гуся, стали общепринятыми способами объяснения экономического подъема Японии. Широко обсуждаемая так называемыми японскими ревизионистами в западной журналистике и научных кругах, уникальность японской экономики стала ядром американо-японской напряженности с 1970-х до начала 1990-х годов. Унаследовав экономический национализм, смешанный с лозунгом Мэйдзи "wakon yosai", японское правительство и японская экономика стали ядром напряженности между США и Японией. Унаследовав экономический национализм, смешанный с лозунгом Мэйдзи "вакон йосай", японское правительство и бизнес по всему миру пропагандировали превосходство японской экономической практики, начиная с государственного руководства промышленной политикой, корпоративного управления в японском стиле, включая кейрецу, и заканчивая качественным производством (монозукури). Стратегия "встроенного меркантилизма", заключающаяся в агрессивном продвижении экспорта и протекционизме внутри страны, также оправдывалась как судьба страны, не обладающей природными ресурсами. Все эти экономические достижения стали главным символом национальной гордост и экономического национализма.53

Для продвижения уникального вклада Японии премьер-министр Накасонэ Ясухиро (1982-1987 гг.) в своей речи в парламенте в 1986 году подчеркнул, что Япония должна вернуться к своей уникальной цивилизации и уйти от западной ассимиляции, чтобы внести свой вклад в развитие мира:

В своем рвении к усвоению чужих культур и идей мы иногда не выполняли свой долг помочь остальному миру воспользоваться нашими японскими идеями и культурным наследием. Сегодня возникла новая потребность в том, чтобы предпринять значительные усилия для объяснения Японии за рубежом и помочь другим народам, желающим узнать больше о Японии. Для этого мы должны быть в состоянии объективно взглянуть на нашу собственную цивилизацию и приложить усилия, чтобы лучше узнать себя.

Нарратив японской уникальности в этот период также активно демонстрировался, когда Япония сопротивлялась давлению США в направлении экономической либерализации и дерегулирования. Японское правительство и лидеры бизнеса часто использовали насмешливые оправдания идиосинкразии Японии, чтобы отбиться от требований открытия рынка. Более того, когда японское правительство сопротивлялось экономической либерализации через иностранное давление (gaiatsu) во время серии торговых конфликтов между США и Японией в 1980-х и 1990-х годах, оно использовало распространенную метафору "черного корабля", обозначающую уникальное японское общество, открытое иностранной державой.

В этот период японское правительство стремилось продвигать японскую экономическую модель, о чем свидетельствует публикация книги "Восточноазиатское чудо" Всемирным банком, финансируемым японским правительством, и громкие дебаты, которые японские специалисты по оказанию помощи вели с западными донорами по вопросам стратегии экономического развития. Тем не менее, японские пропагандисты японской модели не стали универсализировать эту модель в глобальное повествование, которое могло бы превратить исторический опыт Японии в общее понимание.

В целом, экономический подъем Японии как уникальной пацифистской державы вызвал популярность нихондзин-рон. В центре повествования о Японии на пике ее экономического могущества был особый характер японской культуры, социальной структуры, психологии и идентичности, которые позволили Японии подняться из пепла и достичь значительного процветания, не полагаясь на военные средства. Отчасти как способ поиска своей коллективной идентичности, а отчасти для создания "широкой идеологической позиции для японского национализма", нихондзин-рон широко применялся к многочисленным аспектам успеха Японии. Одним из примеров является применение общества ie (взаимозависимая и вертикально связанная японская семейная система) к японскому организованному капитализму и системе управления.

Дипломатия, основанная на ценностях, и индо-тихоокеанский нарратив в начале XXI века

Как мы оцениваем новый нарратив Японии в XXI веке? В условиях продолжающихся внутренних экономических проблем спустя десятилетие после того, как лопнул японский финансовый пузырь в начале 1990-х годов, и перед лицом суровой неопределенности в эпоху после холодной войны, глобальный нарратив Японии снова стал приближаться к универсализму. Фактически, восприятие того, что Япония не смогла внести полноценный вклад в войну в Персидском заливе 1990-1991 годов, травмировало Японию и подтолкнуло ее к активному внесению международного вклада через Организацию Объединенных Наций. Такой нарратив не был консолидирован, но дебаты усилились по поводу типов международного вклада, который Япония могла бы внести.

Япония взяла на себя инициативу по распространению в мире концепции "гуманитарной безопасности", которая с начала 1990-х годов подчеркивала важность "человека", а не "государства" в плане международной безопасности, что тесно связано с "универсальными ценностями", такими как права человека и демократия. В первом десятилетии двадцать первого века, после потрясений, вызванных азиатским финансовым кризисом (1997-1998) и террористическими атаками 11 сентября 2001 года на территории США, премьер-министр Коидзуми Дзюнъитиро (2001-2006) начал так называемую дипломатию, основанную на ценностях (kachi no gaiko или kachikan gaiko). Его речь в Сингапуре в 2002 году настаивала на том, чтобы Япония включила либеральные демократии, такие как Австралия и Новая Зеландия, в усилия Японии по "расширению Восточной Азии". В этот период японское правительство отстаивало демократические ценности, права человека и верховенство закона во всех декларациях АСЕАН+3. Такой сдвиг был закреплен при первом правительстве Абэ (2006-2007 гг.), когда во главе с министром иностранных дел Асо Таро в версии "Синей дипломатической книги" за 2007 год было заявлено, что "новый столп японской дипломатии [в дополнение к трем, рассмотренным выше в 1957 году] включает в себя акцент на универсальных ценностях, таких как свобода, демократия, основные права человека, верховенство закона и рыночная экономика, и создание Дуги свободы и процветания [выделено авторами]".

В то же время, нарратив и политика дипломатии, основанной на ценностях, воплотили в себе амбивалентность как во внутренней, так и во внешней политике. В начале 2000-х годов поддержка этого нарратива внутри страны не была широко распространена. После ухода премьер-министра Абэ Сидзо в отставку в сентябре 2007 года, акцент министерства иностранных дел на универсальной ценности ослаб, а также появились критические замечания в адрес того, как Абэ и Асо маскировали тоталитарное прошлое Японии и историю войны в своих попытках пересмотреть исторический нарратив Японии, чтобы "отделиться от послевоенного режима" (Sengo regimu kara no dakkyaku). В отношении Азии двойственность проистекала из того факта, что японское правительство продолжало колебаться по поводу навязывания этих ценностей своим соседям в контексте того, что эти ценности являются либо "пирогом в небе", либо опасным интервенционистским предложением. Это соображение было направлено на то, чтобы избежать ответной реакции со стороны региональных государств Индо-Тихоокеанского региона (особенно тех, которые не являются демократическими государствами, такими как Бруней, Камбоджа, Лаос, Мьянма и Вьетнам), и Япония оставалась двусмысленной в отношении того, в какой степени она будет продвигать универсальные ценности в регионе.

Поскольку в 2010-х годах подавляющая мощь и влияние Китая стали неоспоримыми, во время второго срока премьер-министра Абэ (декабрь 2012 - сентябрь 2020) Япония вернулась к дипломатии, основанной на ценностях. На этот раз японский нарратив стал более конкретным и ориентированным на политику, с введением концепции Свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона (FOIP) во время шестой конференции TICAD (Токийская международная конференция по развитию Африки) в 2016 году. В своей речи премьер-министр Абэ подчеркнул, что "Япония несет ответственность за превращение места слияния Тихого и Индийского океанов, Азии и Африки в место, где ценятся свобода, верховенство закона и рыночная экономика, свободная от силы или принуждения, и превращение его в процветающее". Эта стратегия FOIP была наложена поверх дипломатии, основанной на ценностях, с региональными проектами Японии, начиная от мега-соглашений о свободной торговле, таких как Транстихоокеанское партнерство, и заканчивая инвестиционной инициативой в инфраструктуру в форме Партнерства для качественных инфраструктурных инвестиций, обе из которых появились в течение 2010-х годов. Нарратив японского правительства использует и поддерживает существующий международный порядок, основанный на правилах, под руководством США, как способ формирования и укрепления регионального порядка. В то же время, этот нарратив позволил Японии создать коалицию ценностей для противодействия агрессивному поведению Китая, особенно вокруг важных морских путей, таких как Южно-Китайское море.

В целом, японская инициатива FOIP, направленная на поддержание и укрепление существующего международного порядка, основанного на правилах, возникла в то время, когда Япония столкнулась с неизбежным упадком. Эта инициатива также была направлена на противодействие подъему Китая и его напористому поведению в регионе. В двадцать первом веке, когда Китай начал продвигать свой собственный глобальный нарратив, бросающий вызов доминирующему западному нарративу последних 100 лет, японский нарратив ассимиляции настаивал на сохранении порядка, в котором доминируют США и Запад.

Будучи лиминальной державой, расположенной в Азии в мире, где доминирует Запад, глобальный нарратив Японии колебался между стремлением стать образцовым учеником современности, следуя западным ценностям, и настаиванием на своей уникальности. Когда могущество страны было на пике, в 1930-х - начале 1940-х годов и снова в 1980-х годах, японский нарратив подчеркивал уникальные особенности страны как основу ее успеха. Таким образом, хотя незападные государства часто рассматривали "японскую модель" как альтернативу западной модели и подражали ей, например, ориентированной на экспорт экономике, эти модели не были намеренно созданы Японией, и даже если так, Япония считала, что такая модель будет уникальной и трудно поддающейся идеальному подражанию. Между тем, японский глобальный нарратив был и остается в настоящее время в поддержку так называемых универсальных ценностей, которые в большинстве случаев продвигаются Западом. Ироничная дилемма для Японии, страны, которая на пике своего могущества могла бы стать сильным кандидатом, способным продвигать альтернативные незападные ценности, заключается в том, что она так и не смогла продвинуть глобальный нарратив, которому могли бы следовать и поддерживать другие. В какой-то степени эта тенденция Японии позволила "англосферному" порядку, продвигаемому Соединенными Штатами и Великобританией, продержаться дольше, поскольку ассимиляционный нарратив Японии способствовал укреплению их версии универсальных ценностей.69 Более того, новый вызов, возникающий в результате вторжения России в Украину в 2022 году в период слабости Японии, еще больше приблизит Японию к демократиям Европы. На основе этого анализа мы можем сделать три основных теоретических вывода. Во-первых, статус власти имеет значение в формировании глобальных нарративов государства. Это кажется очевидным утверждением. Тем не менее, статус власти является полезным инструментом для признания государством своего положения в мире. Такое признание, в свою очередь, формирует его глобальный нарратив, который также показывает, к какому будущему статусу оно стремится. В случае Японии, когда ее статус власти был низким в начале эпохи Мэйдзи и в ближайший послевоенный период, ее глобальный нарратив был ассимилирован в доминирующий нарратив, созданный великими державами. С другой стороны, по мере роста материальных возможностей Япония стремилась подняться по международной со-циальной лестнице и стать одним из формирователей международного порядка. Однако из-за трудностей, с которыми она столкнулась в этом процессе, существующая структура власти стала объектом дипломатической борьбы за социальное равенство в межнациональном сообществе. Доминирующим средством для облегчения такой борьбы стало подчеркивание национальной уникальности, которая стала частью глобального нарратива Японии. Таким образом, статус власти и относительная сила государства в рамках этого статуса способствуют характеристики своего глобального нарратива.

Во-вторых, маловероятно, что глобальный нарратив государства изменится в одночасье. Скорее, социальные нарушения, которые государство постоянно ощущает, такие как ущемление прав и неравенство, закладывают прочную основу для таких изменений. Например, накопление внутреннего политического недовольства по отношению к межнациональному порядку того времени привело Японию к созданию собственной сферы влияния в Азии - Большой восточноазиатской сферы совместного процветания - в 1930-х и 1940-х годах. Сохраняющееся неравное обращение и расовая дискриминация среди международного сообщества, в котором доминировал Запад, по мнению японских лидеров, склонили чашу весов среди широкого расхождения внешнеполитических мнений внутри Японии к ужесточению стратегической позиции в отношении Запада. Более того, в послевоенный период статус "нерегулярной" державы - а именно экономическая великая держава без военного потенциала - что побудило Японию подчеркнуть свою уникальность, отклоняясь от остального международного сообщества в 1970-1980-х годах. Важно определить, какую социальную неравноценность и чувство несправедливости государство вкладывает в свой нарратив, потому что столкновение между таким нарративом и существующими глобальными нарративами может даже привести государство к войне.

В-третьих, динамика глобальных нарративов становится важным элементом в понимании процесса мирного перехода власти. Как часто обсуждается теоретиками перехода власти, переход власти в ядерный век, скорее всего, произойдет через нормативные споры между лидером системы и претендентом, а не через гегемонистскую войну. Поскольку международные нормы и правила обычно встроены в глобальные нарративы международного сообщества и легитимированы ими, нарратив и изменения в его нарративе становятся важными переменными для измерения вероятности того, что государство бросит вызов существующему международному порядку. Именно это Миттер анализирует на примере Китая и его стратегии дискурсивной власти. Однако стоит отметить, что изменение нарратива не ведет автоматически к конфронтации. На самом деле, изменения нарратива Японии происходили как в 1930-1940-х, так и в 1970-1980-х годах, но их результаты были разными: первое закончилось Тихоокеанской войной, а второе заставило Японию искать "уникальную" социальную роль мирной страны, которую она могла бы играть в международном сообществе. Таким образом, существуют варианты изменения нарратива, которые могут способствовать мирному переходу власти. Хотя эта тема выходит за рамки данной главы, примеры Японии показывают, что изучение причин и процессов, которые приводят к изменениям в нарративах, способствует продвижению тео-ретической схемы перехода власти.

В современном мире, где мы видим, как множество развивающихся держав строят свои нарративы, чтобы рассказать о мире и своем подъеме, пример Японии представляет собой интригующую иллюстрацию неявной статусной иерархии, которая устанавливает эталон глобальных норм и ограничивает пространство восходящей державы для построения своего нарратива. Поэтому не следует недооценивать важность такого взаимодействия.

Глава 5. Написание права. Радикально-консервативные нарративы глобализации

Нарративы - это истории - истории во времени, истории о времени. Это рассказы о бесконечном прогрессе, эсхатологические пророчества о движении к окончательному, иногда апокалиптическому концу, видения кругового времени и вечного возвращения, или рассказы о распаде и упадке, хотя иногда с шансами на искупление и обновление. Нарративы - это, конечно, не только повествование. Это процессы эмпломатизации. В них время и рассказ объединяются для создания повествовательных эффектов и аффективных реакций. Ирония и трагедия использовались таким образом при изучении мировой политики, обычно в противопоставлении видению прогресса.

В этой главе мы рассмотрим масштабное историческое и глобальное повествование о радикальном консерватизме. Когда-то считавшиеся пережитком прошлого, радикальные правые появились в последнее десятилетие, чтобы бросить фундаментальный вызов преобладающим либеральным и консервативным представлениям о политике, как внутренней, так и международной. Хотя эти движения часто рассматриваются как спланированная реакция на глобализацию, мы утверждаем, что современные радикальные правые также содержат систематическую и устойчивую философскую программу, которая в течение нескольких десятилетий разрабатывала нарратив глобализации, способный вооружить обновленных радикальных правых аналитической, стратегической и аффективной основой для их возвращения к политической известности и даже власти.

Радикальные правые представляют собой огромный вызов для попыток четкого определения, не говоря уже о синтетической оценке. Тем не менее, это разнообразие не должно удерживать нас от изучения того, как глобальное фигурирует в его мышлении. Нарративы глобального представляют собой особенно показательный способ сделать это, поскольку они помогают выявить интеллектуальные линии и нарративные структуры, которые, наряду с международными интеллектуальными сетями, обеспечивают определенную международную согласованность и направление этих разрозненных движений. Новые правые принимают различные формы и выражения в разных странах. В Европе исторические истоки новых правых, как правило, восходят к французскому "Новому движению", созданному в 1968 году Аленом де Бенуастом, Домиником Веннером и другими воинствующими правыми интеллектуалами, связанными с Группой исследований и изысканий в интересах европейской цивилизации (GRECE). Его программа формировалась на фоне многочисленных идеологических перестановок, порожденных культурными революциями и экономическими кризисами, сотрясавшими в то время многие западные общества. В 1970-х годах у "Нового времени" появились сильные аналоги в Италии (Nuova Destra) и Германии (Neue Rechte), а затем и в ряде других стран Западной и Восточной Европы.

В Северной Америке радикально-консервативная политика "новых правых" в последние годы активно продвигается такими культурными деятелями, как Грег Джонсон, Майкл О'Меара, Джаред Тейлор, Кевин Макдональд, Ричард Спенсер и другие идеологические предприниматели, тяготеющие к издательским и медийным платформам "Альт-правых", "североамериканских новых правых" и других агентов белого национализма. Новые правые в США также тесно связаны с развитием движения "палеоконсерваторов", возглавляемого такими интеллектуалами, как Пол Готфрид, Сэм Фрэнсис, Томас Флеминг и Мел Брэдфорд, которые стремились противостоять растущему влиянию неоконсервативных и неолиберальных направлений консерватизма, которые в то время также часто называли "новыми правыми" в США и Великобритании. Хотя эта антиистеблишментная ветвь радикального консерватизма относительно неизвестна в основных СМИ и в значительной степени игнорируется в академических кругах, после окончания холодной войны она стала интеллектуальным оружием для широкого круга агентов и идеологических сил, бросающих вызов преобладающему либеральному порядку на национальном и международном уровнях, включая Чайную партию, Альт-правых и "Трампизм".

Нарративы глобального являются ключевым измерением этого интеллектуального и политического проекта. Новые правые стремятся не просто анализировать мир: они стремятся изменить его. Нарративная мобилизация является важной частью этой стратегии. В ней идеология, политическая теория, выразительные рассказы о размахе истории и подробный анализ современных ситуаций сплетаются воедино в повторном описании мира. Эти описания направлены на создание нарративных рамок, которые мобилизуют конкретные социальные группы. Действительно, они стремятся позволить этим группам увидеть себя как группы и мобилизовать их как таковые: нарратив и мобилизация дополняют друг друга. Наш анализ состоит из трех частей. Во-первых, мы исследуем место современных новых правых в рамках более длительных исторических нарративов о правых. В этих нарративах современная эпоха рассматривается как эпоха упадка, а не прогресса. В частности, глобальная экспансия и доминирование постпросветительского Запада маскируют факт его постепенного упадка - упадка, неразрывного с самой глобализацией. Во втором разделе мы исследуем, как этот нарратив упадка был принят и адаптирован "новыми правыми" в последние десятилетия. Речь идет не только о выпуске новых исследований, изданий, переводов и комментариев, чтобы познакомить новые поколения читателей с известными, забытыми или ранее не публиковавшимися текстами. Это также сознательная стратегия контркультурной гегемонии, направленная на формирование идентичности, коллективного самопонимания и повестки дня Новых правых путем построения собственной интеллектуальной истории и линии. Здесь метаисторические представления о "врагах просвещения " восемнадцатого и девятнадцатого веков были объединены с социологическими теориями двадцатого века для создания политических нарративов и стратегий нападения на источники и агентов упадка и разложения. Наконец, мы рассмотрим, как этот нарратив о господстве и упадке трансформируется в антиглобалистский нарратив современных "новых правых". Основным фокусом и аффективной целью (врагом) этого нарратива является управленческая либеральная элита - Новый класс, который доминирует в современности и является главным агентом и бенефициаром глобализации, а также врагом западной цивилизации и "настоящих" национальных народов, которые ее составляют.

Упадок: Переосмысление прошлого

Чтобы понять нарратив новых правых, нам нужно вернуться в восемнадцатый век, к ключевым историческим событиям, вокруг которых современный консерватизм в основном определяет себя: нарратив прог-ресса, начатый в эпоху Просвещения и Французской революции. Несмотря на свои различия, большинство современных людей, включая либералов и марксистов, принимают исторические нарративы прогресса. Конечно, циклические метафоры дегене-рации и упадка, унаследованные от античности и христианского средневековья, продолжали циркулировать в представлениях о прогрессе. Но в большинстве случаев они указывали на патологические симптомы, которые в конечном итоге будут преодолены путем прогрессивных преобразований в направлении все более инклюзивных форм политических сообществ и всеобщего господства разума. Даже движение романтизма, объединившее консерваторов и их сторонников, не могло не привести к прогрессу. Радикальные противники, обличающие декаданс современной жизни, были реакцией против ошеломляющих успехов прогресса.

Новые правые, напротив, рассматривают современную эпоху как историю упадка, ошибок и разрушения. Хотя, как мы увидим, новые правые отходят от реакционных мыслителей восемнадцатого и девятнадцатого веков, которые придерживались идеала средневекового иерархического общества, защищаемого земельными аристократами, культурный пессимизм этих реакционеров внес значительный вклад в нарратив последующих правых движений. Культурный пессимизм, выраженный в этих взглядах, отвергал понятие прог-ресса и развивал повествование о современности как о движении к неизбежному цивилизационному вырождению.

Одним из самых ранних и влиятельных выразителей этой реакции был французский аристократ и озлобленный роялист Артур де Гобино (1816-1882). Изучавший языки и восточную культуру, Гобино широко признан первым расовым теоретиком в Европе XIX века. Если более ранние классические консерваторы основывали свою атаку на Просвещение на мудрости христианства, иерархии и традиции, то систематический акцент Гобино на расе был намеренной попыткой модернизировать политическую теорию реакции, приведя ее в соответствие с позитивистским сциентизмом эпохи. Будучи близким читателем Гегеля, Гобино рассматривал историю человечества в терминах одной единственной универсальной схемы, характеризующейся циклическим подъемом и падением цивилизаций, судьбу которых он связывал с расовым составом. Хотя он принял идею общего человечества, выдвинутую Просвещением, он отвергал любые предположения о расовом равенстве и прогрессе. Его тезисы, разработанные в ходе многолетних исторических, антропологических и этнологических исследований, основывались на совершенно необоснованном представлении о том, что расы отличаются друг от друга интеллектуально, физически и духовно, и что "арийская" (или германская) раса превосходит по интеллекту, красоте и творческой энергии все остальные расы.

Для Гобино проблема заключается в том, что глобальная экспансия этой расы путем торговых и военных завоеваний неизбежно привела к скрещиванию с низшими породами и, таким образом, к медленному ослаблению арийской расы, что, по его мнению, проявилось в состоянии культурного упадка и политического разложения, охватившего Европу в девятнадцатом веке. Как он выразился в "Эссе о неравенстве человеческой расы" (1853-1855):

С того самого дня, когда завоевание завершено и начинается слияние, в крови хозяев происходит заметное изменение качества. . . . Отныне, по мере роста нации, будь то война или договор. его расовый характер меняется все больше и больше.

Она богата, торгова и цивилизована. Потребности и удовольствия других народов находят полное удовлетворение в его столицах, больших городах и портах, а бесчисленные достопримечательности заставляют многих иностранцев сделать его своим домом. Через некоторое время можно будет с уверенностью сказать, что кастовое различие заняло место первоначального расового различия.

Гобино, глядя через Атлантический океан на Америку, восхищался тем, как белые европейцы исторически искали убежища в надежде возродить жизнеспособность своей расы и выполнить ее цивилизационную миссию, вновь утвердив ее контроль над миром. Англосаксы основали эту новую страну, утвердили себя над туземцами и другими цветными группами, а также скрестили белых из других частей Европы, что позволило Соединенным Штатам стать доминирующей державой в Новом Свете. По мнению Гобино, этот грандиозный успех белой расы стал результатом не столько приверженности естественным правам и равенству поселенцев и их преемников, сколько готовности этих завоевателей игнорировать эти обязательства в отношениях с другими расами.

Англосаксы были последней группой, защищавшей цивилизаторское дело арийской расы. Но даже они уже слишком далеко продвинулись по пагубному пути современности, чтобы долго держать оборону. К середине девятнадцатого века белая Америка уже уходила в прошлое. Массовая иммиграция меняла ее демографический состав с такой скоростью, что англосаксы вскоре станут лишь одной группой в широком плавильном котле рас, характеризующемся культурным вырождением и распространением жестоких этнических конфликтов. Гобино рассматривал американский опыт как более интенсивное повторение процесса демократизации и смешения, который уже привел Европу в упадок. Вместо маяка будущего Америка стала последним символом ускоряющейся глобализации, которая приведет к концу европейской цивилизации, а вместе с ней и к концу человеческой цивилизации как таковой:

Воссоединение всех этих вырожденных типов порождает и будет продолжать порождать новые этнические нарушения. Эти нарушения не являются ни неожиданными, ни беспрецедентными; они не приведут к комбинациям, которые мы уже не испытывали (или могли бы испытать) в Европе [ ... ]. Этот народ, называющий себя молодым, на самом деле является старым народом Европы, менее сдерживаемым более разрешительными законами, но столь же бездуховным. . . . Простое перемещение из одного места в другое не возрождает расы, которые уже более чем наполовину вымерли.

Во Франции, где республиканская традиция была достаточно сильна, чтобы сдерживать силы реакции, "Эссе" в основном игнорировали. Но она нашла восприимчивую аудиторию в новой объединенной Германии, начиная с середины 1870-х годов, где либеральные политические традиции оставались слабыми, а быстрая экологическая модернизация и перспектива массовизации и механизации "американизации" немецкого духа вызывали глубокую тревогу среди юнкерской аристократии и образованной элиты. Поддерживаемая "Байройтским кружком" националистической интеллигенции Рихарда Вагнера и влиятельным историком-расистом Хьюстоном Стюартом Чемберленом (зятем Вагнера), деклинистская философия истории Гобино вскоре была ассимилирована в органицистские теории государства и другие нарративы политического и культурного упадка, разработанные зарождающейся школой геополитики и мыслителями так называемой консервативной революции.

Консервативная революция - это не четко определенный идеологический проект, а набор интеллектуальных и политических экспериментов, которые объединились вокруг радикальной критики либеральной современности в Веймарской Германии. Среди наиболее известных мыслителей - Артур Мёллер ван ден Брук, Ганс Фрейер, Освальд Шпенглер, Карл Шмитт и Эрнст Юнге. За последние два десятилетия или около того она стала одним из самых значительных событий в интеллектуальном и историческом самопонимании "новых правых" в Европе и Северной Америке. В отличие от предыдущих поколений традиционных консерваторов, отвергавших утилитарный культурный габитус современности во имя идеализированного докапиталистического сообщества ценностей (Gemeinschaft), консервативные революционеры разделяли убеждение, что способность Германии влиять на глобальный баланс сил зависит от ее способности примирить романтический иррационализм немецкого национализма с инновационным духом и рационалистическим функционализмом современных технологий и промышленности.

Мало кто из представителей консервативной революции выразил это слияние консерватизма с перспективным волюнтаризмом современности более драматично и влиятельно, чем Шпенглер, который объяснил восхождение Запада к мировому господству в рамках повествования о подъеме, за которым последовал процесс упадка, выросший непосредственно из источников его успеха. Шпенглер описал подъем, неизбежный распад и предсказуемый конец культуры, зародившейся в Западной и Центральной Европе в Средние века. Он назвал эту культуру "фаустовской". Подобно тому, как Фауст продал свою душу богу, он назвал эту культуру "фаустианской", чтобы увеличить свое могущество, современный Запад воспринял дух тех-нологии, чтобы стать доминирующей мировой силой. Как и все великие культуры в истории человечества (греко-римская, индийская, вавилонская, китайская, египетская, арабская и мексиканская), утверждал Шпенглер, "фаустовская" культура Запада пережила стадии творческого начала и энергичной консолидации. Шпенглер напомнил своим читателям, что великий материальный прогресс девятнадцатого века был достигнут в основном за счет жестокой эксплуатации человеческих и природных ресурсов во многих незападных частях света. Вопрос заключался в том, сможет ли метафизически истощенная цивилизация Запада продолжать поддерживать эти асимметричные отношения власти между нациями, классами и расами.

Шпенглер ответил на этот вопрос отрицательно. После Французской революции, утверждал он, Запад вступил в необратимую фазу вырождения, которая в конечном итоге приведет к его исчезновению. В основе этого процесса вырождения лежали экономические и культурные последствия глобализации. Шпенглер утверждал, что массы всегда воспринимают культуру через идеалы и нормы, провозглашаемые небольшой элитой исключительных личностей, и что единственный путь к созданию и поддержанию величия внутри и между человеческими сообществами лежит через принцип иерархии: "существует природное различие классов между людьми, рожденными командовать, и людьми, рожденными служить, между лидерами и ведомыми. . . . В века упадка большинство заставляет себя отрицать или игнорировать его, но сама настойчивость формулы "все люди созданы равными" показывает, что здесь есть нечто, что должно быть объяснено". Шпенглер считал, что в наш индустриальный век именно инженеры, изобретатели и коммерческие предприниматели должны взять на себя эту важную роль и обеспечить руководство, необходимое для ориентации аморфных масс на долгосрочные культурные цели. В его глазах, однако, это вело непосредственно к "культурной катастрофе", которую промышленный офшоринг, импорт иностранных рабочих и беспорядочная иммиграция должны были породить для белого превосходства:

И тогда, в конце прошлого века, слепая воля к власти начала совершать свою решающую ошибку. . . . Началось знаменитое "распространение промышленности", вызванное идеей получения больших прибылей за счет включения производства в сферу маркетинга. И вот, вместо экспорта исключительно готовой продукции, начался экспорт секретов, процессов, методов, инженеров и менеджеров. . . . Неприступные привилегии белых народов были отброшены, растрачены, преданы. . . . Там, где есть уголь, или нефть, или гидроэлектроэнергии, там можно выковать новое оружие против сердца фаустовской цивилизации. Здесь начинается месть эксплуатируемого мира своим хозяевам. Бесчисленные руки цветных рас - по крайней мере, таких же умных и гораздо менее экзистенциальных - разрушат экономическую организацию белых и ее основы.

Для Шпенглера и многих других мыслителей, связанных с консервативной рево-люцией, глобализация является выражением цивилизационной мощи Запада и причиной упадка и разрушения этой мощи. Прогрессивные нарративы всеобщей истории вводят в заблуждение. История - это повествование о подъеме и упадке, и Запад прошел свою вершину. В отличие от других исторических пессимистов, они не призывают к ностальгии. От современности нельзя убежать назад. Но есть, или, по крайней мере, может быть, путь вперед, который понимает источники глобального величия Запада и причины его упадка и борется с ними. Таким образом, мрачные диагнозы превращаются в нарративы революционной энергии, а не реакционного отчаяния.

Именно это синтетическое, перспективное повествование, сочетание упадка и решимости, вдохновило многих интеллектуалов "новых правых" на мо-билизацию политической теории консервативной революции. Например, в программном заявлении издательства Counter-Current Publishing, Грег Джонсон заявил, что "история циклична, и наша нынешняя эпоха глобализации соответствует Темному веку, в котором царит упадок, а все естественные и здоровые ценности перевернуты". Однако в глубинах этого Темного века скрыты "противотоки... остатки прошлого Золотого века, которые поддерживают мир и служат семенами будущего Золотого века". Однако перемены предполагают нечто большее, чем просто ожидание поворота колеса истории; они также требуют позитивной альтернативы. Реакционный фатализм или традиционные консервативные повествования о потерях и упадке недостаточны. Необходима новая политическая теория: видение и повествование, выходящее за рамки прогресса или упадка, прошлого или будущего, в сторону обновленного революционного традиционализма, способного преодолеть глобализирующуюся современность.

Новые правые интеллектуалы и идеологические предприниматели считают своей миссией разработку такой политической теории как часть асимметричной "метаполитической" культурной войны против действующего режима глобального либерального менеджериализма и гибридной, смешанной "культуры" современных либеральных обществ. По словам Джонсона: Мы, метаполитические радикалы, должны думать о себе как об авангарде нашего народа, как о политическом авангарде. Именно мы должны набраться мужества, пойти на риск, проложить тропы и повести наш народ к его спасению. Авангардизм необходимо постоянно подчеркивать, потому что инстинкт каждого политика, похоже, действует прямо противоположно. Политики - это заядлые потворщики и льстецы общественного сознания, которое, к сожалению, на протяжении многих поколений полностью формировалось нашими врагами. Политики идут за народом. Авангардисты стремятся вести их за собой. Политики воспринимают общественное мнение как данность. Авангардисты стремятся его изменить.

Метаполитика: Повествование о глобальном

Идея нарративов глобального особенно полезна для понимания того, как Новые правые представляют себе этот процесс изменений. Новые правые отличаются от многих своих реакционных предшественников тем, что отвергают антиинтеллектуализм и внепарламентское насилие как средства перемен. Вместо этого они приняли "метаполитическую" стратегию, основанную на убеждении, что успех любых парламентских или революционных инициатив зависит от предварительного существования культурных симпатий, сформированных в сфере образования, СМИ и искусства. Эта цель была впервые сформулирована в 1970-х годах Де Бенуастом, Фейе, Веннером и другими ведущими мыслителями GRECE как "социальное распространение идей и культурных ценностей ради провоцирования глубокой долгосрочной политической трансформации". Аналогичным образом, в США "палеоконсервативные" мыслители утверждали, что обновление американских правых зависит от их способности создать свою собственную "среднеамериканскую" контркультуру. Как писал Фрэнсис в 1992 году:

Основным направлением должно стать возвращение культурной власти, терпеливое строительство альтернативной культуры в рамках режима, но против него. Вместо того чтобы тщетно искать честного кандидата в президенты, среднеамериканские правые должны начать работать в школах, церквях, клубах, женских группах, молодежных организациях, гражданских и профессиональных ассоциациях, вооруженных силах и полиции, и даже в ужасных профсоюзах, чтобы создать радикально настроенное среднеамериканское сознание, способное воспринимать способы институционализации эксплуатации средних классов и понимать, как ей можно противостоять. Нарративы глобального и глобализации играют ключевую роль в этой метаполитической стратегии. Здесь мы сосредоточимся на двух. Во-первых, процесс глобализации - это процесс действия абстрактных сил, вызывающих социальную дезорганизацию. Он отождествляется с господством конкретной социальной системы (либеральный менеджеризм) и конкретных агентов (Новый класс), которые извлекают из него материальную и сим-болическую выгоду, нанося при этом ущерб или даже разрушая средства к существованию и культуру значительной части своих собственных обществ. Нарратив стремится создать идентифицируемого врага - того, кто является материальным эксплуататором, социально отдаленным и морально виновным. Это нарративное переплетение материальных интересов, морализованных ценностей и негодования стало особенно мощной частью апеллирования Новых правых. Во-вторых, этот глобальный нарратив вписывает эти аргументы в более широкий нарратив страха и обещаний, в центре которого находится сам Запад, которому угрожают либеральный менеджеризм и новый класс и который необходимо защищать, формулируя и агрессивно утверждая традиционные ценности самого Запада, включая (в некотором обличье) его расовые основы.

Концепция элитарного менеджериализма лежит в основе нарратива "новых правых" о глобальном. Теория менеджериализма рассматривает глобализацию не только как эффект капитала, но и как продукт более широкой трансформации социальной власти в двадцатом веке в сторону управленческих технологий и доминирования "нового класса". К середине двадцатого века корпорации управлялись менеджерами, а правительства - администраторами, и те и другие были связаны с массовыми коммуникациями и образовательными учреждениями, которые разделяли их организационные структуры и большую часть лежащей в их основе управленческой идеологии.

С этой точки зрения, реальная движущая сила экономической и культурной глобализации лежит не в капитализме или реальной политике, как традиционно понимают марксисты или реалисты, а в самой динамике либерального менеджериализма. Глобализация - это не просто экономический процесс или разнообразные культурные потоки - это продукт логики либерального правления и власти, интересов и "утопии", лежащей в основе либерального модерна как эпохи. Сочетание лишенного корней космополитизма либеральных элит, чей опыт может быть применен где угодно, их плюралистической идеологии, транснационального капитала и безграничных культурных потоков - неотъемлемые элементы глобализационных императивов и желаний либерализма и его сторонников.

В экономическом плане этот анализ повторяет многие другие критические замечания по поводу экономической глобализации. В отличие от других критических диагнозов глобализации, политические силы, против которых направлена полемика "новых правых", не являются силами имперсональной капиталистической системы "управления без правительства". Поразительно то, как "новые правые" пытаются отождествить эту динамику с преимуществами конкретных групп - "элиты" Нового класса - и мобилизовать недовольство против культурной политики этого класса. Для "новых правых" глобализация - это продукт сил, высвобожденных и контролируемых либеральной "управленческой" элитой и группами клиентов, которым они благоприятствуют (мигранты, определенные идентифицируемые меньшинства) и которые, в свою очередь, поддерживают их. Как заявляют Ален де Бенуа и Шарль Шампетье в тысячелетнем манифесте французских "Новых правых":

В процессе глобализации западная цивилизация способствует мировому господству правящего класса, единственная претензия которого на легитимность заключается в абстрактных манипуляциях (логико-символических) со знаками и ценностями уже существующей системы. Стремясь к непрерывному росту капитала и постоянному господству социальной инженерии, этот Новый класс обеспечивает кадрами средства массовой информации, крупные национальные и многонациональные фирмы и международные организации. Этот Новый класс производит и воспроизводит повсюду один и тот же тип людей: хладнокровных специалистов, рациональность, оторванную от повседневных реалий. Он также порождает абстрактный индивидуализм, утилитарные убеждения, поверхностный гуманизм, безразличие к истории, явный недостаток культуры, изоляцию от реального мира, принесение реального в жертву виртуальному, склонность к коррупции, непотизму и покупке голосов.

