@importknig

@importknig

Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Патрик Радден Киф

«Империя боли. Тайная история династии Саклеров»

Пролог. ТРОПИНКА

Нью-йоркская штаб-квартира международной юридической фирмы Debevoise & Plimpton занимает десять этажей элегантной черной офисной башни, стоящей в роще небоскребов в центре Манхэттена. Основанная в 1931 году парой адвокатов голубых кровей, перебежавших из почтенной фирмы с Уолл-стрит, Debevoise сама стала почтенной и за десятилетия превратилась в глобальный джаггернаут с восемьюстами юристами, реестром клиентов "голубых фишек" и годовым доходом почти $1 миллиард. В офисах, расположенных в центре города, нет и следа от дубово-кожаного происхождения фирмы. Вместо этого они оформлены в банальных тонах современного корпоративного офиса, с ковровым покрытием в коридорах, конференц-залами в форме рыбьих чаш и стоячими столами. В двадцатом веке власть заявляла о себе. В двадцать первом самый верный способ распознать настоящую власть - это ее недосказанность.

Одним ярким холодным утром весной 2019 года, когда отраженные облака скользили по черному стеклу фасада, Мэри Джо Уайт вошла в здание, поднялась на лифте в офис Debevoise и заняла место в конференц-зале, где кипела сдержанная энергия. В свои семьдесят один год Уайт олицетворяла своей физической формой принцип власти как преуменьшения. Она была миниатюрной - едва ли пять футов ростом, с коротко подстриженными каштановыми волосами и мутными глазами, а ее манера речи была прямой и непритязательной. Но она была грозным адвокатом. Уайт иногда шутил, что ее специализация - "большие неприятности": она не была дешевой, но если вы попадали в большие неприятности, а у вас было много денег, вы обращались именно к ней.

Ранее Уайт почти десять лет занимала пост прокурора Южного округа Нью-Йорка, где вела судебное преследование лиц, совершивших взрыв во Всемирном торговом центре в 1993 году. Барак Обама назначил ее председателем Комиссии по ценным бумагам и биржам. Но между этими периодами работы в правительстве она всегда возвращалась в Debevoise. Она пришла в фирму молодым юристом и стала второй женщиной, ставшей партнером. Она представляла интересы крупных компаний: Verizon, JP Morgan, General Electric, NFL.

В конференц-зале было полно юристов, причем не только из Debevoise, но и из других фирм - более двадцати человек, с блокнотами, ноутбуками и огромными папками на трех кольцах, испещренными заметками Post-it. На столе стоял спикерфон, и еще двадцать юристов со всей страны набирали номер. Поводом, по которому собралась эта небольшая армия адвокатов, стало снятие показаний с миллиардера-затворника, давнего клиента Мэри Джо Уайт, оказавшегося в центре целой метели исков, утверждающих, что накопление этих миллиардов привело к гибели сотен тысяч людей.

Однажды Уайт заметила, что, когда она была прокурором, ее работа была проста: "Делай правильные вещи. Ты преследуешь плохих парней. Ты каждый день делаешь что-то полезное для общества". В наши дни ее ситуация была сложнее. Корпоративные адвокаты высокого класса, такие как Уайт, - квалифицированные специалисты, пользующиеся определенной социальной респектабельностью, но в конечном счете это бизнес, ориентированный на клиента. Это знакомая динамика для многих прокуроров, которым нужно думать об ипотеке и учебе. Первую половину своей карьеры вы проводите, преследуя плохих парней, а вторую - представляя их интересы.

Адвокатом, который будет задавать вопросы в то утро, был мужчина лет шестидесяти по имени Пол Хэнли. Он не был похож на других адвокатов. Хэнли был адвокатом по групповым искам. Он предпочитал сшитые на заказ костюмы смелых цветов и рубашки с жесткими, контрастными воротничками. Его серо-стальные волосы были зачесаны назад, а пронзительные глаза подчеркивали очки в роговой оправе. Если Уайт был мастером приглушенной силы, то Хэнли - наоборот: он выглядел как адвокат из мультфильма про Дика Трейси. Но у него была конкурентная борьба, не уступающая Уайту, а также презрение к приличиям, которые такие люди, как Уайт, привносили в подобные дела. Давайте не будем обманывать себя, подумал Хэнли. По его мнению, клиенты Уайта были "высокомерными мудаками".

Миллиардером, которого опрашивали в то утро, была женщина лет семидесяти, доктор медицины, хотя она никогда не занималась врачебной практикой. У нее были светлые волосы и широкое лицо с высоким лбом и широко расставленными глазами. Ее манеры были суровыми. Ее адвокаты боролись за то, чтобы не допустить этого допроса, и она не хотела присутствовать на нем. По мнению одного из присутствовавших юристов, она демонстрировала непринужденное нетерпение человека, который никогда не ждет очереди на посадку в самолет.

"Вы - Кате Саклер?" спросил Хэнли.

"Да", - ответила она.

Кате принадлежала к семье Саклеров, известной нью-йоркской филантропической династии. Несколькими годами ранее журнал Forbes включил Саклеров в список двадцати самых богатых семей США с состоянием около 14 миллиардов долларов, "обогнав такие известные семьи, как Буши, Меллоны и Рокфеллеры". Имя Саклеров украшало художественные музеи, университеты и медицинские учреждения по всему миру. Из конференц-зала Кате могла пройти двадцать кварталов до Института высших биомедицинских наук Саклера при Медицинской школе Нью-Йоркского университета или десять кварталов до Центра биомедицины и исследований питания Саклера при Рокфеллеровском университете, затем еще дальше - до Центра художественного образования Саклера при Музее Гуггенхайма и по Пятой авеню до крыла Саклера в Метрополитен-музее.

За шесть десятилетий семья Кате Саклер оставила свой след в Нью-Йорке, как когда-то Вандербильты или Карнеги. Но сейчас Саклеры были богаче, чем обе эти семьи, проследившие свое состояние до Позолоченного века. Их дары простирались далеко за пределы Нью-Йорка: музей Саклеров в Гарварде и Высшая школа биомедицинских наук Саклеров в Тафтсе, библиотека Саклеров в Оксфорде и крыло Саклеров в Лувре, Школа медицины Саклеров в Тель-Авиве и Музей искусства и археологии Саклеров в Пекине. "Я выросла, - рассказала Кате Ханли, - когда у моих родителей были фонды". По ее словам, они вносили свой вклад в "социальные дела".

Саклеры раздали сотни миллионов долларов, и на протяжении десятилетий имя Саклеров ассоциировалось в общественном сознании с филантропией. Один из директоров музея сравнил эту семью с Медичи, знатным кланом из Флоренции XV века, чье меценатство способствовало возникновению эпохи Возрождения. Но если Медичи сделали свое состояние на банковском деле, то точное происхождение богатства Саклеров долгое время оставалось более загадочным. Члены семьи с какой-то манией присваивали свое имя учреждениям искусства и образования. Ее высекали в мраморе, выбивали на латунных табличках, а даже писали на витражах. Были и профессорские степени Саклера, и стипендии Саклера, и серии лекций Саклера, и премии Саклера. Однако случайному наблюдателю было трудно связать фамилию с каким-либо бизнесом, который мог бы принести все это богатство. Светские знакомые видели членов семьи на торжественных ужинах и сборах средств в Хэмптоне, на яхте в Карибском бассейне или на лыжах в Швейцарских Альпах и удивлялись или шептались, как они заработали свои деньги. И это было странно, ведь основная часть богатства Саклеров была накоплена не в эпоху баронов-разбойников, а в последние десятилетия.

"Вы окончили бакалавриат Нью-Йоркского университета в 1980 году", - сказал Хэнли. "Правда?"

"Правильно, - ответила Кате Саклер.

"А медицинский факультет Нью-Йоркского университета в 1984 году?"

"Да".

А правда ли, спросил Хэнли, что после двухлетней хирургической ординатуры она пошла работать в компанию "Пердью Фредерик"?

Компания Purdue Frederick была производителем лекарств, который впоследствии стал известен как Purdue Pharma. Расположенная в Коннектикуте, она стала источником большей части состояния Саклеров. В то время как Саклеры, как правило, настаивали на том, чтобы в любой галерее или исследовательском центре, получившем их щедрость, красовалась фамилия, семейный бизнес не был назван в честь Саклеров. На самом деле, вы можете просмотреть сайт Purdue Pharma и не найти ни одного упоминания о Саклерах. Но Purdue была частной компанией, полностью принадлежащей Кате Саклер и другим членам ее семьи. В 1996 году Purdue представила революционный препарат, мощное опиоидное болеутоляющее средство под названием OxyContin, которое провозгласили революционным способом лечения хронической боли. Препарат стал одним из крупнейших блокбастеров в истории фармацевтики, принеся доход около 35 миллиардов долларов.

Но это также привело к широкому распространению наркомании и злоупотребления. К тому времени, когда Кате Саклер давала показания, Соединенные Штаты охватила опиоидная эпидемия, в ходе которой американцы из всех уголков страны оказались зависимы от этих сильнодействующих препаратов. Многие люди, начавшие злоупотреблять оксиконтином, в итоге перешли на уличные наркотики, такие как героин или фентанил. Цифры были ошеломляющими. По данным Центров по контролю и профилактике заболеваний, за четверть века после появления "Оксиконтина" около 450 000 американцев умерли от передозировки, связанной с опиоидами. Такие передозировки стали ведущей причиной случайной смерти в Америке, на них приходилось больше смертей, чем на автомобильные аварии, и даже больше, чем на самую квинтэссенцию американской метрики - огнестрельные ранения. Фактически, от передозировки опиоидов погибло больше американцев, чем во всех войнах, которые страна вела со времен Второй мировой войны.

Мэри Джо Уайт иногда замечала, что ей нравится в юриспруденции то, что она заставляет "разложить все по полочкам". Опиоидная эпидемия представляла собой чрезвычайно сложный кризис общественного здравоохранения. Но, как Пол Хэнли спрашивал Кате Саклер, он пытался разложить эту эпическую человеческую трагедию на первопричины. До появления Оксиконтина в Америке не было опиоидного кризиса. После появления "Оксиконтина" он возник. Саклеры и их компания стали ответчиками по более чем двадцати пятистам искам, которые подавали города, штаты, округа, коренные американские племена, больницы, школьные округа и множество других истцов. Они оказались втянуты в масштабную гражданскую тяжбу, в которой государственные и частные адвокаты пытались призвать фармацевтические компании к ответу за их роль в продвижении этих сильнодействующих препаратов и введении общественности в заблуждение относительно их свойств, вызывающих привыкание. Нечто подобное уже случалось, когда табачные компании заставили отвечать за свое решение сознательно преуменьшить опасность сигарет для здоровья. Руководители компаний предстали перед Конгрессом, и в итоге в 1998 году индустрия согласилась на историческое соглашение на сумму 206 миллиардов долларов.

Задача Уайта заключалась в том, чтобы не допустить подобной расплаты с Саклерами и Purdue. Генеральный прокурор Нью-Йорка, который подал иск против Purdue и назвал Кате и еще семь членов семьи Саклеров в качестве ответчиков, утверждал в судебном иске, что оксиконтин был "корнем опиоидной эпидемии". Это был первопроходец, обезболивающее средство, которое изменило подход американских врачей к назначению обезболивающих препаратов, что привело к разрушительным последствиям. Генеральный прокурор штата Массачусетс, который также судился с Саклерами, утверждал, что "одна семья сделала выбор, который привел к значительной части опиоидной эпидемии".

У Уайт были другие идеи. Она утверждала, что те, кто возбуждает дела против Саклеров, искажают факты, чтобы свалить вину на ее клиентов. Что было их преступлением? Все, что они сделали, - это продали совершенно легальный препарат, одобренный Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Вся эта чехарда была "судебной игрой в вину", утверждала Уайт, настаивая на том, что опиоидная эпидемия "не является кризисом, созданным моими клиентами или Purdue".

Но во время дачи показаний в тот день она ничего не сказала. Представившись ("Мэри Джо Уайт, Debevoise & Plimpton, для доктора Саклера"), она просто сидела и слушала, позволяя другим коллегам вклиниваться и перебивать Ханли возражениями. Ее функция заключалась не в том, чтобы шуметь, а в том, чтобы служить пистолетом в кобуре, бесшумным, но заметным, рядом с Кате. А Уайт и ее команда хорошо подготовили своего клиента. Что бы ни говорил Уайт о том, что закон добирается до "сути" вещей, когда ваш клиент находится в горячем положении во время дачи показаний, вся суть заключается в том, чтобы избежать сути.

"Доктор Саклер, несет ли компания Purdue какую-либо ответственность за опиоидный кризис?" спросил Хэнли.

"Протестую!" - вмешался один из адвокатов. "Протестую!" - вторил другой.

"Я не думаю, что у Purdue есть юридическая ответственность, - ответила Кэт.

Я спрашивал не об этом, - заметил Хэнли. Я хочу знать, "было ли поведение Purdue причиной опиоидной эпидемии".

"Протестую!"

"Я думаю, что это очень сложный набор факторов и стечение различных обстоятельств, социальных вопросов и проблем, медицинских вопросов и пробелов в регулировании в разных штатах по всей стране", - ответила она. "Я имею в виду, что это очень, очень, очень сложно".

Но затем Кате Саклер сделала нечто удивительное. Учитывая мрачное наследие оксиконтина, можно было бы предположить, что она дистанцируется от препарата. Однако, когда Хэнли задавал ей вопросы, она отказалась принять саму предпосылку его расследования. Саклерам не за что стыдиться или извиняться, утверждала она, потому что в оксиконтине нет ничего плохого. "Это очень хорошее лекарство, очень эффективное и безопасное", - сказала она. От корпоративного чиновника, которого допрашивают в рамках многомиллиардного судебного процесса, следовало ожидать некоторой доли оборонительности. Но это было нечто иное. Это была гордость. По ее словам, правда в том, что она, Кате, заслуживает похвалы за то, что придумала "идею" для OxyContin. Ее обвинители утверждали, что оксиконтин - это корень одного из самых смертоносных кризисов общественного здравоохранения в современной истории, а Кате Саклер с гордостью называла себя корнем оксиконтина.

"Признаете ли вы, что сотни тысяч американцев стали зависимыми от оксиконтина?" спросил Хэнли.

"Протестую!" - закричала пара адвокатов. Кате заколебалась.

"Простой вопрос, - сказал Хэнли. "Да или нет".

"Я не знаю ответа на этот вопрос", - сказала она.

В какой-то момент Хэнли поинтересовался конкретным зданием на Восточной Шестьдесят второй улице, в нескольких кварталах от конференц-зала, где они сидели. На самом деле там два здания, - поправила его Кате. Снаружи они выглядят как два отдельных адреса, но внутри "они соединены", - пояснила она. "Они функционируют как единое целое". Это были красивые известняковые таунхаусы в престижном районе рядом с Центральным парком - такие нестареющие нью-йоркские здания, которые вызывают зависть к недвижимости и навевают воспоминания о прежней эпохе. "Это офис, который, - поймала она себя на мысли, - изначально был офисом моего отца и моего дяди".

Изначально было три брата Саклер, пояснила она. Артур, Мортимер и Рэймонд. Мортимер был отцом Кате. Все трое были врачами, но братья Саклеры были "очень предприимчивыми", - продолжает она. Сага об их жизни и династии, которую они основали, была также историей столетия американского капитализма. Три брата приобрели Purdue Frederick еще в 1950-х годах. "Изначально это была гораздо меньшая компания", - говорит Кате. "Это был небольшой семейный бизнес".