По мнению новых правых, экономические и социальные проигравшие в либеральном мировом порядке - это те, кто не может или не хочет принять или адаптироваться к глобально-алистическим императивам. Это "оставшиеся позади", те, кто все еще привязан к местности, кто воспринимает миграцию или культурный космополитизм как угрозу, а также "корзина плачевных", которые держатся за традиции, унаследованные сообщества и предрассудки, даже если они разрушаются под воздействием глобализации. Эти группы уничижаются как отсталые и фанатичные, зависимые и (если им повезет) нуждающиеся в "переквалификации" либеральной элитой, которая является потворствующим агентом их все более тяжелого экономического положения и которая отвергает и презирает их чувства социального и культурного вытеснения или отчуждения.

Этот нарратив позволяет враждебно относиться к глобальному капиталу, не обязательно будучи антикапиталистическим. Он позволяет враждебно относиться к "управленческому государству", не будучи антинационалистическим. И он допускает враждебность к подчиненным группам, которые изображаются как бенефициары этой системы власти. Антиэлитизм и, зачастую, расовые нападки на маргинальные группы - две стороны одной и той же логики повествования.

Повествование о народах Запада

Второй основной элемент повествования новых правых о глобальном строится на этой критике управленческого либерализма. Вторично повторяя Шпенглера (и даже Гобино), Новые правые утверждают, что сам успех "подъема Запада к глобализму" ведет к разрушению самого Запада. Рационализм и прагматический прогрессивизм либерального менеджериализма разрушает основные ценности и порядки, включая те, которые поддерживали подъем и мощь Запада. Плюрализм и релятивизм либерализма вытесняет необходимую веру в фундаментальные ценности и их обоснование в субстанциональных сообществах, которые являются предпосылками успеха любой истинной культуры. Остается лишь пустая технократия или релятивистский плюрализм, который ведет к упадку, социальной фрагментации и беспорядку, потере национальной идентичности и уверенности в себе - словом, к упадку, прикрытому все более отчаянным технократическим господством.

В результате этих сдвигов старые, содержательные идентичности отдельных социальных классов, сообществ, религиозных и этнических групп уже не могут эффективно мобилизовать население для коллективных (национальных) политических действий. Гедонистическая этика и терапевтические социальные практики управленческого либерализма приводят к фрагментации общества на все более разнообразные группы, каждая из которых отстаивает свое видение, программы и интересы, подавляя коллективные действия и ослабляя способность прогрессивного государства реализовывать свои обещания через призывы к коллективной солидарности, национальной идентичности и единству. Это ощущение фрагментации общества и политического разделения наиболее явно выражено в субъективистском языке "ценностей", который стал центральным в способах выражения этического выбора, предпочтений государственной политики и видения мирового порядка в наших "постмодернистских" либерально-демократических обществах.

Эта ситуация затрагивает как страны Запада, так и сам Запад. Унаследованная субстанция - культурная солидарность и уверенность, которая лежала в основе коллективной мощи и величия Запада - почти исчерпана, а его огромная технологическая мощь маскирует фундаментальную пустоту западной цивилизации. Нарратив Просвещения остается центральным для воспроизводства современных либеральных порядков, но он утратил всю метафизическую достоверность и подлинную коллективную привлекательность: "Она сохраняется благодаря силе и пропаганде. Но в сфере мысли, поэзии, музыки, искусства или письма этот метанарратив ничего не говорит и не вдохновляет. За 100 или 150 лет она не подвинула ни одного великого ума". В политике, утверждает Фэй, это стало очевидным в том, как лидеры на Западе все больше полагаются на негативную легитимацию тактики для санкционирования своего правления: "Политики больше не говорят: "Голосуйте за нас, потому что у нас есть правильные решения, и мы улучшим условия вашей жизни" [ ... ]. Вместо этого они говорят (неявно): "Голосуйте за нас, потому что, хотя мы и кучка ничтожеств, бандитов и хулиганов, мы, по крайней мере, защитим вас от фашизма"".

Повторяя знакомые шпенглерианские темы, интеллектуалы "новых правых" утверждают, что даже то, что когда-то называлось "Западом", превратилось в простую идеологическую абстракцию, поддерживаемую конгломератом атлантистских экономических интересов. Этот конгломерат не "возглавляется" вдохновляющими политическими и культурными деятелями, а лишь "управляется" в соответствии с собственными экспансионистскими регулятивными императивами. НАТО, утверждает Анджело Кодевилла, теперь стало не более чем комитетом по управлению делами, обслуживающим "интересы трансатлантического правящего класса".

За пределами кризиса

Повествование новых правых - это повествование о кризисе, граничащем с отчаянием. Но, как мы уже говорили, будучи последователями консервативной революции, они рассматривают эту ситуацию как призыв к утверждению воли, которая может мобилизовать имеющиеся социальные силы, чтобы переломить ситуацию. Здесь их повествование становится мо-билизацией, где историческое и аналитическое обращено к практическому использованию. Цель, как мог бы выразиться Пьер Бурдье, состоит в том, чтобы видение глобального и заложенные в нем принципы "ди-видения" стали руководящими категориями политических акторов. Нарратив новых правых не только стремится описать условия жизни "левых": он стремится заставить эти (и другие) группы осознать эти условия, причины их возникновения, а также людей и силы, несущие за них ответственность.

Сочетание экономической неустроенности, культурного недовольства и мифической мобилизации дает возможность переломить эту ситуацию и сформировать эти группы в новое самосознательное популистско-националистическое, консервативное движение, которое пересекает традиционные границы между левыми и правыми. Не менее важно и то, что это позволяет создать квинтэссенцию плодотворной политической фигуры - врага. Враг - это не абстрактная "система" или "логика" капитала: это конкретная фигура либеральных управленческих элит и поддерживаемых ими клиентских групп.

Как нарратив, сочетающий в себе анализ и аффект, метаполитика новых правых стремится использовать социальные условия, которые она описывает, для создания политических изменений. Только пересмотр и утверждение ценностей западных наций и самого Запада, поддержка тех групп, которые все еще воплощают эти ценности, и яростное (даже насильственное) сопротивление врагу нового класса и его комбинации релятивизма, ложного универсализма (например, в пустых правах человека) и космополитической этики, а также его мультикультурным союзникам, может переломить ход событий. Если это удастся, то это приведет к возрождению Запада, который является мощным солидаристским, но не универсалистским. Это не призыв к возвращению культурно или расово превосходного, универсального Запада. Запад сбился с пути в разрушительных мечтах Просвещения и приступил к реализации своего катастрофического проекта Модерна. Теперь ему необходимо заново открыть ценность плюрализма, но это также (и, по сути, самое главное) влечет за собой мощное подтверждение ценности его собственной специфики: неапологетическая защита собственной исторической культуры (культур) в более широких рамках западной цивилизации. Эта позиция принимает и кооптирует многие (особенно постколониальные) критические замечания в адрес либерализма, превращая их в обоснование "защиты" западной специфики, а также требуя и узаконивая отступление от космополитических проблем и глобального участия. В международной политике он склоняется к изоляции или слабому регионализму, тупому отстаиванию западных интересов, когда это необходимо, но без универсалистских устремлений или обоснований. Внутри страны он призывает к жесткому контролю над иммиграцией, а также к образовательной и культурной политике, поддерживающей партикуляристские или традиционно-алистические ценности, институты и организации. Безусловно, в рядах новых правых существуют споры и разногласия по поводу значения и границ Запада (входит или не входит Россия? являются ли англо-американцы европейцами или нет?), но они происходят в рамках общего повествования о необходимости нового самоутверждения, превознося местные или национальные ценности и идентичности, включая значение расы.

Нарративы - это не описания. Их структурные, аффективные и перформативные измерения жизненно важны. Нарратив о борьбе и господстве, о врагах и союзниках или о праведном сопротивлении действует в регистрах, сильно отличающихся от "холодного", аргументированного диалога или технократической рациональности. Нарративы - это коммуникативные формы, и как таковые они привязаны к средствам коммуникации и различным аффективным возможностям в них. В гипермедийном мире твитов, мемов и изображений нарративы вражды, возмущения и недовольства, в сочетании (как это часто бывает) с утверждениями о высшей добродетели и негодованием, принимают новые и мощные формы. Перед лицом либерального релятивизма или технократии "старые боги", как однажды заметил Макс Вебер, восстают вновь.

Фокус на исторических нарративах мирового порядка предоставляет особенно полезный инструмент для выявления как общих черт, так и важных расхождений между этим в остальном разрозненным созвездием взглядов. Это нарратив, который мобилизует долгую историю, историю во многом разрушения и упадка; но это также нарратив, который особенно серьезно относится к политическому потенциалу самого нарратива, подчеркивая важность идей и риторики в политике как жизненно важных ресурсов для действия и возрождения - нарратив, который может послужить основой для альтернативного политического проекта. Это также нарратив, который преодолевает разделение на внутреннюю и международную политику, обосновывая свои идеи в более широком видении политики. Он не является ни реакционным в смысле попытки просто восстановить старый, досовременный порядок, ни чисто ностальгическим - это призыв к действию. Таким образом, Новые правые представляют собой мощную иллюстрацию построения нарративов - перекомпоновки и трансформации нарративов, связи между интеллектуальными и аффективными измерениями политики, а также связи нарратива и мифа. Она также служит иллюстрацией силы нарративов о международном в политике и того, как эти нарративы перестраивают существующие элементы в новые, иногда влиятельные, а в данном случае, по мнению многих, тревожные формы.

Как отмечают многие критики, крылатая фраза "популизм", которую часто используют для описания этой огульной критики, является весьма ограниченным приемом. Но когда Стивен Бэннон и его международные собеседники в (хотя и заикающемся) транснациональном правом "Движении" в Европе и за ее пределами говорят о своем желании уничтожить "административное государство" и бороться с "глобализирующимися элитами" во имя "народа", они не просто изрекают риторические изыски; они отражают более широкое социологическое и политическое видение и повествование, которое обеспечивает объединяющую аналитическую и стратегическую основу для большей части радикальных правых. Именно это видение специфически "административного" государства, а не государства в целом (которое они часто хотят укрепить), они хотят атаковать. Это также нарративное выражение наиболее полезного из политических устройств: идентифицируемого врага, или, точнее, податливой, переносимой логики вражды к "глобализирующимся элитам", которая может поддерживать широкий спектр формулировок, программ и транснационально резонирующих культурных стратегий.

Подобно Гобино, Шпенглеру и мыслителям консервативной революции, Новые правые интерпретируют глобализацию как процесс гомогенизации, который вступает в конфликт с выживанием самого Запада. В более широком смысле, они рассматривают глобальный либерализм как силу, которая "угрожает не только европейцам, но и каждой уникальной идентичности на Земле". То, что либерализм описывает как создание все более инклюзивных форм человеческой солидарности, Новые правые видят как массовое подражание западным практикам перепроизводства и сверхпотребления теми, кто исторически был главной политической жертвой этих практик - растворение всех аутентичных культур в недифференцированном человечестве, связанном только рынками и виртуальной реальностью интернета - включая, что очень важно, сам Запад.

Глава 6. Китайский глобальный мир в долгом послевоенном периоде

В 2015 году китайский ученый и националистический общественный интеллектуал Чжан Вэйвэй получил финансирование на создание "Института развития китайской модели". Как он рассказал New York Times в июне того же года, целью института было сформулировать концепцию хуаюцюань (话语权). На вопрос, как бы он определил этот термин, Чжан ответил: "Я предлагаю "китайский дискурс" или "китайский нарратив", или, в определенных контекстах, "китайский политический нарратив". Это означает, что в мире есть законное место для китайского дискурса".

Объяснение Чжана является отправной точкой для анализа стечения обстоятельств, которое в последние годы привело к росту интереса к идее "нарратива", исходящего из Китая. В официальных кругах это повествование часто определяется как "китайская история", причем этот термин в значительной степени определяется как син-гулярный, не признающий вариаций, недостатков или противоречий. В этой главе будет показано, что с первого десятилетия XXI века Китай (через сочетание правительственных, академических и медийных дискурсов) занимается активным производством нарративов, которые стремятся перепозиционировать страну как сильного и значимого игрока в рамках глобального порядка, а также переопределить роль самого Китая как формирователя норм и идей в других странах. Эта программа, возможно, является самой важной из всех подобных усилий Китая за последние два столетия, соперничая лишь с революционным дискурсом эпохи Мао. Хотя термины "дискурс" и "нарратив" (как их использует Чжан) оба будут уместны, аргументация будет сконцентрирована на идее "нарратива", поскольку в создаваемых дискурсах все больше линейного и телеологического элемента, что делает этот термин уместным. Идея Китая как "глобального" актора все больше привязывается к самоопределению, которое предполагает новый вид теории модернизации, избегая при этом других либеральных/просветительских телеологий, таких как демократизация.

Однако в аргументации также будет подчеркнуто, что производство таких нарративов не является новшеством. С тех пор как в конце XIX века империализм нанес ущерб китайской автономии над непосредственной географической и культурной территорией страны, было предпринято множество попыток создать новый нарратив о китайском присутствии в мировом порядке и, что более амбициозно, о роли Китая в его формировании. Здесь приведены три примера, позволяющие проследить процесс изменений во времени. Во-первых, мы исследуем относительно малоизученные дебаты в Китае в послевоенные (после 1945 года) годы: в это время выдающийся либеральный интеллектуал и политик Цзян Тинфу сформулировал новое повествование о Китае, которое могло бы опираться на универсалистские нормы и одновременно определять новую идентичность как культурно отличительного государства, что подразумевало наставничество для других формирующихся постколониальных наций. Это геополитическое прочищение горла стало своего рода предтечей более известного маоистского повествования о глубоких социальных изменениях внутри страны в сочетании с революционными изменениями за рубежом (которое я не рассматриваю здесь подробно, поскольку оно относительно хорошо известно), характерного для эпохи с 1950-х до начала 1970-х годов. Два других случая относятся к началу XXI века и описывают два параллельных нарратива, которые в настоящее время используются для создания нарратива, лежащего в основе нового, в основном экономически определенного, положения Китая: (1) роль Китая во Второй мировой войне и последствия этой роли для его отношения к региональному порядку в Азии; и (2) "цивилизационный" нарратив, одним из сторонников которого является Чжан Вэйвэй, который предлагает сходным образом, что Китай является актором sui generis, но также служит политическим образцом, в частности, для стран Глобального Юга.

В целом, создание современного китайского нарратива все еще находится в процессе работы. Несмотря на значительные ресурсы, вкладываемые в него на уровне китайского государства, все еще мало ощущается, что интегрированный китайский нарратив обладает большой силой в создании новых идеологических рамок для понимания глобального или регионального порядка. Однако есть и частичные исключения, которые могут быть признаком растущей эффективности по мере развития и углубления нарратива: например, готовность Южной Кореи принять некоторые аспекты китайского переопределения восточноазиатского смысла Второй мировой войны, а также растущая готовность некоторых игроков в Африке и Азии использовать аспекты нарратива развития/цивилизации для переопределения своих собственных государств таким образом, чтобы избежать универсализирующих норм "третьей волны" демократизации. Спад международной благосклонности к США при администрации Трампа также может способствовать более глобальному рассмотрению нарратива Китая, особенно если такие вопросы, как борьба с изменением климата, могут быть рассмотрены в более широком контексте и использованы для наполнения содержанием китайского определения "цивилизации". Тем не менее, враждебный ответ Китая на глобальное противодействие его рассказу о пандемии COVID-19, в свою очередь, притупил его собственную способность формировать ответные меры на глобальном Севере.

Двадцатый век: Мало места для повествований

Чтобы понять, почему примечательно, что в первую очередь существует отчетливо китайский нарратив для обсуждения, стоит вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как любой подобный дискурс имел хотя бы шанс на значительное влияние. Последний период, в течение которого существовала значимая дискурсивная вселенная, основанная на нормах, заимствованных из китайской культуры, был, возможно, в середине XIX века; время, когда, по выражению Джошуа Фогеля, Китай "артикулировал синосферу", которая распространялась на Японию, Корею, Вьетнам и другие общества, не являющиеся по своей природе синофонными. В эпоху высокого империализма в Китае, с середины девятнадцатого до середины двадцатого века, предпринимались многочисленные попытки сформулировать видение глобального общества, которое опиралось бы на китайские нормы. Идея Кан Ювэя о "всеобщей гармонии" в конце династии Цин была одной из тех, которые все еще демонстрировали уверенность в том, что нормы китайского происхождения могут обеспечить надежную систему социальной сплоченности. К 1920-м годам политический журналист Цзоу Таофен был менее уверен в себе, выдвинув ряд идей, основанных на конфуцианско-менсианских принципах, которые утверждали, что китайские идеи об упорядоченном обществе могут быть применены к международному обществу, несмотря на доминирование более вестфальской системы. К этому моменту, однако, установилась динамика, которая будет определять китайское мышление о мире в течение нескольких десятилетий: оборонительная позиция перед лицом трудностей.

Китайские мыслители на протяжении большей части двадцатого века не испытывали недостатка в политических идеях, но подавляющее большинство этих идей было сформулировано вокруг идеи смягчения или разрешения экзистенциального кризиса в Китае, а не идеи создания "Синосферы" или какой-либо якобы универсалистской модели, основанной на китайских идеях. Япония, наиболее очевидный пример незападной модели экспансии (концептуальной и военной) в этот период, не стремилась серьезно создать политически нормативную версию японского управления. Вместо этого она адаптировала язык управления, чтобы сделать свое колониальное присутствие более эффективным, например, установив конфуцианскую антисовременную идею Вангдао ("царский путь") в клиентском государстве Маньчжоу-Го, при этом нехотя разрешив их военное время.

Сотрудник Ван Цзинвэя определил себя как современного националиста. Хотя, как показал Крис Гото-Джонс, японские интеллектуалы обсуждали идею "преодоления современности" в мыслях таких фигур, как философ Нисида Китаро, дискурс таких мыслителей не был особенно телеологичным (дискурс, а не нарратив), и не прилагал особых усилий для включения неяпонских акторов.

Характер кризиса в Китае в начале ХХ века, кульминацией которого стала катастрофа китайско-японской войны 1937-1945 годов, предоставил мало возможностей для создания универсалистской идеи о роли Китая в регионе и мире в целом. Однако Вторая мировая война предоставила стране первый шанс заново сформулировать свое видение более широкого мирового сообщества, сформированного Китаем. Чан Кай-ши выступил с предложениями о более широкой роли Китая в послевоенном азиатском ре-гиональном порядке, который предполагал более тесные отношения с Японией и роль в Корее и Юго-Восточной Азии. Однако самым важным элементом изменения глобального положения Китая была, возможно, способность создать новое представление о собственной роли в формировании мира, который наступит после окончания конфликта.

Чан, безусловно, считал, что такое повествование необходимо, даже если его первая попытка сформулировать его была относительно внутренне ориентированной и неясной. В "Судьбе Китая", манифесте 1943 года, опубликованном под его именем, но на самом деле в основном написанном правым националистическим политическим идеологом Дай Цзитао, Чан отстаивал версию послевоенных экономических изменений, которая включала бы в себя использование идеи "Великой гармонии" (как ранее предлагал Кан Ювэй), а также поощрение плановой экономики (как отстаивал Сунь Ятсен). Элементы этих идей были использованы другим современным китайским мыслителем, Цзян Тинфу, чтобы предложить более широкую модель роли Китая в послевоенном мире. Цзян был одним из самых разносторонних интеллектуальных и политических деятелей Китая середины двадцатого века. Он начал свою карьеру как историк, но в 1930-х и 1940-х годах Чан успешно назначал его послом Китая в СССР, председателем Исполнительного Юаня китайского правительства, главным администратором Китайской национальной администрации помощи и реабилитации (КНРАР), а затем послом Китая в ООН.

Цзян был заметной фигурой, хотя и находился в относительной изоляции из-за своего либерализма. Тем не менее, мышление Цзяна наводит на размышления при оценке формирования китайского нарратива, поскольку оно предполагает первый шаг к автономной, постимпериалистической способности формировать послевоенный порядок таким образом, чтобы одновременно признать ограничения доминирующей универсалистской модели международного общества и желание представить китайский вклад как отличительный и пропитанный ценностями или нормами, отличными от "западных".

В некоторых областях Цзян в значительной степени опирался на западные примеры. В 1936 году, в период огромной политической уязвимости Китая, Цзян назвал "военачальников" и "политические фракции" агентами национального разделения. Однако он также подчеркнул, что Китаю необходимо работать "постепенно в направлении экокомического единства". Он отметил преимущество Соединенных Штатов в том, что они функционируют как единая экономическая единица, и заявил, что "самые передовые люди Европы уже давно выступают за изучение американского примера и организацию общеевропейской единой страны. Современная экономика требует относительно крупной экономической единицы для достижения эффективности". Однако, что также было непонятно в контексте довоенного Китая, он признал важную роль национализма, опираясь на актуальный в то время европейский пример, чтобы привести доводы в пользу Китая: он привел в пример отказ жителей Рейнской области принять освобождение от налогов на репарации и 90-процентное голосование на плебисците в Сааре в 1935 году в пользу возвращения в состав Германии, несмотря на финансовые стимулы Франции голосовать в обоих случаях иначе. "Развитие такого национального духа зависит от нас самих", - отметил Цзян. "Иностранцы не могут нам помочь, но и не могут помешать".

Однако Цзян также писал о слепом, как ему казалось, поклонении западному образованию китайских "ученых-чиновников" в выражениях, напоминающих Мао Цзэдуна несколько десятилетий спустя. "Они сами не занимаются ручным трудом, - писал он. Более того, их знания приобретаются путем "чтения мертвых книг", в частности, "мертвых книг западных людей, которые говорят о западном обществе". Даже сейчас Цзян не собирался выступать за возвращение к досовременному китайскому дискурсу. Вместо этого, в проблеме, которая находит отклик и в наши дни (как мы увидим в ближайшее время), он стремился примирить желание и веру в то, что у Китая есть нарратив, отличающийся от западного, и что Китай может использовать его для изменения порядка внутри страны и за рубежом. Но в то же время он должен был признать (по крайней мере, косвенно), что любая китайская система неизбежно будет функционировать в рамках более широкого набора норм, пришедших с Запада. Цзян прекрасно понимал, что "Запад" (в 1930-е годы) вряд ли был единым целым: его либеральные, фашистские и коммунистические варианты противоречили как друг другу, так и нарративам неевропейского мира (в частности, антиколониализму). Примечательно также, что Цзян в своей интерпретации Китая прекрасно осознавал недостатки страны (чего не хватает более триумфалистским версиям современной версии "цивилизационного" дискурса). Год спустя, в 1937 году, началась война между Китаем и Японией, и Цзян расширил вопрос об "основах национальной силы". Он перечислил множество инфраструктурных и культурных факторов, которые могли повлиять на эту силу, включая "политические системы, школьные программы, строительство коммуникаций, экономическое развитие, культурное направление ... или даже удовольствия частных лиц". В тонах, напоминающих наиболее радикальных реформаторов Четвертого мая, которые стремились переосмыслить или отвергнуть конфуцианские нормы этики и поведения, Цзян заявил: "Если мораль и национальная сила находятся в равновесии друг против друга, то именно наше моральное мировоззрение мы должны пересмотреть". Эта антиконфуцианская моральная позиция нашла дальнейшее обоснование в его похвале Чэнь Дусю, соучредителю Коммунистической партии Китая, который к концу 1930-х годов перешел к троцкизму. Он похвалил Чэня за его призыв к китайцам "стать нецивилизованными" [yemanhua]: "Храбрость нецивилизованного человека - из плоти; он осмеливается делать и быть. . . . [Храбрость цивилизованного человека", напротив, приходит только "через уста или перо". Контраст между "дикостью" и "цивилизацией" будет повторяться различными способами в последующие десятилетия; Культурная революция 1960-х годов, например, в значительной степени была реакцией против идеи "цивилизации", как в известном афоризме Мао, что "революция - это не званый ужин; она не может быть такой цивилизованной". Опять же, налицо заметный контраст с современной эпохой, где идея "цивилизации" рассматривается как нечто, что следует принять, а не отвергать как неаутентичное или стесняющее.

У Цзяна было больше возможностей воплотить свои мысли в жизнь в военное и послевоенное время, когда его идеи были перенесены на грязную реальность помощи и восстановления после 1945 года. Когда Цзян писал свою работу в 1936 году, суверенитет Китая все еще был серьезно подорван, и страна в лучшем случае была членом Лиги Наций второго уровня с небольшим влиянием на более широком уровне. Десятилетие спустя Китай собирался занять постоянное место в Организации Объединенных Наций и обладал значительной моральной силой в качестве наставника других постколониальных стран. Это было нерешительное, но реальное начало нового представления о положении Китая как внутри страны, так и за рубежом: больше не униженная полуколониальная держава, а, напротив, зарождающаяся региональная держава с глобальным охватом (через ООН и международные организации) и потенциальная модель для других государств, обретающих независимость от колониальных держав.

В ретроспективе, конечно, именно разрушение националистического государства в ходе гражданской войны 1946-1949 годов сделало это конкретное повествование крайне неправдоподобным. Однако еще до крушения режима Чанга следует отметить трудности, возникшие из-за несоответствия между Цзян предложения и реальность коррумпированного и хаотичного правительства, действующего на местах в Китае. Цзян предложил использовать восстановление Китая после войны в качестве примера того, как другие страны могут решать вопросы послевоенного восстановления (опять же, в начале XXI века китайские аргументы об инфраструктуре и развитии станут важной частью создания идеи "китайской модели"). Цзян попытался разрешить некоторые из этих противоречий в длинном и подробном эссе 1947 года под названием "Политический либерализм и экономический либерализм", в котором, в частности, рассматривались противоречия между ними.

Цзян не стеснялся утверждать, что либерализм был конструкцией европейского Просвещения, рассматривая его как продукт "длительного периода борьбы с феодальными силами и многих кровавых революций". "С восемнадцатого века до Первой мировой войны либерализм 160-170 лет был ортодоксальной мыслью", - утверждал он, добавляя, что к началу двадцатого века произошло глобальное признание доминирующего статуса либерализма: "большинство народов мира признали либерализм "ортодоксальной школой" культуры".

Чтобы продемонстрировать, как универсалистские идеи могут сочетаться с культурной спецификой, Цзян обсудил конституции. Он отметил, что в российской Думе во время революции 1905 года, последовавшей за русско-японской войной, "была принята конституция", а младотурки примерно в то же время пропагандировали культуру, "важнейшим элементом которой был либерализм". Он продолжил:

Китай и Япония, которые пришли к своей собственной культурной системе и сильно отличались от зоны и среды либерализма, в начале 20 века также готовились к созданию конституции или уже сделали это, в которой планировалось расширить свободу народа и сферу деятельности политических собраний.

Хотя это утверждение, безусловно, можно подвергнуть серьезной критике в деталях, оно хорошо вписывается в более широкий тезис Цзяна, который он разрабатывал еще до войны: нормативно-либеральный порядок эпохи до Первой мировой войны был нарушен в середине века и потенциально восстанавливается сейчас, в 1947 году; подразумевается, что создание новой китайской конституции в 1946-1947 годах было одной из частей этого комплекса изменений. Цзян рассматривал послевоенный момент как момент, когда определенные политические идеи могут быть признаны и присвоены для использования в Китае. Таким образом, его модель "либерального" государства в действительности описывала новое велфаристское, централизованно планируемое правительство Великобритании после 1945 года при Клементе Эттли, а также США, которые были преобразованы Новым курсом. Лейбористская партия Великобритании использовала свободные демократические средства [ziyou minzhu] для национализации центрального банка, угольных шахт и железных дорог. В качестве примеров приводились сокращение продолжительности рабочей недели, организация профсоюзов ("сейчас есть даже фабрики, где вы должны быть объединены в профсоюз") и постоянный рост заработной платы рабочих. Когда речь зашла о положениях, касающихся охраны труда и техники безопасности на производстве и в горнодобывающей промышленности, а также о страховании по безработице и болезни, то они были такими, о которых "рабочие сто лет назад не могли и мечтать".

Однако деликатное отстаивание Цзяном политически либеральной и индивидуалистической политики, наряду с плановой/директивной экономикой, было не только трудно артикулировать в контексте националистической партии, которая все еще была авангардистской и придерживалась в лучшем случае частичной демократизации. Она также упала на каменистую почву в Китае 1947 года, где конституция продвигалась в государстве, которое быстро разрушалось под тяжестью гражданской войны. К 1949 году Мао завоевал материк.

Тем не менее, стоит отметить характер мышления Цзяна. В конце концов, это был первый случай, когда Китай смог сформулировать видение своей собственной роли, не ставя изгнание иностранного империализма в качестве первоочередной цели. Система мышления и подход Цзяна были интернационалистскими, он рассматривал Китай как часть мировой системы, но также был способен влиять на эту систему. Написав в 1947 году, вскоре после окончания программы ЮНРРА, Цзян предложил аргумент, который, казалось, имел ауру Бреттон-Вудса и идею эколого-атомной взаимозависимости, возможно, почерпнутую у таких деятелей, как Сунь Фо, который принимал участие во встрече:

Современные ученые-экономисты в целом стали более оптимистично смотреть на будущее мировой экономики. Они считают, что с помощью современной науки можно значительно повысить производственные мощности и уровень жизни во всем мире. Они считают, что бедность в одной стране напрямую ведет к бедствиям в других странах. Иначе говоря, процветание одной страны может напрямую влиять на благосостояние другой. Экономически это мир взаимного сосуществования и взаимного процветания. Если бы внешняя политика каждой страны определялась экономическими факторами, международное сотрудничество осуществлялось бы беспрепятственно.

В последнем предложении Цзяна есть острота "если", как и в его язвительном высказывании: "По моему опыту, друзей, использующих сложение и умножение, гораздо больше, чем тех, кто использует вычитание и деление". Вслед за этим он высказал мысль, которая выходит далеко за рамки принятия желаемого за действительное: "В политике Китай намечается переход от политики военной силы к политике общественного мнения". В 1947 году подобное заявление требовало волевого, слишком оптимистичного взгляда на гражданскую войну, которая явно разгоралась. В тот год Цзян мог стремиться к созданию "хуаюцюань" - повествовательной силы о том, что послевоенный Китай может сделать для Азии в мире. Но политическая, экономическая и военно-политическая ситуация делала болезненно очевидным, что повествование само по себе было недостаточным.

Китайский нарратив Мао и после него

Преемники режима Чанга добились гораздо большего успеха в формулировании специфического для Китая нарратива. Китай Мао смог продвинуть значительный рево-люционный дискурс с большой валентностью в постколониальном мире. По крайней мере, два различных дискурса - революционных насильственных перемен и невмешательства и сотрудничества в стиле Бандунга - иногда противоречили друг другу, но помогли сформировать представление о Китае как о глобальном игроке, хотя и таком, чья политическая мощь намного превосходила экономическую. Многие постколониальные страны Азии и Африки опирались на идеи маоистов, а также повстанческих движений, таких как наксалиты в Индии. Однако это был скорее дискурс, чем нарратив; кроме широкого ощущения изменения мирового порядка, никогда не было до конца ясно, как будет выглядеть новый мир, не в последнюю очередь потому, что Китай все еще стремился вернуться в существующий мировой порядок (что он и сделал в 1971 году, заняв место Китая в Организации Объединенных Наций). Революционный дискурс стал еще менее заметным, когда необходимость восстановления после Культурной революции изменила приоритеты Китая. Изложение Чжоу Эньлаем в ООН в 1974 году теории трех миров Мао дало новый взгляд на отношения Китая с миром, но также ознаменовало шаг в сторону от сформулированного и целостного видения того, каким может быть это глобальное видение. Это также совпало с периодом серьезного реструктурирования внутри страны, подкрепленного идеей Дэн Сяопина о "четырех модернизациях".

1970-е и 1980-е годы стали временем относительного отсутствия Китая в представлениях о глобальном порядке. Внутренние политические проблемы привели к тому, что внимание Китая было обращено внутрь страны, хотя как показал Джулиан Гевиртц, китайские экономические реформаторы того времени опирались на такие разные фигуры, как Алек Кэрнкросс, Милтон и Роуз Фридман и Янош Корнай. Основополагающий телевизионный документальный фильм "Речная элегия" (Heshang) содержал сильный тезис о том, что для возрождения национальной культуры Китаю необходимо принять "голубой океан", а не "желтую реку". По косвенным признакам, именно США были источником вдохновения для Китая после культурной революции. Однако это конкретное видение экономической и культурной либерализации закончилось после Тяньаньмэньского кризиса 1989 года и падения генерального секретаря Коммунистической партии Китая (КПК) Чжао Цзыяна.

1989 год также оказался серьезным препятствием на пути китайцев к формулированию глобального нарратива. После убийств на площади Тяньаньмэнь страна стала рассматриваться как международный изгой или, в лучшем случае, аномалия, тем более, что в том же году произошло падение коммунистических режимов в Европе и широко распространилось ощущение, что будет "третья волна" демократизации. В 1990-е годы Китай стремился вернуться в международное общество, предлагая мало вето в ООН (например, не препятствуя войне в Персидском заливе в 1991 году) и начиная восстанавливать свое присутствие такими событиями, как проведение Женской конференции ООН в 1995 году в Пекине. Однако в этот период не было четкого формулирования китайского видения глобального участия. Вместо этого наблюдался энтузиазм вступления в международные институты и сети, которые обеспечивали Китаю престиж (в 2001 году Китай вступил во Всемирную торговую организацию, а также выиграл право на проведение Олимпийских игр в Пекине в 2008 году), а не создание или изменение этих институтов каким-либо серьезным образом. Однако в этот период Китай продолжал демонстрировать очень высокие темпы ежегодного роста, прокладывая путь к следующему этапу развития идеи глобального. Экономическая основа, которой не хватало во всех предыдущих формулировках китайского нарратива, наконец-то стала правдоподобной.

Эта правдоподобность усилилась после экономического кризиса 2008 года, который стал поворотным моментом для видения Китаем себя в мировом сообществе. Западный мир, казалось, стоял на пороге крупной экономической катастрофы, возможно, сравнимой с катастрофой 1930-х годов. В то же время решение Китая использовать агрессивное кредитование для стимулирования собственной экономики оказалось успешным и позволило предотвратить замедление темпов роста в то время, когда многие экспортные рынки Китая переживали рецессию. (К середине 2010-х годов результаты этой политики стали вызывать серьезную головную боль у руководства партии, но это станет очевидным лишь через несколько лет). В то время китайское руководство стало гораздо смелее высказывать идею о том, что целью Китая больше не должно быть просто стремление к членству, даже привилегированному членству, в существующем мировом порядке. Вместо этого он должен стремиться укрепить свою теперь уже несомненную эк-ономическую мощь, пытаясь создать новую модель взаимодействия Китая с миром, в которой "китайские" взгляды будут более очевидны и появится нарратив растущего китайского присутствия в мире.

Источники нового нарратива

Однако, даже если после 2008 года у Китая была экономическая база для формулирования нового нарратива, ему все еще мешала гораздо более давняя реальность: языковая и дискурсивная среда, в рамках которой Китай мог действовать, была сильно ограничена нормами западного, якобы универсалистского политического языка. В последние годы были проведены стимулирующие академические эксперименты в попытке подорвать господство такого языка: одним из примеров является работа политолога Ли Дженко "Изменение референтов", в которой отстаивается идея qun как термина, который может быть использован для описания различных типов "группировок" ."В самом Китае политический мыслитель Цзян Цин (не имеющий отношения к бывшей жене Мао) выдвинул идею "конфуцианского" конституционного порядка, который отказался бы от плоских демократических норм в пользу восстановленной формы гуманной конфуцианской иерархии. Однако, хотя Цзян хорошо известен и имеет влияние, официальные круги остерегаются связывать себя с его идеями; и в действительности он является необычной фигурой, не вносящей большого вклада в формирование официальной политики.20 Дилемма, обозначенная Францем Фаноном и рядом других постколониальных интеллектуалов, о том, что политическое освобождение не обеспечивает освобождения от языковых и концептуальных структур, распространенных империализмом, остается ловушкой, в которой китайский дискурс и нарративы все еще заперты. Синосфера не вернется.

Дискурсивные возможности переосмысления китайского нарратива, даже в рамках репертуара современной политической мысли, также были ограничены тем, как определенные нарративы участия Китая и формирования глобального дискурса стали политически бесполезными или нелегитимными. Наиболее очевидным из этих нарративов является роль Китая как революционного актора в холодной войне. На протяжении большей части периода с 1950-х до начала 1970-х годов маоистский Китай предлагал свою роль в качестве части глобального дискурса, который был наполнен таким образом, что существенно отличался от доминирующих дискурсов Запада и Советского Союза: он базировался в Третьем мире (Глобальный Юг), основанная на технологиях и самообеспечении сельскохозяйственного развития; и посвященная преобразующему революционному насилию (в то время, когда СССР стремился к стабильности больше, чем к идеологическим революционным изменениям).

Эти идеи уже не так сильны, как полвека назад. В современном мире мало энтузиазма по поводу явно революционного государства в международном порядке. С другой стороны, идея быть "глобальным" актором занимает центральное место в дискурсе международного сотрудничества и стабильности, и Китай занял центральное место в этом языке. В январе 2017 года в Давосе много обсуждалось заявление китайского президента Си Цзиньпина о том, что Китай станет чемпионом свободной торговли, что было завуалированным упреком в адрес протекционистской риторики избранного тогда президента Дональда Трампа. Однако это было заявление о вере (по крайней мере, предполагаемой вере) в существующую межнациональную систему, а не попытка пересмотреть ее нарратив.

Тем не менее, все еще существует потенциал для повторного изобретения китайского нарратива или нарративов во множественном числе. В 1990-х годах большая часть китайского политического дискурса была более чисто отвергающей (и более нетелеологической, без чувства нарративной проекции): Примером этого может служить бестселлер "Zhongguo keyi shuo bu" (1996; "Китай может сказать нет"), националистический трактат, основанный на японском оригинале ("Япония, которая может сказать нет" Исихары Синтаро и Акио Мориты), который был почти нигилистским ответом на ориентированное вовне повествование Хэшана, а также обличением иностранных держав (особенно США), чьи грехи против Китая были подробно описаны на его страницах.

В первом десятилетии XXI века способность Китая предложить экономическую модель стала частью построения более позитивного нарратива, хотя и такого, в котором роль Китая рассматривается как отличительная и контркультурная: китайский экономист Джастин Ифу Лин назвал свою книгу с положительными оценками экономической политики Китая "Против консенсуса" (хотя сам Лин занимал пост главного экономиста Всемирного банка и поэтому является довольно аномальным примером антиистеблишментного мышления). Мы видим здесь (например, в других работах Лина) зачатки рассуждений о Китае как о наставнике в области экономики и инфраструктурного развития, каким, как надеялся Цзян Тинфу, мог бы стать националистический Китай в 1940-х годах.

Одним из результатов стремления Китая дать новое определение себе в рамках мирового порядка является принятие им глобальных исторических повествований, в которых роль Китая становится более очевидной. Путешествия адмирала Чжэн Хэ из династии Мин стали частью нового повествования, в котором существует предполагаемая связь между ориентированными вовне (и якобы ненасильственными) исследованиями в начале современной эпохи и глобальным участием современного Китая. Эта связь между историческим, культурным и эко-номическим также прослеживается в официальном дискурсе Нового шелкового пути ("Один пояс - один путь"), где исторические тропы используются для того, чтобы вспомнить частично мифизированный период, когда Чанъань (ныне Сиань) стоял в центре крупной евразийской торговой сети. Однако дискурсивная работа, которую необходимо проделать над этой идеей, еще не продвинулась очень далеко. Одна из причин заключается в том, что "владение" дискурсом не является исключительно китайским. Интернализация "западных" дискурсов международного общества в мире после 1945 года была глубокой и длительной. Последствия дискурса, которому всего несколько лет, который в значительной степени обусловлен китайскими материальными интересами и имеет мощных противников в регионе (например, Японию), пока не очень ясны.

Перевоплощение военного времени

В отличие от этого, другой пересмотренный нарратив получил довольно большую глубину за последние два десятилетия: китайские усилия по созданию альтернативного дискурса о мире после 1945 года, в котором опыт военного времени Китая играет гораздо большую роль. Если говорить очень кратко, то этот дискурс, который развивается с первого десятилетия XXI века, основывается на идее Китая как актора глобального антифашистского альянса. Его логика выглядит следующим образом: Доминирование Соединенных Штатов в Азии является результатом их роли в боевых действиях на Тихом океане во время Второй мировой войны, что дало им политическое влияние в сочетании с экономической мощью, чтобы перестроить регион. По этой логике, Китай также должен быть в состоянии занять ведущую роль в регионе, поскольку Китай также принес огромные жертвы (10 миллионов или более погибших, 100 миллионов беженцев и сдерживание более полумиллиона японских войск) в войне.

Этот нарратив отодвинул на второй план, но не устранил предыдущий нарратив: война Китая против Японии была почти полностью результатом сопротивления КПК Японии и руководства китайским населением. Эта версия сделала китайский нарратив чисто внутренним, в котором ни политические соперники (Гоминьдан), ни иностранные акторы (США, СССР, Великобритания), ни, тем более, коллаборационисты с Японией не играли никакой значительной роли.

В результате историография в Китае была повернута в сторону, благоприятную для этого нарратива, сдвиг от национального к международному. Термин "глобальная" применяется в основном к характеру самой войны, как "антифашистской" войны, в которой Китай, по прогнозам, сыграл значительную роль. Бурное первое десятилетие нового века показало, как сильно "незавершенные дела" 1945 года по-прежнему требуют решения. В частности, подъем Китая во время президентства Ху Цзиньтао (2002-2012 гг.) показал, что существует множество областей, в которых урегулирование 1945 года в Азии было в сущности неадекватным.

Как следствие, в середине 2010-х годов Китай и Япония, две державы в регионе с наиболее непримиримым взглядом на их взаимный конфликт, использовали противоречивые интерпретации опыта Второй мировой войны. Японские правые все громче говорили о ревизионистском взгляде Токио на имперские войны в Азии в 1930-х и 1940-х годах. Японские ревизионистские взгляды разделяет только одна часть японской общественности, хотя в эту группу входят видные политики правящей Либерально-демократической партии. Она почти полностью направлена внутрь страны, и против нее активно выступают либеральные элементы внутри самой Японии. Не существует значительного внешнего электората, который поддерживал бы идею о том, что агрессия Японии в Азии до 1945 года должна быть переоценена в целом положительно.

Китай, в свою очередь, выдвинул ревизионистский аргумент о своей роли во время войны: продвижение Китая как страны, которая сыграла очень важную международную роль в окончательном поражении японской империи в 1945 году и теперь заслуживает пожинать плоды своих жертв. В Китае существует значительная внутренняя аудитория для идеи о том, что страна должна получить больше заслуг за свой вклад в поражение Японии в 1945 году, и что это признание жертв Китая в военное время должно помочь укрепить современные представления о китайской идентичности. Но в отличие от японского ревизионистского дискурса, китайское переосмысление истории своего военного времени призвано внести элемент интернационализма. Тем не менее, у него есть один проблемный элемент с японским дискурсом: он основан на политических, а не исторических предположениях. Желание китайцев пересмотреть свой вклад в военное время в глазах всего мира идет вразрез с политикой эпохи Мао, поскольку оно делает некоторую попытку восстановить репутацию китайских националистов при Чан Кайши, и признает, что без усилий (в основном националистических) армий сдержать около 750 000 или более японских войск, история Восточной Азии могла бы быть совсем другой. Но только в последние годы вклад националистов получил должную оценку на материковом Китае.

Реабилитация националистов, однако, не является результатом стремления к торической точности. Нынешнее китайское правительство стремится взять более позитивные элементы сопротивления националистов Японии во время войны (ранее редко упоминавшиеся) и использовать их для создания нового нарратива войны для текущих геополитических нужд. Большая часть западного мира не обратила особого внимания на семидесятую годовщину Каирской конференции, которая пришлась на ноябрь 2013 года. Но в Китае и на Тайване ее отметили с интересом. Каирская конференция 1943 года была единственной конференцией Второй мировой войны, на которой Китай рассматривался как равная союзная держава с США и Великобританией (не с СССР, который был нейтрален в войне против Японии). В течение десятилетий об этом не упоминали в китайских учебниках из-за прискорбной исторической реальности: китайским лидером, представлявшим Китай в Каире, был не Мао Цзэдун, а Чан Кайши. Но новая, неохотная терпимость к Чангу на основной территории страны означает, что теперь можно использовать Каир для демонстрации более широкой точки зрения, что Китай был на стороне союзников в самый решающий момент для цивилизации в прошлом веке.

Однако также очевидно, что "смысл" Каира в значительной степени ориентирован на современные китайские взгляды на азиатско-тихоокеанское урегулирование. Каирская декларация гласила: "Их цель - лишить Японию всех островов в Тихом океане, которые она захватила или оккупировала с начала первой мировой войны в 1914 году, и вернуть Китайской Республике все территории, которые Япония украла у китайцев, такие как Маньчжурия, Формоза и Пескадорские острова". В нем также было добавлено заявление о том, что Япония должна быть "изгнана со всех других территорий, которые она захватила путем насилия и алчности".

Китайские СМИ широко сообщали, что эта формулировка придает авторитет международного права китайским претензиям на острова Дяоюйдао/Сенкаку. В начале 2010-х годов возникли споры по поводу этих восьми небольших необитаемых скал в Восточно-Китайском море. Японцам они были известны как Сенкаку, китайцы называли их Дяоюйдао (на Тайване - Дяоюйтай). Однако китайская интерпретация показывает изменчивый характер того, как они используют наследие Второй мировой войны в отстаивании своих претензий. В первой части Каирской декларации острова Дяоюйдао прямо не названы, а поскольку они были признаны японскими в 1895 году, они не подпадают под пункт "с 1914 года".

К тому же, администрация Ма Инцзю, находившаяся в то время у власти на Тайване, ясно дала понять, что поддерживает идею возвращения островов под суверенитет Китая. Но поскольку Каирская декларация прямо требует, чтобы территория вернулась к "Китайской Республике", это открывает новую область путаницы, в которой правительство Тайбэя, а не Пекина, может считаться законным наследником режима Чанга на материке. Кроме того, на Тайване ведутся оживленные дебаты по поводу Каирской декларации как юридического документа, в отличие от заявления о намерениях. Общественная сфера Тайваня гораздо свободнее, чем китайская, и есть голоса, которые сомневаются в том, что Ма заявил о суверенитете над островами.

Возникновение этого спора в нынешнюю эпоху показывает, как замораживание холодной войны в послевоенной Азии помешало созданию многосторонних ор-ганизаций и договоров, которые могли бы создать стабильную основу в регионе. Китай справедливо отмечает, что Сан-Францисский договор 1952 года, который должен был ознаменовать окончательное урегулирование войны в Азии, исключил Народную Республику. Но причины этого исключения возлагают вину на обоих участников спора. Соединенные Штаты отказались признать режим Мао, лишив зарождающуюся державу возможности помочь в определении общего урегулирования в регионе. А Китай, при поддержке Сталина, поддержал Северную Корею в ее нападении на Южную Корею, сделав урегулирование с США практически невозможным. Однако последняя перестройка повествования обходит стороной большую часть истории холодной войны и вместо этого создает линейную связь между решениями националистического Китая в середине 1940-х годов и сегодняшним правительством КНР.

Недавнее изменение в новом повествовании о Китае военного времени - хронологическое: официальное принятие в январе 2017 года идеи о том, что война Китая против Японии длилась не восемь лет (с инцидента на мосту Марко Поло в 1937 году до 1945 года), а четырнадцать (с момента вторжения в Маньчжурию в 1931 году). Школьные учебники должны были отразить новую интерпретацию к весне 2017 года, с дополнительным акцентом на роли КПК, а также на роли Китая как части поля битвы против "глобального антифашизма".26 "Четырнадцатилетняя" интерпретация частично обязана своим происхождением давней концепции в японской (в основном либеральной) историографии о jyugonen no senso (пятнадцатилетней войне) за тот же период, и фактически была довольно распространена в академической науке в Китае в начале 2000-х годов. Однако официальное принятие этой концепции государством подчеркнуло важность пересмотра повествования для двух, поначалу кажущихся несовпадающими, целей: акцент на японской агрессии в долгосрочной перспективе и продолжающееся стремление представить Китай как межнационалистического, сотрудничающего актора в войне против фашизма, с четким намеком на то, что роль Китая в прошлом аналогична его роли в настоящем. Пока справедливо сказать, что ревизионистское изложение Китаем своего собственного повествования о военном времени как часть более широкого ревизионизма оказало большее влияние внутри страны, чем за рубежом; тем не менее, точка зрения Китая имеет определенный вес в таких местах, как Южная Корея, которая еще не смогла достичь полного примирения с Японией.

Китай как "цивилизационное государство"

Термин "нарратив" особенно уместен в еще одном примере борьбы за создание новой структуры, с помощью которой Китай может выразить свое глобальное видение широкому миру. Это пример Чжан Вэйвэя, который руководит Институтом Китая в Фуданьском университете (создан в 2015 году). Чжан заявляет: "У нас должно быть свое собственное повествование. Существует западный нарратив - основные взгляды западных СМИ на Китай, которые не являются точными и иногда очень вводят в заблуждение. Теперь у нас есть опыт". Именно в этом контексте он пишет о необходимости нового "хуаюй цюань" (话语权), или "дискурсивной силы", которая позволит Китаю эффективно выражать свое мировоззрение в мире конкурирующих глобальных дискурсов.

Работа Чжана стала одной из относительно известных формулировок идеи нового китайского "цивилизационного дискурса". Она стоит в одном ряду с другими работами, включая упомянутую ранее работу Цзян Цин и Дэниела А. Белла, который утверждает, что в идеальной форме китайское правительство можно рассматривать как действующее на основе меритократии (в отличие от либеральной демократии) при отборе талантов.

Чжан объяснил свои цели следующим образом:

Дискурс имеет решающее значение для любой страны, особенно для такой большой и быстро меняющейся страны, как Китай, чей подъем имеет глобальные последствия и вызывает вопросы и подозрения. На мой взгляд, страна должна встретить их лицом к лицу и четко и уверенно объясниться со своим народом и внешним миром. Это требует новых нарративов, новых как по содержанию, так и по стилю. В Китае есть свой официальный политический дискурс - от доктрин партии до внешнеполитических заявлений Китая. Но верно и то, что такой дискурс нелегко понять некитайцам или даже многим китайцам. Он требует знания политического контекста Китая. Например, "научный взгляд на развитие" - это концепция, имеющая решающее значение для развития самого Китая и для объединения идеологии рядовых членов партии, но она вряд ли понятна некитайцам.

Нарратив "цивилизационной школы" делает определенные предположения о Китае как о международном акторе, роль которого в международном обществе носит ярко выраженный нормативный характер. Нормы, которые Китай утверждает, что он поддерживает, в этой модели включают, но не ограничиваются ими:

- идея Китая как государства, которое не вмешивается в дела других стран: отказ от доктрины "ответственности по защите" (R2P), но также частичный пересмотр более длительного дискурса "невмешательства", восходящего к холодной войне;

- Китай как наставник развития, оказывающий инфраструктурную помощь другим развивающимся странам, без бюрократии и "неуместных" норм (например, приверженности универсалистским режимам прав человека);

- отказ от "вашингтонского консенсуса" (обычно определяемого как неолиберальные версии экономической шоковой терапии).

В книге "Цивилизационное государство (Wenmingxing guojia)" (2017) Чжан предлагает изменения в политических нормах, которые придут с идеей "цивилизационного государства" по китайской модели. Таким образом, он отстаивает идею "изменения модели: от "демократии как единственной системы правления" к "хорошему правительству против плохого правительства"".31 Чжан также выступает за "прощание" с "западоцентризмом" (xifang zhongxinzhuyi):

В основе западного дискурса [huayu] лежит "западоцентризм" или "евроцен-тризм". Он утверждает, что европейская цивилизация является выдающейся, представляя собой "высшую стадию человеческой цивилизации". Однако стремительный взлет "китайской модели" нанес серьезный удар по [этому] и идее "конца истории". Люди из этой страны черпают источники уверенности из истории и современности, призывая Китай создать системную силу и культурную силу для подъема "государства-цивилизации"".

Опять же, аргументы Чжана контрастируют с кодовыми словами, использованными в программе "Хэшан" ("Речная элегия"). В программе говорилось о том, что Китай отказывается от "желтой реки" (водного пути, символизирующего устремленность вглубь страны и жестокость) и вместо этого смотрит на "голубую воду", то есть на Тихий океан. Будучи в значительной степени продуктом дискурсов конца холодной войны, программа включала такие фразы, как "Это индустриальная цивилизация! Она взывает к нам!". Работа Чжана типична для поворота к гораздо более националистической культуре, воспевающей китайскую цивилизацию как средство понимания более широких вопросов культуры и управления. Чжан продолжает оказывать влияние: в июне 2021 года, как сообщается, он произнес речь в Политбюро о необходимости создания "хорошей истории Китая".

Однако работа "цивилизационной" школы страдает от серьезной проблемы обобщаемости, которая порождается тем, что она, по сути, представляет собой политического, а не аналитического происхождения. Китайская модель", как ее предлагает Чжан (например), одновременно является аргументом в пользу того, что Китай является sui generis, как большое цивилизационное государство, не подходящее ни для политического, ни для экономического (нео) либерализма, но также является "моделью" для других государств, особенно незападных в Африке и Азии. (Цивилизационная школа" с меньшим энтузиазмом восприняла неореволюционный дискурс типа Чавеса или Моралеса в Южной Америке). Это привело к противопоставлению стилизованных представлений о "Западе" и якобы четко определенной китайской "цивилизации" или китайской "истории". В этой версии разделения между двумя сторонами либеральные/плюралистические государства и образования Глобального Юга не появляются (Индия, Бразилия, Южная Африка и т.д.), а другие категории ("Африка") используются для сокрытия различий с помощью широкого подхода к определению.

Модель, выдвинутая Чжаном и другими, в значительной степени сформирована политическими целями и (в отличие от ранних формулировок Цзян Тинфу) почти не содержит негативных оценок современного Китая. Однако полезно рассматривать его как политический феномен, поскольку он отражает гораздо более широкое ощущение в Китае, а также среди некоторых других участников Глобального Юга, в частности, что все еще существует дискурсивная гегемония "Запада", которая не способна вместить различия каким-либо значимым образом. Самые вопиющие примеры нарушений прав человека в Китае (в частности, репрессии против СМИ, адвокатов и ученых при Си Цзиньпине) заслоняют более широкую реальность: прогресс в сторону демократизации больше не рассматривается как неизбежная норма, даже если она является доминирующей, во многих частях Глобального Юга, да и в некоторых частях Глобального Севера тоже.

Конечно, существует зависимость от пути, которую "цивилизаторы" не склонны подчеркивать, отстаивая свою "модель"; а именно, что после того, как население получает более широкие индивидуальные гражданские права, гораздо труднее обратить эту ситуацию вспять. Поэтому было бы неправдоподобно обращаться к Бразилии или Тайваню и предлагать им прекратить или сократить гражданские свободы как цену экономического роста. С другой стороны, турецкое правительство AK сделало нечто подобное во время своего прихода к власти, когда турецкая гражданская сфера угасала, и этот шаг был подкреплен неоднократными победами AK в мажоритарных выборах. (Кроме того, путинская Россия отменила прямые выборы губернаторов провинций в начале 2000-х годов, а Россия, Польша и Венгрия на разных уровнях ограничили нормы свободы публичной сферы, возникшие в 1990-х годах, причем в двух последних случаях это произошло в период членства в ЕС и ЕСПЧ). Также неправдоподобно утверждать, что страны, чье гражданское общество и экономика пострадали от политики жесткой экономии и неолиберализма, могут выбрать альтернативные модели или нарративы.

Китайская история никогда не была единственной, несмотря на усилия современной Коммунистической партии по продвижению идеи унитарного повествования о подъеме Китая и его образцовом статусе по отношению к другим странам и обществам. Однако есть темы, которые стали постоянными в более широком развитии китайского нарратива в послевоенное время. Довоенный китайский дискурс существенно отличается, поскольку он был неизбежно обусловлен необходимостью восстановления полного суверенитета Китая и противодействия многочисленным угрозам Китаю изнутри и извне. 1943 год, дата окончания старой системы экстерриториальности для иностранных держав, знаменует собой завершение этого старого дискурса и появление вместо него нарратива: идея Китая как страны с собственным чувством прогресса, написанная в рамках более уни-версалистских норм, но с учетом собственного опыта (как слаборазвитого, относительно бедного, незападного государства). Цзян Тинфу и Мао Цзэдун придерживались, мягко говоря, разных политических взглядов, но они оба разделяли идею о том, что реконструкция промышленности и сельского хозяйства в сочетании с чувством национальной судьбы может стать мощной комбинацией, способной вдохновить как Китай, так и другие страны. Эта точка зрения не так уж далека от того повествования о подъеме Китая, которое сегодня передают китайские эксперты по развитию и дипломаты в таких далеких друг от друга местах, как Эфиопия, Камбоджа и Пакистан. Сейчас перед Китаем стоит задача разработать конечную точку повествования, которая могла бы конкурировать с тем, что они считают дискредитировавшей себя телеологией либерально-плюралистического "конца истории".

Глава 7. Повествование об Индии в/и в мире

Отличительной чертой индийской внешней политики при премьер-министре Нарендре Моди стало активное переопределение Индии из светского национального государства в современное проявление великой цивилизации, или, как это часто называют, "государства-цивилизации". В своем недавнем исследовании Ян Холл утверждает, что Моди стремится быть "лидером-трансформатором", чье видение заключается в том, чтобы обосновать индийскую внешнюю политику "на индуистской националистической идеологии. . . . [ведущую к] внешней политике, сформированной цивилизационным этосом [Индии]". Хотя это точные характеристики усилий Моди по переопределению международной личности Индии, это не первый раз, когда "цивилизация" или вариации этого термина используются для описания основ ее внешней политики. Действительно, как мы увидим ниже, его первоначальное использование восходит к периоду до того, как Индия стала суверенным государством, хотя приписываемое значение цивилизации в XIX веке несколько отличалось от ее нынешнего, после Хантингтона, использования. Что остается неизменным, так это ассоциация этого термина с иерархическим мировым порядком и укоренившимися импликациями культурного превосходства.

Признание себя государством-цивилизацией - это не все, что отличает новую внешнеполитическую ориентацию Индии. Моди сделал работу с 30-миллионной индийской диаспорой отличительной чертой своего правления, проведя до пятнадцати распроданных митингов на знаковых площадках, включая нью-йоркский Мэдисон Сквер Гарден, лондонский стадион Уэмбли и Олимпийский парк в Сиднее, прежде чем Ковид-19 завершил свои глобальные поездки. 22 сентября 2019 года 50 000 зарубежных индийцев заполнили стадион NRG в Хьюстоне, чтобы поприветствовать его на массовом митинге, который привлек внимание мировых СМИ. К Моди на сцене присоединились президент США, оба сенатора от Техаса и делегация Конгресса США, продемонстрировав замечательную двухпартийную политическую поддержку. Митинг Моди в Хьюстоне был зрелищным, но не неожиданным. Его политическая партия, Бхаратия Джаната Парти (БДП), всегда придавала большое значение связям с индийской диаспорой, в отличие от другой национальной политической партии Индии - некогда доминировавшего Индийского национального конгресса, который непрерывно правил страной с момента первых выборов в Индии в 1951 году до 1977 года.

Нарративы внешних отношений Индии направлены по двум векторам: основополагающие идеи и убеждения, которые формировали взаимодействие Индии с миром за пределами ее границ, обобщенно называемые здесь "Индия и мир"; и планетарное распространение людей индийского происхождения и изменения в их воображаемых отношениях с родиной, или "Глобальная Индия", по меткому выражению Латхи Варадараджан.4 Дискурсивные истоки этих двух нарративов лежат в событиях и условиях, предшествующих формальному суверенитету, что означает, что эти нарративы накладываются на долгосрочные тенденции и структурные силы, лежащие в основе внешних отношений.

Нарративы - это истории, основанные на том, что Корнелиус Касториадис назвал со-циальными "воображаемыми". Опираясь на интерпретацию его работы Ясаноффом и Кимом, социальные воображения определяются здесь как технологии видения мира, которые порождают коллективные интерпретации социальной реальности. Они представляют собой "резервуар норм и дискурсов, метафор и культурных значений, из которых [элитные] акторы строят свои политические предпочтения. ... они формулируют возможные варианты будущего". Неудивительно поэтому, что не существует единого воображаемого, которое отражало бы всю полноту рассматриваемого социального контекста, в данном случае внешних отношений. Более того, истории, основанные на этих воображаемых представлениях - нарративах - оспариваются как изнутри, так и извне. Нарративы Индии и мира (Индия как государство-цивилизация) и глобальной Индии (Индия как диаспора) сосуществуют и пересекаются, а иногда даже могут противоречить друг другу. Взятые вместе, эти нарративы не могут быть аналитически сведены к единой и единообразной "внешней политике". Скорее, если конкурирующие нарративы понимаются как истории, стремящиеся к доминированию, то, что условно называется "внешней политикой", следует рассматривать как результат дискурсивной и политической борьбы за то, какой нарратив (нарративы) должен быть доминирующим.

Индия и мир" состоит из повествований об идентичности, представлениях, ценностях и принципах, которые отстаивает страна как международный актор. Доминирующий нарратив международной личности Индии прошел путь от борьбы за признание в качестве независимого государства (колониальный период) до оппозиционного взаимодействия с неравным и иерархическим международным порядком (постколониальный период) и подражания и кон-формного поведения великих держав. Глобальная Индия, напротив, формируется нарративами о меняющихся границах индийской нации. В мире, не ограниченном, в идеале, территориальным совпадением нации и государства, глобальное рассеяние людей индийского происхождения становится аномалией для понимания. Нарративы глобальной Индии варьировались от глубокой озабоченности состоянием заморского населения Индии в колониальный период до осторожного дистанцирования в первые годы независимости и возобновления взаимодействия сегодня на совершенно новых условиях. Другими словами, пространственные и концептуальные границы нации, а также предпочитаемая ею идентичность радикально изменились за последние два столетия. Эти изменения проявляются в меняющихся нарративах и объясняются ими.

"Цивилизация" всегда была глубоко спорным термином в международном дискурсе. Он требует рассмотрения вопроса о том, что значит быть "цивилизованным" - термин, имеющий международно-правовое значение, а также культурное и гуманистическое значение, даже если он обозначает "стандарт": политический показатель глобального положения, вклада и достижений культурной зоны или страны в современном мировом порядке. Термин наиболее непосредственно оспаривается в борьбе против определения "нецивилизованного", как характеризовалась большая часть мира до эпохи деколонизации. Таким образом, термин обозначает одновременно и различие, и универсальность.

Индия не стала исключением из этой имманентной двойственности. Центральная тема отношений Индии с миром строится вокруг этого понятия - считаться одной из великих мировых цивилизаций и считаться такой же цивилизованной, как и все остальные. Многовековая борьба за утверждение цивилизационного статуса и преодоление представлений о его отсутствии в значительной степени определила международную личность и внутреннюю политику Индии. Отправной точкой данной главы является утверждение, что дебаты колониальной эпохи о предполагаемом отсутствии у Индии цивилизации составляют интеллектуальную основу того, как постколониальные индийские элиты продолжают видеть себя в мире. После краткой экзегезы дебатов о цивилизации в статье говорится о том, как использование разговоров о цивилизации в качестве средства колониального порабощения породило два контрастных нарратива.

Первое воображаемое, проявляющееся как "индийский территориальный" нарратив, в основе своей является оборонительным видением страны, требующим защиты священной географии, всегда уязвимой для внешней угрозы и вторжения. Второй образ-нарратив, разработанный как "азиатский космополитический" нарратив, утверждает равноправный и демократический мировой порядок, не сформированный материализмом и военной мощью (рассматриваемыми как западные ценности). Индийский территориальный нарратив объясняет постимперскую преемственность в региональных делах, в то время как азиатский космополитический нарратив ведет к призывам к справедливому и демократическому мировому порядку. Оба нарратива существуют одновременно, каждый из них порождает различные внешнеполитические практики. Следовательно, сдвиги в индийской внешней политике лучше понимать как изменение комбинаций этих цивилизационных нарративов и соответствующих им практик. Именно это и представляют собой внешнеполитические инновации Моди - а именно, новый синтез старых нарративов. Однако из-за радикальной тревоги, лежащей в основе стремления заявить о цивилизационном статусе Индии, привычные ассоциации переворачиваются с ног на голову. Вместо того чтобы "факт" великой цивилизации порождал императив стать великой державой, происходит обратное: достижение стратегической автономии доказывает, что Индия - великая цивилизация.

Британский ориентализм и либерализм

Истоки "цивилизации" как концептуальной основы для понимания отношений Индии с миром лежат в конце восемнадцатого и девятнадцатого веков, начиная с британской ориенталистской традиции и последующих пересечений с колониальной этнологией и управлением. Историк Томас Траутманн предлагает два простых образа, чтобы помочь понять по-литические последствия классической филологии, интеллектуальной основы ориенталистской традиции, определяя дерево (и его ветви) как один эвристический каркас этой традиции, а другой - как лестницу.

Изначально образ дерева оставался в силе. Первое поколение востоковедов, Уильям Джонс и Генри Томас Коулбрук, а затем Фридрих Макс Мюллер, профессор санскрита в Оксфорде, стремясь понять языковые различия между санскритом и европейскими языками, предположили наличие общего "индоевропейского" корневого языка, от которого произошли "ветви" таких разных языков, как хинди, персидский, романские языки и немецкий. По мнению Мюллера, морфологическое сходство разрозненных языков объясняется путями миграции единого народа в разные уголки земного шара. Термин "арья" (самореферентный термин "мы") стал бы расовой категорией, "арийцами", первыми носителями корневого индоевропейского языка. И (подводя итог огромной научной работе), "к концу века в отношении Индии был достигнут глубокий и прочный консенсус... что индийская цивилизация произошла в результате столкновения и последующего смешения светлокожих цивилизационных захватчиков (арийцев) и темнокожих варваров-аборигенов (часто идентифицируемых как дравиды)". В схеме "дерева" ни один язык не рассматривался как изначально превосходящий или более развитый, чем другой. Несмотря на это, этот дискурс привел к тому, что тропы вторжения и расовых различий, опосредованные цветом кожи, натурализовались в качестве мощных основ самопонимания индийской элиты.

Образ лестницы обязан своими корнями британским либеральным критикам Джонса и его коллег-востоковедов, в первую очередь Джеймса Милля, отца Джона Стюарта. Старший Милль, автор "гегемонистской" "Истории Британской Индии" (1817), видел в Индии все недостатки упадочной цивилизации. Эти взгляды будут усилены и превращены в глобальную норму другими западными учеными, в частности немецким философом Гегелем, который "считал... что только цивилизации Ближнего Востока внесли большой вклад в мировую, то есть западную, цивилизацию". Для Милля, Гегеля и других последователей их традиции - включая, следует помнить, Карла Маркса и Макса Вебера - цивилизационные недостатки Индии включали "похожую на сон" метафизику, асимптотическую по отношению к разуму; иррациональную социальную структуру, построенную вокруг касты; деревню как центр социальной жизни; и деспотическое царствование как естественную форму политики. Эти и другие признаки отсталости давали основание считать, что мировые цивилизации могут быть упорядочены в иерархическом порядке, запечатленном в образе лестницы. Нет нужды говорить, что Европа стояла на гораздо более высокой ступени, чем другие цивилизации. Индия могла быть объектом обсуждения, но ориентализм имперской эпохи (в смысле, использованном Эдвардом Саидом) "определял Европу и капитализм в той же степени, что и Индию". Следует отметить, что метафора лестницы в дальнейшем глубоко сформировала современные социальные науки, наиболее пагубно в виде теории модернизации и исследований развития.

Столкнувшись с "загадкой темнокожего народа с древней цивилиза-цией". Должен был произойти еще один сдвиг, прежде чем либерализм, определяющая "прогрессивная" идеология девятнадцатого века, мог быть использован для оправдания им-периализма. Траутманн утверждает, что ключевой фигурой в преобразовании лингвистического сходства в расовые различия был Джеймс Каулз Причард, (ныне забытый, но типично викторианский) врач, филолог и квакер. Основным направлением ранних работ Причарда было утверждение, что "цивилизация является причиной расы", а более высокие цивилизации приводят к появлению людей со светлой кожей. Причард перевел филологический дискурс в расизм, подкрепляя утверждения Джеймса Милля и его последователей о том, что Индия представляет собой низшую ступень цивилизации. Темнота кожи теперь была соотносима с отсталостью цивилизации. Окончательную точку в этой трансформации поставил колониальный чиновник и ученый-правовед Генри Мэн, выразив убеждение, что хотя Индия и Британия могут принадлежать к одной "семье человечества", индийская цивилизация была "задержана на ранней стадии развития".

Рискуя показаться излишне функционалистским, в ретроспективе несложно увидеть британские дебаты о цивилизационном статусе Индии как пролог к оправданию империи. Как показывает Удай Сингх Мехта, Милль и его либеральные последователи вели ожесточенную борьбу с востоковедами, которые выражали "восхищение цивилизациями Востока". Утверждая, что более высокие ступени цивилизации соответствуют большему прогрессу в человеческом масштабе, либералы ставили на карту определение формы правления, наиболее подходящей для колонии. По их мнению, серьезная опасность уважительного отношения к любым свидетельствам индейской философии и культуры заключалась в применении к стране неподходящей формы правления. Джеймс Милль писал: "Если [британское правительство] считает индусов народом высокой цивилизации, в то время как в действительности они сделали лишь несколько самых ранних шагов на пути к цивилизации", это приведет к катастрофе, поскольку "ни одна схема управления не может счастливо привести к цели правительства, если она не приспособлена к состоянию народа, для использования которого она предназначена". Цивилизация, далекая от того, чтобы быть универсальным достоянием человеческих усилий, стала причиной и объяснением различий между человеческими обществами и внутри них.

Смысл обзора этой основополагающей дискуссии XIX века, каким бы беглым он ни был, заключается в ее политическом наследии. Трудно не подчеркнуть, в какой степени ориенталистские концепции Индии формировали современное индийское мышление во время и после колониального периода. Их сила проявляется в том, насколько тесно индийские реакции следовали основаниям, установленным обвинением, что Индия была нецивилизованной и не имела истинной цивилизации, измеряемой универсалистскими стандартами.

Необходимость ответить на предполагаемые недостатки Индии в понимании британских востоковедов и их либеральных коллег станет лейтмотивом индийской колониальной и националистической мысли на протяжении XIX-XX веков. В целом, образ дерева глубоко сформирует представление индийцев о самих себе, а лестница станет отправной точкой для оспаривания места Индии в мире. Филологи, стремящиеся объяснить общее происхождение языков в Европе и Индии, придут к нормализации историографии, структурированной вторжениями и расовыми различиями, формируя территориальное видение Индии как освященной и пространственно обособленной индуистской родины. Британские либералы XIX века, стремившиеся доказать, что западная цивилизация превосходит все остальные и что предполагаемая цивилизационная отсталость может оправдать имперское правление, выдвинули встречное утверждение, что индийская цивилизация уникальна и превосходит свой западный аналог, характеризуется духовностью, нематериальными ценностями и гармоничным балансом с природой. Эти истоки, в сочетании с имперской геополитикой и работой французских ориенталистов, сформировали переплетенные дискурсы "цивилизации", которые продолжают звучать в Индии и сегодня. Они привели как к оборонительному и направленному вовнутрь видению, которое сводит Индию к индуистскому государству, - нарратив "индийской тер-ритории"; так и к космополитическому варианту, который рассматривает индийскую цивилизацию как выражение азиатских культурных различий, нарратив "азиатского космополита".

Национальная история "вторжения"

Первое поколение" ответов на британские заявления об отсталости цивилизации включало движения за социальные реформы, которые часто называют ранним националистическим мышлением. Критика индийской цивилизации как характеризующейся социальным упадком и деспотизмом привела к попыткам модернизировать индийскую семью и особенно отношение к женщинам, а также к многочисленным призывам реформировать и устранить касты как центральный упорядочивающий принцип индийского общества. К этим дефензивным реакциям добавилось активное оспаривание предполагаемого отсутствия цивилизации в Индии. Как показывает Гьян Пракаш, другой реакцией была оценка древнеиндийской философии и ведических текстов в терминах, взятых из современной науки. Этим анахроничным шагом индийские интеллектуалы бросили мощный вызов обвинениям в неразумности, выдвинутым колониальными противниками. Центральная проблема, как ее видели националисты, заключалась в восстановлении блестящего прошлого посредством современной интерпретации древних текстов: "выявить совокупность древних знаний, которые соответствовали бы современным научным истинам и методам", тем самым возвращая востоковедческие знания в обоснование современной нации через возвеличивание древней "индусской науки". Готовность признать или оспорить "отсталость" индийских общественных порядков объяснялась бы в терминах упадка индийской цивилизации от доисторического золотого века до ее нынешней униженной формы. В ответ на британское отрицание история стала бы одновременно объяснением нынешней отсталости и источником будущего возрождения.