Глава 1. ХОРОШЕЕ ИМЯ

Артур Саклер родился в Бруклине, летом 1913 года, в тот момент, когда Бруклин захлестнула волна иммигрантов из Старого Света, каждый день новые лица, незнакомая музыка новых языков на углах улиц, новые здания, возводимые направо и налево для размещения и трудоустройства новоприбывших, и повсюду это головокружительное, сковывающее чувство становления. Будучи сам первенцем иммигрантов, Артур разделял мечты и амбиции этого поколения новых американцев, понимал их энергию и голод. Он вибрировал ею практически с колыбели. Он родился Авраамом, но впоследствии отказался от этого старинного имени в пользу более благозвучного для американцев Артура . Есть фотография, сделанная в 1915 или 1916 году, на которой Артур изображен совсем маленьким, сидящим прямо на траве, а его мать, Софи, лежит позади него, как львица. Софи - темноволосая, темноглазая и грозная. Артур смотрит прямо в камеру - херувимчик в коротких штанишках, уши торчат, взгляд ровный и до ужаса серьезный, как будто он уже знает счет.

Софи Гринберг эмигрировала из Польши всего за несколько лет до этого. Она была подростком, когда в 1906 году приехала в Бруклин и познакомилась с мягким человеком, старше ее почти на двадцать лет, по имени Исаак Саклер. Сам Исаак был иммигрантом из Галиции, тогда еще Австрийской империи; он приехал в Нью-Йорк вместе с родителями и братьями и сестрами, прибыв на корабле в 1904 году. Исаак был гордым человеком. Он происходил из рода раввинов, бежавших из Испании в Центральную Европу во времена инквизиции, и теперь ему и его молодой невесте предстояло создать новый плацдарм в Нью-Йорке. Исаак занялся бизнесом вместе со своим братом, открыв небольшой продуктовый магазин на Монтроуз-авеню, 83, в Уильямсбурге. Они назвали его Sackler Bros. Семья жила в квартире в этом здании. Через три года после рождения Артура у Исаака и Софи родился второй мальчик, Мортимер, а еще через четыре года - третий, Рэймонд. Артур был предан своим младшим братьям и яростно их защищал. Некоторое время, когда они были маленькими, все три брата спали в одной кровати.

Айзек достаточно преуспел в бакалейном бизнесе, и вскоре семья переехала во Флэтбуш. Оживленный район, который ощущался как сердце района, Флэтбуш считался средним классом, даже выше среднего, по сравнению с такими отдаленными районами иммигрантского Бруклина, как Браунсвилл и Канарси. Недвижимость и в те времена была в Нью-Йорке главным ориентиром, и новый адрес означал, что Айзек Саклер добился чего-то в Новом Свете, достигнув определенной стабильности. Флэтбуш казался местом, где ты закончил школу, с улицами, обсаженными деревьями, и солидными, просторными квартирами. Один из современников Артура заметил, что бруклинским евреям той эпохи могло показаться, что другие евреи, жившие во Флэтбуше, были "практически неевреями". Получая доходы от бакалейного бизнеса, Исаак вкладывал деньги в недвижимость, покупая доходные дома и сдавая квартиры в аренду. Но у Исаака и Софи были мечты для Артура и его братьев, мечты, которые простирались за пределы Флэтбуша, за пределы даже Бруклина. У них было чувство провидения. Они хотели, чтобы братья Саклер оставили свой след в мире.

Если впоследствии Артуру покажется, что он прожил больше жизней, чем кто-либо другой мог бы вместить в одну жизнь, то ему помогло то, что он рано начал работать. Он начал работать еще в детстве, помогая отцу в бакалейной лавке. С самого раннего возраста в нем проявились качества, которые определили его дальнейшую жизнь: необыкновенная энергичность, блуждающий ум, неиссякаемое честолюбие. Софи была умна, но не образованна. В семнадцать лет она пошла работать на швейную фабрику, и она никогда полностью не овладеет письменным английским языком. Дома Исаак и Софи говорили на идише, но поощряли ассимиляцию своих сыновей. Они соблюдали кошерность, но редко посещали синагогу. Родители Софи жили вместе с семьей, и было ощущение, нередкое в любом иммигрантском анклаве, что все накопленные надежды и чаяния старших поколений теперь будут вложены в этих детей, родившихся в Америке. Артур особенно ощущал на себе тяжесть этих ожиданий: он был первопроходцем, первенцем Америки, и все ставили на него свои мечты.

Средством достижения этой мечты стало образование. Однажды осенним днем 1925 года Арти Саклер (он называл себя Арти) пришел в среднюю школу Эразмус Холл на Флэтбуш-авеню. Он был молод для своего класса - только что исполнилось двенадцать лет - и прошел тестирование по специальной ускоренной программе для способных учеников. Арти был не из тех, кого легко запугать, но Эразмус был пугающим учебным заведением. Построенная голландцами в восемнадцатом веке, она представляла собой двухэтажное деревянное здание школы. В первые годы двадцатого века вокруг старинного здания школы появился четырехугольник в стиле Оксфордского университета с неоготическими зданиями, похожими на замки, увитыми плющом и украшенными горгульями. Это расширение было задумано для того, чтобы принять большой поток детей иммигрантов в Бруклине. Преподаватели и студенты Эразмуса считали себя авангардом американского эксперимента и серьезно относились к идее восходящей мобильности и ассимиляции, обеспечивая первоклассное государственное образование. В школе были научные лаборатории, преподавались латынь и греческий. Некоторые из преподавателей имели докторскую степень.

Но Эразмус был еще и огромен. На сайте училось около восьми тысяч человек, это была одна из самых больших средних школ в стране, и большинство учеников были такими же, как Артур Саклер, - нетерпеливыми отпрысками недавних иммигрантов, детьми "ревущих двадцатых", с яркими глазами, накрашенными до блеска волосами. Они выбегали в коридоры: мальчики - в костюмах и красных галстуках, девочки - в платьях с красными лентами в волосах. Когда они встречались под большой сводчатой аркой входа во время обеденного перерыва, это выглядело, по словам одного из одноклассников Артура, как "голливудская коктейльная вечеринка".

Артуру это нравилось. На уроках истории он обнаружил, что восхищается отцами-основателями, в особенности Томасом Джефферсоном, и сроднился с ними. Как и Джефферсон, Арти имел эклектичные интересы - искусство, наука, литература, история, спорт, бизнес; он хотел заниматься всем, и Эразм уделял большое внимание внешкольным занятиям. В школе было, наверное, сто клубов, практически для всех. Поздним зимним вечером, когда занятия заканчивались и наступала темнота, вся школа освещалась, окна горели по всей площади, и, проходя по коридорам, вы слышали звуки созываемых тех или иных клубов: "Господин председатель! По порядку!"

Позже, рассказывая о первых годах учебы в Эразмусе, Артур говорил о "большой мечте" . Эразмус был великим каменным храмом американской меритократии, и большую часть времени казалось, что единственным практическим ограничением того, что он мог ожидать от жизни, было то, что он лично был готов в нее вложить. Софи подкалывала его по поводу школы: "Ты задал сегодня хороший вопрос?". Артур вырос крепким и широкоплечим, с квадратным лицом, светлыми волосами и голубыми близорукими глазами. Он обладал огромной выносливостью, и она была ему необходима. В дополнение к учебе он стал редактором студенческой газеты и нашел вакансию в школьном издательстве, , занимавшемся продажей рекламы для школьных изданий. Вместо того чтобы согласиться на стандартную оплату, Артур предложил получать небольшие комиссионные с каждой проданной рекламы. Администрация согласилась, и вскоре Артур начал зарабатывать деньги.

Этот урок он усвоил рано, и именно он во многом определил его дальнейшую жизнь: Артур Саклер любил делать ставки на самого себя, прилагая огромные усилия для того, чтобы разработать схему, в которой его собственные грозные силы будут вознаграждены. Он также не довольствовался одной работой. Он организовал бизнес по производству фотографий для школьного ежегодника. Продав рекламные площади сети бизнес-школ Дрейка, специализирующейся на послешкольном канцелярском образовании, он предложил компании сделать его - ученика старших классов - своим менеджером по рекламе. И они согласились.

Его неиссякаемый пыл и неугомонная креативность были таковы, что казалось, он всегда кипит новыми инновациями и идеями. Эразм выдавал своим восьми тысячам студентов "программные карточки" и прочую рутинную учебную документацию. Почему бы не продавать рекламу на их обратной стороне? Что, если бизнес-школы Drake оплатят линейки с названием компании и будут выдавать их студентам Erasmus бесплатно? К пятнадцати годам Артур уже приносил достаточно денег от различных подработок , чтобы содержать семью. Новые задания появлялись у него быстрее, чем он успевал их выполнять, поэтому он начал передавать некоторые из них своему брату Морти. Поначалу Артур считал, что Рэй, как самый младший, не должен работать. "Пусть парень развлекается", - говорил он. Но в конце концов Рэй тоже нашел работу. Артур устроил братьев продавать рекламу в "The Dutchman", студенческий журнал Эразма. Они уговорили сигареты "Честерфилд" разместить рекламу, ориентированную на их сокурсников. Это приносило неплохие комиссионные.

При всей своей ориентации на будущее, Эразмус также имел яркую связь с прошлым. Некоторые из отцов-основателей, которых так почитал Арти Саклер, были сторонниками школы, в которой он теперь учился: Александр Гамильтон, Аарон Берр и Джон Джей пожертвовали средства на Эразмус. Школа была названа в честь голландского ученого XV века Дезидерия Эразма, и в библиотеке витраж воспевал сцены из его жизни. Витраж был закончен всего за несколько лет до приезда Артура и был посвящен "великому человеку, чье имя мы носим уже сто двадцать четыре года". Каждый день Артуру и его товарищам внушали мысль о том, что со временем они займут свое место в длинной череде великих американцев, непрерывной череде, которая тянется от самого основания страны. Не имело значения, что они живут в тесных каморках, носят каждый день один и тот же поношенный костюм или что их родители говорят на другом языке. Эта страна принадлежала им, и за одну жизнь можно было достичь настоящего величия. Они проводили дни в Эразмусе, окруженные следами великих людей, которые пришли раньше, - образами и именами, наследием, высеченным в камне.

В центре квартала все еще стояло ветхое здание старой голландской школы - реликвия тех времен, когда в этой части Бруклина были только фермерские угодья. Когда зимой дул ветер, деревянные балки старого здания скрипели, и одноклассники Артура шутили, что это призрак Вергилия, стонущий от звуков его прекрасных латинских стихов, произносимых с бруклинским акцентом.

Гиперактивность Артура в эти годы, возможно, отчасти объясняется беспокойством: пока он учился в Эразмусе, состояние его отца стало ухудшаться. Некоторые инвестиции в недвижимость оказались неудачными, и Саклеры были вынуждены переехать в более дешевое жилье. Айзек купил обувной магазин на Гранд-стрит, но он потерпел неудачу и в итоге был закрыт. Продав бакалею, чтобы финансировать свои инвестиции в недвижимость, Айзек теперь вынужден был устроиться на низкооплачиваемую работу за прилавком в чужом продуктовом магазине, чтобы оплачивать счета.

Позже Артур вспоминал, что в эти годы он часто мерз, но никогда не голодал. В Эразмусе было агентство по трудоустройству, которое помогало студентам найти работу вне школы, и Артур начал брать дополнительную работу, чтобы прокормить семью. Он получил газетный маршрут. Он разносил цветы. У него не было времени ходить на свидания, посещать летний лагерь или ходить на вечеринки. Он работал. Это стало предметом его гордости: он ни разу не брал отпуск, пока ему не исполнилось двадцать пять лет.

И все же в отдельные моменты Артур видел другой мир - жизнь за пределами его существования в Бруклине, другую жизнь, которая казалась ему достаточно близкой , чтобы прикоснуться к ней. Время от времени он отрывался от своего суетливого графика и рысью поднимался по каменным ступеням Бруклинского музея, проходил через рощу ионических колонн и попадал в огромные залы, где восхищался выставленными произведениями искусства. Иногда он добирался до Манхэттена, до позолоченных дворцов на Парк-авеню. На Рождество он доставлял огромные букеты цветов и, проходя по широким проспектам, заглядывал через ярко освещенные окна в квартиры и видел, как внутри мерцают рождественские огни. Ему нравилось, когда он входил в большое здание со швейцаром, держа в руках цветы, сходил с холодного тротуара и попадал в бархатное тепло вестибюля.

Когда в 1929 году разразилась Великая депрессия, несчастья Айзека Саклера усугубились. Все его деньги были вложены в недвижимость, и теперь они ничего не стоили: он потерял то немногое, что у него было. На улицах Флэтбуша мужчины и женщины с несчастным видом вставали в очереди за хлебом. Агентство по трудоустройству при Эразмусе стало принимать заявления не только от студентов, но и от их родителей. Однажды Айзек собрал трех своих сыновей. С вызывающей вспышкой старой семейной гордости он сообщил им, что не собирается разоряться. Он ответственно распорядился своими скудными средствами и, по крайней мере, смог оплатить счета. Но у него ничего не осталось. Айзек и Софи отчаянно хотели, чтобы их сыновья продолжили образование - поступили в колледж, продолжали подниматься по карьерной лестнице, делали все то, что должен был делать молодой человек с амбициями в Америке. Но у Айзека не было денег, чтобы заплатить за это. Если бы мальчики Саклер хотели получить образование, им пришлось бы финансировать его самим.

Должно быть, Исааку было больно говорить об этом. Но он настаивал на том, что не дал своим детям ничего. Напротив, он подарил им нечто более ценное, чем деньги. "То, что я дал вам, - самое важное, что может дать отец", - сказал Айзек Артуру, Мортимеру и Раймонду. По его словам, он дал им "доброе имя".

Когда Артур и его братья были детьми, Софи Саклер проверяла, не заболели ли они, целуя их в лоб, чтобы измерить их температуру губами. Софи обладала более динамичным и напористым характером, чем ее муж, и с того времени, когда ее дети были маленькими, очень четко понимала, чего она хочет для них в жизни: она хотела, чтобы они стали врачами.

"К четырем годам я уже знал, что буду врачом", - позже рассказывал Артур. "Родители промыли мне мозги, что я буду врачом". И Софи, и Исаак считали медицину благородной профессией. В XIX веке многие врачи считались продавцами змеиного жира или шарлатанами. Но Артур и его братья родились в период, который называют золотым веком американской медицины, - в начале XX века, когда эффективность медицины и авторитет медицинской профессии значительно возросли благодаря новым научным открытиям, касающимся источников различных болезней и лучших способов их лечения. Как следствие, в еврейских иммигрантских семьях нередко стремились к тому, чтобы их дети занимались медициной. Врачи считались морально чистыми, а их профессия служила общественному благу и сулила престиж и финансовую стабильность.

В год биржевого краха Артур окончил Эразмус и поступил в Нью-Йоркский университет на факультет доврачебной подготовки. Ему нравился колледж. Но денег у него не было. Его книги были подержанными или одолженными и часто разваливались на части. Но он скреплял их резинками и усердно учился, изучая жизни древних мыслителей-медиков, таких как Алкмеон из Кротона, который определил мозг как орган разума, и Гиппократ, так называемый отец медицины, в знаменитом наставлении которого "Прежде всего не навреди" была закреплена сама идея честности врачей.