Принятие мета-нарратива исторического упадка от славных истоков требовало объяснения, которое не было бы самообвинением индийской цивилизации. Такое объяснение было найдено с помощью тропа вторжения. Широкий спектр индийских мнений, от космополитических либералов до сторонников индуистского национализма, мог бы проверить значение и смысл различных вторжений, но никто не мог бы не согласиться с периодизацией национальной истории как прерванной иностранными вторжениями. Самым древним вторжением было вторжение ариев в Индию и поражение коренных дравидов, как предполагала востоковедная филология, а самым недавним - прибытие Британской империи по морю. Между ними были вторжения греков, кушанов, саков, гуннов и многих других. Однако наиболее пагубными с точки зрения повествования были многочисленные вторжения второго тысячелетия до нашей эры, которые привели к многовековому мусульманскому правлению "индуистской" Индии - хилджи, туглаков и лодхов, кульминацией которого стала доколониальная империя Великих Моголов. Для тех, кто рассматривал Индию как индуистское государство, упадок Индии от ее былой славы до настоящего времени объяснялся мусульманскими вторжениями "средневекового" периода; следовательно, истинный смысл постколониального национализма заключался в восстановлении индуистского порядка. Даже для таких космополитов, как Неру, поворотным пунктом в истории Индии стало бы вторжение Махмуда Газнийского, стремившегося только к грабежу и мародерству, в отличие от предыдущих поколений "варварских" захватчиков, ассимилировавшихся в превосходящую индийскую цивилизацию (не то что китайские рассказы о своем собственном прошлом). В ответ индийская цивилизация ушла в скорлупу, "стагнация росла, и все пути роста были остановлены": короче говоря, цивилизационный упадок.

Из этих дискурсивных истоков выкристаллизовалось современное мнение о том, что в Индии проживают две нации с несоизмеримыми лояльностью, верованиями и практиками, одна - индуистская, другая - мусульманская. С приходом электоральной политики религиозная принадлежность пересечется с идеей большинства и меньшинства, в результате чего Индия станет индуистской нацией для всех политических убеждений. Для космополитических либералов, если отбросить религиозные различия, не было причин предполагать врожденную антипатию между этими религиозными общинами. Светский национализм вытеснит общинные различия после ликвидации колониализма и укрепления современного рационального и научного государства. Для сторонников индуистской нации, напротив, не могло быть никакой встречи этих двух миров. Индусы и мусульмане всегда были отдельными людьми, и каждый из них должен был иметь свою собственную нацию. Таким образом, как полезно объясняет Гьян Пандей, религиозный коммунализм был не только формой национализма, сформированного "колониальным знанием", "исторический характер коммунализма (или национализма) [появляется] после установления исторического характера прошлого". Это использование истории в качестве политического дискурса продолжается и в настоящее время.

Если история стала критической площадкой борьбы и оспаривания с существенными современными последствиями, то география тоже имела свое место, в форме определения национальных и территориальных границ Индии. Ориенталистская наука (теперь уже с участием британских и французских ученых) и имперские геополитические идеи сыграли решающую роль в установлении первоначальных терминов, которые затем будут переосмыслены и переформулированы в других регистрах индийскими интеллектуалами и стра-тегическими мыслителями.

Территориальный индикатор: Сдерживаемые и экспансивные национальные географии

Троп вторжения был основан на пространственном представлении Индии как геообъекта, уникально благословленного благосклонной натурой. В этом пространственном видении Индия дискурсивно представлялась как геофизическая единица с естественным содержанием, ограниченная на севере высокими горами Гималайских хребтов и окруженная защитными морями на юге. Нарушение этой территории путем вторжения становилось вдвойне разрушительным, поскольку подразумевало осквернение священного пространства, представляемого как на-циональная родина индусов. Нарушение этой территории путем вторжения стало бы вдвойне разрушительным, поскольку оно подразумевало бы осквернение священного пространства, представляемого как на-циональная родина для индусов. К. М. Паниккар, историк и дипломат, был наиболее красноречив в нормализации этого пространственного видения как продуктивного для отдельного геополитического воображения, но он работал на хорошо протоптанной почве. Особый характер индийской территории уже был мощным мотивом в имперских и националистических трудах, хотя и в разных регистрах. От лорда Керзона, вице-короля Индии в начале двадцатого века, который разработал идею имперской границы, до широко распространенных культурных представлений Индии как "Бхарат Мата" (Матери Индии) - нации как богини - идеологически мощный визуальный образ Индии как территории, нанесенной на карту, стал нормализованным к концу девятисотого века.

Сумати Рамасвами подчеркивает важность визуального образа в этот момент, утверждая, что "научная форма карты" стала доминирующим шаблоном, по которому должны были измеряться конкурирующие видения нации. "Тело Матери Индии, таким образом, функционирует как микрокосм множественной религиозной истории нации, даже когда оно используется, чтобы указать, что может, а что не может быть включено в ее обширную складку. Ее картографическая форма изображена, чтобы показать, что члены разнообразных религиозных общин Индии являются со-жителями индийской геободи, но некоторые из них более близки, чем другие". Такое территориальное видение Индии, усиленное и широко распространенное через массовые изображения, будет работать на натурализацию идеи Индии как священного пространства. Индийская мысль, опирающаяся на отличительную особенность этого территориального пространства, породила бы политику оборонительной внутренности, заставляя ее сторонников видеть во внешнем мире всегда источник угрозы и опасности, следовательно, выступая за радикальную самодостаточность.

Наряду с геободи и картографической картой, существует еще одно важное географическое наследие, с которым также необходимо бороться. Французские востоковеды, работавшие в начале девятнадцатого века, в частности Сильвен Леви, Жан Пшилуски и Жюль Блох, выдвинули идею так называемой Великой Индии. Их экспансивная концепция Индии как истока уникальной и передовой цивилизации, распространяющейся на восток, стала чрезвычайно влиятельной и остается весьма устойчивой. Сочетая ряд методов и источников доказательств, от текстового и культурного анализа до археологических раскопок, французские ученые разработали тезис о том, что империи Юго-Восточной Азии и культурные практики, от танца до музыки, были глубоко сформированы индийскими корнями, отсюда и термин "Великая Индия". Эта линия мысли стала чрезвычайно популярной и была расширена выдающимися индийскими историками, такими как Р. К. Маджумдар и Калидас Наг, ученик Леви, которые, наряду с другими, основали Общество Великой Индии.

Сьюзан Бейли объясняет, что идея Великой Индии была особенно привлекательной, поскольку она была способна подорвать общепринятую мудрость британских ориенталистов и предложить совершенно иную картину индийской цивилизации. Не будучи пассивной и реактивной, эта концепция позволяла ее сторонникам утверждать, что Индия всегда была динамичным местом, распространяя свою уникальную мудрость и цивилизацию на восток без применения оружия, с помощью средств, которые мы сегодня называем "мягкой силой", а именно, присущей индийским идеям и культуре привлекательности. В отличие от исламских и европейских империй, которые силой прокладывали себе путь в Индию, индийская цивилизация, включающая индуистскую и буддийскую мысль и практику, была охотно принята и усвоена от "Ангкора до Боробудура", от Чама во Вьетнаме до империи Маджапахит на Яве. Симптоматично, что повторный просмотр книги Фаниндраната Бозе "Индусская колония Камбоджи" (1927) предлагает: "В Индии также были свои Наполеоны и Шарлеманы, свои Бисмарки и Макиавелли. Но истинное очарование индийской истории заключается не в этих претендентах на всеобщую власть, а в ее мирном и доброжелательном империализме. . . . [индийцы использовали] оружие своей превосходной культуры и религии [чтобы подчинить себе] весь мир". Для этих интеллектуалов и их последователей "культурная колонизация" Великой Индии мирно распространилась бы через Бирму, Камбоджу, Вьетнам, Яву, Бали и далее в Китай и Японию.

Индия как азиатская цивилизация: Космополитическое видение

Индийский писатель и интеллектуал Рабиндранат Тагор в своих трудах и диалогах с японскими и китайскими учеными во время многочисленных визитов в Восточную Азию предлагал гораздо менее пристрастное видение паназиатского чувства. Его яростное неприятие национализма и патриотизма - "нация - величайшее зло для нации" - привело к ожесточенным разногласиям с его японскими и китайскими хозяевами и обозначило его дистанцирование от более крайних сторонников индийского национализма на родине. В резком контрасте с маскулинистским и агрессивным воображением, типичным для тех, кто приравнивал индийскую цивилизацию к индуистскому этосу, взгляды Тагора предлагали видение азиатской общности через метафоры братства, которые связывали досовременную Азию от Месопотамии до Японии. Когда дело доходило до определения азиатских различий, которые Рустом Бхаруча характеризовал как форму самоориентализации, Тагор представлял "азиатскую" цивилизацию в эссенциалистских терминах, которые подчеркивали ее противопоставление ценностям, связанным с Западом - "не политическим, а социальным, не хищническим и механически эффективным, а духовным и основанным на всех разнообразных и более глубоких отношениях человечества".

Тагор был непреклонен в том, что модернизация, которую он видел в терминах технологического материализма, не то же самое, что современность, которая является универсальной и свободной от подражания. Копирование западного материализма и западного пути развития было бы сродни, по его едкому выражению, "одеванию нашего скелета в чужую кожу". Цель азиатской цивилизации, если ее можно так назвать, заключалась в том, чтобы иметь уверенность в себе, чтобы сформулировать свою собственную современность, независимую от внешних влияний, в режиме, выражающем ее собственный уникальный гений, включая мораль, эстетику и спиритуализм.

Послание Тагора будет повторяться и усиливаться по всей Азии, что особенно запомнилось на исторической Конференции по азиатским отношениям, состоявшейся в Нью-Дели в апреле 1947 года. Эта конференция, проходившая на пороге деколонизации, является значимой по ряду причин, и не в последнюю очередь из-за широкого представительства участников со всей Азии и Океании. Ее дух можно передать вступительным словом Джавахарлала Неру: "Азия, после долгого периода затишья, внезапно снова стала играть важную роль в мировых делах... старые империализмы исчезают... и мы снова смотрим друг на друга и встречаемся как старые друзья, давно расставшиеся". Для Неру, чье видение будет определять внешнюю политику Индии до конца века, две дополнительные темы нуждались в акцентировании. Первой была геополитическая центральность Индии в азиатском регионе, "точке встречи западной, северной, восточной и южной Азии", откуда на нее оказывалось влияние, и формирует остальную Азию; второе - особое место Азии в межнациональных отношениях: "Не может быть мира, если Азия не играет свою роль". Далее он добавил: "Мы достигли той стадии в человеческих делах, когда идеал "единого мира" и некой мировой федерации представляется необходимым... [причем] страны Азии будут сотрудничать вместе во имя этого большого идеала".

Пафосная вступительная речь президента конференции Сароджини Найду развивала тему о том, что свободная Азия спасет мир от самой себя. "Азия [всегда] выступала за... общий идеал мира. Не мир отрицания, не мир капитуляции, не мир труса, не мир умирающего, не мир мертвого, а мир, воинственный, динамичный, творческий, возвышающий человеческий дух". И: "Что будет делать Азия со своим возрождением? ... через сострадание, любовь и прощение мир будет искуплен". Слишком хорошо осознавая неизбежность деколонизации Азии, оратор за оратором приводил доводы в пользу того, что независимая Азия должна будет вернуться к своим истинным цивилизационным истокам, чтобы не впасть в грехи западного материализма и агрессии и не повторить их. Азия была представлена как источник величайших мировых религий, геокультурный регион, который всегда относился к остальному миру как к равному, без дискриминации по расовому или религиозному признаку, в отличие от имперского Запада.

Этот взгляд на азиатскую цивилизацию, разделяемый космополитами, такими как Неру и Тагор, был сформирован прежде всего образом лестницы. Если в колониальном дискурсе Индия была отнесена к низшим ступеням мировой цивилизации как разлагающееся и вырождающееся тело, то их критика стремилась пересмотреть эту иерархию и поднять Индию на высшие ступени лестницы. Для них индийская цивилизация отличалась от западной и превосходила ее благодаря глубокой нравственности, проистекающей из мирной и духовной сущности индийской цивилизации.

Этот взгляд будет дополнен видением Индии, которое опирается на совместное наследие британских и французских востоковедов и приобретает форму отдельной идентичности и мощного пространственного воображения. Индия была родиной индуистской цивилизации и расы, священное пространство которой неоднократно подвергалось вторжениям с севера и запада. Одних захватчиков она ассимилировала, но другие, в частности мусульмане, не могли быть включены в тело нации иначе как в качестве цивилизационного и политического меньшинства. Если смотреть со стороны, то отношения Индии с миром характеризовались экспансией и влиянием не силовыми методами. Хотя Южная Индия глубоко сформировала культуру таких далеких регионов, как Индонезия, она сделала это через силу притяжения, а не через военную мощь, как это делал европейский империализм. Глобальное влияние через проекцию духовной и культурной силы было знаком отличия Индии. И космополиты, и индусские националисты считали, что национальный суверенитет неотделим от восстановления места Индии во внутреннем круге мировых держав; однако они расходились во мнениях относительно средств достижения этой цели. И те, и другие согласны с тем, что суверенитет будет полным только тогда, когда универсальность индийской цивилизации будет признана во всем мире.

Азиатское цивилизационное различие и мировой порядок

В 1949 году Неру обратился к Учредительному собранию со словами: "В чем состоит независимость? Она состоит в основном и главном - во внешних отношениях. Это и есть критерий независимости. Все остальное - это внутренняя автономия. Как только внешние отношения выходят из-под вашей власти, переходят в руки кого-то другого, в такой степени и в такой мере вы не являетесь независимыми". Такое заявление не удивительно. От первого лидера новой суверенной постколониальной страны, находившейся в "чужом подчинении" в течение последнего столетия, вряд ли можно ожидать иного мнения.

Однако, переходя от риторики к практике, учитывая категорическое утверждение Неру о необходимости независимости во внешней политике, тем более примечательно, что раннее участие Индии в Организации Объединенных Наций характеризовалось готовностью ослабить с таким трудом завоеванный суверенитет в интересах продвижения мира между государствами. Это кажущееся противоречие может быть понято только как выражение силы азиатского космополитического нарратива.

Степень и значение поддержки Неру "единого мира", в выражении, популяризированном Уэнделлом Уилки, долгое время оспаривались. Впервые упомянутая в резолюции "Уйти из Индии" в 1942 году, в разгар Второй мировой войны, партия Конгресс прямо ссылалась на всемирную федерацию как на единственное средство, с помощью которого "будущий мир, безопасность и упорядоченный прогресс во всем мире" станут возможными. В течение следующего десятилетия Неру будет неоднократно ссылаться на "единый мир" и его синонимы, "всемирное правительство" и "всемирную федерацию государств". "Я не сомневаюсь, что мировое правительство должно и будет создано, ибо нет другого средства от мировой болезни. Механизм для этого несложно разработать. Он может быть продолжением федерального принципа, развитием идеи, лежащей в основе Организации Объединенных Наций, предоставляя каждой национальной единице свободу вершить свою судьбу в соответствии со своим гением, но всегда подчиняясь основному соглашению Всемирного правительства". Прия Чако предлагает подходящее прочтение формулы "единого мира" Неру, рассматривая ее в связи с цивилизационными дискурсами и уроками, извлеченными из предыдущих неудач межгосударственных организаций. Послевоенный мир, по мнению Неру, формировался под влиянием "психологии страха", которую лучше всего отражает фраза из преамбулы ЮНЕСКО, которую он часто повторял: "Войны начинаются в умах людей". Страх усугублялся глобальной взаимозависимостью, делающей страх универсальным состоянием. Опираясь на Ганди, он подчеркивал, что для того, чтобы преодолеть страх, крайне важно обратить внимание на средства, с помощью которых он порождается. По его мнению, страх порождается гонкой вооружений, союзами между государствами, военными базами на чужой территории, колониальным правлением одного народа другим, а также другими привычными чертами современных международных отношений. Следовательно, эти инструменты страха должны быть удалены, прежде чем можно будет ожидать позитивных изменений. Индия решительно выступит против различных причин страха: гонки вооружений сверхдержав, военных союзов, иностранных военных баз и колониализма. Основой грядущего мирового правительства стала Организация Объединенных Наций. Для достижения этой цели Индия не только будет поддерживать вступление как можно большего числа стран в ООН, что сделает ее поистине всемирной организацией, но и передаст свои двусторонние споры на рассмотрение этого форума, чтобы они решались силой мирового мнения.

Неру никогда не был прощен индийским политическим мнением за то, что передал кашмирский конфликт в ООН, навсегда интернационализировав "внутренний" спор. Тем не менее, этот поступок остается лучшим доказательством того, как он надеялся, что ООН превратится в мировое правительство. Передавая этот спор на рассмотрение всемирного органа, Неру руководствовался желанием доказать на собственном примере свою убежденность в необходимости мирового правительства, а также уверенностью в том, что доводы индийцев сильнее, чем у их оппонентов. В последнем случае он ошибся, не в последнюю очередь потому, что недооценил силу британского внешнеполитического ведомства, работавшего против индийской позиции, и даже удивил США.61 Даже эта значительная неудача не заставила Индию потерять веру в ООН. В последующие годы Индия будет активно работать над примирением враждующих сторон в первые годы холодной войны, особенно в Азии, в частности, через председательство в Комиссии по перемирию в Корее и участие в многочисленных мирных переговорах в Индокитае. Желание использовать ООН в качестве конструктивной базы для устранения инструментов глобального страха включало бы поддержку создания институтов для продвижения всеобщего разоружения и снижения угрозы ядерной войны путем запрета на ядерные испытания. Имея преимущество ретроспективы, Индия участвует в решении международных вопросов, в которых она не имеет непосредственного или прямого интереса, помимо того, что она рассматривает как стремление к межнациональному миру.

В своем классическом исследовании Хеймсатх и Мансингх излагают суть этого подхода к ООН и холодной войне в следующих выражениях: Индия очень верила в "встречи лицом к лицу между главными политиками... [которые] могли пробудить ту существенную рациональность, даже человечность, которую политические отношения, проводимые на расстоянии, всегда удавалось затушевать". В результате Индия чаще всего поддерживала резолюции ООН, которые вели "к переговорам между противоборствующими сторонами... а не к конкретным решениям, предлагаемым одной из сторон". Прия Чако теоретизировала этот подход как "политику дружбы", прямое наследие космополитического взгляда на азиатские цивилизационные различия. Она утверждает, что Неру опирался на буддийские и джайнские заповеди, чтобы подчеркнуть важность прямого диалога в преодолении неизбежных различий индивидуальных точек зрения. Из ее изложения становится ясно, что дружеские отношения могут быть актуальны, даже если страна не вовлечена в спор напрямую. В таких случаях путь к миру зависит от того, чтобы не принимать сторону той или иной воюющей стороны, допуская возможность того, что "дружеское" вмешательство может позволить спорящим сторонам найти выход из взаимных разногласий. В целом, политика дружбы - "добровольная эмоциональная привязанность, которая вырастает из признания взаимозависимости и превращается в приверженность общему проекту" - позволяет зародиться "общим ценностям", что в конечном итоге ведет к "возможности морального преобразования мировой политики". Самым значительным усилием в стремлении воплотить эти идеалы на практике стало соглашение о пяти принципах взаимного сосуществования, или Панчшиле, которое Индия и Китай подписали в 1954 году.

Упадок политики дружбы и соответствующей готовности ослабить суверенитет Индии в интересах мира во всем мире начался с конца 1950-х годов. Можно сказать, что он окончательно завершился в 1974 году, когда Индия взорвала "мирное ядерное устройство". Прямой и косвенной причиной такого поворота был Китай. Соглашение Панчшел было для Неру прямым выражением его веры в возможность дружбы для международного мира. Наибольшие шансы на хорошие отношения между Индией и Китаем - наиболее значимые двусторонние отношения в Азии, по его мнению, - будут повышены, если "постепенно сделать так, чтобы другой стране было все труднее и труднее нарушить доверие". Он надеялся, что, сделав "немного более опасным для другой стороны отказ от данных обещаний", Китай будет опасаться репутационных издержек нарушения международных соглашений и со временем начнут ценить важность хороших отношений с Индией. Осознавая существующие риски (а современники критиковали это соглашение), Неру утверждал, что лучше не поддаваться страху. "Конечно, лучше, как с нациями, так и с отдельными людьми, надеяться и ожидать лучшего, но в то же время быть готовым к любым обстоятельствам".

Эта вера закончилась бы военной интервенцией Китая против Индии в 1962 году. Эти действия Китая возродили бы два глубоко укоренившихся тропа индийского цивилизационного дискурса - вторжение иностранной силы и нарушение священной территории - и положили бы конец политике дружбы как международному поведению. В ответ на обвинения в неподготовленности военные расходы возрастут, а необходимость защиты границ Индии будет возведена на высший уровень национальной безопасности. Ни одно правительство не могло рискнуть проявить гибкость в территориальных спорах из-за страха быть обвиненным в отсутствии па-триотизма. В 1974 году Индия проведет подземное ядерное испытание, явив миру доказательства наличия у нее ядерного оружия. Хотя Китай не был непосредственной причиной этого испытания, китайская нуклеаризация в 1964 году привела к интенсивным общественным дебатам в Индии о необходимости последовать этому примеру, что фактически вызвало гонку вооружений в регионе, учитывая вероятную ответную реакцию Пакистана.66 Политика дружбы была перевернута с ног на голову. Поскольку политика страха теперь определяла международные отношения Индии, на смену космополитическо-итанскому наследию цивилизационного мышления пришло индийское видение: ретерриториализованное видение страны как уязвимого геообъекта. Это выразилось в выражении национального суверенитета и собственных интересов, которые становились все более узкими и негибкими.

Отношения Индии с миром формировались на основе сложных пересечений отдельных нарративов. Хотя всеобъемлющий императив поиска уважения и признания со стороны мира как универсальной цивилизации оставался неизменным, соответствующее влияние каждого нарратива менялось. В первые годы независимости космополитическое азиатское мышление сочеталось с имперской геополитикой, определяя поведение Индии. В последующие десятилетия баланс между космополитизмом и внутренне ориентированной и оборонительной системой убеждений Индики будет склоняться в сторону последней, а ретерриториализованное видение Индии как индуистской родины в конечном итоге станет национальным здравым смыслом. В ближайшем "соседстве" с Южной и Юго-Восточной Азией имперская геополитика и Великая Индия, идея Индии как благодатной имперской державы, будут господствовать гораздо дольше. Лишь изредка и на короткое время космополитические убеждения влияют на отношения с соседями Индии. В настоящее время индийский территориальный нарратив еще больше сузился до хиндутвы, мажоритарного взгляда, который низводит религиозные меньшинства и другие цивилизации на задворки внутреннего общества.

Глобальная Индия

В девятнадцатом и двадцатом веках заморские индейцы в основном проживали на европейских имперских территориях и в доминионах, причем не только в Британской империи, но и в метрополии, а также в африканских и карибских колониях Французской и Португальской империй. Заморских индийцев можно разделить на несколько функциональных категорий, среди которых наиболее многочисленными были подневольные работники и их потомки, а также моряки, паломники, купцы и торговцы, государственные служащие, каторжники и ссыльные, солдаты, служившие в имперской армии.6Не все заморские индийцы оставались за границей постоянно. Существовала регулярная циркуляция мужчин, женщин и семей между Индией и зарубежными странами, что привело к тому, что к концу XIX века следы глобального мира стали заметны и незнакомы даже в "отдаленных" деревнях. С развитием глобальных транспортных технологий и коммуникаций, а также ростом небольшого среднего класса в Индии к концу XIX века, среди заморских жителей стало появляться небольшое количество студентов, а также интеллектуалов и политических активистов, проживающих в титанических убежищах Германии, Франции, Японии и США. Эти последние фигуры стали жизненно важными узлами в глобальных сетях антиколониальных агитаторов с политическими приверженцами от транснационального коммунизма и социализма до исключительных концепций индусского национализма.

Амбивалентность по отношению к диаспоре

После Первой мировой войны Нью-Дели, можно сказать, контролировал "неофициальную империю" от Аденского залива до Сингапура, огромный регион, в котором индийская рупия была доминирующей валютой, а индийская военная сила поддерживала имперский порядок. Эта власть обострила бы внутриимперскую напряженность, когда вновь окрепшее, но далеко не суверенное правительство Индии потребовало направить чиновников и представителей в доминионы, чтобы самим оценить условия жизни заморских индийцев.

В 1922 году Састри был назначен официальным эмиссаром индийского правительства в Австралии, Новой Зеландии и Канаде для изучения благосостояния индийских иммигрантов. Позже, с 1927 по 1929 год, он станет первым "агентом" индийского правительства в Южной Африке, фактически Верховным комиссаром Индии в автономном доминионе в составе Британской империи. Защита интересов и прав индийцев за рубежом стала достаточно важной, чтобы стать самостоятельной внешней политикой Индии в рамках империи.

Несмотря на все эти искренние усилия по защите зарубежных индийцев, отношения Индии со своей диаспорой с этого момента начали меняться. В то время как, с одной стороны, общественная и политическая озабоченность по поводу обращения с индийцами за рубежом выражалась все более горячо, индийские политики все дальше уходили от того, чтобы рассматривать индийцев за рубежом как законных граждан тер-риториальной родины, и все чаще призывали диаспору оставаться на своей родине и приспосабливаться к условиям, установленным принимающими странами.

Это смешанное послание будет усилено политическими лидерами во время визитов в индийские общины за рубежом. Даже когда партия Конгресс проводила эксплицитную связь между положением индийцев за границей и независимостью территориальной Индии, лидеры Конгресса также старались уточнить степень "права на возвращение" для диаспоры. Так, президент Индийского национального конгресса в 1926 году Шриниваса Айенгар говорил: "Статус индийцев за рубежом... . неизбежно зависит от статуса индийцев на их собственной земле; и Сварадж (свобода) Индии зависит, в свою очередь, от храброго и непоколебимого духа наших родственников за морями". Однако всего несколькими годами ранее видный лидер Индийского национального конгресса Сароджини Найду выразила двойственность отношений Индии с индийцами за рубежом (не говоря уже о глубоком патернализме по отношению к чернокожим африканцам). В своем президентском обращении к Восточноафриканскому конгрессу в Момбасе в 1924 году она прямо заявила: "Восточная Африка - одна из самых ранних законных территорий индийской нации... законная колония избытка великой индийской нации". Вскоре после этого, путешествуя по Южной Африке, она обозначила границы диаспоральной солидарности с родиной, призвав заморских индийцев увидеть свою главную преданность своим африканским соседям: "Не обращайте свой взор на Индию. Вы ближе к чернокожему человеку, который смотрит на вас более доверчиво [sic]. ... Вы - граждане Африки, которая никогда не может быть только белой".

Джавахарлал Неру, глава зарубежного департамента Конгресса, чьи визиты в Юго-Восточную Азию в 1930-х годах были встречены восторженной публикой. Встречи с заморскими индийцами и глубокую подозрительность колониальных властей, объяснит Учредительному собранию Индии, почему заморские индийцы не имеют постоянного права на защиту индийского государства. Признавая, что заморские индийцы могут выбрать индийское "гражданство", он выступал за то, чтобы они оставались в странах проживания и принимали местное гражданство. Неру ясно дал понять, что пока они остаются за границей, интересы Индии в них будут "культурными и гуманитарными, а не политическими", отметив, что "мы не можем защищать корыстные интересы [заморских индийцев], которые вредят делу страны, в которой они находятся". Размышляя о том, что "жизнеспособность" индийских иммигрантов является постоянным источником беспокойства в принимающих их странах, Неру повторил, что принимающие государства имеют право принимать решения, отвечающие их собственным национальным интересам: "Мы советуем нашим соотечественникам смириться с этими трудностями". Несправедливое обращение с индийцами будет встречено официальным протестом, но "даже тогда мы протестуем по-дружески; мы не выступаем с угрозами". Короче говоря, несмотря на десятилетия официальной и народной озабоченности положением индийцев за рубежом, зарождающаяся политика новой независимой Индии заключалась в том, чтобы повернуться спиной к своей диаспоре. Зарождающиеся отношения постколониальной Индии с остальным миром были гораздо важнее, чем защита ее зарубежного населения, которое сделало борьбу за независимость Индии глобальным делом.

Перигеем этого поворота стало внезапное решение Иди Амина изгнать азиатов из Уганды в 1972 году. В одночасье десятки тысяч людей индийского происхождения, как индуистов, так и мусульман, были вынуждены покинуть страну, оставив свои значительные активы. Третий премьер-министр Индии, Индира Ганди, ясно дала понять, что это насильственно перемещенное население не является заботой ее страны. По ее мнению, поскольку большинство угандийских азиатов были британскими заморскими подданными, за помощью и поддержкой они должны были обращаться в Великобританию, а не в Индию. В ответ на призывы о поддержке Ганди отвечала, что не хочет, чтобы Индия стала "свалкой" для этого заморского населения. В итоге Индия приняла всего несколько тысяч угандийских индийцев, а остальные десятки тысяч нашли убежище в Великобритании, Канаде и Австралии.

Полная трансформация политики Индии в отношении диаспоры официально оформилась в 2000 году. При правительстве BJP, возглавляемом Аталом Бехари Ваджпаи, была создана комиссия под председательством высокопоставленного лидера партии, юриста и дипломата М. Л. Сингхви, для пересмотра индийской диаспоральной политики. Стремясь повторить модель массовых зарубежных китайских инвестиций в родную страну после экономических реформ Дэн Сяопина, члены комиссии объехали весь мир и опросили десятки индийцев за рубежом, чтобы оценить их взгляды на Индию и рассмотреть, как правительство может ответить на их озабоченность. Основной рекомендацией отчета было рекомендовать изменить законы о гражданстве Индии, выделив новые категории индийцев-нерезидентов, а именно, лиц индийского происхождения (PIO), за которыми позже последовали заморские граждане Индии (OCI). Изменение политики было тщательно продумано, чтобы не позволить миллионам мусульман, бежавшим из Индии во время Раздела и после него, получить индийское гражданство. Отчет о диаспоре рекомендовал предлагать эту новую категорию национального членства только жителям обеспеченных стран Северной Америки, Европы и Юго-Восточной Азии. Это исключение вызвало бурную реакцию со стороны зарубежных индейцев Карибского бассейна и других стран Глобального Юга, которые увидели в этом действии отрицание своей истории как нежелательных потомков подневольного труда. Несколько лет спустя, при правительстве Конгресса, это ограничение было снято, и все заморские индейцы, их супруги и семьи получили право на классификацию OCI.

С середины девятнадцатого века колониальное индийское правительство вызывало глубокие разногласия в Британской империи своими настойчивыми требованиями большего уважения и защиты своих заморских жителей. Эта политически резонансная озабоченность закончится с обретением Индией независимости. В течение следующих четырех десятилетий Индия будет отворачиваться от диаспоры, фактически проводя четкую границу между страной и ее зарубежными гражданами. Эта политика осторожного дистанцирования изменится начиная с 1980-х годов. В этот момент глобальная индийская диаспора была представлена уже не потомками подневольных работников, как это было раньше, а успешными профессионалами среднего класса, эмигрировавшими в страны первого мира и ставшими богатыми. Воссоединение с диаспорой началось с желания привлечь материальные ресурсы и иностранные инвестиции, как это успешно сделал Китай; однако этот поворот в политике также выявил очевидные национальные линии классовых и кастовых разломов.

Возвращение диаспоры домой

Чем объясняются эти повороты в отношениях Индии со своей диаспорой? Начиная с середины XIX века, индийские политические лидеры и индийская общественность были глубоко обеспокоены тяжелыми условиями жизни индийцев за рубежом, что ставило колониальное правительство под постоянное давление с целью их защиты. Это давление привело бы к зарождению автономной внешней политики колониального государства, в том числе по отношению к интересам имперского правительства - мягко говоря, аномальная ситуация. Диаспора ответила добром на добро, используя свои убежища и зарубежные платформы для агитации против колониального правления различными способами, превратив борьбу за независимость Индии в глобальное дело. Однако после обретения независимости Индия отвернулась от своей диаспоры в интересах построения лучших отношений с постколониальными принимающими странами, уменьшив опасения двойной лояльности среди индийцев за рубежом. Индия поощряла бы диаспору оставаться в странах проживания, принимать местное гражданство и не брать на себя право на возвращение.

Начиная с 1980-х годов, политика дезавуирования начала меняться. К началу двадцатого века Индия вновь открыла для себя свою диаспору и теперь активно искала способы поощрения их к инвестированию в свою родину. Это возрождение диаспоры было вызвано, в первую очередь, экономическими причинами: желанием подражать китайскому опыту получения огромных иностранных инвестиций от населения из-за рубежа. Но есть и другие причины. Социальные, культурные и политические факторы также значительно повлияли на этот поворот.

В первой "волне" зарубежных индийцев, начавшейся в 1830-х годах, преобладали обедневшие представители низших каст, которые оказались в плантаторской экономике колониального мира. Напротив, вторая волна зарубежных мигрантов, начавшаяся в 1960-х годах, состояла в основном из хорошо образованных семей высшей касты и среднего класса, эмигрировавших на Запад. Хотя обе когорты покинули страну в основном для того, чтобы улучшить свои материальные условия, более поздние эмигранты были также сформированы снижением унаследованных социальных привилегий в быстро демократизирующейся Индии.

Изменение политики в отношении диаспоры было попыткой вновь вписать привилегированных индийцев за границей в тело индийской нации, которая теперь воспринималась как индуистское пространство. Это был шаг, направленный на то, чтобы отметить достижения диаспоры за рубежом и в то же время предложить опровержение внутренней критики индуистского со-циального порядка как изначально исключающего и иерархического. Грубо говоря, экономически успешный индиец на глобальном Севере был той фигурой, с которой хотела ассоциироваться развивающаяся держава, а не потомок каторжника, типичный для индийской диаспоры на глобальном Юге. Если индийцы из высших каст могли преуспеть за границей, несмотря на отсутствие культурного и социального капитала в своих новых домах, это давало новые аргументы консерваторам в пользу того, что иерархия индуистских каст отражает врожденные способности ("заслуги" в местном политическом жаргоне), а не является просто атрибутом индийской диаспоры. Кроме того, как подчеркнул на митинге в Хьюстоне Моди, это зарубежное население все больше становится ценным ресурсом в отношениях Индии с великими державами. Устойчивым противоречием в этом желаемом видении национального "инсайда без" остаются труженики индийских ми-грантов в Персидском заливе, лишенные прав и уважения как дома, так и за рубежом, но по-прежнему являющиеся основным источником денежных переводов и иностранной валюты в современной политической экономике Индии.

Борьба за цивилизационное воображение не закончилась в Индии. С ростом BJP как национальной политической силы, особенно под руководством Нарендры Моди, Индия активно переопределяет себя из светского национального государства в современное политическое проявление великой цивилизации. Это цивилизационное государство воплощает доминирование индийского территориально-риального воображения над азиатским космополитическим видением, создавая оборонительно ориентированное и территориально незащищенное индусское мажоритарное государство, в котором мусульмане и другие предполагаемые цивилизационные низшие категории имеют постоянный низший статус.

В его внешнем проявлении следует отметить два фактора. Во-первых, Моди стремится достичь нового синтеза этих основополагающих цивилизационных представлений. Индийский территориальный нарратив остается прочно на месте, теперь к нему присоединился хиндутвский вариант азиатского космополитического видения. Эта нынешняя мутация последнего нарратива сохраняет претензии на духовное и культурное превосходство, но избегает любых разговоров о пацифизме или глобальных моральных порядках. Влияние Тагора ослабло, его заменил якобы благотворный империализм общества Великой Индии. Во-вторых, избыток разговоров о цивилизации в Индии Моди лишь подчеркивает ее видимое отсутствие: короче говоря, постоянное повторение указывает на радикальное сомнение. Где тот глобальный статус, который сопровождает цивилизационный статус? Почему мировой ранг Индии не признан повсеместно и однозначно? Тревога - вот подтекст возобновляемых и повторяемых претензий на цивилизационный статус.

Аколиты Хиндутвы, похоже, не понимают, что цивилизация - это не нейтральный или чисто описательный термин, а политический язык, который всегда стремился ранжировать и исключать в глобальном масштабе. На нее могут претендовать многие, но награждают ее немногие. Хотя поиск максимальной стратегической автономии во внешних делах, по-видимому, вытекает из "факта" Индии как великой цивилизации, верно обратное. Единственным неопровержимым доказательством того, что Индия является великой цивилизацией, будет достижение подлинной автономии во внешних делах. Неприменимость этой последней цели - вот почему беспокойство элиты никогда не может быть снято.