Несмотря на тяжелую учебную нагрузку, Артур как-то умудрялся продолжать интересоваться внеклассными занятиями, работая в газете колледжа, юмористическом журнале и ежегоднике. По вечерам он находил время для посещения художественных курсов в Cooper Union и пробовал свои силы в фигуративном рисовании и скульптуре. В редакционной статье, написанной примерно в это время, Артур писал, что эклектичный подход к внеклассным занятиям "вооружает студента взглядом на жизнь и ее проблемы, который во много раз повышает эффективность и полезность техник и фактов, которые он приобрел в рамках формальной учебной программы". В обеденное время он обслуживал столики в студенческом кафе на территории кампуса. В свободные часы между занятиями он устроился работать продавцом газировки в кондитерском магазине.

Артур посылал деньги Софи и Айзеку в Бруклин, а учил братьев, как сохранить работу, которую он передал им . Для Артура Морти и Рэй всегда оставались его "младшими братьями". Возможно, дело было в кризисе Депрессии, когда Артур был вынужден обеспечивать собственных родителей, или в его возвышенном статусе первенца, или просто в его властном характере, но было ощущение, что он функционировал меньше как старший брат для Мортимера и Рэймонда и больше как родитель.

В те времена кампус Нью-Йоркского университета находился в Бронксе, в самом центре города. Но Артур с воодушевлением отправился в великий мегаполис. Он посещал музеи, его шаги гулко отдавались в мраморных галереях, названных в честь великих промышленников. Он водил свидания в театр, хотя мог позволить себе билеты только в стоячие места, чтобы они смотрели все представление на ногах. Но больше всего он любил устраивать свидания с круизом вокруг нижнего Манхэттена на пароме Статен-Айленд.

К моменту окончания колледжа в 1933 году Артур заработал достаточно денег (в эпоху рекордной безработицы), чтобы купить для своих родителей еще один магазин с жилыми помещениями в задней части. Он был принят в медицинскую школу при Нью-Йоркском университете и сразу же поступил, проходя полный курс обучения и редактируя студенческий журнал. Есть фотография Артура, сделанная в этот период. Он одет в элегантный костюм, уравновешен, серьезен, в руке ручка. Кажется, будто его только что прервали на полуслове, хотя фотография явно постановочная. Он любил медицину - любил ее загадку и ощущение возможности, то, как она может "раскрыть свои секреты" прилежному исследователю. "Врач может сделать все", - замечал он. Медицина - это "слияние технологии и человеческого опыта".

Однако он также понимал, что медицина - это глубокая ответственность, призвание, в котором разница между правильным и неправильным решением может стать вопросом жизни или смерти. Когда Артур был старшекурсником хирургической службы, заведующим отделением был уважаемый пожилой хирург, который быстро старел и, как показалось Артуру, проявлял признаки дряхлости. Он не соблюдал стандартные протоколы гигиены, не приводил себя в порядок перед операцией, а затем наклонялся, чтобы завязать шнурки. Что еще более тревожно, его навыки работы со скальпелем ухудшились до такой степени, что пациенты умирали под его присмотром. Это происходило с такой частотой, что некоторые сотрудники стали называть хирурга за его спиной "Ангелом смерти".

Однажды во вторник Артур сопровождал хирурга на обходе, когда они подошли к кровати молодой женщины лет тридцати, страдавшей от перфоративной язвы желудка. Язва была замурована абсцессом, и когда Артур осмотрел пациентку, он увидел, что непосредственной опасности для нее нет. Но заведующий хирургическим отделением объявил: "Я займусь этим делом в четверг".

Встревоженный тем, что женщина рискует жизнью из-за ненужной процедуры, Артур обратился к ней напрямую, сказав, что с ней все в порядке и ей следует выписаться из больницы. Он сказал ей, что она нужна детям и что ее муж тоже нуждается в ней. Но Артур не счел возможным открыть ей истинную причину своего беспокойства: это было бы расценено как нарушение протокола. Женщина не желала уходить. Тогда Артур обратился к ее мужу. Но и его не удалось убедить выписать ее из больницы. Многие люди, сами не имевшие медицинского образования, испытывают естественное желание довериться опыту и здравому смыслу врачей, отдать свою жизнь и жизнь своих близких в руки врача. "Профессор будет оперировать, - сказал Артуру муж.

В назначенный день Ангел Смерти прооперировал женщину. Он разорвал нарыв, и она умерла. Неужели Артур позволил собственным карьерным амбициям ослепить его и не замечать, что речь идет о ставке? Если бы он нарушил правила и напрямую встретился с Ангелом Смерти, то, возможно, спас бы жизнь женщины. Он навсегда пожалел о том, что разрешил провести операцию. И все же, как он позже скажет: , "медицина - это иерархия, и, возможно, так и должно быть".

Помимо серьезной ответственности, связанной с карьерой врача, Артура мучили и другие сомнения. Будет ли жизнь практикующего врача сама по себе достаточной, чтобы удовлетворить его? Всегда казалось, что работа врачом предполагает финансовую стабильность. Но во время депрессии в Бруклине были врачи, которые опустились до уровня , продавая яблоки на улице. И если оставить в стороне материальный достаток, то оставался еще вопрос душевного и интеллектуального стимулирования. Артур никогда не думал, что станет художником: это было бы слишком непрактично. Но он всегда обладал предпринимательской жилкой и интересом к бизнесу, и никакие клятвы, данные им медицине, не могли этого изменить. Кроме того, во время учебы в медицинском колледже он нашел интересную подработку - еще одну, на этот раз в качестве копирайтера для немецкой фармацевтической компании Schering. Артур обнаружил, что из всех своих многочисленных талантов он особенно хорошо умеет продавать людям вещи.

Глава 2. УБЕЖИЩЕ

Когда Мариэтта Лутце приехала в Нью-Йорк из Германии в 1945 году, ей казалось, что все шансы складываются против нее. Это был, мягко говоря, не самый гостеприимный момент для немецких граждан в Соединенных Штатах. За несколько месяцев до этого Гитлер застрелился в своем бункере, когда русские войска входили в Берлин. Мариэтте было двадцать шесть лет, когда она приехала в Америку: высокая, стройная, аристократичная, с вьющимися светлыми волосами и яркими, веселыми глазами. Она уже была врачом, получив диплом в Германии во время войны, но по приезде обнаружила, что ей нужно пройти две стажировки, прежде чем она сможет сдать экзамен на медицинскую комиссию штата Нью-Йорк. Поэтому она устроилась на работу в больницу в Фар-Рокэвэй, Квинс. Переход был нелегким. Люди скептически относились к новоприбывшей с ее густым немецким акцентом. Еще больше сомнений вызывало зрелище женщины-врача. Когда Мариэтта начала свою практику в Фар-Рокавее, никто - ни пациенты, ни сотрудники скорой помощи, которые привозили больных, ни даже ее коллеги - не воспринимал ее всерьез. Вместо этого, когда она совершала обход больницы, ее окликали.

Но она упорно трудилась. Работа казалась ей изнурительной, но стимулирующей. И ей удалось завести пару друзей - пару молодых стажеров из Бруклина, которые оказались братьями, по имени Реймонд и Мортимер Саклер. Мортимер, старший из них, был болтливым и веселым, с заговорщицкой улыбкой, вьющимися волосами и пронзительными темными глазами. У Раймонда, младшего брата, , были более светлые волосы, которые уже поредели на макушке, зеленые глаза, мягкие черты лица и более мягкие манеры.

Как и Мариэтта, братья начали свое медицинское образование за пределами Соединенных Штатов. После окончания бакалавриата в Нью-Йоркском университете Мортимер и Рэймонд подали документы в медицинскую школу. Но в 1930-х годах многие американские медицинские программы установили квоты на количество студентов-евреев, которые могли быть зачислены. К середине 1930-х годов более 60 процентов абитуриентов американских медицинских школ составляли евреи, и этот ощущаемый дисбаланс стал причиной резких ограничений. В некоторых учебных заведениях, например в Йельском университете, заявления будущих студентов, оказавшихся евреями, помечались буквой H, означающей "иврит". Мортимер, который первым подал заявление в медицинскую школу, обнаружил, что его фактически внесли в черный список по этническому признаку. Он не смог найти ни одной медицинской школы в Соединенных Штатах, которая бы его приняла. Поэтому в 1937 году он сел на корабль и отправился в Шотландию, чтобы учиться в медицинском колледже Андерсона в Глазго. Через год за ним последовал Рэймонд.

Многие американские евреи, исключенные из университетов в своей стране, получали медицинское образование за границей. Но в том, что семья Саклеров, покинувшая Европу всего несколькими десятилетиями ранее в поисках возможностей в Соединенных Штатах, будет вынуждена через одно поколение вернуться в Европу в поисках равного доступа к образованию, была извращенная ирония. Поездка Раймонда и Мортимера в Шотландию, как узнала Мариэтта, была оплачена их старшим братом. Их жилье было холодным, так как не хватало угля, и они питались печеными бобами. Но оба брата полюбили теплоту и остроумие шотландского народа. Как бы то ни было, надолго они там не задержались: после вторжения Германии в Польшу в 1939 году братья были вынуждены прекратить учебу в Шотландии и в итоге устроились в Мидлсекский университет в Уолтеме, штат Массачусетс, - неаккредитованную медицинскую школу, которая отказалась вводить еврейские квоты и в итоге стала частью Брандейса.

Так после войны Морти и Рэй стали вместе проходить практику в госпитале в Фар-Рокэвэй. Братья были умными и амбициозными. Мариетте они понравились. Возможно, стажировка была бы непосильной, но Саклеры отличались жизнерадостностью, которую она ценила. Их характеры были совершенно разными: Морти был вспыльчивым и язвительным, в то время как Рэй был более уравновешенным и мозговитым. "Рэймонд был миротворцем", - вспоминал один человек, знавший их обоих. "Мортимер был гранатометчиком". Несмотря на разный цвет кожи, братья имели схожие черты лица, поэтому иногда они менялись местами в больнице, и один притворялся другим на время смены.

Однажды вечером, после особенно изнурительной работы, интерны решили устроить небольшую вечеринку в свободной комнате больницы. Они принесли напитки и, отказавшись от белых халатов, принарядились по случаю. Мариэтта надела черное трикотажное платье, под которым виднелась ее бледная кожа. Все медицинские ординаторы пили и разговаривали, а в какой-то момент вечера начали петь песни. Мариэтта обычно была довольно застенчивой, но ей нравилось петь. Поэтому она встала перед собравшимися, набралась уверенности и завела песню, которую обычно пела в Берлине. Это была французская песня "Parlez-moi d'amour" - "Говорите мне о любви", - и не успела Мариэтта опомниться, как оказалась втянутой в исполнение, напевая глубоким, сексуальным голосом в стиле кабаре.

Когда она пела, то заметила в толпе незнакомого мужчину, который сидел очень тихо и пристально смотрел на нее. У него были пепельно-русые волосы и очки без оправы, придававшие ему профессорский вид, и он смотрел прямо на нее. Как только Мариэтта закончила номер, мужчина подошел к ней и сказал, как ему понравилось ее пение. У него были ясные голубые глаза, мягкий голос и очень уверенная манера поведения. По его словам, он тоже был врачом. Его звали Артур Саклер. Он был старшим братом Морти и Рэя. Все трое были врачами; их родители, как любил шутить Артур, "получили три из трех".

На следующий день Мариэтте позвонил Артур, пригласил ее на свидание. Но она отказалась. Ее стажировка была очень напряженной, и у нее не было времени на свидания.

В течение года Мариэтта больше не видела Артура Саклера и не слышала о нем. Вместо этого она сосредоточилась на своей работе. Но когда ее первая стажировка подходила к концу, она отправилась на поиски второй. Ее заинтересовала больница Кридмур, государственная психиатрическая клиника в Квинсе, и когда она спросила Рэя Саклера, нет ли у него там контактов, Рэй ответил, что, в общем-то, есть: его старший брат Артур, с которым она познакомилась на вечеринке, работал в Кридмуре. Итак, Мариэтта позвонила Артуру Саклеру и договорилась о встрече с ним.

Основанный в 1912 году как фермерская колония Бруклинской государственной больницы, психиатрический центр Creedmoor к 1940-м годам превратился в огромную лечебницу, состоящую из семидесяти зданий, расположенных на трехстах акрах земли. На протяжении всей истории человеческие общества боролись с вопросом, что делать с психически больными людьми. В некоторых культурах таких людей изгоняли или сжигали до смерти как ведьм. Другие культуры обращались к людям с психическими отклонениями за вдохновением, полагая, что они обладают особой мудростью. Но в Америке, начиная с девятнадцатого века, медицинский истеблишмент, как правило, заключал таких людей в постоянно расширяющуюся сеть психушек. К середине двадцатого века в таких учреждениях содержалось около полумиллиона американцев. И это были не временные стационары: люди, попавшие в такие заведения, как Creedmoor, как правило, не покидали их. Они оставались там на десятилетия, доживая свои дни в заточении. В результате учреждение оказалось страшно переполненным: в больнице, рассчитанной на содержание чуть более четырех тысяч человек, теперь находилось шесть тысяч. Это было мрачное и жуткое учреждение. Некоторые пациенты просто впадали в коматозное состояние: немые, страдающие недержанием, недоступные для общения. Другие были склонны к диким припадкам. Посетители могли видеть, как по территории бродят пациенты, закованные в белые смирительные рубашки, словно видения с гравюр Гойи.

Артур Саклер впервые приехал в Кридмур в 1944 году, получив диплом врача в Нью-Йоркском университете и проведя пару лет в интернатуре в больнице в Бронксе. Во время этой стажировки он работал по тридцать шесть часов в смену, принимая роды, разъезжая в машинах скорой помощи и постоянно учась, получая удовольствие от постоянного знакомства с новыми болезнями и методами лечения. Попутно Артур увлекся психиатрией. Он учился у Йохана ван Офуйсена, беловолосого голландского психоаналитика , который, как любил хвастаться Артур, был "любимым учеником Фрейда". Артур называл его "Ван О", и он был в духе Артура: человек эпохи Возрождения, который принимал пациентов, проводил исследования, писал статьи, говорил на нескольких языках, а в свободное время занимался боксом и играл на органе. Артур почитал Ван О, описывая старшего как своего "наставника, друга и отца".

В те времена психиатрия не считалась ведущей областью медицины. Напротив, по словам одного из современников Артура, это была "довольно бесхозная карьера". Психиатры зарабатывали меньше, чем хирурги и врачи общей практики, и пользовались меньшим общественным и научным авторитетом. После окончания ординатуры Артур хотел продолжить свои исследования в области психиатрии, но у него не было желания открывать практику, в которой он принимал бы пациентов, и он все еще чувствовал необходимость зарабатывать деньги, чтобы содержать свою семью; в конце концов, ему нужно было оплачивать медицинское образование своих братьев. Поэтому Артур нашел работу в фармацевтической промышленности, в компании Schering, где в студенческие годы он подрабатывал копирайтером. Получая зарплату в 8 000 долларов в год, Артур работал в штате медицинских исследователей Schering и в рекламном отделе компании. После того как Соединенные Штаты вступили в войну, плохое зрение Артура не позволило ему участвовать в боевых действиях. Но вместо военной службы он поступил в новую ординатуру - в Кридмур.