Глава 8. Неравенство, развитие и глобальная распределительная справедливость

В последние годы наблюдается возрождение мышления о развитии. Особенно после финансового шока 2008 года, отступления глобализации с 1989 года и появления претендентов - от китайского проекта "Пояс и путь" до распространения национализма и ресентимента по всему миру - идея о том, что мировую экономику должны спасать мировые банкиры и западные технократы (и технологии), приобрела все большую популярность. Действительно, сторонники развития снова вышли на сцену, часто провозглашая вновь обретенные достоинства государственной власти, после того как их оттеснил триумф неолиберализма, кредо, провозгласившее необходимость для всех обществ отказаться от мечты об альтернативном порядке и от национальных или региональных исключительных нарративов. Есть соблазн рассматривать наш момент как разрыв с прошлым, разрыв после почти двух столетий европейского и североамериканского, в целом "либерального", господства и гегемонии.

В этой главе мы будем утверждать, что всегда существовал контрапункт повествования о Западе и его претензиях на то, чтобы обеспечить координаты для мировой интеграции - через империю и ее преемника, совокупность межнациональных организаций, возникших в межвоенные годы и сформировавших "бреттон-вудскую семью" после 1945 года. В период своего расцвета доминирующая история выглядела примерно так: свободная торговля, открытые границы и коммерческий мир усиливают друг друга; общества, которые поддерживали взаимные связи с другими, процветали и укрепляли свои либеральные институты. Во многих главах данного тома под широкой мантией либерального интернационализма рассматриваются зачатки и предположения этого повествования. В разных воплощениях он оправдывал самые разные рыночные системы конвергенции.

Ортодоксы после 1918 года, заскорузлые защитники открытых границ в 1930-е годы и поборники Бреттон-Вудских соглашений могли отличаться по национальности, институциональным обязательствам и социальной поддержке. Но их объединяло одно: вера в то, что рынки способны разрешить конфликты, возвысить торговых партнеров и даже сократить разрыв между имущими и неимущими.

Но как история конвергенции имела свои приливы и отливы, так и противоположное повествование. Она стала мощным противодействием бодрящим сюжетам о выгодах от конвергенции рынков. Контрапункт к истории свободного рынка основан на идее о том, что интеграция не приводит к сближению на автоматическом уровне; она отбрасывает некоторые общества назад. Интеграция, по сути, приводит к расслоению; более того, для некоторых рассказчиков и спинмейстеров интеграция требовала иерархии и асимметричной власти для поддержания коммерческой взаимозависимости. В ответ на призывы к свободной торговле и открытым границам несогласные призывали к политике и институтам, перераспределяющим то, что рынок так несправедливо распределяет; коммерческая интеграция порождает разделение, а не стирает его. Это был международный нарратив развития, который пользовался большой популярностью среди западных и восточных людей. Действительно, нарратив развития стирал границы между двумя лагерями, даже когда он - что несколько парадоксально - указывал на неравенство и несправедливость, которые разделяли жителей Запада и Запада.

Критики призывали к распределительной справедливости в глобальном масштабе. Для этого они приводили истории о капитализме и рынках, которые не соответствовали принципам свободной торговли и достоинствам структурной перестройки. Действительно, нарратив международного развития временами переплетался с социалистическими и велфаристскими нарративами расширения прав на национальном уровне. Международное развитие и национальное благосостояние имели общую параболическую дугу, возникшую в конце девятнадцатого века, заново изобретенную и перепрофилированную в ходе борьбы времен холодной войны. Данная глава охватывает эту дугу, начиная с истоков нарратива о том, что глобальная интеграция порождает проблему отставания, необходимости все больше соответствовать истории, которую делают другие народы, находящиеся в других местах, начиная с 1890-х годов и заканчивая антиколониальным воображением начала 1960-х годов.

Таким образом, данное эссе ставит под сомнение выводы о том, что сегодня в антизападных или контрлиберальных выступлениях есть что-то альт-гетеро новое. Новым, однако, является то, что повествование о развитии больше не относится в основном к Третьему миру или постколониальным мечтаниям. Мы живем в момент великой ин-версии. Как нарратив, который когда-то отождествлялся с периферией мировой экономики, ворвался в ядра метрополий? Мы находим столько же, если не больше, страха перед отставанием в тех странах, которые когда-то были центрами мировой экономики, такими как США и Европа - и настроения, которые подпитывают внутреннее недовольство и отпор, как описано Каролин Постель-Винай в Заключении к этому тому. Но важно подчеркнуть этот акт перемены ролей. Не успел бывший Третий мир - прежде всего, но не только Китай (Индия Моди провозглашает себя уникальной, Россия Владимира Путина представляется как нравственная экономика, способная бросить вызов западным рынкам, а исламистские финансовые лидеры имеют свои собственные интеграционные проекты) - сократить разрыв, как старые победители в Европе и Америке отвернулись от нарратива, который они когда-то отстаивали. Поборники антиглобализации чаще встречаются среди националистов Запада, защищающих Запад, чем среди ретернистов. Мы можем спросить себя, не перевернула ли поздняя глобализация привычки повествования, не станет ли Глобальный Юг поборником рыночного интернационализма, в то время как Европа и США будут отшатываться, беспокоиться и искать альтернативы отставанию?

Задолго до этой инверсии развитие стало способом понять и объяснить возникающие глобальные разногласия и рецептом того, как их преодолеть путем перераспределения власти и ресурсов. Нарратив международного развития был озабочен условиями мировой интеграции, но в той мере, в какой его не устраивало неравенство. Истоки нарративов о межнациональной распределительной справедливости можно проследить до того момента, когда бедность перестала рассматриваться как часть естественного порядка, когда мыслители начали понимать, что несчастье не обязательно завещано Богом, судьбой или природой; оно может быть рукотворным. Дебаты обострились с рождением профсоюзов, социалистов и прогрессивных реформаторов в XIX веке. Альфред Маршалл в 1890 году заявил, что избавление от бедности "является главным и наивысшим интересом экономических исследований". Впоследствии рост благосостояния и социальная демократия были тесно переплетены. История нищеты и бедности больше не сводилась к работе бесчеловечных или вневременных сил.

Именно во второй половине девятнадцатого века споры о несправедливости стали предметом озабоченности динамики между обществами. Имперская экспансия высветила неравенство между имущими и неимущими. Американские морские пехотинцы и немецкие войска обнаружили, что они бороздили через тропические леса Филиппин и Намибии, с этнографами и фотографами на буксире, чтобы преследовать жителей деревень и партизан, у которых были иные представления об управлении и собственности, чем у научных конкистадоров. Новые методы и идеи о заселении тесно увязывались с расистскими доктринами социальных различий и цивилизации. Например, Нитобэ Инадзо, японский экономист-аграрий, переосмыслил такие термины, как "колония" и "колонизация", чтобы показать, как новая империя Токио должна относиться к своим новым владениям, таким как Корея и Тайвань, чьих "туземцев" можно было заставить работать на Божий план для Японии. Попутно технократическая элита должна была пройти подготовку в новой области для новой эпохи, "исследования колониальной политики", разработанные для нового учебного заведения страны, построенного по западному образцу, Императорского университета Токио, который стал знаменосцем Японии. В начале каждого учебного дня Нитобэ писал на доске: "Колонизация - это распространение цивилизации".

Было много людей, от Буэнос-Айреса до Бомбея, которые приняли интеграцию как путь к цивилизации. Некоторые видели в ней билет к прогрессу и использовали многие научные модели расовых различий для объяснения своих попыток идти в ногу со временем. Когда Кан Ювэй посетил Гонконг в 1879 году, он был поражен упорядоченной суетой британского форпоста. Возможно, интервенты придумали, как превратить Китай в район современного капитализма и вдохнуть новую жизнь в приходящую в упадок империю? Встревоженный растущей пропастью между современным Западом и древним царством, этот конфуцианский реформатор стал важной фигурой в воспитании поколения, которое сделает развитие центральным элементом своего крестового похода на периферию. Среди его самых важных учеников был Лян Цичао. Лян знал, что такое тень Запада. Выходец из провинции Гуандун, где коммерческое, финансовое и мис- сионерское проникновение в Китай было наиболее интенсивным, он погрузился в западные тексты, а затем в 1895 году отправился в Пекин, чтобы сдать экзамены. В тот год шок от поражения Японии в первой китайско-японской войне (1894-1895) вызвал немедленное осознание того, что мир решительно изменился по сравнению с комфортом синоцентризма. "Поражение в 1895 году, потеря Тайваня и двести миллионов таэлей репараций пробудили нашу нацию от четырехтысячелетнего сна", - провозгласил он. Сравнив Китай с Османской империей, он придумал эпитет "dongfang bingfu" - "больной человек Азии". В Шанхае он основал газету под названием Xiwu Bao-"Китайский прогресс"- для восхваления достоинств индустриализации и образования и распространения евангелия социал-дарвинизма для продвижения "науки групповой силы", чтобы преодолеть отсталость. Шквал войн и завоеваний в конце 1890-х годов обострил расслоение между победителями и проигравшими. Стало казаться, что нарратив прогресса уходит из поля зрения, оставаясь недоступным для тех, кто стремился модернизироваться путем подражания или заимствования. Сам Лян начал чувствовать, что мир расчленяется сильными мира сего за счет бессильных. После Боксерского восстания и очередного раунда унизительных договоров Лян написал горькую диатрибу "О новых правилах уничтожения стран", в которой описал судьбу Польши, Индии и Египта, оказавшихся в руках капиталистов. "Тем, кто утверждает, - говорил Лян, - что открытие горных, железнодорожных и концессионных прав для иностранцев не наносит ущерба сов-естному суверенитету, я советую прочитать историю бурской войны". В 1902 году он опубликовал контрфактический утопический роман, действие которого происходит в 2062 году, "Будущее нового Китая", действие которого начинается во время пятидесятой годовщины поздней реформы Цин в Шанхае и празднования Всемирной выставки. За год до этого Дадабхай Наороджи, ранний индийский националист и редактор газет, ставший первым индийским членом британского парламента (представляя лондонский избирательный округ Финсбери от Либеральной партии в 1890-х годах), опубликовал книгу "Нищета и небританское правление в Индии". Эта работа стала сенсацией; она поставила под сомнение предположение о том, что Британия находится в Индии, чтобы установить порядок и создать богатство для колонии. Выступая за теорию "утечки" индийских финансов, Наороджи перечислил множество способов, с помощью которых финансовые и коммерческие правила высасывали богатство из колонии.

Поэтому к Первой мировой войне возникло отчетливое ощущение, что интеграция частей света привела к увеличению неравенства в мире. Зрелище интервенций и репрессий в Азии, Африке и Латинской Америке наложило отпечаток на историю о том, что "отсталые" общества могут идти в ногу с первопроходцами, даже догнать их, адаптировав их сценарии.

Первая мировая война и Великая депрессия выбили ноги из-под того, что осталось от старых либеральных убеждений о цивилизации и научном порядке. 1919 год стал нулевым годом для идеи развития хотя бы потому, что он откинул завесу несправедливости глобального порядка и вызвал во всем мире поиск альтернативных нарративов европейской интеграции. По миру прокатилась волна восстания. В Мексике аграристы отстаивали новую концепцию сельского богатства, закладывали основы, национализировали их права на добычу нефти и полезных ископаемых и сделали жизнь американских войск, отправленных для наведения порядка, невыносимой. Анархисты и синдикалисты восстали от Буэнос-Айреса до Шанхая. В апреле 1919 года столкновения с полицейскими в Пенджабе привели к резне в Амритсаре и распространению Движения несотрудничества. Месяц спустя антиимпериалистические демонстранты вышли на улицы Пекина в знак протеста против передачи немецких концессий в Шаньдуне и основали Движение четвертого мая. Озлобленные послевоенным соглашением, сунниты, шииты и представители рабочего класса Ирака восстали против британских мандатных властей, требуя суверенитета арабских стран. То же самое сделали и северные курды. Возникло ощущение, что социальная несправедливость является неотъемлемой частью мировой экономики, не случайным побочным продуктом интеграции и не пережитком прежней эпохи.

Если европейцы смогли ввергнуть мир в разруху и вернуть себе привилегии после этого, то, по здравому размышлению, возможно, благосостояние периферийных народов будет лучше, если наметить другие пути, причины и нарративы глобальной интеграции. С тех пор ведутся яростные дебаты о том, будет ли лучше для неимущих, если они станут частью глобального порядка или будут свободны от него.

Что нельзя было отбросить назад, так это признание того, что на карту поставлено фундаментальное неравенство, которое необходимо устранить. Хорошим примером того, как экономическая интеграция создала потребность в распределительной справедливости, был Сунь Ятсен, отец китайского республиканизма. Возмущенный унижением Китая от рук самозваных великих держав и разочарованный отношением к борющейся республике на обсуждениях договора в конце войны, он сел в Кантоне в 1921 году, чтобы наметить то, что мы сейчас назвали бы "стратегией" развития Китая. В его манифесте "Международное развитие Китая" утверждалось, что его страна "сейчас является добычей милитаристских и капиталистических держав - более серьезный предмет спора, чем Балканский полуостров". В некотором смысле он перевернул теорию империализма Дж. А. Хобсона. Если Хобсон утверждал, что проблемы капитализма в метрополии побуждают властителей в Лондоне, Берлине и Вашингтоне подчинять своей воле "неполноценные расы" и создавать империи, чреватые войной, то Сун настаивал на том, что создание отсталости и неполноценности на периферии - это то, что угрожает миру во всем мире. Создавая неимущих во взаимозависимом мире, империи порождают слабые звенья в цепи интеграции. Сунь был первым, кто связал развитие периферийных стран с глобальным миром и безопасностью; без решения "китайского вопроса" новая война неизбежна. В то время как передовые страны глубоко погрузились во "вторую промышленную революцию", Китай не мог вступить в первую, утверждал он. Китай, как и многие другие регионы мира, был рассинхронизирован с модернизацией; прогресс планеты объединил части, но направил их по принципиально разным путям. В то время как Европа и Америка проходили этапы прогресса - стадиальные модели становились все более популярными - другие страны скатывались в противоположную последовательность, в отсталость. Глобальная интеграция, по мнению Суна, привела к борьбе во времени, к расхождению нарративов о взаимозависимости - мир становился все более сплавленным и поляризованным одновременно.

Если Сун и другие беспокоились о том, как международная интеграция раскалывает общества, то некоторые наблюдатели начали видеть, что интеграция создает иллюзию внутреннего разделения, разделения времен между современностью и отсталостью. Возможно ли, что интеграция породила отсталость как часть становления современности, часть мировой экономики? Перуанский марксист Хосе Карлос Мариатеги отмечал, что вхождение крестьян Анд в современную мировую экономику в качестве производителей кукурузы или металлов вряд ли устранило старые пережитки. Скорее, это дало им новую жизнь. Это было очень важное понимание: Мариатеги заметил хитроумные способы, с помощью которых глобальная интеграция опиралась на старые версии организации общества и укрепляла их. Отсталость не была пережитком; она была порождением самого прогресса. Такие институты, как шахты и плантации, которые опирались на различные системы принудительного труда, отскочили назад. Древние андские, феодальные и современные системы накладывались друг на друга и были взаимосвязаны, что создавало иллюзию того, что страна движется вперед, наблюдая при этом ее откат назад. "Сегодня в Перу сосуществуют элементы трех различных экономик", - отмечал он в конце 1920-х годов. "Под феодальной экономикой, унаследованной от колониального периода, в сьерре все еще можно найти остатки общинной экономики коренных народов. На побережье на феодальной почве развивается буржуазная экономика; она имеет все признаки отсталости, по крайней мере, в своем ментальном мировоззрении". Развитие капиталистической экономики, продолжал он, было доверено "духу феода". Появление рыночных сил, проникновение иностранного капитала и рост современных городов не привели к автоматическому разрушению остатков старого мира; они рекомбинировали их для современных целей. В Европе капитализм уничтожил феодализм; в Перу капитализм возродил его.

С ростом осознания того, что интеграция создала новые иерархии, в сочетании с тревожными последствиями Первой мировой войны и сомнениями в способности либерального капитализма разрешить социальные конфликты, мы видим зарождение "де-развития" как решения, опирающегося на другое историческое воображение, которое утверждало, что не все общества должны разделять один и тот же нарратив. Однако не все они должны были соответствовать одному и тому же сценарию модернизации. Переработка повествований о том, как общества могут выжить или процветать во взаимозависимом мире - хотя, по общему признанию, это все еще слабая идея - указывала на корректировку международных потоков.

Затем наступила Депрессия. Крах на Уолл-стрит и разрушение финансовой системы подорвали доверие к старому порядку и привычный, пусть и усталый, рассказ о коммерческом мире. Крах высвободил множество конкурирующих нарративов, чтобы заполнить образовавшуюся брешь. Неомеркантилистская реакция: спазм принудительной интеграции, который, казалось, ужесточил мнение о том, что богатство одного общества требует эксплуатации другого. Даже такие богатые общества, как Аргентина, почувствовали закручивание гаек. Пакт Рока-Рунсиман 1933 года, который нагло отдавал предпочтение британским импортерам говядины перед аргентинскими экспортерами, вывел напряженность на поверхность. Когда в Буэнос-Айрес пришли новости об условиях, экономист Эрнесто Малаккорто громогласно заявил, что эта сделка - "предательство Аргентины". Действительно, оголтелый неомеркантилизм 1930-х годов породил более явные призывы к перераспределению. В Аргентине яростные "Мясные дебаты" стали катализатором экономического национализма. В результате в Аргентине была принята политика, направленная на сдерживание оттока богатства. К 1943 году центральные банкиры этого образца процветания, основанного на экспорте, призывали к "росту, направленному вовнутрь". Будучи техническим термином, этот призыв вскоре стал политическим лозунгом и граффити, поскольку антиимпериализм набирал силу под мантией перонизма. Неру выступал против британской эксплуатации. "Единственный способ исправить [несправедливость и бывшую эксплуатацию] - это избавиться от господства одного класса над другим", - сказал он аудитории в Лахоре в 1920 году. "Эксплуатация Индии и других стран, - восклицал он в книге "Почему Индия?", - принесла Англии столько богатства, что часть его просочилась в рабочий класс, и уровень их жизни повысился". Обвинения в том, что международный порядок наказывает первичных экспортеров, привели к обвинениям в глобальной несправедливости и ощущению того, что развитие на периферии требует не только поворота вовнутрь. Для этого необходимо изменить географический поток ресурсов.

Эхом неомеркантилистского поворота стало возрождение мальтузианского нарратива о том, что бедность - это ловушка. Отягощенные биологическим и эволюционным беспокойством, неомальтузианцы настаивали на том, что бедные будут потреблять зеленые ростки процветания и развития и обрекут на гибель неимущих. Тень расы никогда не будет далеко от этой истории, поскольку отсталость стала ассоциироваться с фенотипом, так что целые народы стали нести черты своих самоиндуцированных несчастий. Если Китай, например, хотел вернуться к индустриальной современности, ему нужно было что-то делать с тем, что многие считали внутренними препятствиями, застрявшими в архаичных временах и еще больше отстающими. Одним из следствий этого стала поспешная ор-ганизация "отсталых" обществ в поддающиеся исчислению категории народов. Идея заключалась в том, чтобы сделать сообщества соизмеримыми и, таким образом, способными к реформированию с целью их интеграции. Трактат Чэнь Чанхэна "О народонаселении Китая" повторял некоторые мальтузианские настроения по поводу чумы Китая. Но экономист, получивший образование в США, также утверждал необходимость статистического анализа для обоснования государственного вмешательства, чтобы ограничить воспроизводство неправильного типа граждан. Он задал тон. Лихорадка опросов достигла своего пика в конце 1920-х годов; между 1927 и 1935 годами поколение социальных наук (shehui kexue) было призвано провести не менее 9000 опросов в стремлении создать социальные факты о Китае, чтобы поставить страну на путь прогресса. Один французский администратор в Индокитае беспокоился, что преждевременно предоставлять частным лицам полную свободу экономических действий в таком отсталом, аграрном обществе. Вместо этого "придется подчинить свою экономику жесткой дисциплине, чтобы избежать хаоса в ее основе". В 1938 году Корпорация Карнеги пригласила шведского экономиста Гуннара Мюрдаля приехать в США для изучения "негритянского вопроса" именно в этом духе. Но стоит напомнить себе, в какой степени Чэнь Чанхэн разделял мальтузианство. Сам Мирдаль в своих "Годкинских лекциях" 1938 года отстаивал практику рационального контроля рождаемости, чтобы предотвратить передачу страданий от людей, которые находятся в бедственном положении, путем сокращения числа наследников. "Сегодня, - утверждал он, - проблема заключается в том, как заставить народ воздержаться от того, чтобы не воспроизводить себя". Обращение вспять пагубных последствий глобальной отсталости означало национальную интеграцию неравномерных частей, начиная с того, чтобы сделать их видимыми, просчитываемыми и гармонизировать их в единую, национальную, временную реальность - создание современного национального государства было условием для заключения более выгодных сделок в неприятной, конкурентной, единоборствующей борьбе, которая захватывала торговую и миграционную политику во всем мире.

Есть что-то ироничное в этом межвоенном моменте изменений, ориентированных вовнутрь как условие для восстановления внешнего мира. Он совпал с недомоганием, а затем и крахом мирового экономического порядка. Как раз в тот момент, когда некоторые социологи обратились к местным народам как к источнику проблемы, мир вокруг них рухнул.

Однако распад и растущая напряженность империи в конечном итоге заставили изменить повествование. Общий кризис мировой экономики разрушил веру в добровольные модели интеграции и улучшения. В результате 1930-е годы стали десятилетием, которое принесло первые призывы к международному перераспределению ресурсов как необходимому компоненту национального роста. Без политики и институтов, которые обратили бы вспять процесс утечки ресурсов из "пе-риферии" - термин, который аргентинский экономист Рауль Пребиш, часто рассматриваемый как основатель "теории зависимости", начал использовать в своих частных корреспонденциях к 1940 году, - периферия была обречена на дальнейшее отставание. Наглое использование государственной власти в Европе и США для заключения более выгодных двусторонних сделок за счет торговых партнеров, а также пример внутренних структурных реформ в Италии и американского Нового курса показали как необходимость утверждения собственной власти на международной арене, так и необходимость новых сделок внутри страны.

Если 1919 год стал нулевым годом для привлечения внимания к глобальной несправедливости, а 1930-е годы расчистили путь для волны отступления от либерального торгового порядка, то Вторая мировая война стала новым глобальным моментом для перераспределительной справедливости.

Призывы к перераспределению исходили не от старого ядра или формирующегося гегемона мировой экономики. Фактически, латиноамериканские лидеры на протяжении 1930-х годов ходатайствовали о создании кредитного учреждения для вложения средств в страны, страдающие от нехватки капитала. С началом войны в 1939 году министры финансов стран Латинской Америки собрались в Панаме, чтобы создать Межамериканский финансово-экономический консультативный комитет для продвижения этой идеи. К 1940 году был подготовлен проект. Гарри Декстер Уайт из Казначейства США даже одобрил эту концепцию на встрече в Рио в январе 1942 года. На конференции в Хот-Спрингс в 1943 году рассматривались вопросы продовольствия и сельского хозяйства, а также проблема создания международных институтов, призванных содействовать свободе от нужды. Суть в том, что давление в пользу развития исходило извне очарованного круга государственных деятелей и социологов, которых мы обычно подозреваем в том, что они думают глобально за всех остальных. Чтобы сильные мира сего не забывали, как отметил Махатма Ганди в письме американскому президенту тем летом, обещания "звучат пустотой, пока Индия и, если на то пошло, Африка эксплуатируются Великобританией, а Америка имеет проблему негров у себя дома".

Одним из мест конфликта по поводу перераспределительной справедливости стал отель в Бреттон-Вудсе в 1944 году, где должна была быть разработана послевоенная экономическая архитектура. Американские чиновники, такие как Уайт и Генри Моргентау, под влиянием давления со стороны Латинской Америки, уже поддержали идею кредитных учреждений, которые занимались бы не только "реконструкцией", но и "развитием". Когда Моргентау в мае 1942 года представил Рузвельту первые проекты Международного валютного фонда (МВФ) и Международного банка реконструкции и развития (МБРР), он утверждал, что эти учреждения необходимы "для обеспечения огромного объема капитала, который потребуется за рубежом для оказания помощи, реконструкции и экономического развития, необходимых для достижения мирового процветания и более высокого уровня жизни". Уайт настаивал на создании Банка, который бы "помог стабилизировать цены на основное сырье и другие важные товары", и предложил создать "Международную корпорацию по стабилизации цен на важные товары". Он даже одобрил поддержку младенческих отраслей на периферии, чтобы помочь бедным странам выйти из тяжелого положения. В Бреттон-Вудсе Моргентау заявил, что "бедность, где бы она ни существовала, угрожает всем нам". Но давление исходило в основном от латиноамериканских уговоров, от делегатов из Индии и Китая, и особенно от посланника из Мексики, бойкого Эдуардо Суареса.

С окончанием войны возник раскол между конкурирующими моделями мировой экономики - между восстановлением многосторонней, свободно-рыночной, реконвергенции с изменениями для ее стабилизации, и порядком развития, усиленным институтами, которые защитят экспортеров сырья от лишения ренты и выделят им ресурсы для диверсификации и индустриализации. В частности, экономисты из Латинской Америки и Индии, к которым вскоре присоединились экономисты из Африки и Азии, приводили доводы в пользу последнего. То, что получилось из отеля в Нью-Гэмпшире, хорошо известно; это не была архитектура развития. Поражение идеи Международной торговой организации, которая обеспечивала бы минимальные цены для производителей сырья, и Международного банка реконструкции и развития, который относился к последнему так же серьезно, как и к первому, оставило горький привкус у тех, кто надеялся на послевоенное время, отличное от того, которое было после 1918 года.

1945 год, как основополагающий момент, изменил условия взаимозависимости. Возник выбор между переосмыслением повествования о рынках как машинах для сокращения разрыва между обществами и перераспределительным стремлением убедиться, что неимущие получают хотя бы свою долю глобальной ренты. Это решение имело важные последствия. Бреттон-Вудс, вкратце, создал послевоенную экономическую архитектуру; он также выявил линию разлома, которая стала зоной сражения в последующие годы, поскольку развитие предложило язык для оспаривания разделения и управления глобальным богатством. Это подтолкнуло язык развития и нарратив о необходимости перераспределения в большей степени в лексикон антиколониализма.

Идея развития быстро оказалась в противоречии с зарождающейся концепцией многосторонности в США и Европе. Это произошло по одной важной причине: борьба против европейских империй подпитывалась поиском путей развития. Для колоний оставаться в своих старых мантиях означало обречь себя на дальнейшее отставание. После 1945 года представления о прогрессе резко разошлись. Независимость Индии в 1947 году была политическим событием с интеллектуальными последствиями. Некоторые британские и американские наблюдатели засомневались в глобальной ориентации страны, поскольку Неру опирался на советскую модель планирования для ускорения истории и перехода от сельского общества к индустриальной экономике; в конце концов, он служил национальным планировщиком в партии Конгресс с 1930-х годов. Свободная от Лондона Национальная комиссия по планированию получила больше полномочий, чем ее колониальный предшественник (называвшийся Национальным комитетом по планированию - что показывает, что ярость к планированию имела имперские и довоенные прецеденты). Смысл, как считал главный планировщик, физик Прасанта Махаланобис, заключался в том, чтобы обратить вспять процесс утечки ресурсов из колонии в метрополию, став новой производственной державой, ощетинившейся собственными заводами по производству тяжелой металлургии. Соединив статистику со сталью, индийские социологи могли осуществить фундаментальные изменения в мировой экономической географии и прервать многовековое одностороннее накопление под эгидой колониализма. Если британские власти когда-то воображали, что несут современность на периферию, то индийцы воображали, что обращают вспять ущерб и страдания. Это были два совершенно противоположных представления о будущем.

Таким образом, развитие все чаще рассматривалось как предприятие, предназначенное для одной части мира - имущих - за счет другой части - имущих. Справедливость приобрела явно перераспределительный характер, а ее требования приобрели более антагонистические черты. Чтобы бросить вызов глубоко укоренившимся нормам, правилам и институтам, национальные планировщики, новые герои этой истории, должны были преодолеть укоренившиеся препятствия. Либеральный стиль опирался на понятия гибкости, заменяемости и кривых, на которых можно было построить работу некой взаимозаменяемой, свободно текущей системы, настраиваемой и регулируемой в соответствии с требованиями времени. Когда дело дошло до того, что вскоре стало называться "третьим миром", предположения пришлось перевернуть. Гуннар Мюрдаль указывал на "растущий бунт в самих слаборазвитых странах, который является активной силой, разрушающей барьеры оппортунистического невежества в нашем сознании". Он назвал это "Великим пробуждением", моментом, открывшим "новую фазу в борьбе за равенство", поскольку люди стали лучше осознавать несправедливость в новом, глобальном масштабе. В основе Великого пробуждения лежало распространение "унаследованного идеала равенства возможностей" развитых стран на слаборазвитые. Бедные страны стали воспринимать себя не столько как отсталые, сколько как обездоленные. Проблема заключалась в том, что на периферии и в колониях достижение равных возможностей в глобальном масштабе означало "мировую революцию". Вопрос для Мирдаля заключался в том, будет ли это мирная революция или злонамеренная.

На периферии социологи объединяли свои усилия с плановиками, а иногда они становились одним целым. Свежий после "Нового курса", войны и реконструкции, этот альянс имел смысл. Он также позволил увидеть разрозненные связи между внутренней отсталостью и международным неравенством. Никто не сформулировал эту коалицию лучше, чем аргентинский экономист Рауль Пребиш и группа ученых-социологов из новой Экономической комиссии ООН для Латинской Америки (CEPAL). К середине 1940-х годов Пребиш отказался от своей прежней веры в либеральный интернационализм не потому, что стал более радикальным, а потому, что стал более трезвым; он чувствовал, что правила и организационные ошибки торговой системы наказывают основных экспортеров и перекачивают богатство с периферии в ядро. "Чтобы противостоять подчинению национальной экономики иностранным движениям и случайностям", - отмечал он в рукописи 1943 года, - "мы должны укрепить нашу внутреннюю структуру и добиться автономного функционирования нашей экономики". Проза была довольно бескровной, но он ясно показал связь между внутренними противоречиями и международным неравенством.

В 1945 году Пребиш начал ссылаться на бедственное положение "периферии" в письмах к друзьям, что свидетельствует о том, как в лексиконе начинает обозначаться глобальная несправедливость.19 К тому времени Вашингтон пресек любую идею создания межамериканского банка развития, а администрация Трумэна не хотела ничего слышать от горячих голов, ставящих под сомнение глобальные экономические принципы Бреттон-Вудса. Конгресс, тем временем, готовился к тому, чтобы отвергнуть Международную торговую организацию 1948 года. В офисе CEPAL в Сантьяго неуверенный и разочарованный Пребиш излил свое недовольство в "Экономическом развитии Латинской Америки и его основных проблемах", декларации недовольства против "Бреттон-Вуда" 1948 года. Несмотря на формальности, связанные с эластичностью спроса и циклами деловой активности, нормативная цель прослеживается; все обиды Вашингтона теперь приносили плоды в виде меланжа объективных данных и праведного гнева. Основные экспортеры не только застряли в исторической колее и обречены на уменьшение вознаграждения за свои основные товары, но и неравный обмен приведет к их окаменению. По сути, прошлое стало своего рода тюрьмой.

Если Пребиш и его предшественники когда-то считали, что международная интеграция является ключом к выходу из бедности, то Манифест CEPAL утверждал обратное. Единственным решением было повернуться внутрь, чтобы пожинать ренту, которая когда-то перетекала от аграрных обществ к промышленным державам. Теперь именно внутринациональная система должна была измениться как условие улучшения ее социальных составляющих.

Мечты о развитии включали в себя поиск моделей, метафор и альтернативных нарративов. Это были славные годы самоуверенности социальных наук в способности формировать порядок на планете в соответствии с абстрактными моделями времени; метафоры практически падали с деревьев. Большие толчки, взлеты, огромные скачки вперед - 1950-е годы изобиловали временными метафорами рукотворных человеческих изменений. У них было общее сходство. Бразильский коллега Пребиша, Роберто Кампос, назвал это "структурным" диагнозом. Структурные проблемы требовали структурных решений, потому что, если оставить их на произвол судьбы, периферийные общества еще больше отстанут. Ничто, кроме структурных изменений, не сможет изменить курс и сократить разрыв между передовыми и отсталыми странами.

Американские социологи не стояли в стороне, пока остальной мир изучал рассказы о том, как общества устраняют разрывы, догоняют или даже вырываются вперед. В конце концов, они были свежи в памяти после успешной войны и идеализированного Нового курса. Многие смотрели на американский стиль планирования как на образец для остальных. Фонд Рокфеллера рассматривал его как потенциальную основу для китайского Нового курса. Действительно, Китай предложил американским социологам "лабораторию", которой им так не хватало, "где можно проводить эксперименты в контролируемых условиях". Это будет не единственный случай, когда Китай станет пробиркой для чужих испытаний на людях. По мнению экономиста из Тафтса Юджина Стейли, американские плотины (и фи-нансы) могли бы послужить моделью для вмешательства в более бедные страны как способ нейтрализации тоталитаризма. Стейли придумал термин "теория модернизации" для обозначения понимания исторического времени, которое разжижает периферийные аргументы о развитии как гонке со временем. В то время как Сунь Ятсен и Мариатеги соединяли архаичные и современные черты, которые усиливали друг друга, а Пребиш утверждал, что интеграционный прогресс обречен на измельчание. Теоретики модернизации настаивали на том, что график изменений в Европе может быть повторен в других странах - и не должен быть отвергнут в других местах. Развитие означало овладение временем, чтобы ускорить его.

Социальная наука в этом ключе была особенно привлекательна для американцев или для европейцев, переехавших в страну оптимистической бравады. На вершине своего глобального влияния и после войны, разрушившей уверенность в европейской современности, американская социальная наука была полна уверенности. Американское чудо можно было сделать менее чудесным: его можно было стилизовать для экспорта, лишить его искупительной, исключительной сюжетной линии, чтобы вписать в универсальный сюжет. В порыве оптимизма сторонники модернизации утверждали, что все хорошее идет вместе: рост порождает демократию, а демократическая жизнь создает благоприятные условия для устойчивого роста.

Это было кредо, созревшее для мускулистых интеллектуалов, готовых экспортировать уверенность в своих моделях; действительно, можно утверждать, что это был великий американский интеллектуальный экспорт. Конечные цели развития, отмечал Уолт У. Ростоу, вундеркинд новой уверенности, обращаясь к аудитории, были "психологическими и политическими". Один из центров такого рода мышления, Центр международных исследований Массачусетского технологического института, открыл в 1955 году филиал в Нью-Дели, чтобы убедить индийских социологов и политиков в мудрости модернизации. Вскоре после этого "мозговики" из MIT представили "Предложение" о политике помощи Индии, направленной на завоевание друзей и противодействие врагам. Но, предупреждали они, это может легко обернуться обратным эффектом, если ускоренные перемены не разбудят демонов, "присущих пробуждению ранее статичных народов". Из этого центра вышла книга Ростоу "Этапы экономического роста: Некоммунистический манифест", книга, которая быстро приобрела статус своего рода талмуда и за первые пять лет вышла двенадцатью тиражами. Это был дистиллят понимания Ростоу промышленной революции, смешанный с уроками о том, как встряхнуть традиционные общества от их вечной летаргии. Традиции, утверждал он, защищали общество от науки и лишали его преимуществ ее применения; традиции не позволяли сельским жителям модернизировать свои дороги, препятствовали производительности и обрекали их на вечный цикл убывающей отдачи. Решив перевернуть Мальтуса с ног на голову, Ростоу стремился показать выход из темноты, чтобы бедные "могли наслаждаться благами и выбором, открывающимися благодаря маршу сложных процентов".

Как только стало возможным представить, что можно овладеть историей и ускорить ее, все оставшееся смирение растворилось в нетерпении поразительных масштабов. Парадоксально, но именно тогда, когда интеллектуалам казалось, что они нашли зацепки для организации времени, лидерам стало казаться, что часы на исходе. Президент Бразилии Жуселино Кубичек (он же JK) призвал страну к темпу "Пятьдесят лет прогресса за пять", стремясь покрыть страну паутиной дорог и кабелей - в том числе вглубь Амазонии. В 1958 году началось строительство "дороги ягуара", чтобы открыть проход в леса с побережья. Открывшийся под шумок в 1960 году "караван интеграции" открыл для приватизации terra devolutas, неразведанные земли; между 1959 и 1963 годами в штате Пара было приватизировано 13,4 миллиона акров земли. Началась борьба за Амазонку и ее систематическое обезлесение.