На протяжении тысячелетий врачи пытались постичь тайну психических заболеваний. Они выдвигали множество теорий, многие из которых были грубыми и гротескными: в древнем мире многие считали, что безумие - это результат дисбаланса телесных "гуморов", например черной желчи; в Средние века врачи полагали, что некоторые формы психических заболеваний являются результатом одержимости демонами. Но если первая половина двадцатого века ознаменовала собой период огромного прогресса в других областях медицины, то к моменту прибытия Артура в Кридмур американские врачи все еще были в значительной степени озадачены функциями и дисфункциями человеческого разума. Они могли распознать такое состояние, как шизофрения, но могли только догадываться о том, что может его вызвать, и уж тем более не знали, как его лечить. Как однажды заметила писательница Вирджиния Вульф (которая сама страдала от психических расстройств), когда речь заходит о некоторых недугах, "язык беден". "У самой простой школьницы, когда она влюбляется, есть Шекспир, Донн, Китс, чтобы высказать свои мысли за нее; но пусть страдалец попытается описать врачу боль в голове, и язык сразу же иссякнет".

Когда Артур стал врачом, существовали две противоположные теории о происхождении психических заболеваний. Многие врачи считали, что шизофрения и другие заболевания, такие как эпилепсия или умственная отсталость, являются наследственными. Пациенты рождаются с этими состояниями, и как таковые они являются врожденными, неизменными и неизлечимыми. Лучшее, что могло сделать медицинское сообщество, - это изолировать таких больных от остального общества, а зачастую и стерилизовать их, чтобы они не передавали свой недуг по наследству.

На другом конце спектра находились фрейдисты, которые считали, что психические заболевания не являются врожденными и присутствуют с рождения, а возникают из раннего жизненного опыта пациента. Фрейдисты, такие как Ван О, считали, что многие патологии можно лечить с помощью терапии и анализа. Но разговорная терапия была дорогостоящим и индивидуальным решением, нецелесообразным для такого промышленного предприятия, как Creedmoor.

Исторически сложилось так, что диагностика психических заболеваний часто сопровождалась заметным гендерным дисбалансом: в Creedmoor пациентов-женщин было больше, чем пациентов-мужчин, почти два к одному. Когда Артур прибыл сюда, его определили в корпус R, специальное отделение для "агрессивных женщин". Это было ужасающее место. Иногда Артуру приходилось брать пациенток на руки, чтобы сдержать их. В других случаях они нападали на него. Одна женщина напала на него с металлической ложкой, которую она заточила в кинжал. Несмотря на это, Артур испытывал огромное сострадание к своим пациентам. Что говорит об американском обществе, задавался он вопросом, что эти чувствительные, страдающие люди были изолированы в застенках, низведены до того, что он стал называть "лимбом живых мертвецов"? Глупо было полагать, что достаточно запереть этих людей - что помещение таких пациентов в стационар каким-то образом снимает с общества в целом (и с врачей в частности) обязанность облегчить их страдания. "Создается впечатление, что общество само себя обезболило или ввело в заблуждение, полагая, что такого интенсивного индивидуального страдания и такого массового уничтожения человеческих талантов и способностей не существует - потому что мы поместили их за больничные стены", - размышлял в то время Артур. Ван О разделял его отвращение к общественным приютам. По мнению Ван О, Соединенные Штаты страдают от эпидемии психических заболеваний. Бороться с ней путем заключения пациентов в тюрьму - "хоронить" их в психиатрической больнице - означало обречь их на своеобразную смерть.

Артур обладал неутомимым аналитическим умом и, анализируя эту дилемму, пришел к выводу, что практическая проблема заключается в том, что психические расстройства, похоже, растут быстрее, чем возможности властей по строительству приютов. Прогулка по переполненным палатам Кридмура может убедить вас в этом. Артур хотел найти решение. Такое, чтобы работало. Когда речь шла о психических заболеваниях, проблема заключалась в эффективности: проведите операцию, и, как правило, уже через некоторое время вы сможете судить о том, насколько успешно она прошла. Но вмешательство в работу мозга было сложнее измерить. И тот факт, что оценить результаты таким образом было сложно, привел к некоторым поистине необычным экспериментам. Всего за несколько десятилетий до этого управляющий государственной больницы в Нью-Джерси был убежден, что способ вылечить безумие - это удалить пациенту зубы. Когда оказалось, что некоторые из его пациентов не реагируют на этот способ лечения, суперинтендант продолжил удалять гланды, толстую кишку, желчный пузырь, аппендикс, фаллопиевы трубы, матку, яичники, шейку матки. В итоге он не вылечил ни одного пациента, но убил более сотни из них.

В этот период в Кридмуре предпочитали не столь инвазивную процедуру, которую Артур, тем не менее, презирал: электрошоковую терапию. Этот метод был изобретен несколькими годами ранее итальянским психиатром, который пришел к этой идее после посещения скотобойни. Наблюдая за тем, как свиней оглушают электрическим разрядом непосредственно перед убийством, он придумал процедуру, при которой электроды прикладываются к вискам пациентов, чтобы ток электричества подавался в височную долю и другие области мозга, где происходит обработка памяти. От удара током у пациента начинались судороги, а затем он терял сознание. Когда пациентка приходила в себя, она часто была дезориентирована и ее тошнило. Некоторые пациенты испытывали потерю памяти. Другие после процедуры испытывали сильное потрясение и не понимали, кто они такие. Но, несмотря на всю свою тупую силу, электрошоковая терапия, похоже, принесла облегчение многим пациентам. Оказалось, что она облегчает сильную депрессию и успокаивает людей, переживающих психотические эпизоды; возможно, она не может быть лекарством от шизофрении, но часто смягчает ее симптомы.

Никто не понимал, почему именно это лечение может сработать. Они просто знали, что это так. И в таком месте, как Кридмур, этого было достаточно. Впервые терапия была применена в больнице в 1942 году, и в итоге ее прошли тысячи пациентов. Конечно, были и побочные эффекты. Судороги, которые испытывали пациенты, когда электрический заряд проходил через их головы, были болезненными и глубоко пугающими. Поэт Сильвия Плат, которой в этот период проводили электрошоковую терапию в одной из больниц Массачусетса, описывала, что чувствовала, как "сильный толчок бил меня, пока я не подумала, что мои кости сломаются, а сок вылетит из меня, как из расщепленного растения". Певец Лу Рид, получивший электрошоковую терапию в Creedmoor в 1959 году, был временно ослаблен этим испытанием, в результате которого он, по словам его сестры, "впал в ступор" и не мог ходить.

У электрошока были свои защитники, и даже сегодня он остается широко распространенным методом лечения глубокой депрессии. Но Артур Саклер ненавидел его. Вскоре в Creedmoor, каждый корпус для пациентов был оснащен электрошоковым аппаратом. Артура заставляли проводить процедуру снова и снова. Иногда пациентам становилось лучше. Иногда - нет. Но лечение казалось таким жестоким - привязывать пациентов, чтобы они не причиняли никому вреда, когда дергаются, регулировать электрический ток, как безумный ученый в голливудском фильме, - и часто оставляло пациентов глубоко травмированными.

Артур всегда призывал своих младших братьев идти по его стопам - в Эразмус, на различные подработки, которые он им обеспечивал, и в конечном итоге в медицину. Теперь он пригласил Мортимера и Раймонда присоединиться к нему в Кридмуре, и вскоре они тоже стали проводить шоковую терапию. Братья проводили эту процедуру тысячи раз, и этот опыт показался им деморализующим. Их отвращала ограниченность собственных медицинских знаний - мысль о том, что нет более гуманного лечения, которое они могли бы предложить.

Как будто электрошоковая терапия была недостаточно плоха, в моду вошла еще более суровая методика - лоботомия. Эта процедура, заключавшаяся в перерезании нервов в мозгу пациента, казалось, облегчала психологические страхи. Но на самом деле это происходило путем выключения света в мозгу. В переполненных государственных больницах, таких как Кридмур, эта процедура была привлекательной, потому что она была быстрой и эффективной. "Ничего особенного", - объяснил один врач, демонстрируя, как проходила процедура в 1952 году. "Я беру что-то вроде медицинского ледоруба, держу его вот так, протыкаю им кости прямо над глазным яблоком, проталкиваю в мозг, проворачиваю его, перерезаю волокна мозга вот так, и все. Пациент ничего не чувствует". Процедура действительно была настолько быстрой. Пациенты часто отправлялись домой уже через несколько часов. Их можно было заметить, выходя из больницы, потому что у них были черные глаза. Некоторым пациентам - многим из них были женщины - лоботомию делали не по поводу шизофрении или психоза, а по поводу депрессии. Процедура была необратимой и делала людей податливыми, превращая их в зомби.

Столкнувшись с этим набором мрачных методов, Артур Саклер и его братья убедились, что для лечения психических заболеваний должно быть найдено лучшее решение. Артур не верил, что безумие неизбежно и не поддается лечению, как предполагали евгеники. Но он также чувствовал, несмотря на то, что учился на фрейдиста, что жизненный опыт человека не может полностью объяснить психическое заболевание, что существует биохимический компонент, и что должен быть более надежный курс лечения, чем фрейдистский анализ. Артур принялся за работу в поисках ответа, какого-то ключа, который мог бы раскрыть тайну психических заболеваний и освободить этих людей.

Главой Creedmoor был врач по имени Гарри ЛаБерт, который не был человеком, которого можно назвать особо приветствующим новые идеи. ЛаБерт наслаждался властью, которой его наделили как главу приюта. Он жил в роскошном доме на территории больницы, известном как особняк директора. Его кабинет в административном здании всегда был заперт: если вы хотели его увидеть, то должны были войти по звонку. Иногда ЛаБерт мог показаться не столько врачом, сколько тюремным надзирателем. Один из современников Артура в Creedmoor описывал это место как "тюрьму на шесть тысяч коек". ЛаБерту нравилось существующее положение вещей, и он, похоже, не стремился придумывать новые креативные решения, которые могли бы освободить этих людей из замкнутого царства, которым он руководил. "Совет директоров с большим удовлетворением отмечает благотворное влияние телевидения на пациентов", - говорилось в одном из годовых отчетов Creedmoor, . Такого беспокойного и амбициозного человека, как Артур Саклер, подобная самоуверенность могла только раззадорить, а Артур и ЛаБерт не были в хороших отношениях.

Но в разговоре с братьями Артур начал задумываться над проблемой психических заболеваний. Что, если и евгеники, и фрейдисты ошибались? Что, если ответ кроется не в генах пациента и не в жизненном опыте, а в нарушениях химии мозга?

Как оказалось, Мариэтта Лутце не нуждалась в работе в Creedmoor: она нашла стажировку в другой больнице в Квинсе. Но когда она навестила Артура Саклера, чтобы узнать о Creedmoor, он воспользовался случаем и снова пригласил ее на свидание. На этот раз Мариэтта согласилась. Так случилось, что Артур должен был посетить медицинскую конференцию в Чикаго, и он спросил, не хочет ли она сопровождать его. С момента приезда в Нью-Йорк Мариэтта была настолько сосредоточена на работе, что не ездила больше нигде в стране. Поэтому она согласилась. В один прекрасный день она надела черный костюм и широкополую шляпу и отправилась в центр Манхэттена. Они договорились встретиться на Центральном вокзале. Но на поезде они не поехали. Вместо этого Мариэтта обнаружила Артура, который ждал ее на улице у вокзала в массивном красивом кабриолете Buick Roadmaster полуночно-синего цвета.

Во время долгой поездки в Чикаго Мариэтта рассказала Артуру о своей биографии. Она выросла в благополучной семье; они владели известной немецкой фармацевтической компанией под названием Dr. Kade. Мариэтта рассказала о своем опыте во время войны. По ее словам, несмотря на то, что она была студенткой медицинского факультета в Берлине, она мало представляла себе ужасы, разворачивавшиеся вокруг нее. Многие американцы, узнав, что она недавно эмигрировала из Германии, становились враждебными, бросая ей вызов по поводу ее личной истории. Но только не Артур. Если он и относился к ее рассказу о войне скептически, то не высказывал этого. Вместо этого он внимательно слушал.

Мариэтта не была полностью оторвана от боевых действий. На самом деле она была замужем за немецким морским офицером. Его звали Курт. Он был хирургом и был немного старше ее; они познакомились и поженились во время войны, но прожили вместе всего месяц, прежде чем Курт отправился на службу. Он был захвачен американскими войсками в Бресте и отправлен в лагерь для военнопленных. Некоторое время Курт писал ей письма - маленькие записки, которые он писал на папиросной бумаге и которые ему удавалось тайно выносить из тюрьмы. Но он пробыл в плену так долго, что в конце концов брак распался.

Артуру - американскому еврею, не понаслышке знавшему, что такое антисемитизм, в студенческие годы протестовавшему против прихода Гитлера, в семье которого немцев ненавидели не меньше, а может, и больше, чем у других американцев, - было странно слушать рассказ Мариэтты. Но ведь и сам Артур до недавнего времени работал на принадлежащую немцам компанию Schering. Возможно, в Мариетте, этой тевтонской красавице, похожей на Ингрид Бергман из "Касабланки", было что-то экзотическое, и к тому же она была доктором медицины. В послевоенной Америке росла ксенофобия, но одной из неизменных черт Артура Саклера было сильное любопытство к людям и культурам, которые радикально отличались от его собственной. По дороге в Чикаго Артур мало рассказывал о себе, заметила Мариэтта, предпочитая задавать вопросы своим спокойным голосом. Это составляло приятный контраст с ее предыдущим опытом общения с американскими мужчинами: мало кто из них, казалось, воспринимал ее всерьез как взрослого человека, тем более врача. Но Артур просто впитывал ее рассказы. В то время Мариэтте показалось, что этот дисбаланс - простое проявление незамутненного любопытства. Лишь позже она поняла, что в скрытности Артура есть определенная склонность к тайне.

Когда они вернулись из Чикаго и Мариэтта вернулась в Больницу Квинс Дженерал, цветы стали поступать в ее палату целыми букетами. Это было изобилие цветов, неловкость цветов, каждый день появлялись новые букеты. Артур, бывший разносчик цветов, присылал ей замысловатые корсажи, которые Мариэтта не могла надеть во время обхода. И он начал звонить ей в больницу, прерывая ее работу, в любое время, , чтобы выразить свою страсть.

"Я должен увидеть тебя сейчас", - говорил он посреди ночи.

"Я не могу", - протестовала Мариэтта. "Я устала".

"Я должен тебя увидеть", - надавил он. "Когда?"

Его сосредоточенность казалась подавляющей. И все же что-то было в Артуре Саклере - его жизненная сила, его упорство, не терпящее возражений, его видение. Когда ты находишься рядом с Артуром, думала Мариэтта, кажется, что все возможно. Не существовало такого понятия, как непреодолимое препятствие. Когда Мариэтта узнала, что у Артура Саклера, с которым она встречалась, уже есть жена и двое детей, Артур отнесся к этому как к мелочи, незначительной формальности, которая не должна замедлять их отношения.

Однажды в Кридмуре братья Саклер выделили по несколько долларов на покупку кролика. Если лечение электрошоком хотя бы в некоторых случаях помогает, братья хотели понять, почему. Что такого в том, что электрошок воздействует на мозг пациента, что приносит ему некоторое облегчение? Они подключили кролика к электрошоковому аппарату в Кридмуре, прикрепив электроды к одному из его висячих ушей. Затем они применили шок. Наблюдая за кроликом, братья заметили, что кровеносные сосуды в ухе сразу же набухли кровью. Несколько секунд спустя они заметили, что кровеносные сосуды в другом ухе кролика - том, которое не получило удара током, - тоже набухают. Оказалось, что электрический ток выделил какое-то химическое вещество, которое, попав в кровоток в противоположном ухе, расширило сосуды. В этот момент братья вспомнили о гормоне организма под названием гистамин - химическом веществе, которое, как они знали, высвобождается при повреждении тканей, вызывая расширение сосудов. Что, если причина, по которой лечение электрическим током работает, заключается в том, что выделяет гистамин в кровь, заставляя сосуды расширяться и доставлять больше кислорода к мозгу? И если это так, то нельзя ли просто вводить гистамин напрямую и отказаться от шока?

Саклеры начали проводить эксперименты на пациентах в Кридмуре. С клинической точки зрения промышленные масштабы Кридмура всегда были недостатком: слишком много пациентов, слишком мало персонала и всегда какие-то неотложные дела. Но если вы изучаете психические заболевания, а не просто лечите их, размер популяции пациентов становился преимуществом. Это был набор данных. Артур был так воодушевлен перспективами этого исследования, что заманил своего старого наставника, Ван О, присоединиться к братьям в Кридмур.

Когда они ввели гистамин сорока пациентам с диагнозом "шизофрения", почти у трети из них состояние улучшилось настолько, что их можно было отправить домой. Некоторые пациенты, не поддававшиеся никаким другим методам лечения , действительно реагировали на гистамин. Опираясь на эти исследования, братья Саклер опубликовали более сотни медицинских работ. Их целью было, по их словам, проследить "химические причины безумия". Благодаря своему необычному опыту редактора, директора по маркетингу и админа Артур знал, как привлечь внимание прессы. "Врачи считают, что нашли средство для лечения психических заболеваний без госпитализации", - сообщала газета The Philadelphia Inquirer. Братья предсказывали, что их открытие может удвоить число пациентов, которых можно будет выписать. В статье в журнале Better Homes and Gardens с большой долей гиперболизации утверждалось, что "теория химической активности Саклеров столь же революционна и почти столь же сложна, как относительность Эйнштейна".

Из газетных вырезок следовало, что эта троица братьев из психиатрической больницы в Квинсе, возможно, наткнулась на решение медицинской загадки, которая не давала покоя обществу на протяжении тысячелетий. Если проблема психических заболеваний кроется в химии мозга, то, возможно, химия сможет найти решение. Что, если в будущем лекарство от безумия будет таким же простым, как прием таблетки? Газета Brooklyn Eagle прославила Саклеров как соседских мальчишек, ставших хорошими. "Просто три ученика средней школы Эразмус Холл - братья - пошли по одной тропе", - заявила газета, добавив: "Теперь у них у всех офисы на Манхэттене".

В прессе редко проводили различия между братьями, называя их просто "Саклеры", но Артур оставался лидером - его авторитет только укрепился после смерти Айзека Саклера. Братья были в Кридмуре, когда узнали, что него случился сердечный приступ, и поспешили к его постели. В последние часы жизни разум Айзека был еще ясен, и он с нежностью вспоминал о своей семье. Он сказал Софи, что до сих пор помнит голубое платье, в котором она была, когда он впервые увидел ее. А сыновьям он сказал, что сожалеет о том, что не может оставить им никакого наследства, кроме своего доброго имени. Это стало для Исаака мантрой. Если ты потерял состояние, ты всегда можешь заработать другое, говорил он. Но если вы потеряете свое доброе имя, вы никогда не сможете его вернуть.

После смерти отца Артур начал использовать собственные деньги для субсидирования своих исследований с Рэймондом и Мортимером, и во многих опубликованных ими работах в строке авторства упоминалось, что работа стала возможной "благодаря грантам, выделенным в память об Исааке Саклере". Артур, как правило, был первым автором, первопроходцем. На фотографии в газете New York Herald Tribune братья запечатлены принимающими приз: Рэймонд с немного глуповатой улыбкой и нежной кожей младшего брата; Мортимер в очках с толстой черной оправой, его темные волосы зачесаны назад, полные губы сжаты, сигарета между пальцами; и Артур в профиль, в костюме с отворотами и благосклонно смотрящий на своих братьев. Саклеры выглядели так, словно находились на пороге чего-то. Они говорили людям, что их исследования могут в конечном итоге "предотвратить безумие".

Артур был женат с 1934 года, когда он еще учился в медицинском колледже. Его жена, Эльза Йоргенсен, , была эмигранткой, дочерью капитана датского судна. Их познакомил друг Артура по колледжу. Женитьба противоречила академической политике медицинской школы, поэтому поначалу Артур держал это в секрете. Эльза проучилась два года в Нью-Йоркском университете, но бросила учебу, потому что ей нужно было зарабатывать деньги. Они переехали в меблированную квартиру на Сент-Мэри-Плейс, рядом с больницей Линкольна в Бронксе, а затем в квартиру на Западной Двадцать пятой улице в Манхэттене. В 1941 году родилась их первая дочь, Кэрол, а в 1943-м - еще одна, Элизабет.

Тем не менее, когда Мариэтта узнала, что у Артура есть семья, что он живет совсем другой жизнью, она не могла не почувствовать, что его внимание по-прежнему сосредоточено на ней. Однажды вечером, вскоре после их возвращения из Чикаго, он пригласил ее в итальянский ресторан на Малберри-стрит в Маленькой Италии, Grotta Azzurra. Это было романтическое место, и Артур сказал Мариэтте, что хотел бы видеть ее чаще.

"Я слишком измучена", - запротестовала она. "Больница забирает у меня все силы".

Артур и слышать об этом не хотел. В конце концов, он тоже много работал - на нескольких работах, и у него была семья дома. И все же ему удавалось находить время для Мариэтты, и он хотел найти еще больше.

"Я хочу быть с тобой. Все время", - сказал он ей.

"Знаешь, Артур, ты тот человек, за которого я могла бы выйти замуж", - сказала Мариэтта. "Но я не хочу разрушать ваш брак".

Артура это не остановило. Он писал любовные письма, предлагая летом 1949 года "начать новую жизнь", жизнь, "полную надежд, радости и страсти". Артур предложил Мариэтте партнерство, причем с ярко выраженным общественным духом. "Мы объединимся и будем работать как одно целое, чтобы помогать людям, открывать новые области и вносить свой вклад... в развитие человечества". В конце концов его письма стали более настойчивыми. "Жизнь без тебя буквально стала невозможной", - писал он. "Я люблю тебя и только тебя... Я принадлежу тебе и только тебе".

Тем не менее, они оба чувствовали некоторую двойственность. Мариэтта была сосредоточена на своей карьере в медицине, и ей приходилось думать о своей семье в Германии. Ее бабушка недавно умерла, и Мариэтта унаследовала семейную фармацевтическую компанию. Она также начала понимать, что Артур был склонен к нерешительности и пускал все на самотек. Он всегда все делал, посещал все занятия, работал на всех работах. На любой выбор типа "или-или" он был склонен отвечать тем, что выбирает и то, и другое. Он был не из тех, кто хорошо воспринимает ограничения. У Артура была жена, дети и несколько начинающих карьеристов. Возможно, в каком-то смысле ему было бы удобно просто добавить Мариэтту. "Ему всегда было очень трудно сделать однозначный выбор", - вспоминала она много позже, добавляя: "Тот факт, что я была беременна , заставил его принять решение".

Глава 3.

MED

MAN

В 1949 году в ряде медицинских журналов начала появляться необычная реклама. "Terra bona", - гласила надпись жирными коричневыми буквами на зеленом фоне. Было неясно, что именно означает "Terra bona" - или, если на то пошло, есть ли какой-то конкретный товар, который эта реклама должна была продавать. "Великая Земля дала человеку больше, чем просто хлеб", - гласила надпись, в которой говорилось, что новые антибиотики, обнаруженные в почве, смогли продлить жизнь человека. "В выделении, отборе и производстве таких жизненно важных агентов заметную роль сыграла... компания Pfizer".

Почти столетие бруклинская фирма Chas. Pfizer & Company была скромным поставщиком химикатов. До Второй мировой войны такие компании, как Pfizer, продавали химикаты оптом, без торговых марок, как другим компаниям, так и фармацевтам (которые сами смешивали химикаты). Затем, в начале 1940-х годов, с появлением пенициллина началась новая эра антибиотиков - мощных лекарств, способных остановить инфекции, вызванные бактериями. Когда началась война, американским военным потребовалось огромное количество пенициллина для введения войскам, и компании вроде Pfizer были привлечены к производству препарата. К моменту окончания войны бизнес-модель этих химических компаний навсегда изменилась: теперь они массово производили не просто химикаты, а готовые лекарства, которые можно было продавать. Пенициллин был революционным лекарством, но он не был запатентован, а значит, его мог производить кто угодно. Поскольку ни одна компания не обладала монополией, он оставался дешевым и, следовательно, не особенно прибыльным. Поэтому компания Pfizer, воодушевившись, начала поиск других лекарств, которые она могла бы запатентовать и продавать по более высокой цене.

Это была эпоха "чудо-лекарств": послевоенные годы стали временем бума для фармацевтической промышленности, и в обществе царил оптимизм по поводу потенциала научных инноваций в разработке невиданных химических решений, которые смогут обуздать смерть и болезни и принести несметные прибыли производителям лекарств. То же утопическое обещание, которое Саклеры проповедовали в Кридмуре, - идея о том, что любой человеческий недуг однажды можно будет вылечить с помощью таблетки, - начало распространяться и на всю культуру. К 1950-м годам американская фармацевтическая промышленность представляла новое лекарство того или иного рода почти каждую неделю.

Эти новые методы лечения были известны как "этические лекарства" - утешительное обозначение, призванное показать, что это не то колдовское варево, которое можно купить на задворках телеги; это лекарства, которые продаются и назначаются только врачом. Но поскольку новых продуктов было так много, фармацевтические компании обратились к рекламодателям, чтобы придумать креативные способы привлечь внимание пациентов и врачей к своим новинкам. Президентом компании Pfizer был молодой энергичный руководитель по имени Джон Маккин. Его компания недавно разработала новый антибиотик под названием "Террамицин", получивший свое название от города Терре-Хаут, штат Индиана, где ученые Pfizer якобы выделили это химическое вещество в комке почвы. Маккин считал, что при правильном маркетинге препарат действительно может стать популярным. Он хотел активно продвигать его среди оптовиков и больниц, поэтому обратился в бутик-агентство в Нью-Йорке, которое специализировалось на фармацевтической рекламе. Агентство называлось William Douglas McAdams. Но владельцем агентства - и ответственным за работу с Pfizer - был Артур Саклер.

"Вы дадите мне деньги, - сказал Артур Маккину и его коллегам, - и я сделаю Террамицин и название вашей компании обиходными словами".

Уильям Дуглас МакАдамс был бывшим газетчиком из Виннетки, штат Иллинойс, который писал для газеты St. Louis Post-Dispatch, а в 1917 году ушел из журналистики, чтобы заняться рекламой. Поначалу он руководил традиционным агентством, рекламируя различные продукты, от овсяных хлопьев Mother's Oats до бобов Van Camp's Beans. Но одним из его счетов был - масло печени трески, которое производила фармацевтическая компания E. R. Squibb. У МакАдамса возникла идея: Squibb могла бы продавать больше масла печени трески, если бы продавала продукт напрямую врачам. Поэтому он разместил объявление в медицинском журнале. Это сработало. Продажи выросли, и к концу 1930-х годов МакАдамс решил сосредоточиться исключительно на фармацевтическом секторе. В 1942 году нанял Артура Саклера.

В то время Артуру еще не было тридцати, но поскольку он вступил во взрослую жизнь во времена депрессии и проделал путь через среднюю школу, колледж и медицинскую школу, занимаясь продажей и написанием рекламных объявлений, когда МакАдамс нанял его, он уже проработал в индустрии половину своей жизни. В дополнение к медицинскому образованию Артур обладал сильной визуальной чувствительностью и проворством в обращении с языком. Он также умел находить наставников. Как в свое время он стал учеником Ван О в психиатрии, так теперь сделал то же самое с МакАдамсом (или "Маком", как называл его Артур) в рекламе. Артур мог быть образцовым кандидатом на эту должность, но он был благодарен Маку за то, что тот взял его на работу, потому что считал рекламную индустрию на Мэдисон-авеню "в основном закрытым клубом", когда дело касалось евреев. Со светлыми глазами и русыми волосами Артур мог сойти за нееврея и иногда так и делал. Но он был чувствителен к антисемитизму, который был повсеместно распространен даже в Нью-Йорке.

Официально МакАдамс работал неполный рабочий день, потому что у Артура уже была постоянная работа в Creedmoor. Поэтому по вечерам и выходным он проводил долгие часы в офисе рекламной фирмы в центре города. Но возможность объединить свои интересы в медицине, маркетинге и фармацевтике оказалась непреодолимой, и Артур преуспел в McAdams. Маркетинг этических лекарств традиционно был скромным бизнесом по сравнению с другими видами потребительской рекламы. В то время как рекламщики разрабатывали броские кампании для сигарет, автомобилей и косметики, исторически большинство рецептурных препаратов были непатентованными, без фирменных названий и с незначительной дифференциацией продукта. Кроме того, лекарства не были сексуальными. Как продать таблетку?

Артур решил перенять соблазнительный блеск традиционной рекламы - броские копии, броская графика - и обратиться непосредственно к влиятельному кругу потребителей: врачам, выписывающим рецепты. Артур унаследовал от своих родителей благоговение перед медицинской профессией. "Я скорее отдам себя и свою семью на суд и милость коллег-врачей, чем на милость государства", - любил говорить он. Поэтому, продавая новые лекарства, он разрабатывал кампании, обращенные непосредственно к врачам, размещая привлекающие внимание объявления в медицинских журналах и распространяя литературу в кабинетах врачей. Понимая, что на врачей больше всего влияют их коллеги, он привлекал известных врачей для поддержки своей продукции. Для врачей это было равносильно тому, как если бы Микки Мэнтл написал на коробке Wheaties. По указанию Артура фармацевтические компании ссылались на научные исследования (которые часто проводились при финансовой поддержке самих компаний) как на доказательство эффективности и безопасности каждого нового препарата. Джон Каллир, проработавший под началом Артура десять лет в McAdams, вспоминал: "Реклама Саклера имела очень серьезный, клинический вид - врач разговаривает с врачом. Но это была реклама".

Артур мог быть самовлюбленным, особенно когда речь шла о благородстве медицины. Но он обладал быстрым умом и наделял свои работы подмигивающим чувством игры. Одна из реклам Террамицина была оформлена как проверка зрения в кабинете оптометриста:

O

ТС

LAR

ИНФЕК

ТИОНЫ

ОТВЕТИТЬ

К ШИРОКОМУ

СПЕКТРУМ

ТЕРРАМИЦИН

Через два года после того, как Артур начал работать в McAdams, Мак сделал его президентом компании. Pfizer была крупным клиентом, и Артур вел дела напрямую, добираясь до штаб-квартиры компании на Бартлетт-стрит, 11, в Бруклине, чтобы лично встретиться с Джоном Маккином. (В частном порядке Артур называл эти поездки на сайт "львиным логовом"). Артур был, по словам одного из его современников, "непревзойденным идейным человеком". А Террамицин был новым видом антибиотиков - препаратом "широкого спектра действия". Первые антибиотики были так называемого узкого спектра действия, то есть они предназначались для борьбы с конкретными заболеваниями. Но сейчас разрабатываются новые препараты для лечения все более широкого спектра заболеваний. Для фармацевтической компании это была выгодная стратегия: вы не хотите занимать нишу, вы хотите продавать препарат как можно большему числу пациентов. Термин "широкий спектр" звучит клинически, но на самом деле его придумали рекламодатели: впервые вошел в медицинскую литературу благодаря кампании Артура по рекламе террамицина.