Если Бразилия смогла добиться стремительного прогресса, то почему бы и остальной Латинской Америке не сделать этого? Разочарование темпами реформ в мировом масштабе побудило американского политика Джона Кеннеди в 1958 году призвать к проведению операции "Панамерика" для подъема региона в сочетании с увеличением заимствований и контроля над экспортной рентой. Привлекая иностранных инвесторов в отечественную промышленность, выделяя деньги на открытие автострад во внутренние районы и возводя возвышающиеся модернистские иконы из пустыни равнин центральной Бразилии, Джей Кей стал олицетворением "развития" (как его теперь называли, превратив в самостоятельный изм). Позже в том же году Милтон Эйзенхауэр совершил поездку по Латинской Америке и вернулся, утверждая, что Вашингтон может смягчить ползучую напряженность между Севером и Югом, приняв больше идей развития, идущих с Юга. Угроза кубинской революции помогла соединить части вместе в форме "Альянса за прогресс" Кеннеди. Вместо анемичной технической помощи Трумэна появилась "помощь" и поддержка внутренней перераспределительной справедливости (аграрная реформа, образование, налоговая реформа). Кеннеди назвал это "мирной революцией", хотя перераспределительный подтекст создания транснационального ре-жима благосостояния был достаточно ясен. "Я призвал все народы полушария, - отметил Кеннеди, кивая на взаимозависимость Севера и Юга, - присоединиться к новому Альянсу за прогресс - Alianza para Progreso- обширным совместным усилиям, не имеющим аналогов по масштабам и благородству цели, чтобы удовлетворить основные потребности американского народа в домах, работе и земле, здоровье и школах -techo, trabajo y tierra, salud y escuela". (Насколько я могу судить, это был первый раз, когда испанские слова прозвучали из уст американского президента). Судьба американской экономики теперь была связана с другими в "масштабном планировании, которое станет сердцем Альянса за прогресс".

Эйфория по поводу сжатия лет до квинтилей возникла не там, где либеральные капиталисты дорабатывали модернизационные идеи, а там, где товарищи переделывали марксистские. О чем мечтали генеральные проектировщики капитализма, было ничто по сравнению с утопиями развития партийных вождей. В 1957 году Никита Хрущев объявил на съезде мировых партийных лидеров в честь сороковой годовщины Октябрьской революции, что Советский Союз намерен через пятнадцать лет обогнать Америку по объему промышленного производства. Не желая уступать и расстраиваясь из-за того, что Китай все еще находится на волоске после выполнения пятилетнего плана, Мао провозгласил "Великий скачок вперед", который должен был превзойти британское промышленное производство за пятнадцать лет, только для того, чтобы ввергнуть большую часть Китая обратно в каменный век. В этой шумихе ученый-ракетчик Цянь Сюэсэнь написал в China Youth Daily статью "Насколько высокими будут урожаи зерна?", чтобы убедить сомневающихся в перспективности ожиданий "Спутника". Мао начал пересматривать свои собственные лихорадочные прогнозы: превзойти Великобританию может занять всего два-три года, "особенно в производстве стали". По мере того, как становилось ясно, что для любого продвижения на промышленном фронте необходимы более совершенные тележки - без железных дорог или грузового транспорта, "картификация" была целью, - изготовление шарикоподшипников становилось все более актуальным для домашних фабрик. Лозунг "Каждый дом - фабрика, каждый дом звенит звуком динь-дон". Хотя продукция была бесполезной, "People's Daily" прославляла на-циональную "подшипникофикацию" как монументальный прорыв. Между тем, "правые девиационисты" и "дегенеративные крестьяне", обвиненные в срыве прогресса, подвергались облавам; сообщения о нехватке продовольствия на местах отвергались как "временные кризисы". Тридцать миллионов человек умерли от голода за три года в результате самого страшного в истории человечества голода.

Столкнувшись с нарративами, которые обещали так много перемен за столь короткое время, было неизбежно, что перераспределительные нарративы вскоре столкнутся с расплатой.

Стоит отметить, что не все смотрели на девелопментализм с такими завышенными ожиданиями. Не все подписывались под версией истории, состоящей из стилизованных шагов и сжатых сроков. Были и скептики, такие как Александр Гершенкрон, Альберт О. Хиршман и П. Т. Бауэр. Еще в период становления теории модернизации Александр Гершенкрон, сомнолог российского происхождения, отмечал, что полуправда этапной истории скрывает неудобную вторую половину - "то есть, в ряде очень важных аспектов развитие отсталой страны может, в силу самой своей отсталости, коренным образом отличаться от развития передовой страны". Насколько полезной может быть хоть частичная правда?26 Коллега Гершенкрона, Альберт О. Хиршман, в 1950-х годах внимательно наблюдал за схемами развития в Колумбии. Опыт заставил его больше, а не меньше беспокоиться об убеждениях денежных докторов и их клиентов, которые считали бедных людей более простыми людьми, а их общества погрязшими в инерции, ожидающими большого толчка, чтобы втащить их в современный мир. По мнению Хиршмана, для того, чтобы произошло какое-либо хорошее событие, не требуется, чтобы все хорошие вещи собрались вместе; попытки создать такой идеальный сценарий, по его мнению, скорее всего, обречены на разочарование.

Мы сталкиваемся с основным парадоксом: в то время как апостолы модернизации сталкивались с критикой со стороны коллег слева и справа, а катаклизматический пример массового голода в Китае должен был заставить задуматься, в 1960-е годы развитие достигло своего зенита. Организация Объединенных Наций объявила его "Десятилетием развития". Американские фонды поспешили поддержать работу в странах третьего мира. Всемирный банк превратился в полномасштабное глобальное агентство развития, занимающееся переработкой взносов своих членов для строительства плотин, железных дорог, заводов и портов в Азии, Африке и Латинской Америке.

Тем не менее, многие начали сомневаться в основополагающих предпосылках разговоров о развитии. По мере распространения деколонизации и роста радикализма в Третьем мире, апелляции к более структуралистской критике модели взаимозависимости - конвергенции рынков, смягченной некоторой помощью и большим количеством разговоров - распространялись.

Мартиникский психиатр Франц Фанон был одним из первых, кто обратил внимание на лицемерие развития и его брата - антиколониализма. После службы в госпиталях Северной Африки он сослался на едкие слова неназванного "сенегальского патриота", разочарованного обещаниями поэта-президента Сенгора: "Мы просили африканизировать высшие должности, а Сенгор только и делает, что африканизирует европейцев". Проза Фанона пронизана презрением, особенно к интеллектуалам, которые избавляют колонии от своих европейских мас-теров, усвоив при этом культуру колонизаторов, и тем самым вызывают своего рода "ненависть к себе, которая характеризует расовый конфликт в сегрегированных обществах". Книга "Проклятые земли", написанная в предсмертные месяцы Фанона, с апреля по июль 1961 года, прорвала туман ложных надежд на развитие. "Третий мир, - заключил он, - должен начать новую историю человека, которая учитывала бы не только отдельные проповеднические тезисы Европы, но и ее преступления, самые чудовищные из которых были совершены в самом сердце человека, патологическое расчленение его функций и эрозию его единства, и в контексте сообщества, раскола, расслоения и кровавого напряжения, питаемого классом, и, наконец, в огромном масштабе человечества - расовая ненависть, рабство, эксплуатация и, прежде всего, бескровный геноцид, в результате которого было списано полтора миллиарда человек." В результате этого недомогания развитие и глобальное перераспределение из проблемы превратились в проблему. Это стало демонстрацией "тезиса об извращенности" - когда целенаправленные действия, направленные на помощь, в итоге мешают. Идеи развития и благосостояния вскоре стали главными мишенями для аргументации в этом стиле. Когда речь зашла о развитии, коллега Хиршмана, гарвардский политолог Сэмюэль Хантингтон, стал одним из американских "Кассандр", разрушив теорию модернизации. Хиршман и Хантингтон разошлись в поразительных направлениях. Экономические и социальные перемены, предупреждал Хантингтон, могут подогреть ожидания кипящих масс в Азии, Африке и Латинской Америке и привести к увеличению, а не уменьшению импа-тенции и радикализации. Суть проблемы заключалась в том, что теоретики никогда не понимали, что социальные или экономические изменения требуют политического порядка как необходимого условия. Хантингтон вырвал с корнем то, что осталось от представления о том, что Третий мир может следовать истории, заложенной Первым. В отличие от западных либеральных или восточных коммунистических режимов, развитие разворачивалось в "дебильных политических системах". Усилия по подъему бедных утопили зарождающиеся политические системы. Американцы и многосторонние институты, которые они тянули за собой, слишком охотно проецировали свою собственную "счастливую историю" на общества, не столь благословленные обычаями и нормами современности. Фундаментальное предположение о том, что политическая стабильность последует за экономическим ростом, было не просто ошибочным, оно было губительным. Результаты были, по мнению Хантингтона, катастрофическими. В противоположность вере в то, что все хорошее идет вместе, Хантингтон пришел к выводу, что когда речь идет о развитии, все плохое идет вместе. Необходим "организационный императив", эффективная власть, которая бы отучила новых политических субъектов от их традиционных устоев, прежде чем давать им новые свободы. "В модернизирующемся мире тот управляет будущим, кто организует его политику". Многие рассматривали этот тип аргумента как оправдание авторитарного правления.

Как и в случае с распадающимся консенсусом вокруг национального благосостояния, уверенность в модернизационном развитии распадалась. Даже обещания о более радикальном перераспределении выглядели скудными. В 1964 году Эдмундо Десноес в своем романе "Воспоминания о недоразвитости" взял менее вызывающий, более покорный тон. Перекликаясь с прозой Достоевского о сомнениях и изоляции, Десноэс изобразил неразвитость, выкорчевав своего главного героя Серхио, но не дав ему новой почвы. Далекий от жизни в марксистских или модернистских представлениях о фазах и этапах, Серхио бродит по Гаване в состоянии лимба. Недоразвитость стала состоянием души. Если Мариатеги когда-то представлял себе интегрированное время древнего и современного, революционную Кубу, посвященную преодолению прошлого с развитием оставляет Серхио вздыхать: "Правда в том, что я чувствую себя вымытым, удрученным своей новой свободой-спокойствием".

Так получилось, что научная уверенность в прогрессе разрушилась даже тогда, когда беды Третьего мира стали более, а не менее заметными. Это стало очевидным еще до того, как десятилетие развития ООН перевалило за половину. К 1970-м годам для растущего хора тех, кто находил недостатки в мире, главным было не столько неравенство, сколько принципы того, что значит быть современным и процветающим. Не случайно в том же году, который ознаменовался окончательным выводом американских войск из Вьетнама, дебютировали слова "потепление климата". Новая лексика ограничений и пределов подчеркивала антропогенную суть проблемы, а не оковы природы. Более того, ограничения не были вызваны традиционным человеком, который был одержим неомальтузианской сельской реформой 1930-х годов. Они были результатом деятельности того самого субъекта, который, как предсказывал Маркс, должен был преодолеть необходимость: Современный человек. История, благодаря нашей способности подстраивать планету под наши потребительские нужды, загнула кривую необходимости туда, откуда мы начали. Развитие, вместо того чтобы освободить человечество от природы, подвело нас к обрыву, где мы должны были выбирать: либо беречь, либо рисковать будущим планеты. В этих условиях стало труднее поднимать флаг развития как модели глобального перераспределения. Как отметил Хиршман в своеобразной эпитафии области, которая преуспела больше, чем объект ее изучения, время догнало дисциплину экономики развития.

Развитие как справедливое распределение не прошло без боя. В конце концов, проблемы бедности никуда не исчезли. Более того, критика фундаментальных несправедливостей мирового порядка усилилась. Это подстегивало страны ОПЕК повышать цены на нефть во имя рециркуляции ренты от западных потребителей к производителям третьего мира. В этой схеме развитие периферии требовало пересмотра условий глобальных сделок в более настойчивом, одностороннем порядке, чем это представлялось экономистам CEPAL, которые, при всей своей озабоченности неравноправной торговлей, хотели многосторонних решений. Такие решения, как Генеральное соглашение по торговле и тарифам, Бреттон-Вудские двойники и клубы, подобные Комитету двадцати МВФ, рассматривались как стражи порядка, который склонялся в пользу имущих. Помощь была пластырем. Всемирный банк, в частности, был выделен в качестве командной высоты развития, чтобы держать мир несправедливым. В 1973 году неприсоединившиеся страны встретились в Алжире и приняли Программу действий, призывающую к созданию "нового международного экономического порядка" (НМЭП) как единственного способа решения проблем отсталости. Сторонники NIEO хотели, чтобы новые правила и более демократическое членство в глобальных институтах отражали постколониальный порядок 1973 года, а не послевоенный порядок тремя десятилетиями ранее. Они хотели структурных реформ не столько для устранения внутренних препятствий, сколько для исправления укоренившихся глобальных асимметрий. Ирония, конечно, заключается в том, что мало что разрушило блок слаборазвитых стран больше, чем озлобление султанатов и растущий долг импортеров нефти в странах третьего мира.

Реформисты также держались; была сделана последняя попытка героической контрпропаганды, когда неолиберальный джаггернаут начал набирать силу в 1980-х годах. Рассмотрим отчет Независимой комиссии по вопросам международного развития. Более известный как "Север-Юг: Программа выживания", или "Доклад Вилли Брандта" по имени его председателя, он стал манифестом о выживании вида и одного из последних представителей своего вида. После этого мир больше не получал подобных призывов (Цели развития тысячелетия больше известны своей тематической, локальной, кампанией, чем глобальной проницательностью). Доклад Брандта, однако, проложил новую дорогу. В нем перераспределение ресурсов в пользу стран третьего мира было увязано с другой задачей - разоружением. Именно поэтому развитие стало вопросом выживания. Ссылаясь на ресурсы, направляемые на вооружение, члены комиссии утверждали, что мир должен выбрать, опять же довольно апокалиптически, между "разрушением или развитием". Деньги, которые тратятся на "вооружение до смерти", могли бы смягчить голод, болезни и уменьшить источники международных конфликтов, которые, как утверждалось в докладе, уходят корнями в глобальное неравенство. Даже такой симпатизирующий социал-демократ, как Гуннар Мюрдаль, видел, что такой "массовый перевод капитала в развивающиеся страны" "довольно бесполезен". К 1980 году весь бизнес помощи подвергся нападкам за поддержку коррумпированных, стремящихся к ренте (термин, который в то время получил широкое распространение) правительств и за поддержку больше потребления на периферии, чем капиталообразования. На пятках выборов Маргарет Тэтчер и накануне выборов Рональда Рейгана, время не могло быть хуже. Второй всплеск ОПЕК начал создавать серьезные проблемы внутри развивающегося блока. Затем, летом 1982 года, министр финансов Мексики объявил съезду мировых финансистов на саммите Всемирного банка и МВФ в Торонто, что его страна не в состоянии платить по своим долгам. До конца 1980-х годов идея перераспределения была похоронена глобальным долговым кризисом, который имел обратный эффект: перераспределение ренты от периферии к финансовым институтам в ядре.

Один из парадоксов доклада Брандта заключается в том, что, хотя он, возможно, и был несбыточной мечтой, это был первый документ, в котором, насколько мне известно, использовался термин "глобализация" - хотя имелось в виду признание того, что внутренняя зависимость требует понимания того, как развитие, перераспределение и ограничение мировой торговли оружием являются неотъемлемой частью обеспечения глобального процветания и безопасности.

Однако это повествование уступило место другому пониманию термина "глобализация". Десятилетие, подарившее нам Вашингтонский консенсус, структурную перестройку (с очередным переворотом в употреблении слова) и возврат к рыночному фундаментализму, также подарило нам возврат к более старому нарративу о том, насколько "Запад" должен обучать Остальные. Стадиальные мыслители XIX века верили в прогресс как в нарратив, на котором должны сходиться все общества; модернизаторы, такие как Ростоу, придали ему новое значение. С тех пор социальные науки перерабатывают идею о том, что первые модернизаторы завладели рынком уроков о том, как это сделать. Эрнандо де Сото, перуанский экономист, прославившийся восхвалением достоинств разбухшего неформального сектора Латинской Америки, присоединился к параду разоблачения, раскрытия, обнародования секретов мира - хотя в этом издании акцент делался на тайнах сюжета, один за другим раскрывая читателям подсказки с разгадкой римского полицейского, поставленной в финале. К его чести, именно бедняки волновали Де Сото, и именно для неимущих, по его мнению, следует привлекать знания. Но если развитие споткнулось, то только потому, что оно не смогло понять, что мис-терия капитала заключается в том, что каждый должен быть капиталистом, независимо от вероисповедания или культуры - более того, независимо от своих способностей. Остальным просто нужно быть более похожими на Запад и рассматривать каждого как потенциального собственника-индивидуалиста. Это, заключил он, "единственная игра в городе".

К концу века, как и социализм, развитие стало практически исчезнувшим видом объяснения связи неравенства и интеграции - по крайней мере, как способ постулирования того, что взаимозависимость и неравенство неразрывно связаны. Эти два понятия шли по схожей параболе, угасая вместе с ослабевающей верой в коллективные решения общих проблем. В настоящее время у нас нет системного способа объяснить, как переплетаются интеграция и неравенство. Это привело к хроническому пессимизму в отношении равенства и туману в отношении того, как считаться со связями между капитализмом и распределением. Разговоры о развитии, по сути, когда-то выполняли как аналитическую, так и моральную задачу. В его отсутствие мы имеем странную несогласованность. С одной стороны, есть кипящее в крови негодование Наоми Кляйн и тихая ярость по поводу растущей концентрации богатства и власти и почти универсализации борьбы за то, чтобы не отстать от одного процента. После движения "Оккупай" и распространившейся критики финансового капитализма подобное отчаяние по поводу любого капиталистического будущего охватило воображение критиков. В другом углу - развитие как "общественная работа", как будто пропасть, отделяющая привилегированных от бедных, закроется, если мы просто пошлем больше студентов строить дома в Гондурасе и див в Африку. Столкнувшись со сложностью мира и неадекватностью наших объяснений, кто может винить тех, кто отступает перед простым повествованием о том, что у нас слишком много дьяволов и недостаточно ангелов?

Столкнувшись с вакуумом на Западе и потерей доверия к бра-вурному либерализму и капитализму в их основах, развитие вернулось. Оно стало глобализированным - в том смысле, что поборников перераспределения можно найти везде, на севере и юге, востоке и западе. Но присутствие повсюду для оправдания наращивания государственных мускулов на службе национального или регионального прогресса делает его более бессвязным, своего рода мешком разочарований и повторений обид от унижения договоров XIX века с Китаем до басен Дональда Трампа о том, как американские космополиты отдали магазин, когда создавали Всемирную торговую организацию; новый консенсус развития, если его можно так назвать, имеет одну общую черту: он претендует на разрыв со всем, что было до этого, на восстановление справедливости, но на этот раз лишен мировоззренческой концепции, которая была сквозной линией нарративов конца девятнадцатого века. Развитие сегодня - это не столько нарративное обрамление глобальной справедливости и слишком часто, сколько способ искупить национальный нулевой сумизм; оно уходит корнями в старые аргументы о глобальной интеграции, но требует их забыть.

Глава 9. Великий раскол

Любое обсуждение оспариваемых представлений о современном и глобальном на протяжении последних нескольких столетий должно уделять центральное внимание подъему современной науки и технологии и сопутствующим им нарративам. Основным отличием последних нескольких столетий является значительное усиление и ускорение человеческой деятельности, наделенной силой и преобразованной научными технологическими инновациями. Научно-технологическая современность (НТМ) возникла в определенном месте и в определенное время, но распространилась подобно неумолимому взрыву, нарушив и переделав практически все и везде на нашей планете. НТМ мощно переделала мир, потому что общества, идущие по ее пути, добились впечатляющего успеха в генерировании власти и богатства, стремление к которым стимулировало и формировало человеческую деятельность во всех местах и во все времена. Вследствие такого элементарного успеха судьба практически всех других единиц человеческой жизни, от микро до макро, зависела от того, как они выстраивали свои отношения с продуктами научно обоснованной технологии и ее мощным мировоззрением. Хотя человеческий мир остается жестоко разделенным в бесчисленных отношениях, он материально связан, взаимозависим и уязвим исторически беспрецедентным образом, что является прямым следствием распространения НТМ. По своему общему воздействию программа и прогресс СТМ значительно превосходят любую другую религию, идеологию или программу в современной истории.

С самого начала у СТМ было очень характерное и богато развитое дискурсивное воображение и повествование. Это воображение вдохновляло, информировало и направляло ее развитие, и, в свою очередь, расширялось и развивалось по мере того, как появлялись успехи и проблемы. В своем первоначальном виде раннего модерна, суть этого цивилизационного нарратива была проста: развитие научных знаний приведет к каскаду технологических инноваций, которые позволят человечеству овладеть природой для ее блага, что приведет к неуклонному прогрессу и улучшению условий жизни человека. Будущее будет радикально отличаться от прошлого и настоящего. Это видение "инструментальной топии", Земли и общества, переделанных для человека, предполагало, что традиционный образ жизни и мировоззрение, основанные на невежестве и суеверии, увянут, и на смену им придет Эра Разума. Его прочным фундаментом будет полное и правильное прочтение Книги Природы, а не сверхъестественное откровение. Tooltopia, провозглашали ее пророки, будет светской утопией, Городом Человека.

С момента создания и на каждом этапе его развития споры, связанные с идеями и проектами СТМ, были многочисленными и часто далеко идущими по своим последствиям. Эти споры, которым посвящена данная глава, были как внешними - между СТМ и ее предшественниками, так и внутренними. Прежде чем исследовать основные оси этих споров, полезно кратко рассмотреть основные черты СТМ.

Цивилизация научно-технической современности

В результате великой научной революции, произошедшей в Европе в далеком семнадцатом столетии, возникла СТМ. Эта революция имела сложные корни и множество практиков и мечтателей. Но нечто близкое к сути СТМ можно найти в двух ключевых шагах, сделанных английским государственным деятелем и философом Фрэнсисом Бэконом. Во-первых, и это, возможно, наиболее важно, Бэкон в "Новом Органоне" и других работах выкристаллизовал новый способ получения знаний, который, как он утверждал, позволит получить гораздо более достоверные знания о мире природы. Этот метод будет систематически эмпирическим и экспериментальным, "пытая природу, чтобы она открыла свои секреты". Во-вторых, в своей утопической "Новой Атлантиде" Бэкон обрисовал масштабы технологических преобразований, доступных человеку. Его новый путь к знаниям позволит человечеству "осуществить все возможное" и обеспечит прогрессирующее "возвышение человеческого сословия", расширение "человеческой империи", которое после длительного процесса в конечном итоге приведет к "инставрации", или возвращению, к приближению к мифическому Эдемскому саду безграничного изобилия, здоровья и благополучия.

И научная революция, и ее детище Просвещение были общеевропейскими движениями, имевшими множество местных оттенков и вариаций. Это прогресс, основанный на неуклонном совершенствовании науки и техники, стал отличительным признаком этой протеистической и динамичной новой цивилизации. В течение двадцатого века новая наука и это привлекательное видение технологического совершенствования получили глобальное распространение. Каскад новых достоверных знаний о природе накапливался все большим числом ученых, оснащенных все более мощными приборами, во всех частях света. "Республика науки" с самого начала была интернациональной и сегодня является одной из самых глобальных общественных формаций. Стандарты знаний современной науки, хотя и не являются неоспоримыми, широко распространены во всех странах мира. А это, в свою очередь, позволило создать огромный двигатель технологических инноваций, внедрение которых изменило жизнь человека и большую часть Земли.

Помимо исключительных практических успехов, повествование и воображение СТМ отличается от предыдущих цивилизационных повествований четырьмя основными моментами.

Первая определяющая черта СТМ - это центральная роль, которую она отводит современной естественной науке как источнику достоверного знания. Современная наука начинается с полного скептицизма по отношению ко всем формам знания, основанным на авторитете и традиции. Вместо этого, только эмпирическое наблюдение может генерировать надежное знание. Большая часть энергии ранней STM была направлена на развенчание и подрыв утверждений о чудесах и сверхъестественном вмешательстве. Вместо этого надежное знание можно найти в Книге природы, которая при правильных методах доступна каждому и везде. В конечном счете, этот метод обещает полное понимание - а значит, потенциальный контроль и управление природой, человечеством и обществом.

Во-вторых, СТМ с самого начала своего существования был крайним гуманизмом, делая совершенствование человека адекватным мерилом всех вещей. СТМ стремится к улучшению всего человечества, а не к поклонению Богу, не к исполнению традиций и не к обожанию природы. Это мощное прогрессивное гуманистическое воображение получило дальнейшее развитие после дарвиновской революции, с новыми ожиданиями и стремлениями к радикальному улучшению био-логической структуры самого человечества, перспективой появления "сверхлюдей" в результате научно обоснованных и технологически обеспеченных биотехнологий, и даже некоторого приближения к апофеозу.

В-третьих, СТМ имеет отличительный, тщательно инструментальный взгляд на природу и ее отношение к человечеству. В отличие от своих предшественников, которые, как правило, стремились к гармонии с природой или рассматривали одушевленную природу как священную. Земля, да и весь космос, является лишь сырьем для расширения и эль-эвалюации человеческой империи. Хотя все общества, независимо от их космологии, в той или иной степени использовали природу (и злоупотребляли ею), современность, наделенная властью, реконструировала местные, региональные и все более глобальные ландшафты.

В-четвертых, акцент делается на будущем, на представлении будущего, радикально отличающегося от прошлого и настоящего. В своей основе временной нарратив СТМ - это повествование о том, что еще не произошло, но может произойти. Начиная с "Новой Атлантиды" Бэкона, большая часть этого воображаемого будущего была представлена в форме "научной фантастики", которая является отличительной литературой этой цивилизации. НТМ радикально революционна в своих амбициях. По мере того, как она неустанно расширяла свои знания и возможности, проект "футуризма" и вопросы "куда все движется" стали развитыми, спорными и практически важными.

Оспаривая научно-техническую современность

За время своего шествия к всемирно-историческому влиянию путь СТМ был отмечен тремя определяющими столкновениями, каждое из которых значительно отличалось от других, но часто совпадало и переплеталось во времени.

Во-первых, с момента возникновения и до настоящего времени происходит столкновение между нарративами и мировоззрениями СТМ и цивилизаций, ориентированных на религию, которые везде предшествовали ей и которым она везде бросала вызов. Первая итерация этого противостояния произошла между СТМ и традиционной цивилизацией латинского христианства, и это столкновение определило ход европейской истории на протяжении всей современной эпохи. Именно в ходе этого столкновения мировоззрений впервые проявились отличительные и фундаментальные черты СТМ. Последующие итерации этого столкновения, разворачивающиеся в глобальном масштабе, происходили по мере того, как неевропейские традиционные цивилизации были вынуждены уступать, адаптироваться или подражать в ответ на неустанное имперское, колониальное и меркантильное давление со стороны экспансивных европейцев, получивших силу благодаря первым плодам СТМ.

Второй большой фронт споров, начавшийся в полном объеме в XIX веке, касается того, какие формы социальных, экономических и политических организаций лучше всего подходят для того, чтобы открыть рог изобилия и возможностей современности, справляясь при этом с характерными для нее проблемами. Социально-политический вопрос представлял собой некую форму просвещенного деспотизма, который затем, в конце восемнадцатого века, уступил место мнению, что либеральные, капиталистические и демократические формы особенно подходят для возможностей и проблем, связанных с новой материальной цивилизацией. Но к середине девятнадцатого века этот грубый консенсус внутри Партии прогресса был разрушен ростом социалистических альтернатив, которые утверждали, что лучше приспособлены для реализации новых возможностей и решения непредвиденных проблем, которые породила индустриальная современность. Позднее к ним присоединились альтернативы из ау-торитарных правых, и эта ось противостояния продолжает развиваться в современных обществах повсеместно.

Третий великий спор, которому посвящена эта глава, имеет гораздо более позднее происхождение, начавшись в полном объеме в середине двадцатого века, и гораздо более значителен по своим последствиям. Идея о том, что оседлать тигра технологического развития может обернуться плохо для человечества, была частью разговора о НТМ на протяжении всего девятнадцатого века. Но в середине двадцатого века, с развитием ядерного оружия массового уничтожения и растущими масштабами деградации человеком биосферной системы жизнеобеспечения планеты, основные сомнения относительно траектории НТМ стали центральной частью всемирного разговора об общей ситуации с человечеством. По мере роста осознания и понимания этих техногенных опасностей планетарного масштаба возникла новая, судьбоносная ось фундаментальных разногласий, настолько серьезная по своим последствиям, что это равносильно большому расколу в самой партии СТМ. На одной стороне те, кто хочет удвоить и ускорить технологический прогресс; на другой - те, кто хочет существенно сдержать и перенаправить его.

Планетарный век, цивилизационная катастрофа и конец истории

За последние три четверти века столкновения между альтернативными по-литическими современностями все больше оттеснялись на второй план перспективой уничтожения цивилизации в результате ядерной войны и разрушения биосферы. К середине двадцатого века мощь разрушительных технологий, созданных человеческой изобретательностью, особенно ядерного оружия, и масштабы ущерба, нанесенного планете, пригодной для обитания, растущим человеческим населением, оснащенным энергетическими, производственными и транспортными технологиями индустриальной эпохи, стали настолько велики, что начали вызывать сомнения. Это ставит под вопрос выживание современной цивилизации и даже человеческого вида. Эти зловещие новые события вызвали еще один крупный и особенно судьбоносный фронт фундаментальных споров о траектории и последствиях НТМ.

Середина двадцатого века, особенно бурное десятилетие с середины 1940-х до середины 1950-х годов, должна быть признана важнейшим этапом в истории человечества и Земли, началом планетарной эры. Огромные и иногда внезапные скачки в технологических возможностях человека и вызванные ими изменения в отношениях человеческой деятельности и Земли сигнализируют о начале новой исторической эпохи. Таким образом, макроисторики обычно выделяют основные эпохи в мировой истории, такие как каменный век, сельскохозяйственная революция и промышленная революция, по мере появления новых технологий и преобразования всех аспектов человеческой деятельности. По этим критериям середина двадцатого века может претендовать на статус милевого камня в самом крупном масштабе человеческой истории из-за появления вполне реальных возможностей ядерного апокалипсиса и катастрофического экологического коллапса, которые радикально изменили перспективы выживания человеческого вида. Помимо первых ядерных и термоядерных взрывов (1945 и 1952) и начала "великого ускорения" экономической экспансии на ископаемом топливе (~1950), эти годы также стали свидетелями начала "космической эры" с первой деятельностью человека за пределами атмосферы планеты в "космическом пространстве" (1942 и 1957), первого картирования кодов ДНК, управляющих всем живым (1953), и первого перепрограммируемого электронного цифрового компьютера (1953). И многие геологи определяют эти годы как начало "антропоцена" - отдельного периода в геологической истории планеты Земля. К счастью для человеческого потенциала, темпы, с которыми эти технологические разработки созревали и применялись, сильно различаются, причем два из них - ядерное оружие и деградация биосферы - лидируют.

Середина двадцатого века также должна быть признана эпохальным моментом в истории человечества, поскольку впервые за четверть миллиона лет своего существования человечество вооружилось артефактами, способными привести к полному исчезновению людей.10 Человеческие общества всегда представляли себе различные "последние времена", вызванные божественными или природными процессами, но только в последние десятилетия антропогенное уничтожение человеческого вида стало практической возможностью и, следовательно, предметом озабоченности для политики. Катастрофы на всех уровнях человеческой организации, от семьи до великих империй, были постоянной чертой человеческой жизни с самого ее начала. Великие империи пали, а нации, государства и целые народы исчезли, уничтоженные войнами, чумой или экологическим бедствием. Но новизна планетарной эпохи истории человечества на Земле заключается в том, что подобные мега-катастрофы теперь угрожают всей цивилизации и всему человечеству. В последние десятилетия этот мрачный и полный "конец истории" все больше соперничает и затмевает прогрессивные представления эпохи Просвещения о всеобщем мире, свободе и процветании, космополитическом "городе людей". Это развитие отражается в растущем превосходстве антиутопических образов в популярной культуре. Споры между соперничающими альтернативными современностями велись о том, как достичь утопии или некоего практически осуществимого лучшего из всех возможных миров. Но новый выбор и споры планетарной эпохи касаются предотвращения крайних антиутопий, скрытых в самих инструментах, обещающих возвысить человека.

Эти зловещие возможности и их мрачное будущее вызвали широкомасштабные и значительные споры по во многом новой оси де-батов, в центре которых находятся альтернативные образы, видения и программы, касающиеся человеко-технологий и отношений человека и Земли. Хотя споры о технологиях и системе жизнеобеспечения планеты судьбоносно связаны с каждым аспектом всех измерений человеческой деятельности, они новы в своем фокусе на проблематичных особенностях отношений между деятельностью человека и природой, а не на конкурирующих социальных моделях и системах, действующих в рамках общей приверженности НТМ. Они также новы в том значении, которое они придают "глобальной" и все больше "планетарной" как первичным спа-тиальным реальностям. Во многих отношениях вопросы планетарной техно- и экополитики, которые сейчас так практически важны в человеческих делах и так активно оспариваются, носят цивилизационный характер, касаясь траектории, пределов и альтернатив цивилизации СТМ и ее стремления возвысить человеческое сословие путем прогрессивного освоения и переделки природы.

Начиная с движения "Запретить бомбу" 1950-х годов и заканчивая современным "Восстанием против вымирания", нарративные споры о ядерной и экологической судьбе человечества и Земли определяют важную и новую часть мировой политики. Эти дебаты о взаимоотношениях человека и материи были вплетены в международные политические конфликты великих держав, активно обсуждались в СМИ и в рамках многих интеллектуальных дисциплин и озвучивались ведущими учеными, технологами, общественными интеллектуалами и журналистами. Они находят свое воплощение в народных политических движениях, охватывающих территорию от соседнего района до глобального масштаба. И эти дебаты остаются до конца не разрешенными, что говорит о том, что новая планетарная политика только начинается. Призрак ядерной и экологической мегакатастроф открыл большой раскол внутри НТМ, между теми, кто хочет ускорить и удвоить программу возвышения человечества и завоевания Земли, и теми, кто хочет сдержать и перенаправить джаггернаут человеческого технологического развёртывания. Эти критики стремятся создать то, что, за неимением лучшего названия, можно назвать "цивилизацией Гринпис" или научно-технологическим мо-дернизмом Земли (STEM). Они стремятся к общему человеческому устройству, настолько не похожему на предыдущие итерации современности, насколько СТМ не похож на своих традиционных цивилизационных предшественников Это нарративное противостояние между СТМ и его зарождающимся преемником СТЭМ все больше формирует споры о выборе во все более крупных областях человеческой деятельности и придает дискурсивному ландшафту последнего почти столетия его отличительный характер.

Технология вышла из-под контроля

Практическая причина успеха STM заключалась в ее инновационной и мощной технологии. А технология - это причина, по которой СТМ столкнулась с цивилизационным кризисом и новым соперником. В двух словах, технологии, расширяющие возможности человечества, имеют непредвиденные последствия и потенциал для больших катастроф. По мере роста осознания этих проблем оптимистичная модернистская история безграничного прогресса благодаря научно-техническому прогрессу стала соперничать, а иногда и затмеваться гораздо более пессимистичным, даже апокалиптическим видением траектории современного проекта, основанным на сомнениях в способности человека контролировать технологии. Предчувствия того, что технологические чудеса приведут к катастрофам, очень древние, восходящие, по крайней мере, к древним сельскохозяйственным обществам. С началом промышленной революции мрачные предчувствия привели к катастрофам. После промышленной революции мрачные предчувствия стали все более распространенными в таких произведениях, как "Франкенштейн" Мэри Шелли и "R.U.R." Карела Чапека. Возможно, машины, становясь все более способными и взаимосвязанными, были следующим шагом в эволюции жизни, призванным доминировать и в конечном итоге уничтожить человечество, как предупреждал Сэмюэл Батлер. Контуры будущего, объявил Г. Г. Уэллс в своей знаменитой лекции 1902 года "Открытие будущего", трудно различимы, но, несомненно, не будут похожи ни на прошлое, ни на настоящее, и определенно будут включать в себя катастрофы новых типов и масштабов.

В ужасных мировых войнах, промышленных геноцидах и тоталитарных тираниях середины двадцатого века технический прогресс придал варварству новые масштабы, подорвав простую модернистскую веру в то, что технологический прогресс породил рог обоюдоострых мечей, с усиленными возможностями как прогресса, так и катастрофы. Новые всадники антропо-генного апокалипсиса зловеще появились на горизонте человеческих возможностей, начиная с ядерного оружия и безудержного ухудшения состояния окружающей среды, а за ними следуют нелегальная генная инженерия, деспотизм тотальной слежки и беглый искусственный интеллект.

В центре новых споров о техно- и эко-отношениях находятся дебаты о цивилизации НТМ, ее связи с перспективами выживания видов, а также о рождении, через мысли и действия, ее возможного преемника. "Должно ли разрушение быть нашей судьбой?", - спрашивал заголовок популярной книги 1940-х годов. Или человечество может радикально изменить свои отношения с мощными технологиями и уязвимой Землей? Насколько сильно нужно измениться? Необходимы ли серьезные изменения в человеческой идентичности для поддержания политических и экономических механизмов, необходимых для выживания человечества? Требует ли выживание отказа от государственной системы, капитализма, индустриализма, образа жизни с высоким потреблением, или достаточно более реформистских мер?

Между одним миром и другим

С тех пор, как началась история человечества, люди убивали друг друга, часто устраивая большие бойни. Все первичные человеческие группы придавали большое значение эффективному владению насилием. Задолго до появления современной науки инновации в технологиях убийства определяли подъем и падение наций и империй. Но инновации в орудиях убийства, хотя зачастую и имели огромное значение, были медленными и бессистемными. С появлением и распространением НТМ темпы военно-технических инноваций значительно ускорились. В девятнадцатом веке промышленная революция принесла химические взрывчатые вещества, стальные пушки, корабли с паровым двигателем, железные дороги и телеграф. Эти смертоносные инновации способствовали дальнейшему превосходству индустриальных государств над досовременными обществами, одновременно значительно увеличивая смертоносность войны между развитыми странами.

По мере появления новых разрушительных возможностей, предвидение гораздо более мощных орудий войны и тревожные размышления об их последствиях также выливались в популярную научную фантастику, усиливая мрачное будущее современности. В ответ на сомнения в пользе такого рода "прогресса" оптимисты настаивали, как язвительно выразился один политэконом, что "война убьет войну". Если сделать войну более ужасной, то война станет слишком разрушительной, чтобы быть рациональной деятельностью, и она, как и другие пережитки досовременных времен, увянет и в конце концов исчезнет.

Но другие были менее оптимистичны в отношении способности давно устоявшихся человеческих институтов рационально выйти из фазы. Более распространенным ожиданием было то, что все более разрушительные войны уничтожат цивилизацию, и это мнение подкреплялось неустанной гонкой вооружений великих держав и масштабными разрушениями "Великой войны" (1914-1918 гг.). Но более непосредственной операцией, чем такие широкие ожидания, была надежда - и страх - среди правительств, что какая-то новая военная технологическая инновация обеспечит решающий военный потенциал тому государству, которое первым приобретет ее. Эти всепроникающие ожидания послужили топливом для создания огромных и щедро финансируемых военных научно-технических комплексов, агрессивно продвигающих все возможные границы знаний для улучшения технологий смерти.

Как никакая другая разработка, новая способность "расщеплять атом" в начале 1940-х годов стала решающим моментом в технологическом прогрессе человечества, переведя уничтожение цивилизаций и вымирание людей из области туманных догадок в реальную возможность. "Бомба" стала результатом быстрого прогресса в области физики в первые десятилетия века. Простое уравнение Альберта Эйнштейна E = mc2, опубликованное в 1922 году, открыло возможность технологического высвобождения огромной энергии, скрытой в атомных ядрах. Идея использования этих природных явлений для создания оружия беспрецедентной разрушительной силы была признана Фредериком Содди в 1911 году, а Г. Г. Уэллс предсказал изобретение того, что он назвал "атомной бомбой", в своем романе 1914 года "Освобожденный мир".

К началу Второй мировой войны эти возможности были осознаны членами международного научного сообщества физиков, которые предупредили правительства о том, что может быть разработано оружие, обладающее сокрушительной силой. Хорошо понимая способность нового оружия, основанного на новых научных принципах, решительно изменить военный баланс, правительства серьезно отнеслись к этим предупреждениям, и все основные участники войны (кроме Китая) исследовали эти возможности. Но только Соединенные Штаты с их Манхэттенским проектом выделили достаточно ресурсов для реального создания бомбы. В конце лета 1945 года, в последние недели войны, Соединенные Штаты испытали, а затем сбросили атомные бомбы на два японских города, Хиросиму и Нагасаки, окончательно положив начало ядерной эре. Советский Союз вскоре последовал за ними, испытав ядерное устройство в 1949 году. А несколько лет спустя, в 1953 году, было создано еще более страшное оружие, водородная бомба, или термоядерное оружие, способное высвободить тысячи зарядов. Новое оружие было в миллионы раз мощнее, чем оружие, основанное на химических взрывчатых веществах. В ходе глобальной холодной войны было создано около 120 000 единиц ядерного оружия. На пике своего развития, около 1970 года, арсеналы "сверхдержав" содержали около шести тонн тротилового эквивалента на каждого человека на планете.

Первые атомные бомбы, созданные в секретном архипелаге лабораторий и испытательных центров, стали полной неожиданностью для широкой общественности во всем мире. Но новости об их возможностях были быстро и широко распространены. Президент США Трумэн выступил по радио с общенациональной речью, объявив о них в самых торжественных и трезвых выражениях. Журнал "Нью-Йоркер" опубликовал развернутую статью Джона Херси, которая вскоре вышла в виде небольшой книги-бестселлера "Хиросима", где графически описывались ужасы воздействия бомбы. А правительство США даже опубликовало небольшую книгу "Доклад Смита", в которой излагались научные принципы, лежащие в основе бомбы.

То, что ядерное оружие было беспрецедентно разрушительным, бесспорно. Но каковы его последствия для человечества и международной политики? Было ли человечество обречено? Необходимо ли какое-то мировое правительство? Или же это оружие, как и все другие до него, может быть использовано в качестве полезного инструмента международного военного соперничества? Бакминистер Фуллер заметил, что Хиросима означала, что человечество начало сдавать свой последний экзамен. Но каковы были правильные ответы? Еще до их фактического изобретения были поставлены подобные вопросы и предложен широкий спектр очень разных, иногда резко противоречащих друг другу ответов. Дебаты между различными школами ядерной мысли бушевали, не решаясь, на протяжении всего ядерного века, что привело к столкновению принципиально противоположных повествований об этой важной возможности.

Взгляды на перспективы и привлекательность отказа от основанных на насилии мировых порядков и установления некой формы мирового правительства были очень разными. С одной стороны, "сторонники единого ядерного мира", сильные глобалисты и мировые федералисты, следуя примеру Г. Г. Уэллса и других, рассматривали некую форму мирового правительства как жизненно важную для выживания цивилизации. Для этих мыслителей необходимость установления мирового правительства была неизбежным следствием роста интенсивного уровня взаимодействия и взаимозависимости, особенно насилия, в мировом масштабе. Все причины, по которым в прошлом создавались правительства, теперь указывали на необходимость мирового правительства. Однако сторонники расходились во мнениях, должно ли мировое правительство быть сконфигурировано как классическое государство, увеличенное в размерах, или как более ограниченный союз или конфедерация.

По другую сторону этих дебатов гораздо более многочисленная группа считает мировое правительство ненужным, практически невозможным и угрожающим свободе. Даже скромные шаги в направлении международного сотрудничества и создания институтов рассматриваются как опасные шаги на скользком пути к мировому тоталитарному правительству. Несмотря на очевидную необходимость пост-анархического всемирного управления, мир, далекий от объединения, по-литически фрагментируется. Создание даже скромных институтов международного сотрудничества стало крайне затруднительным, и ни одно значительное движение не поддерживает создание мирового правительства.

Во многом великие дебаты о ядерном веке начались в полном составе среди ученых-ядерщиков в потайных альковах Манхэттенского проекта. Большая часть этих ученых пришла к выводу, что трансцендентная сила бомбы требует совершенно новых подходов к международной политике, и в частности, контроля над этой технологией со стороны международной организации или даже мирового правительства. Они также решили, что обладают уникальной способностью и обязанностью подталкивать общественное мнение и правительства к своим решениям. Для этих целей они создали лоббистские организации и запустили общественно-просветительский журнал "Бюллетень ученых-атомщиков". Ведущие физики, начиная с Альберта Эйнштейна, много и подробно говорили о необходимости радикальных изменений в мировой политике. В 1950-х годах, после Манифеста Рассела-Эйнштейна 1955 года, движение ученых-атомщиков стало транснациональным с созданием Пагуошской организации, в которую вошли ведущие американские, советские и европейские физики. Древняя задача "говорить правду власти" теперь была организована и объединена в глобальную сеть - и выполнялась с помощью мегафонов средств массовой информации.

Ученые уже давно были советниками князей и общественных деятелей, но движение ученых-атомщиков сделало беспрецедентный дальнейший шаг, объединившись для обнародования и продвижения политических альтернатив, оспаривающих прерогативы и повестки дня правительств в отношении стратегически важного оружия и технологии, способствующей его созданию. Так родилась "наука общественных интересов", модель, которой в последующие десятилетия стали широко подражать другие ученые из других дисциплин. В середине двадцатого века ученые широко почитались как авторитетные голоса во всем современном мире, особенно в Советском Союзе, идеология которого придавала ученым и инженерам возвышенный статус авангарда технологической модернизации. Тот факт, что лидеры научного прогресса не восхваляли какие-то новые достижения в области человеческого благосостояния, а скорее предупреждали о серьезных опасностях, связанных с новым развертыванием технологий. Технологии, ознаменовали собой переломный момент в цивилизационной траектории развития STM.

В течение нескольких лет программа ученых по международному контролю над атомными технологиями находилась в центре внимания международной политики. В 1946 году разработанные учеными-атомщиками планы, известные как "План Баруха", были публично обсуждены в новом Комитете ООН по атомной энергии. Но к 1950-м годам надежды на эти инициативы были в значительной степени разрушены растущим соперничеством между СССР и США. Поскольку в 1950-е годы обе страны спешно развертывали ядерные арсеналы, перспективы какого-либо серьезного контроля над вооружениями и разоружения казались туманными.

Но в конце 1950-х годов появился новый, совершенно неожиданный источник оппозиции ядерному оружию, связанный с последствиями для здоровья радиоактивных "осадков", образующихся в атмосфере в результате ядерных испытаний. То, что ядерные взрывы приведут к образованию долгоживущего радиоактивного материала, было теоретически предсказано и эмпирически наблюдалось в руинах Хиросимы и Нагасаки. Но эта новая особенность этого оружия была убедительно донесена до мировой аудитории после гигантских взрывов водородных бомб в южной части Тихого океана. В результате этих испытаний в атмосферу и океаны были выброшены многие тонны высокорадиоактивного материала, и вскоре радиация была обнаружена в любой точке планеты учеными, оснащенными чувствительными приборами мониторинга. Когда стало широко известно, что даже испытания этих огромных бомб представляют угрозу для здоровья населения, опросы общественного мнения показали широкую тревогу, а организаторы антиядерных акций, особенно в США и Европе, воспользовались этой угрозой, чтобы добиться запрета испытаний. Особенно политически влиятельным уроком планетарного масштаба опасности ядерного оружия стало обнаружение радиоактивного материала, в основном стронция-90, в зубах младенцев. Попросив матерей прислать выпавшие молочные зубы в лабораторию, ученые измерили их радиоактивность, и их отчеты широко освещались в СМИ. Эти опасения в сочетании с отрезвляющим столкновением с возможностью ядерной войны во время Кубинского ракетного кризиса 1962 года заставили США, СССР и Великобританию подписать в 1963 году Договор об ограниченном запрещении испытаний, который запрещал ядерные испытания в атмосфере, океанах и космическом пространстве.

Несмотря на эти и другие меры по контролю над вооружениями, сверхдержавы продолжали расширять и модернизировать свои ядерные арсеналы, а другие страны разрабатывали ядерное оружие. Общественное мнение колебалось между страхом перед ядерной войной и страхом перед противниками с ядерным оружием. Начиная с 1960-х годов, в официальных рассуждениях о ядерном оружии доминировала идея о том, что сдерживание - представление о том, что ядерной войны можно избежать, если государства сохранят ядерные вооруженные силы достаточного размера и характера, чтобы принять на себя первый удар, а затем нанести ответный удар разрушительной силы. Это сделает ядерную атаку самоубийственной и, следовательно, как считается, очень маловероятной. Но внутри этой школы сдерживания разгораются споры о том, нужны ли небольшие арсеналы "минимального сдерживания" или крупные арсеналы "расширенного сдерживания", способные выполнять широкий спектр задач. Существуют также фундаментальные разногласия по поводу того, является ли сдерживание приемлемым постоянным способом избежать большой войны или рискованным краткосрочным экс-посредником, пока не будет достигнут глубокий контроль над вооружениями. А некоторые даже задаются вопросом, к чему вся эта шумиха.

В 1970-х и 1980-х годах великие дебаты о ядерном оружии и мировом порядке, а также международная ядерная политика приняли неожиданное направление. Представление о том, что полномасштабная ядерная война приведет к концу цивилизации и, возможно, человечества, широко озвучивалось, но причинно-следственные механизмы, которые могут привести к вымиранию человечества, никогда не освещались. В 1960-х годах, когда ученые-атмосферники начали исследовать влияние промышленных загрязнителей на стратосферный озоновый слой, они поняли, что взрыв большого количества ядерного оружия и возникшие в результате этого мегапожары могут настолько разрушить озоновый слой, что сделают планету непригодной для жизни высших форм жизни, включая человека, и вызовут общий коллапс экосистемы. За этим эпохальным открытием в начале 1980-х годов последовало осознание того, что огромное количество сажи, попавшей в атмосферу в результате массового сжигания городов, также будет иметь серьезные экологические последствия для всей планеты в виде так называемой "ядерной зимы" - резкого снижения температуры планеты, вызванного уменьшением количества солнечного света, попадающего на поверхность Земли.

Открытие этих экологических особенностей планеты означало, что и победители, и проигравшие в ядерной войне, и все остальные также будут уничтожены, что является радикальным новшеством в летописи военных действий. Эти открытия также означали, что ставки ядерной войны значительно возросли и стали включать в себя реальную возможность вымирания человечества, а значит, и судьбы огромного количества еще не родившихся людей, которые никогда не появятся на свет. Во время Первой мировой войны французский лидер Жорж Клемансо знаменито заметил, что война стала слишком важной, чтобы оставлять ее на произвол судьбы. Поскольку на карту поставлена судьба Земли и человечества, война стала слишком важной, чтобы оставлять ее на усмотрение государств.

Эти выводы получили широкую огласку в период растущей межнациональной напряженности. Мощные философские размышления о перспективах вымирания человечества были изложены писателем Джонатаном Шеллом из журнала The New Yorker в книге "Судьба Земли", которая была переведена почти на два десятка языков и продана миллионными тиражами. По американскому телевидению в прайм-тайм был показан яркий реалистичный полнометражный фильм "Послезавтра". Общественность осознавала эти зловещие реалии в период обострения советско-американской напряженности и наращивания ядерных вооружений, известный как вторая холодная война. Еще больше подогревало пламя общественной тревоги то, что администрация президента Рональда Рейгана отличалась особенно воинственной риторикой и кавайно отвергала опасность ядерной войны. Результатом такого стечения обстоятельств стала огромная вспышка антиядерной активности в США и Западной Европе. Опасаясь электоральной реакции, администрация Рейгана быстро пошла на попятную и приняла меры по контролю над вооружениями.

Затем, совершенно неожиданно, давно маргинализированные радикальные нарративы "ядерного одного слова" вернулись и помогли катализировать крупные политические изменения. Новый реформистский советский лидер Михаил Горбачев и Рейган, встретившись в Рейкьявике в 1986 году, обнаружили, что они оба хотели бы быстро продвинуться к отмене ядерного оружия - вариант политики, находящийся далеко за пределами мейнстрима официального ядерного мышления в обеих странах. Ядерная угроза цивилизации настолько велика, рассуждали они, что для снижения риска войны и осуществления крупных мер по разоружению срочно необходимы серьезные изменения в международных отношениях. Рейган, как выяснилось, был сторонником ядерного разоружения еще в начале своей карьеры в качестве рабочего организатора в Голливуде, и долгое время в своих антисоветских речах содержал призывы к окончательной отмене ядерного оружия. Горбачев пришел к своему ядерному аболиционизму через обновление советского марксизма, который заменил ранее главенствовавшие "классовые интересы" на "интересы человеческого вида", поставленные под угрозу ядерной войной и деградацией окружающей среды. Радикальные идеи ядерного разоружения также проникли за железный занавес советского информационного контроля через транснациональные сети физиков-ядерщиков, действующие с 1950-х годов. Этот ядерный нарратив помог положить конец холодной войне, и его цели были в значительной степени реализованы в основных соглашениях о ядерном разоружении, которые были центральным элементом дипломатического урегулирования этого глобального конфликта.

Несмотря на этот неожиданный важный шаг вперед, ядерный "дамоклов меч" все еще зловеще висит над цивилизацией и в значительной степени за последние три десятилетия стали более опасными. Террористические атаки осенью 2001 года показали возможность того, что "негосударственные субъекты" могут завладеть ядерным оружием и уничтожить крупный город - вектор атаки, не поддающийся сдерживанию или легкой защите. Атаки с применением биооружия сибирской язвы, которые в конечном итоге были отслежены недовольным ученым, работавшим в комплексе биооружия США, указали на другую форму уязвимости к атакам с применением оружия массового уничтожения (ОМУ). По сравнению с ядерным оружием, биооружие потенциально доступно для еще большего числа агентов, и от него еще труднее защититься, или даже надежно установить связь с его исполнителями. Короче говоря, способность производить массовые разрушения постепенно переходила в руки субъектов размером с банду, представляя собой такой тип угрозы безопасности, с которым общество еще никогда не сталкивалось.

Если рассматривать эти события как часть прогрессивного развития НТМ, то можно сделать вывод, что рог изобилия технологических достижений, которые, как ожидается, возвысят человечество, очень неоднозначен. Развитие технологий - это обоюдоострый меч, способный принести как великое улучшение, так и великое разрушение. Повествование о прогрессивных НТМ сталкивается с отрезвляющим фактом, что человечество, несмотря на весь свой прогресс во многих сферах за последние несколько столетий, ценой огромных затрат создало планетарный аппарат, способный почти мгновенно уничтожить цивилизацию и, возможно, навсегда обречь все человечество. Тот факт, что великие дебаты о ядерном оружии и мировом порядке остаются настолько неразрешенными и, возможно, неразрешимыми, также является отрезвляющим показателем ограниченной способности человеческого поиска дать адекватные ответы на практические вопросы наивысшей важности.

Деградация биосферы и экологизм

Вторым основным очагом далеко идущего нового противостояния между НТМ и STEM является природная среда и влияние на нее человеческой деятельности. Хотя технологии и характеристики Земли, о которых идет речь, чрезвычайно разнообразны и сложны, новая уязвимая и спорная Земля возникает из довольно простого источника: столкновения между, казалось бы, неостановимой силой НТМ и, казалось бы, неподвижным, но конечным и хрупким объектом - планетой Земля.

Корни экологического мышления уходят в зарождение индустриальной современности. Раннее движение романтизма, противостоящее эпохе Просвещения, подчеркивало эстетическую и духовную ценность необузданной природы и рассматривало неустанно расширяющиеся торговые и промышленные общества. В 1864 году американский дипломат Джордж Перкинс Марш в книге "Человек и природа" набросал меланхоличную критику ущерба, наносимого человеком окружающей среде, и его опасных последствий для будущего цивилизации. К началу двадцатого века пагубное воздействие развивающейся промышленной революции на ландшафты и дикую природу, воздух и воду все больше осознавалось, что стимулировало принятие масштабных мер по снижению загрязнения, сохранению природных ресурсов, созданию парков и защите дикой природы. Обычно яростно сопротивляясь влиятельным бизнес-интересам, эти ранние реформы были приняты благодаря усилиям популярных экологических организаций, прогрессивного движения и "Нового курса". В Германии движение "назад к природе" стало заметной частью популярной культуры в начале ХХ века и было частью консервативного национализма и антимодернизма Третьего рейха. В этот период также возникла "экология" как научная дисциплина, была разработана концепция "биосферы" и открыта мощная роль следовых газов в регулировании температуры планеты.

Но только в середине двадцатого века широко распространенная озабоченность разрушением окружающей среды стала заметной частью споров о траектории развития НТМ. Быстрый рост, начавшийся в развитых индустриальных демократиях после Второй мировой войны, сделал многое для смягчения классовых конфликтов, терзавших индустриальные общества, но он имел непреднамеренный, но мощный эффект, поставив под сомнение экологическую устойчивость современного процветания.

По общему мнению, переломным событием в становлении современного экоментализма стала публикация в 1962 году книги "Безмолвная весна" американского биолога Рейчел Карсон. Тематика работы Карсон была узкой, но последствия - широкими. Она задокументировала непредвиденный вред, нанесенный окружающей среде инсектицидом ДДТ. ДДТ производился в огромных количествах и распылялся в ходе крупных кампаний для подавления комаров, которые передавали малярию людям, и ДДТ широко приветствовался как триумф современной технологии против древнего бедствия. Однако, попав в природу, ДДТ не разлагался. По мере продвижения по пищевой цепи он становился все более концентрированным, нарушая воспроизводство многих видов птиц. Среди них был и лысый орел, американский национальный символ, который был практически уничтожен на большей части территории США.

Тревожные признаки разрушения окружающей среды становились все более заметными. Промышленные химикаты, производимые в больших объемах и сбрасываемые в окружающую среду, были связаны с раковыми заболеваниями и врожденными дефектами у людей. Удобрения, которые увеличивали производство продуктов питания, стекала в реки и озера, стимулируя буйный рост водорослей и удушая рыб. Большое количество нефти из неисправной морской скважины у побережья Южной Калифорнии загрязнило популярные пляжи и убило большое количество птиц. Воздух в бассейне Лос-Анджелеса был густым от нефтехимического "смога", образующегося в результате сжигания бензина автомобилями. Река Каюга, впадающая в озеро Эри у Кливленда, была настолько загрязнена промышленными стоками, что загорелась, разрушив мост. Промышленная дымовая труба, модернистская икона прогресса и процветания, превратилась в эмблему экологической угрозы и опасности для здоровья населения. Плотины гидроэлектростанций и проекты развития рек, иконы высокого модернизма с 1930-х по 1950-е годы, все чаще воспринимались как экологические катастрофы.

В ответ на эти проблемы за последние полвека повсеместно возникли экологические движения. В западных парламентских демократиях появились "зеленые" партии, которые участвуют в выборах от местного до национального уровня. Была создана организация ООН, а также многочисленные договоры и режимы, с разной степенью эффективности, для решения различных экологических проблем. Быстро развивались естественные и социальные научные исследования экологических проблем. В богатых странах был достигнут значительный прогресс, но ценой значительных затрат. В США реализация Закона о чистом воздухе за 50 лет его действия обошлась примерно в 65 миллиардов долларов при выгоде около 2 триллионов долларов. Более чем на 90 процентов сократилось количество кислотных дождей. Для крупных проектов теперь регулярно проводятся экологические экспертизы. Многие плотины, трубопроводы, нефтеперерабатывающие заводы и электростанции были остановлены из-за сопротивления активистов экологического движения. Однако в бедных и развивающихся странах экологическая обстановка постоянно ухудшается из-за слабого регулирования и стремительного стремления вырваться из сокрушительной нищеты и модернизироваться. И самые обездоленные, как в развитых, так и в развивающихся странах, продолжают нести основную тяжесть загрязнения, наводнений и засух.

Эти тревожные события вызвали чрезвычайно широкую, разнообразную и далеко идущую дискуссию о цивилизационных последствиях столкновения индустриальных обществ с планетарной биосферой, которая остается неразрешенной до сих пор. Для многих нападки на биосферу уже нельзя было рассматривать как ряд случайных событий, которые можно исправить скромными корректировками, но они были безошибочными индикаторами того, что что-то очень фундаментальное пошло не так и что необходимы серьезные изменения. Экомарксисты рассматривали капитализм как основную проблему и утверждали, что только социализм мог адекватно решить проблемы. Но это обещание было подорвано ужасным экологическим прошлым "реально существующего со-циализма" в Советском Союзе и коммунистическом Китае.64 Другие искали более эффективные рыночные стимулы для стимулирования инноваций и более эффективного и рационального использования природных ресурсов.65 Для некоторых рост численности населения, резко увеличившийся с двух миллиардов в 1930 году до более пяти миллиардов в 1970 году, был несомненным виновником, который должен быть исправлен с помощью агрессивных мер по стабилизации численности населения.

Многие мыслители "зеленой религии" подвергали критике западный рацио-ализм и монотеизм, стремились возродить досовременные языческие и инди-гу-альные религии и создать новые формы религии и духовности Земли. Некоторые осуждали антропоцентризм современности и стремились наделить другие виды, а также неодушевленные предметы и ландшафты правами. Некоторые, такие как исследование "Пределы роста", опубликованное в 1970 году группой исследователей Римского клуба, утверждали, что образ жизни с высоким потреблением, который долгое время считался целью современного общества, больше не является устойчивым и должен быть заменен новой бережливостью. Такое мышление привело к концепции "стабильной экономики", не зависящей от роста. Но такое необходимое сокращение потребления, по мнению других, потребует авторитарного правительства и подорвет основы современной либеральной демократии. Были выдвинуты и обсуждались идеи "справедливости между поколениями". Некоторые обвиняли в качестве первопричины проблемы ин-струментализм современности и саму современную науку и высказывали сомнения в способности науки полностью постичь огромную сложность биосферы и мириады форм жизни, составляющих ее. Другие же утверждали, что необходимо больше и лучше развивать науку, и что необходимо признать новый научный объект - систему Земли. Исходя из этого научного предположения, некоторые утверждали, что Земля в целом сама по себе является живым организмом, названным Геей в честь древнегреческой богини Земли. Эко-феминистки объясняли экологическое разрушение угнетением женщин и женского начала и предлагали "гин-экологию" в качестве лекарства. Другие рассматривали в качестве двигателя перемен масштабные преобразования сознания. Некоторые ожидали ментальной революции в результате широкого просмотра фотографий "Вся Земля" - снимков Земли, сделанных из космоса, неожиданного побочного результата космических программ 1960-х годов. Другие, такие как сеть "Земля прежде всего!", предпринимали прямые действия для замедления работы машины, используя "экотаж" и "обезьяньи гаечные ключи".

Реакция современных обществ на каскад экологических проблем варьировалась от крайне неадекватной до удивительной. Одним из особенно важных успехов является глобальный ответ на истощение стратосферного озона. Хлорфторуглероды (ХФУ) - это новые химические вещества, изобретенные в начале двадцатого века. Широко продаваемые под торговым названием фреон, ХФУ нашли широкое применение в системах кондиционирования воздуха и в качестве пропеллентов для аэрозольных баллончиков. Но в 1970-х годах небольшая группа химиков-атмосферников поняла, что фреоны представляют непосредственную угрозу для планетарной системы жизнеобеспечения. Большая коммерческая привлекательность ХФУ заключалась в том, что они не вступали в химическое взаимодействие и легко распадались. Но попадая в атмосферу, ХФУ постепенно перемещались в стратосферу, где разрушались под воздействием солнечного ультрафиолетового излучения, высвобождая высокореактивные компоненты ХФУ, которые быстро поглощали естественный "озоновый слой". Этот озон блокировал большую часть солнечных ультрафиолетовых лучей, не позволяя им достигать поверхности планеты. Исследования показали, что если не принять меры, то истощение озонового слоя приведет к значительному росту заболеваемости раком кожи и, в конечном итоге, к слепоте всех организмов, имеющих глаза, что представляет собой катастрофическую угрозу для человечества и биосферы.

Реакция на эти тревожные возможности была быстрой и решительной. Еще до того, как появились доказательства фактического истощения озонового слоя, США в 1977 году запретили использование ХФУ в аэрозольных баллончиках. Затем, после обнаружения дыры в озоновом слое над Антарктидой, все основные страны-производители согласились в Монреальском протоколе 1983 года быстро вывести ХФУ практически из всех областей применения. Эта история успеха объясняется доступностью заменителей, небольшим количеством производителей, твердым консенсусом среди ученых относительно проблемы и серьезностью предполагаемого вреда. Хотя это во многом парадигмальный случай успешного планетарного экологического регулирования, он также является отрезвляющим напоминанием о чрезвычайно сложных путях, по которым кажущиеся доброкачественными технологические достижения могут иметь непредвиденные катастрофические экологические последствия.

Еще одним направлением споров было использование ядерной энергии для производства электроэнергии. В 1950-х годах использование ядерной энергии для производства электроэнергии рассматривалось многими как крупное технологическое достижение из-за огромного количества энергии, которое потенциально могло быть произведено. Правительства как развитых, так и слаборазвитых стран мира рассматривали атомные электростанции как иконы передовой современности и вкладывали ресурсы в создание индустрии для строительства и эксплуатации атомных станций и производства ядерного топлива. Ядерные мечтатели говорили о строительстве "городов второго солнца", которые будут обеспечивать изобилие и дешевизну электроэнергии для поддержания процветания в течение длительного времени после того, как будут исчерпаны запасы ископаемого топлива. В конце 1960-х годов возникла мощная экологическая реакция против атомной энергетики, направленная против строительства новых атомных электростанций. Критики утверждали, что атомные электростанции потенциально подвержены разрушительным авариям, при которых может произойти выброс большого количества смертельно опасного радиоактивного материала, загрязнение больших территорий, болезни и смерть миллионов людей. Аварии на АЭС Three Mile Island в Пенсильвании (1979), Чернобыльской АЭС в Украине (1986) и Фукусима в Японии (2011), казалось, подтвердили эти опасения. Оппозиция также была вызвана проблемой, что делать с чрезвычайно долгоживущими отходами атомных электростанций, которые должны быть изолированы на десятки тысяч лет, что далеко выходит за рамки обычной политики. Другие указывали на то, что расщепляющийся материал, связанный с атомными станциями, может быть перенаправлен террористами для создания ядерного оружия. Но что более важно для практической судьбы ядерной промышленности, местные группы, выступающие против размещения атомных станций вблизи их населенных пунктов, были весьма эффективны в замедлении и остановке многих ядерных проектов. Такая оппозиция "не на моем заднем дворе" (NIMBY) была особенно успешной в политических системах, в которых местные органы власти играли значительную роль в принятии решений, но менее успешной в более централизованных политических системах. Кроме того, строительство атомных станций было очень дорогим и длительным, что еще больше тормозило рост отрасли. Начиная с 1960-х годов критики рассматривали атомную энергетику как квинтэссенцию "технологической осечки", а противодействие ядерной энергетике стало центральной чертой современного экологического движения.

Изменение климата и антропоцен

Еще более важным для роста озабоченности экологией и роста фундаментальной критики НТМ является изменение климата. За последние полвека научное понимание атмосферы и изменений климата в глубокой исторической перспективе быстро продвинулось вперед. Мощным фактором, определяющим общую температуру планеты, является сила "парникового эффекта", вызванного следовыми количествами газов, прежде всего углекислого газа и метана, которые поглощают инфракрасную (тепловую) энергию, излучаемую с поверхности нагретой солнцем планеты. Существуют убедительные доказательства того, что несколько крупных массовых вымираний, которые пронзили историю сложной жизни за последние полмиллиарда лет, были результатом выброса углекислого газа в результате продолжительных вулканических извержений. За последние два столетия, и особенно после "большого ускорения" энергоемкого роста после 1950 года, сжигание ископаемого топлива, особенно угля и нефти, привело к увеличению уровня углекислого газа в атмосфере примерно на 20%, с 360 частей на миллион (ppm) до примерно 425 ppm. В результате средняя глобальная температура повысилась примерно на один градус Цельсия. В последний раз, когда на планете было так тепло, несколько миллионов лет назад, уровень мирового океана был примерно на 55 футов выше. Рост средней температуры также приводит к более частым и сильным штормам, более продолжительным и сильным засухам, таянию ледников и истончению морского льда в Арктике, изменениям в мезомасштабных погодных и океанических циркуляциях (таких как муссоны и Гольфстрим), масштабному таянию вечной мерзлоты в обширном поясе земель вокруг Северного Ледовитого океана, а также массовому перемещению и вымиранию дикой природы80.

Существуют также тревожные признаки надвигающейся "положительной обратной связи", при которой потепление высвобождает больше парниковых газов из огромных естественных поглотителей в океанах, почвах и вечной мерзлоте.81 Резкое изменение климата, повышающее среднюю температуру на несколько градусов, приведет к ужасу "Земли-теплицы", в которой все льды планеты в конечном итоге растают, подняв уровень моря примерно на 275 футов. Сельское хозяйство в значительной степени разрушится, и большая часть планеты станет слишком жаркой для человеческой деятельности. Чтобы отметить значимость этих колоссальных изменений планеты в результате недавней деятельности человека, многие геологи называют начало новой эпохи в истории Земли - антропоценом, "веком человека". Усилия по предотвращению этих последствий принято называть "спасением планеты", но на самом деле на карту поставлена возможность обитания человека на планете.

За последние полвека, по мере формирования этих научных представлений и по мере того, как начали ощущаться последствия изменения климата, озабоченность изменением климата повсеместно стала все более важной политической, экономической и социальной проблемой, а также вызвала далеко идущие дебаты о НТМ и его траектории. На протяжении этих десятилетий выводы науки о климате были в значительной степени политизированы. Мощные и богатые корпоративные интересы распространяли дезинформацию и "отрицание климата". Поскольку политическая власть производителей столь велика, а использование ископаемых источников энергии является основой функционирования современного общества, равно как и стремление бедных стран к экономическому развитию, усилия по реальному сокращению производства парниковых газов в целом были безуспешными, а общее количество производимых газов постоянно и неуклонно росло. Первое международное соглашение, Киотский протокол, было скромно амбициозным, и в основном безуспешными. Вторая попытка, кульминацией которой стала Парижская климатическая конвенция 2012 года, была значительно более амбициозной, нацеленной на значительную деуглеронизацию мировой экономики к 2050 году, а к 2030 году - на 50-процентное сокращение выбросов. Эти усилия также начинаются медленно, и реализация этих целей все больше ускользает из-под контроля.

Но есть и важные признаки прогресса. Наблюдается впечатляющее снижение стоимости ветряных и солнечных фотоэлектрических систем возобновляемой энергии. Высококачественные электромобили быстро проникают на коммерческие рынки. В каждом секторе экономики, от жилищного строительства и сельского хозяйства до судоходства, авиации и тяжелой промышленности, происходят крупные инновации и инициативы в области устойчивого развития. Проблема быстро усугубляется, а важные и, возможно, необратимые пороги для действий быстро приближаются. Однако в настоящее время существуют, по крайней мере, в виде действующих прототипов, успешные альтернативные энергетические системы, которые при повсеместном использовании в значительной степени разрешат климатический кризис. Общественная осведомленность об изменении климата быстро растет повсеместно и особенно сильна среди молодых поколений.

По мере развития этих событий споры вокруг экологических основ цивилизации, начавшиеся в 1960-х годах, стали еще более выраженными, радикальными и неотложными. Изменение климата присоединилось к ядерной войне в качестве всеобъемлющего цивилизационного вызова, вызывая все более глубокие сомнения в общей траектории развития НТМ и будущего человечества. Антиутопическая "cli-fi" (климатическая научная фантастика) взорвала популярность. Все сомнения, вызванные деградацией окружающей среды в связи с основными аспектами современного мира - от государственной системы, капитализма и индустриализма до массового процветания, чрезмерного гуманизма, технологий и религиозных верований - стали объектами новых и усиленных споров. В некоторых случаях эти повторные споры явно продолжают прежние линии аргументации и споров, но в других случаях новые ярлыки для старых идей затушевывают преемственность.

Существуют важные различия между первым и новым климатоцентричным экологизмом. Наиболее заметным является новое чувство единства и приоритета, когда изменение климата принимает на себя роль экологической проблемы проблем, в отличие от большой разнородности различных экологических проблем в игре в предыдущие десятилетия. Отличием также является почти полное исчезновение усилий по стабилизации человеческой популяции как одного из фронтов экологического активизма. Отчасти это объясняется тем, что рост численности населения замедлился, а отчасти тем, что прежние усилия по снижению темпов воспроизводства человечества широко рассматриваются как нарушение основных прав человека. Ранний период был омрачен ожиданиями того, что ископаемое топливо высокого класса скоро будет исчерпано, в то время, как климатически ориентированный период работает в условиях реальности изобилия новых запасов, ставших доступными благодаря развивающимся технологиям добычи.