В той первоначальной зелено-коричневой рекламе "Terra bona" не было даже упоминания о Террамицине. На самом деле Артур продавал обещание нового продукта и тот факт, что он будет доставлен вам компанией Pfizer. Артур интуитивно понимал, что название бренда компании так же важно, как и название лекарства, и он обещал сделать Pfizer, с его экзотическим тихим P, именем нарицательным. Тизер" - на сайте , когда реклама с большой помпой намекает на скорое появление нового продукта, - и раньше использовался в других областях потребительского маркетинга. Но до тех пор, пока Артур Саклер не использовал его для Terramycin, он никогда не применялся в фармацевтической рекламе.

Далее Артур вместе с Маккином запустил беспрецедентный маркетинговый блиц. Ударным отрядом в этой кампании стали так называемые detail men - молодые, отполированные торговые представители, которые могли посещать врачей в их кабинетах, вооружившись рекламной литературой, и рассказывать о достоинствах препарата. Изначально над Террамицином работало всего восемь человек. Но они продвигали новый препарат так агрессивно, что, по словам , опубликованным в прессе того времени, установили "нечто вроде рекорда скорости... на пути от лаборатории до широкого клинического применения". За восемнадцать месяцев компания Pfizer увеличила штат своих продавцов с тех восьми человек до трехсот. К 1957 году на сайте их будет две тысячи. Террамицин не был особенно революционным продуктом, но он стал огромным успехом, потому что его продавали так, как никогда не продавали ни одно лекарство. Артуру Саклеру приписывают не только эту кампанию, но и революцию во всей сфере медицинской рекламы. По словам одного из его давних сотрудников в McAdams, когда речь заходила о маркетинге фармацевтических препаратов, "Артур изобрел колесо".

Отныне медицина будет предлагаться врачам примерно на тех же условиях, на которых продаются купальники или автострахование для обычных потребителей. Чтобы продавать антибиотики широкого спектра действия, Артур будет использовать рекламную стратегию широкого спектра действия. В дополнение к роскошным публикациям в медицинских журналах, люди с подробной информацией заходили в кабинеты врачей, возможно, добровольно угощали их обедом и оставляли после себя медицинскую литературу, выглядящую официально. Лавина прямой почтовой рассылки также направлялась врачам, информируя их о новых продуктах. "Врач облюбован и обхаживается фармацевтическими компаниями с пылкостью весеннего любовного романа", - заметил один из комментаторов. "Промышленность жаждет его души и его блокнота с рецептами, потому что он находится в уникальном экономическом положении: он говорит потребителю, что покупать".

Соблазнение было интенсивным, и началось оно рано. Подобно тому, как Артур раздавал бесплатные линейки с именами своих клиентов из бизнес-школы ученикам школы Эразмус, фармацевтическая компания Eli Lilly начала предлагать бесплатные стетоскопы студентам медицинских школ. Другая компания, Roche, предоставляла бесплатные учебники по проблемам сна, алкоголизму, тревожности - всем недугам, которые, как оказалось, у Roche были идеи, как исправить. В конце концов Pfizer начала организовывать турниры по гольфу , где название компании было нанесено на все мячи. Этот сдвиг парадигмы в сторону продвижения и дифференциации бренда принес мгновенный успех. Всего через несколько лет после того, как Артур инициировал кампанию по продаже Террамицина, газета The New York Times отметила, что "все больше и больше врачей указывают бренд или название производителя" препаратов, которые должны использоваться при выписке рецептов.

Не все были в восторге от этой новой синергии между медициной и коммерцией. "Выиграет ли общество от того, что практикующие врачи и преподаватели медицины будут вынуждены выполнять свои обязанности среди шума и стремления коммерсантов, желающих увеличить продажи лекарств?" задавался вопросом Чарльз Мэй, выдающийся профессор Колумбийской медицинской школы. Его беспокоит то, что он назвал "нездоровым сплетением" между людьми, которые выписывают рецепты на лекарства, и теми, кто их производит и продает.

Но Артур отмахнулся от такой критики, сославшись на то, что то, чем он занимался, вовсе не было рекламой. Это было просвещение. На рынке появилось так много новых лекарств, что врачам нужно было помочь разобраться в том, что есть на самом деле. Артур был всего лишь посредником в благотворном цикле, в котором фармацевтические компании разрабатывали новые спасительные средства, админы информировали о них врачей, а врачи прописывали эти средства своим пациентам, спасая жизни. Никто не стремился эксплуатировать или обманывать других, утверждал Артур. В конце концов, по его мнению, врачи были неподкупны. Смешно, утверждал он, предполагать, что врач может соблазниться глянцевым макетом в медицинском журнале так же, как домохозяйка может соблазниться рекламным роликом в журнале. Задача врача - заботиться о пациенте, утверждал Артур в одной из неопубликованных полемических статей на сайте , и ни врачам, ни пациентам не нужны защитники или судьи для защиты от вводящей в заблуждение рекламы, поскольку они "не настолько тупы, чтобы их можно было долго обманывать".

Артуру казалось, что он видит будущее, и это было будущее, в котором фармацевтические компании и рекламодатели лекарств будут представлять общественности фантастические инновации и при этом зарабатывать большие деньги. Казалось, что эти скептики хотят затормозить тот потрясающий прогресс в медицине, который происходил вокруг них. На самом деле, по мнению Артура, они хотели "перевести стрелки часов назад".

К моменту запуска кампании "Террамицин" Артур выкупил агентство у МакАдамса. Мак был "старым и усталым", как выразился один сотрудник агентства, знавший обоих, а Артур был блестящим и полным энергии. Когда полвека спустя Артура ввели в Зал славы медицинской рекламы , в примечании было сказано: "Ни один человек не сделал больше для формирования характера медицинской рекламы, чем талантливый доктор Артур Саклер". Именно Артур, продолжалось в цитате, привнес "всю мощь рекламы и продвижения в фармацевтический маркетинг".

Однажды в феврале 1950 года, когда кампания по производству террамицина была в самом разгаре, Артур, Мортимер и Рэймонд вместе со своим наставником Ван О открыли собственный исследовательский центр - Creedmoor Institute for Psychobiologic Studies. Новый институт разместился на территории психушки, в H Building, где шестьдесят две комнаты были посвящены лечению пациентов и исследованиям в области гистамина и других альтернатив шоковой терапии. Для Артура это был триумф. Но хотя он, бесспорно, был движущей силой института, он решил назначить Ван О директором и публичным лицом. Артур должен был занять менее значимую должность: "директор по исследованиям". Возможно, это был просто жест почтения к своему наставнику. Но в связи с необходимостью совмещать две постоянные работы - в рекламном агентстве, которым он руководил в центре города, и в государственной психушке в Квинсе, Артур также обнаружил, что для человека с целым рядом потенциально противоречивых обязательств иногда бывает наиболее разумно действовать за кулисами.

Тем не менее, он любил фанфары и знал, как отметить событие. На открытие пришли четыреста человек. На посвящении выступил президент Генеральной Ассамблеи ООН . Даже Гарри ЛаБерту, властному и несмышленому директору Кридмура, с которым Артур в прошлом не раз ссорился, не оставалось ничего другого, как появиться и поприветствовать достижения своего юркого подчиненного. Ван О произнес речь, в которой объявил о грандиозных планах, которые он и братья Саклеры разработали для центра. Они собирались выяснить, как раньше диагностировать психические заболевания и как использовать биохимию для их лечения. С открытием этого института, пообещал Ван О, они откроют "золотую эру в психиатрии".

В нескольких милях от него, в палате нью-йоркской больницы в нижнем Манхэттене, рожала Мариэтта Лутце. В жизни Артура происходило много событий, и по несчастливому стечению обстоятельств ему пришлось выбирать между присутствием на рождении своего института и рождением своего ребенка. Он выбрал институт. Узнав о беременности Мариэтты, Артур решил уйти от своей жены Элзы. Они отправились в отпуск всей семьей в Мексику, где быстро оформили развод. ( В частной публикации, составленной по воспоминаниям самого Артура и опубликованной семейным фондом, разрыв представляется не просто дружеским, а неизбежным, и говорится, что Эльза "смирилась с тем, что Саклер был выдающимся человеком, и она просто не могла за ним угнаться").

Когда Артур вернулся из Мексики, они с Мариэттой поспешно и тихо поженились в декабре 1949 года. Они переехали в пригород Лонг-Айленда, купив дом на Сирингтаун-роуд в Альбертсоне. Поиск нового дома занял некоторое время, потому что Артур не хотел соглашаться на что-то слишком обычное: он хотел, чтобы дом был уникальным и примечательным, а поскольку он преуспевал в рекламном бизнесе, деньги его не волновали. Они нашли старый голландский фермерский дом, который был построен около 1700 года во Флашинге и впоследствии перевезен в Альбертсон. Он был окружен самшитовыми деревьями и имел открытые балки, двойные голландские двери и полы из широких досок ручной работы. Мариэтте он показался мрачноватым, но, должно быть, Артуру импонировала его романтика с прошлым. Дом относился к той же эпохе, что и старая голландская школа в центре Erasmus Hall High School.

Мариэтта была очень счастлива быть с Артуром, но переход был нелегким. Его мать, Софи, яростно не одобряла этот брак, потому что он положил конец первому браку Артура и потому что Мариэтта была немецкой язычницей. Много позже друг Артура опишет Мариэтту как "бежавшую от нацистов в Германию" - вымысел, который заставлял ее выглядеть как некую сопротивляющуюся или преследуемую еврейку. Но в то время эту фантазию было сложнее поддержать. Первые несколько лет брака Софи отказывалась разговаривать с Мариэттой или признавать ее существование. Мариэтта поддерживала дружеские отношения с Мортимером и Рэймондом, с которыми познакомилась по собственному желанию, еще до того, как оказалась с Артуром, но все равно чувствовала себя чужаком в дружной семье Саклеров. "Меня воспринимали как незваную гостью, которая принудила его к браку, - писала она позже, - и все это усугублялось тем, что я приехала из страны, которую так ненавидели и презирали".

В тот день, когда у Мариэтты начались роды, Артур отвез ее в больницу . Но когда приблизился час посвящения Кридмура, он взял отпуск и поспешил в Квинс. Она отпустила его: она знала, как много для него значит институт. В тот день она родила мальчика. Он был маленьким, длинноногим и морщинистым. В еврейских семьях не принято называть сыновей в честь отцов, но Мариэтта выбрала имя Артур Феликс. Она хотела отождествить ребенка с его отцом и передать ему доброе имя. Возможно, в выборе имени была и попытка добиться легитимности, застраховаться от любых предположений о том, что отпрыск второй жены не является полноценным Саклером. После родов Мариэтта чувствовала себя так, словно обрела новую значимость, сыграв роль в династическом процессе, словно рождение первенца повысило ее статус в семье. После посвящения Кридмура Артур помчался в больницу, чтобы поприветствовать своего ребенка. Рэй и Морти тоже приехали. Они принесли цветы.

Когда она забеременела, Мариэтта решила отказаться от работы, и Артур это решение приветствовал, но она испытывала некоторые сомнения. Поэтому она отправилась домой, чтобы заботиться о ребенке, а Артур поехал в город, чтобы провести долгие дни в Кридмуре, а затем долгие ночи в МакАдамсе. Вечером, когда ребенок спал, Мариэтта готовила ужин для мужа, переодевалась - ему нравилось, когда она одевалась к ужину, - зажигала свечи и ждала его возвращения домой.

Вместо того чтобы сократить свои профессиональные обязательства, чтобы приспособиться к новой семье, Артур теперь взялся за большее количество проектов, чем когда-либо. Он стал редактором журнала "Клиническая и экспериментальная психобиология". Он основал медицинскую издательскую компанию. Запустил службу новостей для врачей, стал президентом Института медицинского радио и телевидения и запустил круглосуточную радиослужбу, которую спонсировали фармацевтические компании. Он открыл лабораторию для терапевтических исследований в Бруклинском фармацевтическом колледже на Лонг-Айленде. Эта деятельность была неистовой; казалось, он каждую неделю подавал документы на регистрацию какой-нибудь новой организации. Причиной создания таких фирм было то, что он и его братья проводили потрясающие исследования в Кридмуре, но люди об этом не знали. Артур стремился с помощью своих новых издательских предприятий заполнить этот пробел. Он говорил людям со свойственным ему великолепием, что работает в традициях Гиппократа, который не только лечил пациентов, но и был педагогом. Мариэтта представляла себе своего нового мужа в образе Атласа, огромной бронзовой статуи , стоящей у Рокфеллер-центра и держащей мир на своих мускулистых плечах.

Метаморфоза, произошедшая с ребенком депрессии, жившим за городом, казалась завершенной. Артур Саклер был опытным исследователем и администратором с соответствующим чувством собственной важности. Некоторые старожилы МакАдамса, знавшие его еще со школьных времен, по-прежнему называли его Арти, но большинство людей знали его теперь как доктора Саклера. Он носил элегантные костюмы и держался властно. Ему нравились власть и преклонение, и казалось, что он черпает из них новую энергию, словно нашел способ метаболизировать чужое восхищение. Он почти полностью избавился от своего бруклинского акцента, вместо него он культивировал изысканную среднеатлантическую дикцию. Он по-прежнему говорил мягко, но с шелковистой, культурной уверенностью.

Однажды, спустя чуть больше месяца после рождения сына, Артур вместе с Ван О отправился в Вашингтон, чтобы дать показания на слушаниях в Конгрессе. В зале на Капитолийском холме оба доктора выступили перед подкомитетом Сената с просьбой выделить средства на их институт в Кридмуре. "Подход к психическому заболеванию как к биохимическому расстройству сделает больше, чем просто увеличит процент выписки пациентов из психиатрических больниц", - пообещал Артур сенаторам. "Биохимическая терапия поможет не допустить попадания большего количества пациентов в психиатрические больницы". Почему бы не решать эти проблемы в кабинете врача? рассуждал он. "Безусловно, профилактика - лучший способ, чем просто ограничение наших усилий строительством все новых и новых учреждений".

Председатель подкомитета, сенатор от Нью-Мексико по имени Деннис Чавес, не был убежден в этом. Что если федеральное правительство выделит средства на подобные исследования, а врачи из Кридмура, получив возможность пройти ценное обучение, субсидируемое государством, затем развернутся и займутся частной практикой? задался он вопросом. "Должна ли эта работа выполняться на благо всего народа? Или она должна делаться в интересах психиатров?"

Артур, неизменно верящий в основополагающую целостность медицинской профессии, не согласился с предпосылкой вопроса. "Основная функция врача - это интересы всего народа, - сказал он.

"Верно", - ответил Чавес. "Но я знаю некоторых, которые являются постоянными купцами Венеции".

На мгновение Артур растерялся. Завуалированный антисемитизм был обычной чертой американской жизни в 1950 году, даже в Сенате США. Но "Венецианский купец"? Отсылка была настолько очевидной, что вряд ли это вообще можно было назвать кодом. Неужели комитет принял Артура за какого-то Шейлока, который хочет выманить у них драгоценные ассигнования?

"Мне повезло...", - начал Артур.

Но Чавес, не расслышав, прервал его. "Это прискорбно, - рявкнул он.

"Мне повезло, - продолжал Артур с достоинством, на которое только был способен, - что я их не встретил".