Кроме того, ядерная энергетика имеет гораздо более позитивный статус в экологическом движении против изменения климата. В то время как многие экологи по-прежнему выступают против атомной энергетики, другие воспринимают атомную энергию как важный потенциальный вклад в декарбонизацию.84 Перед лицом серьезных разрушений, гарантированных изменением климата, риски атомной энергетики рассматриваются все большим числом экологов как гораздо менее проблематичные. Однако это частичное изменение взглядов еще не смогло существенно изменить перспективы ядерной промышленности, особенно в Европе, где антиядерные настроения приобрели догматическую определенность среди набирающих силу движений и партий "зеленых".

Новый технополитический спектр оспаривания

В качестве последнего шага в исследовании новой спорной траектории СТМ полезно рассмотреть, каким образом появление сверхспособностей к насилию и деградация биосферы создают новую ось оспаривания внутри и против СТМ. Великие споры внутри СТМ между левыми, центром и правыми, между социализмом, либерально-демократическим капитализмом, авторитаризмом и фашизмом по-прежнему представляют собой необходимую основу для понимания основных альтернатив организации обществ для использования возможностей современности и ответа на ее новые проблемы. Но для размышлений о сверхнасилии и экокатастрофе планетарного масштаба этот концептуальный спектр неадекватен. Чтобы понять эти реалии и зарегистрировать спектр возникающих споров о них, необходимо другое обрамление.

Взгляды на технологии делятся на пять сегментов: от прометеевских технофилов, техно-оптимистов, осторожных сотерианцев и друзей Земли до луддитских технофобов. Они различаются по многим параметрам, три из которых наиболее важны: общая перспектива человечества, ценность технологий и отношения человека к природе и Земле. Хотя названия для этих различных школ мышления не до конца устоялись, этот спектр сталкивающихся повествований и мировоззрений все чаще дополняет старый политический спектр "левые-центры-правые".

Наиболее оптимистично настроены гипермодернисты, прометеи, для которых утопия находится в пределах досягаемости и в конечном итоге возможно приближение к апофеозу.

Технология - это белая магия, ведущая к радикальному прогрессу, и ее развитие должно быть ускорено. "Наука - единственная новость", а "неудача нервов - величайший грех". Прометеи полностью доверяют знаниям, добытым наукой и техникой. Нынешнее человечество является переходным, его сменит трансчеловек или сверхчеловек, превосходящий человечество во многих его ограничениях. Природа и Земля - это всего лишь сырье, которое должно быть полностью изменено. Общество и политика - хлипкие препятствия, которые должны быть отброшены и предпочтительно заменены всеобъемлющим технократическим просвещенным деспотизмом.

Технооптимисты придерживаются значительно более умеренных версий того же протехнологического мировоззрения. Они считают вероятным вечный прогресс. Они очень оптимистичны в том, что технологический прогресс будет в подавляющем большинстве случаев положительным, а негативные эффекты можно легко выявить и исправить, обычно с помощью новых технологий. Экологические проблемы можно решить с помощью "экологической модернизации", чтобы создать "хороший антропоцен". Природа и Земля должны быть освоены и эксплуатированы, а человечество должно постепенно совершенствоваться с помощью био- и кибертехнологий. Большинство социальных и политических проблем можно решить с помощью технических средств, а технологические осечки можно устранить с помощью других и более совершенных технологий. Многие технооптимисты поддерживают технократию, но другие, особенно американские технооптимисты, поддерживают радикально либертарианские и полностью свободные рыночные механизмы. Они имеют очень высокое, но не полное доверие к научным и техно-логическим знаниям.

В середине спектра находятся сотерианцы (названные в честь Сотерии, греческой богини безопасности, сохранения и избавления от бед). Сотерианцы считают, что человечество обречено без умелого управления. Принесут ли технологии пользу или вред, зависит от дальновидности и способности управлять ими. Они считают, что природу и Землю следует использовать, но в пределах дозволенного. Но управлять природой сложно. Признавая сложность изменения "кривой древесины человечества", сотерианцы верят, что устойчивый, хотя и потенциально обратимый, прогресс может быть достигнут с помощью лучшего образования, знаний и институтов. Высоко ценя естественные науки, они являются прагматиками, обращаясь к практическому опыту как к важнейшему источнику знаний. Сотерианцы предпочитают замедление для принятия лучших решений. Самый большой грех - это высокомерие. Жизненно важную информацию, необходимую для успешного управления, получить трудно, но возможно. Сотерианцы выделяют различные синдромы взаимодействия человека и технологии, делающие управление затруднительным, оправдывающие нормативные ограничения и даже выборочный отказ от управления. Технология, хотя и является человеческим продуктом, отчасти неконтролируемая и непрозрачная. Глубокий контроль над вооружениями и разоружение - это сотарианский ответ на ядерный вопрос, поскольку он подчеркивает вероятность аварий и непреднамеренной эскалации, проистекающей из сложности и скорости, и стремится "удлинить фитиль", чтобы дать больше времени на обдуманное принятие решений.

Друзья Земли" придерживаются умеренной версии мировоззрения, ориентированного на Землю. Они выступают за "отказ от роста" для обеспечения экологической устойчивости. Они видят лишь вероятную конечную гибель человечества и налагают большое бремя доказательств на внедрение любых новых технологий в виде строгих "принципов предосторожности". К природе следует относиться с уважением и заботой, а для человека необходимы жесткие ограничения. Они предпочитают систему сдержек и противовесов, право вето заинтересованных сторон и подотчетность общественности в социальных и политических механизмах и придерживаются консервативных традиций. Их предположительная осторожность основана на убеждении, что и природа, и человеческие дела остаются в значительной степени непрозрачными для людей.

На дальнем конце спектра находятся технофобы-луддиты, для которых общая перспектива - это несомненная гибель. Технология - это черная магия, источник экзистенциальных страданий и экологических катастроф. Луддиты поклоняются на-туре, целостной и святой, как источнику всех ценностей. Воплощая "постгуманизм", они хотят поглотить или уничтожить человечество, чтобы защитить Землю и ее кишащих нечеловеческих обитателей. Они поддерживают малые социальные и политические механизмы, выступают против дальнейшего технологического развития и экономического роста и рассматривают техноуправление как источник отчуждения и угнетения. Они с глубоким подозрением относятся к науке и ее претензиям на авторитетное знание, но полностью уверены в своей интуиции.

Одним из новых очагов споров, представляющих значительный интерес и важность, является "геоинженерия" - недавно придуманный термин для описания мер по вмешательству в климатическую систему Земли, но не для сокращения выбросов, а для компенсации накопления парниковых газов и глобального потепления. Было предложено несколько десятков различных схем геоинженерии, многие из которых наверняка окажутся неэффективными или непрактичными. Но другие, такие как инъекция сульфатных частиц в стратосферу для отклонения поступающей солнечной радиации, представляются вполне осуществимыми и доступными для реализации. Сторонники этой схемы, разновидности управления солнечной радиацией (SRM), уверены, что такие инъекции значительно изменят глобальную температуру, поскольку эти меры по сути имитируют естественные стратосферные сульфатные инъекции, возникающие при извержениях некоторых вулканов. Другие предлагают засеять океаны важнейшими питательными веществами для стимулирования роста растений, что привлечет углекислый газ из атмосферы, а затем поглощает его, когда растения отмирают и опускаются на дно глубокого океана.

Хотя ни одна схема геоинженерии еще не была опробована в масштабах планеты и были проведены лишь самые рудиментарные испытания, геоинженерия уже вызвала чрезвычайно сильную оппозицию на многочисленных основаниях. Критики настаивают на том, что манипулирование геофизическими системами планеты подобным образом с большой вероятностью приведет к непредвиденным последствиям, и без проведения таких схем в масштабах планеты их невозможно проверить в реальности. Другие отмечают, что геоинженерные схемы, в той мере, в какой они эффективны, равносильны созданию "планетарного термостата". Кто, действуя от имени чьих интересов, будет принимать решения о подходящем для его установки уровне? Несмотря на эти и другие существенные сомнения, проблемы и критические замечания, повторные исследования медленно, но верно начинаются, и геоинженерия получает поддержку тех, кто видит в ней потенциальную замену дорогостоящему сокращению использования ископаемого топлива. Многие сторонники настаивают на том, что геоинженерия должна использоваться только в качестве последней надежды, "плана Б" для экстренного применения, если усилия по сокращению выбросов не увенчаются успехом или начнут срабатывать мощные механизмы положительной обратной связи.

Главным ожиданием прометеев и, в меньшей степени, технооптимистов является то, что выход человека за пределы Земли в "космическое пространство" становится все более осуществимым и будет чрезвычайно преобразующим во многих положительных отношениях. Такое ожидание стало центральной темой научной фантастики с конца XIX века и пронизывает мировую поп-культуру. "Космический экспансионизм" был мощно сформулирован и пропагандировался некоторыми из ведущих научно-технических интеллектуалов, такими как немецко-американский инженер-ракетчик Вернер фон Браун, американский планетолог и научный педагог Карл Саган, британский астрофизик Стивен Хокинг и совсем недавно миллиардеры Элон Маск и Джефф Безос. Подобно гидроэлектростанциям и атомной энергетике, космические программы являются знаковыми шагами на пути современного прогресса. Воображение космического будущего стало чрезвычайно проработанным и детализированным с середины ХХ века, когда в нацистской Германии, Советской России и Америке времен холодной войны были сделаны первые шаги по превращению человечества в космический флот. Полная цель этой фантазии состоит в том, чтобы заполнить орбитальное пространство нашей планеты массивной инфраструктурой и построить человеческие поселения все большего размера на практически безграничном количестве миров в этой Солнечной системе, а затем и далеко за ее пределами. Технологическое воображение космического экспансионизма концептуально интересно, потому что оно строит свою аргументацию, указывая на множество проблем, затеняющих человеческое настоящее и будущее на Земле. Сторонники космоса указывают, что "все наши яйца в одной корзине", уязвимой и хрупкой Земле, что ставит под угрозу долгосрочное выживание человечества. Таким образом, борьба за большой космос является зеркальным отражением проблем Земли. Если ракеты дальнего радиуса действия с ядерными боеголовками представляют угрозу, то на орбите следует построить ракеты-перехватчики. Если Земля нуждается в большом количестве чистой энергии, то следует построить гигантские солнечные коллекторы, "спутники солнечной энергии". Если на Земле заканчиваются доступные минеральные ресурсы, то следует добывать их на астероидах, многие из которых, как считается, содержат большое количество металла. Если на Земле становится слишком жарко, то вокруг планеты следует построить гигантские солнечные тени. Если промышленные процессы наносят ущерб экологии Земли, то загрязняющую промышленность следует перенести в обширные и безжизненные пустоты космического пространства. Если на Земле не хватает среды обитания для растущего населения, то следует построить гигантские космические колонии из лунного и астероидного материала.

Что поражает в этих сверкающих технологических фантазиях, так это огромная пропасть между концептуализацией и реализацией. Стакан для космической деятельности очень велик, но он почти полностью пуст. Сторонники считают, возможно, правильно, что технологический прогресс вскоре начнет сокращать эту пропасть, что приведет к каскаду космической деятельности все большего масштаба и важности. Если эти ожидания оправдаются, то, вероятно, последует серия больших дебатов об этих шагах и их фактической желательности, в которых самые заветные проекты прометеев будут противопоставлены продолжениям более осторожных технополитических подходов.

Наконец, принимая во внимание опасности сверхнасилия и экокатастрофы, а также линии спора о технополитике, что же оставляет СТМ? Остаются ли разные стороны в этом зияющем расколе по основным вопросам в рамках СТМ? Или теперь возникла фундаментальная альтернатива СТМ? Многие представители технополитического спектра, которые настроены резко против фактической траектории развития СТМ, ставят под сомнение его фундаментальные предположения, его основное "руководство по эксплуатации". Учитывая масштаб этих различий и чрезвычайно широкий спектр альтернативных механизмов, во всех масштабах и во всех областях, которые возникли на периферии НТМ, уместно признать, что эти альтернативные мировоззрения и способы действий представляют собой глобальный нарративный феномен цивилизационного уровня, зарождающуюся "цивилизацию Гринпис". Закончится ли поездка человечества на тигре технологических инноваций плачевно в результате различных мегакатастроф, или же человечество вознесется к звездам, еще предстоит выяснить. Но что несомненно, так это то, что человечество и судьба Земли - сейчас и, возможно, в неопределенном человеческом будущем - зависят от правильного выбора в развертывании и регулировании возможностей, предоставляемых НТМ, к лучшему или худшему.

Заключение. Множество миров и грядущая дилемма нарратива

В конце февраля 2022 года, после начала неспровоцированного нападения России на Украину, президент Владимир Зеленский сменил костюм и галстук на ставшую культовой футболку цвета хаки и в одночасье стал самым влиятельным выразителем нарратива либерального мирового порядка. Он стал вездесущим на цифровой международной сцене, выступая перед Европейским парламентом и Конгрессом США, японским парламентом и израильским Кнессетом, используя различные репертуары для передачи одного и того же послания: на карту было поставлено как выживание свободного и открытого общества против агрессии авторитарного государства-изгоя, так и сохранение международного верховенства права и других основных либеральных международных принципов. Потребовался необычный поворот событий - не столько российское вторжение, которого ожидали, по крайней мере, Соединенные Штаты, сколько ожесточенное украинское сопротивление, которого не ожидали, - чтобы превратить маловероятного стендап-комика, ставшего президентом страны с ограниченным влиянием, в яркого поборника глобального нарратива, который еще вчера был отличительной чертой западных держав. Для сравнения, в обществах Европы и Северной Америки либеральный международный нарратив выглядел несколько хрупким. Как такое может быть? Угроза уничтожения объясняет ясность и силу нарратива Зеленского, который сам по себе отражает дух украинского сопротивления. Но на Западе, несмотря на мощное сплочение общественного мнения в поддержку Украины, долгосрочная жизнеспособность либерального нарратива и его влияние на международные организации представляются неопределенными. В западных обществах по-прежнему сильны популизм, ориентированный вовнутрь, и заметная склонность, если не сказать увлеченность, к авторитаризму. Эта тенденция предшествовала вторжению России в Украину и, скорее всего, останется в прошлом. Президентские выборы во Франции, которые состоялись в апреле 2022 года, в то время как российская армия совершала военные преступления в Мариуполе, в конечном итоге завершились переизбранием откровенного сторонника либерального интернационализма Эммануэля Макрона, но также и его ростом, не упадок экстремистских партий, которые последовательно демонстрировали симпатии к таким лидерам, как Владимир Путин. Постановка в Украине путинского мировоззрения также не помешала переизбранию промосковских лидеров в Венгрии и Сербии. Между тем, по другую сторону Атлантики политические силы, которые после избрания Дональда Трампа способствовали эрозии глобального либерального нарратива, очевидно, все еще живы и здоровы. История украинского сопротивления, несомненно, придала новую энергию более масштабной истории либерального международного порядка. Но будет ли этот импульс иметь долгосрочное воздействие? Этот вопрос затрагивает по меньшей мере три различные проблемы.

Прежде всего, он поднимает вопрос о власти нарратива как такового. Как возникают и становятся доминирующими нарративы глобального? Немногие нарративы приобрели такое планетарное влияние, какое приобрел либеральный интернационализм после окончания холодной войны. Его восхождение сопровождалось не только окончанием биполярного конфликта, но и новыми "горячими" конфликтами. Вскоре после падения Берлинской стены началась война в бывшей Югославии, и Совет Безопасности ООН (СБ ООН) единогласно проголосовал за интервенцию. В отличие от украинской ситуации 2022 года, призыв к действиям на Балканах в 1991 году действительно иллюстрировал либеральный интернационализм в действии. Ранее в том же году, менее чем за год до распада Советского Союза, интервенция в Персидском заливе под руководством ООН, хотя и не была поддержана единогласным голосованием СБ ООН, все же объединила бывших противников холодной войны, вдохновив президента Джорджа Буша-старшего на провозглашение наступления "нового мирового порядка". Независимо от того, был ли этот новый порядок однополярным, ориентированным на США, или нет, он ознаменовал триумф нарратива, который не был исключительной собственностью США, а разделялся миллионами граждан, которые в 1980-х годах выступали за приход либеральной демократии в Латинской Америке, Восточной Азии и Восточной Европе. Другими словами, если подъем и доминирование нарратива либерального интернационализма отражали изменение баланса сил, то это также указывало на привлекательность самого нарратива. Поэтому спустя два десятилетия можно утверждать, что сомнения или открытое отвращение западных обществ к либеральному нарративу не обязательно приведут к исчезновению его глобального влияния. Глобальные нарративы не привязаны к конкретному пространству, и именно эта спа-тиальная пластичность придает им долговременное влияние. Например, как отмечает Майкл Кокс в главе 2 данного тома, вдохновленный советской властью глобальный нарратив антикапитализма пережил распад СССР: его сила все еще проявляется, с обновленными тропами, в нарративах двадцать первого века - де-роста, де-глобализации и экологической справедливости. Точно так же, даже если после 1989 года мировой порядок под руководством США резко ослабнет, либеральный интернационализм не исчезнет. Нарратив, который он поддерживал, скорее всего, выживет. В определенной степени происходит отделение нарративной власти от геополитической.

Отсюда вытекает второй вопрос, поднятый историей украинского сопротивления, - вопрос владения. Владимир Зеленский и его команда, возможно, не "владеют" нарративом либерального интернационализма так, как это делали США и их союзники в десятилетие после холодной войны, но они перехитрили скептицизм, выраженный на Западе по отношению к этому нарративу. Отношения между нарративной властью и геополитической властью не являются простыми, поскольку первая подразумевает сложную и нестабильную деятельность. В этом томе представлено разнообразие государственных и негосударственных акторов, чья роль в качестве рассказчиков глобальных историй не следует предсказуемой схеме. Иногда важным международным акторам не хватает повествовательной силы. Япония, как утверждают Кей Кога и Сатори Катада в главе 4, никогда не проявляла желания создать нарратив глобальной значимости, даже когда, будучи второй по величине экономикой мира, она ошибочно рассматривалась как вызов международному доминированию США. Нельзя найти большего контраста, чем Китай, который под руководством Си Цзиньпина, как отмечает Рана Миттер в главе 6, активно создает нарративы, нацеленные на глобальное влияние. С точки зрения Глобального Юга, пребывание на периферии не является несовместимым с доступом к нарративной власти, как показывает Джереми Адельман в главе 8 в своем обсуждении подъема идеи развития и создания долговечного нарратива глобальной распределительной справедливости. Важные нарративы глобального были написаны вне ядра геополитической власти, хотя часто в ответ на сценарии, распространяемые этим ядром. В таком случае важно не только то, кто является рассказчиками, но и то, как они принимают на себя ответственность за свои повествования.

То, как рассказчики украинского сопротивления безоговорочно приняли нарратив либерального международного порядка в его наиболее идеалистической версии после 1989 года, в сравнении с этим обнажает проблему последовательности со стороны западных держав, которые изначально продвигали этот нарратив. 1990-е годы стали свидетелями формирования истории "счастливой глобализации", в которой экономическая и политическая интеграция на либеральных условиях казалась почти безграничной. Этот оптимизм нес в себе убеждения, которые в последующие десятилетия были опровергнуты такими событиями, как 11 сентября, или тенденциями, которые сейчас уже хорошо выявлены.3 Однако эти убеждения также имели свои структурные недостатки. Стремление включить все страны в проект либерального интернационализма сопровождалось недальновидностью и фактическими компромиссами. В 2000 году, когда Европейский Союз все еще состоял из пятнадцати стран, большинство из которых были старыми демократиями, идея сотрудничества с новоизбранным австрийским ультраправым лидером Йоргом Хайдером была непостижимой для большинства стран-членов: два десятилетия спустя, с тринадцатью дополнительными членами, эта нетерпимость стала непрактичной с растущим присутствием нелиберальных компонентов в Союзе. В более широком масштабе лидеры либерального международного порядка приняли за чистую монету риторику "спиновых диктаторов", которые управляют нелиберальными режимами с видом современных умеренных, но конечной целью которых редко является установление либеральной демократии. Подобно Всемирному экономическому форуму в Давосе, который приветствовал Владимира Путина всего за год до его военного нападения на Украину, западные институты глобального регулирования, несмотря на имеющиеся доказательства, склонны не принимать во внимание возможность того, что "спин-диктаторы" могут стать обычными старомодными диктаторами. Такой подход мог быть продиктован желанием, чтобы авторитарные лидеры каким-то образом стали частью либеральной семьи, или расчетливой ставкой, или реалистическим предпочтением эффективного управления. В любом случае, катастрофа в Украине стала показателем потенциальной цены - в том числе и для глобального регулирования - сосредоточения внимания на технических аспектах управления в ущерб политическим стандартам либерального интернационализма.

Тем не менее, сложность глобальных проблем и их планетарный масштаб остаются, и для их решения потребуется определенная форма мирового порядка. За неимением альтернатив таким порядком может остаться либеральный интернационализм, но его главным сторонникам придется выбирать, как утверждает Джон Икенберри, между "маленькой и толстой" и "большой и тонкой" его версией: той, которая сосредоточена на западных демократиях времен холодной войны и их союзниках, или той, которая включает в себя более разнообразные и многочисленные заинтересованные стороны глобализации. "Большая и тонкая" интерпретация либерального интернационализма поддержала запуск первого саммита G20 в 2008 году, который тогда казался более подходящим для решения новых глобальных проблем, в отличие от G7 или даже G8 (когда Россия была ее частью), которые выглядели как причудливое наследие 1970-х годов. Уверенность в возможности широкого и неоднородного участия в глобальном управлении под знаменем либерального интернационализма была настолько велика, что в 2009 году всерьез рассматривался вопрос об отказе от G8 и замене ее на G20. От этой идеи отказались, когда растущие разногласия между членами G20, в частности, вокруг сирийской гражданской войны, заставили G7 стать незаменимой дискуссионной площадкой для либеральных демократий. Тем временем, G20 осталась необходимым форумом для глобального регулирования и фактически лабораторией для мирового порядка, который гораздо более разрознен, чем тот, который представлялся в глобалистском воображении 1990-х годов. В этом смысле "малая и толстая" и "большая и тонкая" версии либерального международного порядка уже сосуществуют в рамках G7 и G20, а также в большинстве агентств ООН. Тем не менее, в долгосрочной перспективе это сосуществование может привести к растущему расхождению нарративов, где толстая версия либерального интернационализма все еще узнаваема как история морального и политического прогресса, а тонкая версия напоминает дневник ежедневного управления кризисами (от пандемий до экологических катастроф). Утверждается, что в США консерваторы рассказывают истории, а либералы - нет. Дональд Трамп и его сторонники создали масштабный культурный нарратив о возвращении воображаемого потерянного рая, который переделает Америку, в то время как демократы выдвигали данные, статистику и технические решения для восстановления страны. Первые реагировали на совокупность эмоций - опасность, страх, ностальгию и разочарование, - в то время как вторые решали сложную уравнительную задачу удовлетворения потребностей и интересов. Целенаправленный поиск либеральными институтами компетентного правительства объясняет источник их слабеющей нарративной силы. Этот аргумент был выдвинут в отношении "проблемы нарратива" Европейского Союза, функционалистское наследие которого превратило его в удивительно эффективный инструмент региональной интеграции и регулирования, но бездушную технократию, подверженную популистской критике. Либеральные еврофилы также сетовали на то, что Союзу не хватает нарратива, или, скорее, обновленного нарратива, поскольку мощная история мира и примирения первых дней европейской интеграции неизбежно исчезает. Нарратив глобального либерального интернационализма также подпитывался благоприятными окончаниями войн: они обеспечивали истории об одностороннем мире, которые сопровождали создание Лиги Наций после Великой войны, ООН после Второй мировой войны и обновление институтов глобального управления после холодной войны. Как и в случае с ЕС, импульс, созданный реальными событиями, сошел на нет, и новые реалии - например, подъем незападных держав с иными приоритетами - потребовали обновления либерального нарратива. Является ли борьба ЕС с собственным поиском нарратива указанием на проблему, с которой сталкивается нарратив либерального интернационализма в более широком масштабе? Действительно ли слишком большое внимание к компетентному правительству и нейтральным технологиям привело к появлению либерального нарратива без сюжета? Объясняет ли это рост политики идентичности в Северной Америке и, в меньшей степени, в Европе, в которой либералы принимают все более активное участие? Как показал Чарльз Тилли, обществам требуются нарративы, которые постоянно обсуждаются и обновляются. В сфере мировой политики это подразумевает постоянную адаптацию глобальных нарративов к меняющейся множественности международной сцены. Эта корректировка

до сих пор оказывалось нелегким испытанием для нарраторов либерального интернационализма. В то время как либеральный международный нарратив изо всех сил пытается заново изобрести

В то же время возникли и другие нарративы глобального. Эта новая сцена - подъем незападных цивилизационных нарративов. Эта эволюция наблюдается в нескольких главах данного тома, в частности, в обсуждении современного Китая и Индии. Использование цивилизационного репертуара, однако, не является беспрецедентным. Фактически, понятие цивилизации, определяемое Западом, вдохновляло многие пан-националистические движения конца девятнадцатого века, в частности, паназианизм, а также панисламизм, о которых Джемиль Айдин рассказывает в главе 3 данного тома. Сегодня растущее утверждение цивилизационных нарративов на международной арене идет в ногу с новыми геополитическими соображениями, хотя и не в русле теории "столкновения цивилизаций". Стремление собрать воедино бывший Советский Союз с 1990-х годов постепенно породило отчетливый нарратив цивилизационного величия, который Владимир Путин и его окружение разыгрывали вместе с последовательными вторжениями в соседние с Россией страны. До 2022 года правительства западного мира с заметной сдержанностью реагировали на претензии новых цивилизационных держав на территориальное влияние и последующие инициативы: Вторжение России в Крым, захват Индией Кашмира, наращивание Китаем военной мощи на островах Южно-Китайского моря и укрепление Гонконга вызывали в лучшем случае негативные комментарии или ограниченные экономические санкции. По оценкам самой передовой западной разведки, Украина будет захвачена в считанные дни в феврале 2022 года без особой реакции в мире. Однако украинское сопротивление было немедленно и горячо выражено всеми возможными способами, включая квази-перформанс (украинские мирные жители бросали самодельные бутылки с зажигательной смесью в тяжелые российские танки), и на этот раз геополитические последствия цивилизационного проекта России привлекли внимание более широкого международного общественного мнения, а также западных правительств и их союзников. Возможность китайского вторжения на Тайвань превратилась из гипотезы, которую обычно отвергают как неправдоподобную, в сценарий, внимательно изучаемый большим оборонным сообществом. Изменение восприятия также свидетельствует о более глубоком осознании далеко идущего программного измерения некоторых современных цивилизационных нарративов.

Однако цивилизационные нарративы по определению не являются потенциально воинственными и даже не националистическими по своей сути. Во второй половине XIX века современные реформаторы из Японии, Кореи и Китая нашли в понятии паназиатскости ресурсы для создания новых национальных нарративов и общего дискурса о региональной идентичности и солидарности, который в итоге пережил Тихоокеанскую войну и был частично переработан во время Бандунгской конференции 1955 года. В главе 7 Итти Абрахам обсуждает длительную траекторию индийского нарратива, которая включала основные сдвиги из космополитического пространства. Рабиндраната Тагора до этнизированного "государства-цивилизации", выдвинутого Нарендрой Моди. Ранний панисламизм, как напоминает нам Джеми Айдин, на практике был платформой претензий и требований по улучшению прав мусульман в европейских империях, что смягчило бы понятие белого/христианского превосходства и утвердило бы равенство существующих мусульманских государств в международном праве. В то время Европа имела свой собственный цивилизационный дискурс, заключенный в иерархическом понятии "стандарт цивилизации", который делил мир на тех, кто присоединился к всеохватывающей современности (от пароходов и железных дорог до морских купаний и одежды западного стиля), и тех, кто этого не сделал. В этом смысле существует правдоподобная генеалогия, которая связывает старые незападные цивилизационные нарративы с самыми последними, следуя за нитью столкновений с западным миром, которые в конечном итоге привели, хотя и не единообразно и не систематически, к выражению антизападничества. Они породили тропы унижения, некоторые из них долговременные и проработанные, как, например, в китайском нарративе "века унижения", некоторые более размытые, но, тем не менее, эффективные, как в российском цивилизационном нарративе.

Ressentiment, или обида, парадоксальным образом является общей темой для некоторых восходящих цивилизационных нарративов незападных держав и радикально-консервативных нарративов Запада, рассмотренных Жаном-Франсуа Дроле и Майклом Уильямсом в главе 5 данного тома. Что действительно похоже, так это использование коллективной эмоции, которая тем более убедительна, что она не только служит источником сюжета, но и участвует в самом процессе эмплотмента, или mise en intrigue, как называл его Поль Рикур. Эмплотмент, или преобразование разрозненных исторических событий в структурированный сценарий, - это, точнее, история с моралью, предоставляющая своим рассказчикам мощный политический источник. Но что отличает западные и незападные повествования, питаемые нахлынувшими чувствами унижения и гнева, так это реальная история. Оспаривание либерализма на Западе, которое можно проследить до реакции против подъема Просвещения, - это полностью западная история. Опыт коллективного унижения в незападном мире, породивший антизападные высказывания, относится к совершенно иному кругу событий и поэтому может привести к критике либерального интернационализма, но не обязательно и не всегда исчерпывающе. Антизападная риторика не переходит систематически в основательную критику либерального международного порядка; опять же, G20 показывает, что западофобия совместима, по крайней мере, с "большой и тонкой" версией либерального интернационализма. Другими словами, если и существует угроза доминированию нарратива либерального интернационализма, то она подпитывается за счет антилиберальных нарраторов - будь то Ким Чен Ын или Дональд Трамп, или их общее мальчишество - но не само по себе усиление нарративов незападных цивилизаций.

После окончания холодной войны в кодексах глобального управления доминирует нарратив либерального интернационализма. Эти кодексы выглядят достаточно устоявшимися, чтобы пережить относительный упадок либерального международного нарратива, поскольку появление новых нарративов еще не помешало сотрудничеству по важнейшим глобальным вопросам в различных областях, таких как финансы, здравоохранение или окружающая среда. Является ли это хрупким равновесием между несколькими силами, которое не продлится дольше, чем межцарствие? Или же сосуществование универсально-истического либерального нарратива с цивилизационными нарративами является устойчивым? Утверждается, что учет голосов новых цивилизаций-государств не подорвет либеральный международный порядок, а скорее оживит международную сцену более сильным плюрализмом. Является ли украинская ситуация временным отклонением или, напротив, открывает новую эру насильственных столкновений, придаст больший или меньший вес этому аргументу. Но даже если не рассуждать о возможных новых войнах, сосуществование двух разных типов нарративов глобального не кажется совершенно очевидным. Это может привести к фундаментальной дилемме, которую можно определить, заимствуя из теории образования, как дилемму плюрализма: поиск баланса между справедливым представлением плюрализма и необходимостью общего социального договора. Плюрализм является постоянным требованием сообществ, и его рост на международной арене очевиден. Однако в аргументах в пользу глобального плюрализма подразумевается существование мета-нарратива. Ни один из современных основных нарративов государств-цивилизаций не нацелен на полную изоляцию от глобализации (даже нарратив, поддерживающий вторжение России в Украину, которое, опять же, ожидалось как Москвой, так и западными державами, как правило, без особой реакции). Предполагается, что партикуляристские нарративы могут быть частью grand récit, по определению Жана-Франсуа Лиотара: grand narrative, который необходим для легитимации институтов и, более конкретно, с точки зрения международных отношений, институтов глобального регулирования.

Именно здесь кроется не только главный успех, но и неудача либерального международного нарратива в том смысле, что он стал одновременно и важнейшим формирователем повестки дня, и главным кристаллизатором споров в глобальном масштабе. Эта парадоксальная ситуация несет в себе некоторый багаж гисторической траектории либерального нарратива. Созвездие идей и видений восемнадцатого века под названием либерализм столкнулось с интернационализмом в девятнадцатом веке, вместе с планетарной экспансией европейской власти. Таким образом, "либеральный интернационализм" стал названием мета-нарратива, который объединяет глобализацию с наследием европейских идей, ценностей и видений. Это смешение сегодня заслоняет две реальности: во-первых, глобализация процветает далеко за пределами либеральных демократий; во-вторых, либеральные демократии, хотя они по-прежнему сосредоточены на Западе, были созданы в других частях мира. Тем не менее, это убедительное смешение, взращенное на Западе в той же степени, что и в так называемых остальных странах. Многочисленные дискуссии о европоцентристском понимании расширения международного общества указывают на длительное влияние западоцентризма в решении глобальных проблем. Менее богатая научная литература по "оксидентализму" симметрично освещает долгую историю эссенциализации Запада незападными обществами и то, как это может влиять на международные дела. Несмотря на эти интеллектуальные ресурсы, деконструкция смешения либерального международного нарратива, который изначально был написан на Западе, с репрезентацией сегодняшней глобализации, празднованной или оспариваемой, может оказаться трудной задачей. Однако это усложняет задачу создания функционирующего мета-нарратива для глобального сотрудничества.

Эта задача имеет двоякий характер. Во-первых, она предполагает возвращение универсализма из западной интерпретации либерального нарратива. Претензия на универсализм сыграла решающую роль в продвижении транснациональных нарративов вокруг и внутри глобальных институтов. Появление транснациональных нарративов о правах женщин в конце XIX века, несомненно, было поддержано западным репертуаром либеральных идей, отраженных, в частности, в ранних феминистских движениях Японии эпохи Мэйдзи. Но эти нарративы в конечном итоге обрели собственную жизнь и развивались в рамках глобальных институтов, таких как ООН: как утверждает Лора Шеферд, существует внутренняя глобальная логика в самой ткани нарратива прав женщин, которая проявляется в таких вопросах, как мир и безопасность. Тот же самый универсальный субстрат и его выражение в глобальных институтах имели решающее значение для развертывания и признания нарратива Глобального Юга о распределительной справедливости. Конечно, можно утверждать, что цивилизационные нарративы паназианизма и панафриканизма сыграли существенную роль в формировании "бандунгского духа" и оригинального нарратива Третьего мира, но их влияние на глобальную повестку дня было бы совершенно иным без рамок универсальных организаций, таких как агентства ООН. Для сравнения, такая структура, как Форум БРИКС (Бразилия-Россия-Индия-Китай-Южная Африка), хотя и призывает к возрождению истории "бандунгского духа", не смогла создать столь же мощный нарратив, не обеспечила такого же масштаба и уровня сотрудничества. Место для африканского цивилизационного нарратива в новом контексте цивилизационной политики также менее очевидна.

Во-вторых, задача создания функционирующего мета-нарратива подразумевает извлечение либерального плюрализма из сегодняшней глобализации. Либеральный интернационализм теперь сосуществует с нелиберальным интернационализмом в сфере глобального управления: фигура "диктатора вращения", упомянутая ранее, является метафорой этого нового сосуществования. Переход от "спинового" к простому диктаторству может привести к сбоям в паутине потоков, питающих глобализацию. Призывы к возвращению к реальной политике, как, например, в случае с Украиной, могут смягчить эти сбои и спасти конкретные национальные интересы, а также, в более широком смысле, глобальные связи. Стремление к Realpolitik также укрепит юкста-позицию конкурирующих цивилизационных нарративов и, следовательно, "провинциализирует", как выразился Дипеш Чакрабарти, либеральный международный нарратив. Это может даже вернуть его к основному элементу его культурной конструкции - идее когерентной "англосферы", проанализированной Дунканом Беллом в Главе 1 данного тома. Представление об общей судьбе англоязычных наций на практике стало преимуществом в формировании рамок либерального сотрудничества после 1945 года, но оно также ослабляет претензии либерального международного нарратива на универсализм. Потенциальная провинциализация либерального нарратива далека от глобализма, который он продвигал в 1990-х годах и который сопровождал "счастливую глобализацию", которая привела к рождению поколения миллениалов и его обещанию плюрализма. Аналогичным образом, движение в сторону сильных цивилизационных нарративов - включая либеральные, такие как видение европейского суверенитета - кажется, предвещает начало нарратива глобализма, который предлагает по сути на словах плюрализм. Скорее, это может привести к конкуренции претензий и глобальной погоне за нарративной властью, эволюции, которую Си Цзиньпин и его команда в некотором смысле уже теоретизировали через лозунг huayuquan, или "говори и будь услышан" - часто переводимый как дискурсивная или нарративная власть, и относящийся конкретно к праву Китая оказывать влияние на мировую политику. Усиление борьбы нарративов на международной арене может превратить проект либерального плюрализма, который в какой-то момент стал основой глобализма, в пустырь. Однако пустырь может стать хорошей отправной точкой для тщательного пересмотра нарративов, способных придать смысл сегодняшней глобальной взаимосвязанности. Такой проект выходит за рамки непосредственности и поляризации политики идентичности, и его целью не является оценка "взлета и падения" великих нарративов. Он, скорее, начинается с исторически обоснованной оценки прошлых и настоящих нарративов глобального как способа очертить контуры нашего воображения и наших ожиданий относительно объединяющего плюрализма.