С какими бы предрассудками Артур ни сталкивался во внешнем мире, в агентстве МакАдамса он был королем. В рекламных кругах ходили слухи, что под руководством Саклера происходят захватывающие события, и, по словам одного из бывших сотрудников, фирма стала "магнитом" для талантов. У Артура был нюх на хороших людей, и он начал нанимать копирайтеров и художников, переманивая их из других агентств. По меркам того времени он был необычайно открытым работодателем. Если у вас был талант и стремление, ему не было дела до других предварительных условий. Он нанимал много евреев, когда они не могли найти работу в других агентствах. "Саклер был неравнодушен к беженцам из Европы, - вспоминает Руди Вольф, художник и дизайнер, работавший у МакАдамса в 1950-х годах. Среди них были и люди, пережившие Холокост, и те, кто бежал от нищеты и потрясений. "Были и врачи, - продолжает Вольфф. "Доктора наук, которые никогда бы не стали работать в рекламном агентстве, но он их вычислил. Люди, которые не могли легко найти работу, потому что у них был акцент. У нас были чернокожие. Некоторые из писателей, которых он нанимал, пострадали во время слушаний по делу Маккарти и не могли найти работу. Но Артур нанимал их". Однажды шведский дизайнер, который был коммунистом, устроил сцену, устроив небольшой пожар в офисе и сжег несколько собственных рекламных объявлений МакАдамса, чтобы показать свое отвращение к такому "капиталистическому мусору". "Арт-директор отругал его", - вспоминает Вольф. "Мы все думали, что это смешно. Но он продолжал приходить".

В 1930-е годы Артур сам флиртовал с коммунизмом, участвуя в рабочих организациях в годы учебы в медицинском колледже и вступая в антифашистскую организацию. В этом не было ничего необычного для молодых людей, достигших совершеннолетия в Бруклине во время Великой депрессии: в те годы было широко распространено мнение, что капитализм потерпел крах. Мортимер, судя по всему, разделял эти взгляды, и, согласно рассекреченным материалам расследования ФБР, Рэймонд стал членом Коммунистической партии с карточкой вместе со своей женой, молодой женщиной по имени Беверли Фельдман, на которой он женился в 1944 году. "У МакАдамса было много политически сомнительных людей", - вспоминает Джон Каллир, работавший на Артура в этот период, а затем язвительно добавляет: "Что меня и привлекало".

Фирма занимала несколько этажей в здании по адресу 25 West Forty-Third Street, и здесь царила свободная богемная атмосфера. Одним из их соседей снизу был журнал The New Yorker, и Каллир и его коллеги с радостью обнаружили однажды, что несколькими этажами ниже за столом работает знаменитый карикатурист Чарльз Аддамс, создатель макабрического сериала "Семейка Аддамс" ( ). В шутку несколько художников использовали фотостат, чтобы напечатать фотографию ребенка, затем прикрепили ее к куску бечевки и опустили в окно, как рыболовную приманку, чтобы она проплыла в поле зрения Аддамса. Через несколько минут они почувствовали легкое потягивание за леску, подтянули ее обратно и обнаружили, что Аддамс проделал маленькое пулевое отверстие во лбу ребенка.

"У нас было много денег, чтобы тратить их на произведения искусства, и художники приходили со своими портфолио", - вспоминает Руди Вольфф. Одним из молодых художников, посещавших офис, был Энди Уорхол. "Будучи арт-директором и имея все эти деньги, я говорил: "Энди, сделай десять детских голов, хорошие рисунки"", - продолжал Вольфф. "Он рисовал великолепно". Уорхол любил рисовать кошек. МакАдамс использовал один из его рисунков для рекламы Upjohn.

Артур мог культивировать свободную, творческую атмосферу, но это не означало, что работать у него было легко. По словам Тони Д'Онофрио, еще одного бывшего сотрудника, он был "противоречивым, тревожным и трудным". Артур был жестким, и он жестко управлял теми, кто его окружал. Поскольку у него был опыт работы копирайтером, он не стеснялся микроменеджмента. Даже доброжелательность Артура имела свою грань. Когда к нему приходили сотрудники-евреи и настаивали на повышении зарплаты, Артур отказывал, ссылаясь на царящий в отрасли антисемитизм и говоря: "А куда еще вы пойдете?". Когда копирайтер получил на предложение о работе от компании Eli Lilly, Артур с насмешкой сказал: "Lilly? Они не любят евреев. Они избавятся от тебя через месяц".

"Нам платили не очень хорошо", - вспоминает Руди Вольфф. "Но никто не уходил".

Сам Вольф был евреем и соблюдал строгую кошерность. Когда он обручился с , Артур сделал ему сюрприз, устроив вечеринку в честь этого события в доме на Сирингтаун-роуд. Артур и Мариэтта заказали провизию, а Артур позаботился о кошерных блюдах, которые были отмечены маленькими флажками со звездой Давида. Вулфф был тронут, но в то же время увидел в этом жесте некоторую хитрость. "Это в какой-то степени помогало его имиджу", - вспоминал он; это позволяло Артуру играть роль чуткого, гуманного работодателя. "Я не был глупцом", - сказал Вулфф. "Он делал это для меня, но и для себя тоже". Как вспоминал другой коллега тех лет, Гарри Зеленко, , "Арти мог быть весьма обаятельным. Но при этом он был, по сути, эгоистом".

Когда Артур пришел в McAdams, у него был один явный соперник: молодая женщина по имени Хелен Хаберман, которая была еще одной протеже МакАдамса и, как считали некоторые, должна была возглавить фирму, когда Мак уйдет на пенсию. Хаберман написала роман о жизни молодой женщины, работающей в рекламном агентстве на Манхэттене, в котором один из персонажей - амбициозный молодой житель Нью-Йорка, с большим воодушевлением рассказывающий об экспериментах, которые он проводит с гормонами и биохимией, и который "продолжал бы работать над этим триста шестьдесят пять дней в году, пока вокруг не осталось бы много мужчин, которые работали бы так долго или с такой интенсивностью". Но в 1940-е годы женщине было достаточно сложно продвинуться по карьерной лестнице в качестве руководителя рекламного агентства, а тем более возглавить его. "Арти перехитрил ее и возглавил агентство", - вспоминает Гарри Зеленко. "Он был жестким клиентом".

"Он не был подхалимом", - говорит другой бывший сотрудник МакАдамса, Фил Кеуш. "Вы чувствовали, что если вы с ним общаетесь, то вы это заслужили". Но все в рекламном мире, похоже, понимали, что перед ними талант, встречающийся раз в поколение. "Если бы вы попросили меня дать определение термину "гений", я бы отнес его к нему", - продолжает Кеуш. "Я видел его на встречах с клиентами. Upjohn. Roche. Он брал все на себя. Все сводилось, в конечном счете, к нему. За столом сидели все эти люди, все эти титулы. Но он был единственным, кто имел наибольший смысл. Я считал его самым гениальным человеком, которого когда-либо встречал. По сути, он создал этот бизнес".

У Артура был один серьезный конкурент в этой отрасли. McAdams была не единственной рекламной фирмой, посвятившей себя исключительно фармацевтике. Она боролась за доминирование с другой фирмой под названием L. W. Frohlich. Названное в честь своего загадочного президента Людвига Вольфганга Фролиха, которого звали Билл, это агентство, казалось, занималось всеми крупными заказами, которые не выполнял McAdams. Билл Фролих был дебелым немецким эмигрантом, жившим в коричневом доме на Восточной Шестьдесят третьей улице. Его фирма занимала девятиэтажное кирпичное офисное здание на Пятьдесят первой. Фролих хвастался, что его агентство "вероятно, самое крупное", занимающееся фармацевтикой, но он разделял с Артуром Саклером склонность к секретности и отказывался разглашать свои счета, так что точно узнать это было невозможно. Фролих был гладкоречивым евангелистом фармацевтической рекламы, который любил подчеркивать лихой гламур своей работы. "Мы живем в разгар фармакологической революции", - говорил он. "Концепция сознательных, направленных усилий по разработке конкретных лекарств для борьбы с конкретными заболеваниями... поразила воображение всех".

Так случилось, что Фролих когда-то работал на Саклера. В начале своей работы в Schering Артур нанял Фролиха для разработки дизайна шрифтов. Первая жена Артура, Элза Саклер, позже говорила, вспоминая, как она впервые встретила Фролиха в 1937 году: "Он начинал как арт-директор, делая работу для других. Художественные работы для других агентств. Это был его настоящий дар". В то время Фролих только недавно приехал из Германии. Он не был врачом, как Артур, но у него был хороший глаз. В 1943 году он открыл свое собственное агентство. Вскоре агентства Фролиха и МакАдамса оказались в отношениях с нулевой суммой: если крупный клиент оказывался не у одной фирмы, он оказывался у другой.

Фролих пользовался репутацией жизнелюба: он постоянно посещал оперу и устраивал вечеринки в своем пляжном домике на Лонг-Айленде. Но он был очень контролируемым и дисциплинированным. Однажды он заметил, что фармацевтическая промышленность характеризуется "конкурентным рвением", которое "согрело бы сердце Адама Смита". В "фармацевтическом искусстве", как выразился Фролих, нужно делать деньги "в промежутке между маркетингом и устареванием".

Артур Саклер признавал эту конкурентную реальность. "Мы работаем в зоне невероятно острой конкуренции", - заметил он однажды, отметив, что для того, чтобы получить и удержать каждый клиент, ему приходится отбиваться от "двадцати конкурирующих агентств". Но самым большим конкурентом, как оказалось, был Фролих. Advertising Age описал их соперничество, назвав их "двумя лучшими в этой области". Джон Каллир прямо сказал: "Frohlich и McAdams доминировали".

Некоторые люди, знавшие Фролиха, считали, что в его должно быть больше, чем кажется на первый взгляд. С его немецким акцентом и пунктуальными манерами некоторые задавались вопросом, не скрывает ли он тайное нацистское прошлое. В самом деле, ФБР во время войны проводило расследование в отношении Фролиха, чтобы выяснить, не связан ли он с гитлеровским режимом. Но он этого не сделал. Напротив: Фролих был евреем. Артур мог иногда выдавать себя за язычника, но Фролих полностью вжился в эту роль, скрывая и отрицая этот аспект своей личности с первых дней жизни в Соединенных Штатах. Многие из его ближайших друзей и соратников до самой смерти не знали, что он был евреем. Они также не знали, что он был геем и вел тщательно скрытный образ жизни. Но это не было чем-то необычным для кругов середины века, в которых вращался Фролих и в которых некоторые мужчины вели несколько жизней, одни публичные, другие скрытные.

"Динамика бизнеса не отражает его счетов, но продолжает ускоряться с головокружительной скоростью", - писал Артур другу в 1954 году, отмечая, что его обязанности, похоже, множатся: "Происходит миллион и одна вещь". Должно быть, всем трем братьям Саклер казалось, что гипотезы, которые они выдумывали в Creedmoor, теперь находят свое подтверждение. Компания Smith, Kline & French недавно представила новый препарат, Thorazine, который стал именно той антипсихотической серебряной пулей, о которой мечтали братья. Пациенты, которые раньше были агрессивными, стали послушными. В психушках снова появились спички, чтобы пациенты с психозом могли сами прикуривать сигареты, не опасаясь, что они подожгут больницу. Артур не занимался рекламой препарата, но он мог бы это сделать: Слоган компании Smith, Kline гласил, что благодаря торазину "пациенты не попадают в психиатрические больницы". В 1955 году ежегодное поступление пациентов в американские психиатрические учреждения сократилось впервые за четверть века. В ближайшие десятилетия произойдет великая деинституционализация душевнобольных в Америке, так как палаты в таких приютах, как Creedmoor, начали пустеть. Успех Торазина вряд ли был единственным фактором, вызвавшим эти сейсмические изменения, но он, похоже, подтвердил теорию, которой придерживался Артур, - что психические заболевания вызваны химией мозга, а не неизменной генетической склонностью, травмирующим воспитанием или дефектами характера. Фактически, торазин создал для ученых совершенно новую программу исследований: если можно бороться с психическими заболеваниями, воздействуя на химические недостатки в мозге, то, несомненно, существуют и другие недуги , которые можно вылечить подобным образом. Как сказал один историк, "Помощь шизофреникам была бы только началом". Наступала новая эра, когда можно было придумать таблетку практически от любого недуга.

Артур чувствовал это волнение и, казалось, вечно придумывал новые синергии между фармацевтической наукой и коммерцией. Работая с компанией Pfizer, он помог внедрить одну из первых форм "нативной рекламы" - так называется платное продвижение, замаскированное под редакционный контент, - когда компания включила шестнадцатистраничное цветное приложение в воскресную газету New York Times. ( Позднее The Times утверждала, что приложение было "явно обозначено" как реклама, но признала, что оно "предназначалось для восприятия случайным читателем как редакционный материал"). Для человека, который изображал из себя поборника открытого общения, Артур демонстрировал стойкую тенденцию искажать правду, когда это было выгодно ему (или его клиентам). И часто так и было.

В этот период он предпочитал как можно чаще скрывать свою причастность к происходящему. Приобретя компанию McAdams, он подарил половину акций своей первой жене Элсе. Это был подарок, который он преподнес вместо соглашения о разводе. Но это был еще и фиговый листок. Элза не играла никакой значимой роли в управлении компанией, но ее формальное владение создавало зону правдоподобного отрицания, в которой Артур мог утверждать, что его личная доля меньше, чем была на самом деле. Он был рад отсрочить получение кредита, если это означало, что он может оставаться за кулисами.

Как оказалось, Артур вынашивал и более серьезный секрет - секрет, который он унесет с собой в могилу, но который при жизни делил с Биллом Фролихом: одной из структур, в которой Артур имел тайную долю, был его мнимый конкурент, агентство L. W. Frohlich. Для внешнего мира Саклер и Фролих были конкурентами. Но на самом деле Артур помогал Фролиху налаживать бизнес, вкладывал в него деньги, направлял ему клиентов и, в конце концов, вступил с ним в тайный сговор, чтобы разделить фармацевтический бизнес. "В то время было очень, очень важно... убедиться, что ты сможешь получить как можно больше бизнеса", - объяснит спустя десятилетия давний адвокат Артура Майкл Зонненрайх. Сложность заключалась в том, что из-за правил конфликта интересов ни одно агентство не могло вести два счета по конкурирующим продуктам. "Поэтому они создали два агентства", - сказал Зонненрайх. Это соглашение "не было незаконным", настаивает он. Но он признал, что она была создана намеренно, чтобы скрыть явный конфликт интересов.

Артур Саклер и Билл Фролих были друзьями на всю жизнь. У ряда руководителей L. W. Frohlich возникло подозрение, что Саклер может иметь финансовую долю в агентстве. Но сам Артур всегда отрицал это. Правда заключалась в том, что у него действительно была доля, и не просто миноритарная. По словам Зонненрайха, Артур был контролирующей силой агентства: "Фирма Фролиха, по сути, была фирмой Артура".

Но связь между ними была еще глубже. Не только Артур был близок с Биллом Фролихом: Мортимер и Рэймонд Саклер также стали друзьями и доверенными лицами немецкого админа. Возможно, они увидели в нем родственную душу: шулера середины века, который переосмыслил себя и теперь готов покорить мир. Они вчетвером - братья Саклеры и Фролих - называли себя "мушкетерами", как три мушкетера и д'Артаньян в романе Александра Дюма. Мариэтте казалось, что близость братьев и Билла Фролиха "необычна" - это клуб, из которого исключены все остальные, даже жены. Мужчины засиживались до поздней ночи на сайте , обсуждая и дискутируя о своей работе и планах на будущее. Девиз мушкетеров Дюма гласил: "Один за всех и все за одного". Снежным вечером в конце 1940-х годов братья и Билл Фролих стояли на углу улицы на Манхэттене и заключили аналогичный договор. По словам Ричарда Лезера, адвоката, который представлял интересы всех четырех мужчин и впоследствии оформил соглашение, они обязались объединить свои совместные деловые активы. Они будут помогать друг другу в бизнесе и согласятся разделить все свои корпоративные активы. После смерти одного из них оставшиеся трое унаследуют контроль над бизнесом. Когда умирал второй, наследниками становились двое. Когда умирал третий, последний мушкетер получал контроль над всеми предприятиями. А когда умирал последний, все предприятия переходили в благотворительный траст.

Это было серьезное обязательство. У Билла Фролиха не было детей, но братья Саклеры были все женаты и имели детей. Мортимер женился на уроженке Шотландии по имени Мюриэль Лазарус и переехал в Грейт-Нек на Лонг-Айленде. У них было две дочери, Кате и Илен, и сын Роберт. Рэймонд и Беверли переехали в Ист-Хиллз, также на Лонг-Айленде, и у них было двое сыновей, Ричард и Джонатан. На момент заключения соглашения у Артура были дочери Кэрол и Элизабет с Элзой, а вскоре у них с Мариэттой должен был родиться сын, а затем и дочь. Заключая договор, мушкетеры хотели сказать, что их собственные дети не унаследуют их деловые интересы. Вместо этого каждый из них будет иметь право оставить своим наследникам разумную сумму, а остальное перейдет, в конечном счете, в благотворительный фонд. "К 1950 году я заработал достаточно для своих детей и внуков", - говорил позже Артур. "Остальное пойдет в общественный фонд". Такая гражданская позиция могла быть следствием социалистической философии, которую разделяли братья: они создавали богатство, но не накапливали его.

Братья не относились к этой идеологии легкомысленно. Более того, это была принадлежность, за которую им вскоре придется расплачиваться. Когда началась Корейская война, Комиссия по атомной энергии США обратилась в больницу Кридмура за помощью в исследовании последствий ожогов, вызванных радиоактивными веществами, . Возможно, именно эта связь с федеральным правительством привлекла внимание к Creedmoor, но возникли подозрения, что в больнице действует "коммунистическая ячейка" . Страна находилась в состоянии "красной войны", и, как оказалось, ФБР тихо расследовало дела братьев Саклер и обнаружило доказательства связей с коммунистами. В 1953 году Мортимер и Рэймонд были уволены из Кридмура после того, как отказались подписать "клятву верности" Соединенным Штатам, поскольку она требовала от них сообщать о людях, замешанных в "подрывных делах".

В итоге Артур сам уволился из Кридмура. До конца жизни он рассказывал о том, как пострадали близкие ему люди в эпоху маккартизма. Но на самом деле братья уже тогда стремились расширить свой портфель, не ограничиваясь рекламой и психиатрическими исследованиями. В статье New York Times об увольнении Рэймонда и Мортимера отмечалось, что братья открыли офис в здании на 15 East Sixty-Second Street, недалеко от Центрального парка, в Верхнем Ист-Сайде Манхэттена.

"Артур был прекрасным буфером для Мортимера и Рэймонда", - говорит адвокат Ричард Лезер. "Он был не просто старшим братом, он был настоящим отцом семейства". Еще до того, как Мортимер и Рэймонд были выдворены из Кридмура, Артур разрабатывал другой план для Саклеров. В 1952 году он приобрел небольшую фармацевтическую компанию для своих братьев. Официально это было бы партнерство; каждому брату принадлежала бы треть. Но деньги принадлежали Артуру, и он фактически был молчаливым партнером: Мортимер и Рэймонд будут управлять бизнесом, а Артур будет стоять за кулисами. Они купили компанию за 50 000 долларов. Это было не так уж много: компания по производству патентованных лекарств с несколькими обычными продуктами, 20 000 долларов годового счета и узкое здание из красного кирпича на Кристофер-стрит в Гринвич-Виллидж. Но у него было крепкое, голубых кровей имя, которое братья решили сохранить: Пердью Фредерик.

Глава 4. ПЕНИЦИЛЛИН ДЛЯ БЛЮЗА

Однажды в 1957 году на сайте химик по имени Лео Штернбах сделал поразительное открытие. Штернбаху было около сорока лет, и он работал в лаборатории в Натли, штат Нью-Джерси, в обширном кампусе швейцарской фармацевтической компании Roche. Последние несколько лет "Рош" пыталась разработать небольшой транквилизатор. Торазин, препарат, который с таким успехом применялся в психушках вроде Creedmoor, был известен как "главный" транквилизатор, поскольку был достаточно мощным для лечения психотиков. Но амбициозные руководители фармкомпаний понимали, что существует очень много пациентов, страдающих от таких тяжелых состояний, при которых необходим основной транквилизатор. Поэтому они решили создать малый транквилизатор: менее мощное лекарство, которое могло бы лечить более обыденные (и распространенные) недуги, такие как тревожность.

Один из конкурентов Roche, Wallace Laboratories, первым выпустил на рынок незначительный транквилизатор под названием Miltown, который стал пользоваться бешеным успехом. До появления Милтауна нервные или невротичные люди могли успокаивать себя барбитуратами, седативными препаратами или алкоголем, но эти средства имели нежелательные побочные эффекты: они вызывали сонливость или опьянение и могли вызывать привыкание. Милтаун, как утверждалось, не имеет никаких побочных эффектов, и стал блокбастером. Внезапно все стали принимать Милтаун. И не было никакой стигмы, связанной с употреблением этого препарата. Вы могли бы дважды подумать, прежде чем признаться коллеге, что ваш врач назначил вам курс торазина, но в "Милтауне" не было ничего постыдного. Напротив, он стал модным - наркотик для вечеринок в Голливуде. Люди хвастались тем, что у них есть рецепт.

Фармацевтическая промышленность, как известно, стадная, поэтому другие компании теперь взялись за разработку собственных мелких транквилизаторов. В компании Roche Лео Штернбах получил простой приказ: изобрести препарат, который сможет превзойти Милтаун. "Немного измените молекулы, - говорило ему начальство. Сделайте что-то настолько отличное, чтобы мы могли запатентовать его и взимать премию за продажу конкурирующего продукта, но не настолько отличное, чтобы мы не смогли оттеснить "Милтаун" с рынка".

Штернбаха, который считал себя химиком из химиков, такое руководство несколько раздражало. Когда он рос в Кракове, Польша, , его отец был химиком, и Лео брал химикаты из отцовского магазина и экспериментировал, соединяя различные элементы, чтобы увидеть, что может вызвать взрыв. Он испытывал глубокое чувство преданности компании Roche, потому что она позволяла ему заниматься любимым делом, а также потому, что компания могла спасти ему жизнь. Когда началась Вторая мировая война, Штернбах работал в Цюрихе, в штаб-квартире материнской компании Roche, Hoffmann-LaRoche. Швейцария официально была нейтральной страной, но многие швейцарские химические компании решили провести "арийскую агитацию" своих сотрудников, очистив их от евреев. Hoffmann-LaRoche этого не сделала. Поскольку положение европейских евреев становилось все более тяжелым, компания, признав, что Штернбах, по его словам, был "вымирающим видом" , приняла меры предосторожности и перевезла его в США.

Штернбах чувствовал себя в долгу перед Roche из-за этой истории. Но он уже два года безуспешно пытался придумать препарат, который мог бы конкурировать с Милтауном, и его начальство стало проявлять нетерпение. Он создал более дюжины новых соединений, но ни одно из них не давало того, что он хотел. Штернбах был расстроен. Хорошая химия требует времени, а он не любил, когда его торопят. И вот, когда руководство уже было готово свернуть проект и заставить его работать над чем-то другим, на сайте его ждал прорыв. Он экспериментировал с маловероятным соединением, которое до этого момента использовалось в основном в синтетических красителях, когда понял, что, возможно, наткнулся на тот самый ответ, который так долго искал.

Он назвал этот новый состав Roche compound No. 0609. Испытав его на мышах, он обнаружил, что это соединение не вызывает у них сонливости, как это делал Милтаун (несмотря на репутацию препарата, не имеющего побочных эффектов). Напротив, он расслаблял их, но оставлял бодрыми. Прежде чем подать заявку на патент, Штернбах сам принял большую дозу нового препарата, тщательно записывая в блокнот ощущения, которые он при этом испытывал. "Бодрость", - написал он. Это было то, что искала компания Roche. Они назвали новое лекарство Librium, что является портманто от слов "освобождение" и "равновесие". Для его продвижения на рынке они обратились к Артуру Саклеру.

"Никто в Roche, никто в агентстве, никто из нас не знал, насколько большим станет Librium", - вспоминает Джон Каллир. Артур поручил Каллиру работу над новым аккаунтом, но "это было непросто, потому что у нас не было продукта для иллюстрации". Кроме того, было важно, чтобы Roche и МакАдамс охватили этой кампанией широкую аудиторию. Всего несколькими годами ранее могло показаться, что маркетинга непосредственно среди врачей вполне достаточно, но после Милтауна такой подход казался причудливым. Пациенты начали ходить к своим врачам и просить назвать каждый новый чудо-препарат по имени. Когда Roche провела клинические испытания Librium, компания с энтузиазмом заключила, что препарат может лечить удивительный спектр недугов. Беспокойство. Депрессия. Фобии. Навязчивые мысли. Даже алкоголизм. С каждым новым "показанием" потенциальный рынок для препарата расширялся. Но если Librium должен был стать лекарством для широких масс, как Артур Саклер и его команда в McAdams могли разработать кампанию, которая бы охватила их?

На их пути сразу же возникло одно препятствие: в то время правила FDA запрещали фармацевтическим компаниям напрямую рекламироваться среди потребителей. Но, как знал Артур, существует множество способов привлечь внимание общественности. В апреле 1960 года в журнале Life была опубликована статья под заголовком "Новый способ успокоить кошку". В статье были представлены две фотографии рыси в зоопарке Сан-Диего. На одной фотографии рысь была свирепой, обнажив клыки. На другой она выглядела спокойной и благодушной. На самом деле казалось, что она нюхает цветок. В статье объяснялось, что это чудесное изменение настроения животного произошло после того, как врачи ввели ему "новый транквилизатор под названием "Либриум"". Ветеринар с уверенностью рекламного агента заявил, что "в отличие от предыдущих транквилизаторов, которые делали зверей вялыми и подавленными, Librium оставляет их активными, но делает их по-настоящему нежными и дружелюбными". В статье вскользь упоминается, как будто не в этом вся суть истории, что Librium "в конечном итоге может найти важное применение у людей".

Эта статья, появившаяся в одном из самых тиражных журналов страны всего за месяц до выхода Librium на рынок, вряд ли была случайностью. Статья была подготовлена компанией Roche по адресу , и один из специалистов по связям с общественностью компании Arthur Sackler был отправлен "помогать" журналисту, написавшему статью. "Пиарщик был с нами на каждом дюйме пути, на каждом обеде, на каждой выпивке", - рассказывал позже репортер. "Он был очень гладким парнем... который не оставлял нас в покое".

И эта статья была лишь первым залпом. Roche потратила 2 миллиона долларов на маркетинг Librium в первый же год его появления. Компания рассылала по кабинетам врачей виниловые пластинки с аудиозаписями, на которых врачи рассказывали о преимуществах Librium. МакАдамс завалил врачей десятками почтовых рассылок и разместил экстравагантные рекламные развороты в медицинских журналах. Как отмечал один из критиков , опубликованный в медицинском бюллетене в 1960 году, многие утверждения об эффективности Librium не были "подкреплены убедительными доказательствами". Но утверждения казались неопровержимыми: в конце концов, их делали врачи для врачей, часто на страницах престижных журналов. Можно было бы подумать, что журналы заинтересованы в проверке рекламы, которую размещают такие люди, как Артур Саклер и Билл Фролих, но многие из этих изданий в значительной степени зависят от доходов от рекламы. (К концу 1960-х годов медицинский журнал "Новая Англия", в котором появилось много рекламы Артура, зарабатывал таким образом более 2 миллионов долларов в год, причем большую часть из них получали компании, производящие лекарства).

Артур стал уникальной фигурой в фармацевтическом бизнесе, считает его давний заместитель Уин Герсон. Он почти проницательно понимал, "что может сделать фармацевтика". И его время было как нельзя более удачным. Одна реклама Librium, опубликованная в медицинском журнале, рекламировала таблетки как панацею от "Эпохи тревоги", и оказалось, что холодная война была идеальным моментом для внедрения транквилизатора в массы. Гонка вооружений продолжалась. В ночных новостях регулярно появлялась информация о советской угрозе. Ядерная катастрофа казалась не просто возможной, а вероятной. Кто бы не был немного взвинчен? Одно исследование показало, что в Нью-Йорке до половины населения страдает от "клинической" тревожности.

Когда в 1960 году был представлен Librium, в первый месяц его продажи составили 20 000 долларов. Затем произошел настоящий взлет. Уже через год врачи выписывали 1,5 миллиона новых рецептов на препарат каждый месяц. В течение пяти лет пятнадцать миллионов американцев попробовали его. МакАдамс рекламировал Librium как убийцу категории, не просто очередной транквилизатор, а "преемника транквилизаторов". Таким образом, Артур и его коллеги помогли превратить препарат Лео Штернбаха в то, что на тот момент было самым большим коммерческим успехом в истории лекарств. Но Roche еще не закончила.

Штернбах не играл никакой роли в маркетинге Librium. Конечно, был рад ошеломительному успеху препарата, но он уже вернулся в лабораторию и занялся любимым делом. Он искал других представителей того же химического семейства, что и Librium, чтобы узнать, могут ли быть другие соединения, которые также станут эффективными транквилизаторами. К концу 1959 года, еще до выпуска Librium, Штернбах разработал другое соединение, которое, как казалось, могло быть более эффективным, чем Librium, поскольку действовало в меньших дозах. Решать, какие названия давать новым лекарствам, было скорее искусством, чем наукой, и уж во всяком случае, не специализацией Штернбаха. Поэтому название для препарата придумал кто-то другой из сотрудников Roche, обыграв латинское слово valere, что означает "быть в добром здравии". Они назвали его валиумом.

Однако прежде чем выпустить валиум в 1963 году, компания Roche столкнулась с необычной проблемой: она только что представила новаторский транквилизатор Librium, который все еще пользовался огромным успехом. Если компания выпустит второй транквилизатор, который будет действовать еще лучше, не приведет ли это к каннибализации собственного рынка? Что, если валиум вытеснит либриум?

Ответ на эту головоломку лежал в рекламе - в компетенции Артура Саклера. После успеха "Либриума" компания Roche стала самым важным клиентом Артура. Агентство МакАдамса переехало в новые офисы на Пятьдесят девятой улице, 130, и теперь в нем работало около трехсот человек. Целый этаж в новом помещении был отведен для работы с Roche. "Артур был в довольно тесных отношениях с руководством Roche", - вспоминал арт-директор McAdams Руди Вольф. "Всегда ходили слухи, что Артур управляет Roche".

Либриум и валиум были небольшими транквилизаторами. Они действовали практически одинаково. Команде Артура МакАдамса нужно было убедить мир - и врачей, и пациентов - в том, что на самом деле эти препараты разные. Для этого нужно было предложить их для лечения разных болезней. Если Librium был лекарством от "тревоги", то Valium должен был назначаться от "психического напряжения". Если Librium мог помочь алкоголикам не пить, то Valium мог предотвратить мышечные спазмы. Почему бы не использовать его в спортивной медицине? Вскоре врачи стали выписывать транквилизаторы Roche при таком комичном спектре заболеваний, что один врач, написав о валиуме в медицинском журнале, спросил "Когда мы не используем этот препарат?". Для Артура и его коллег именно это делало валиум таким легким товаром для продажи. Как заметил Уин Герсон, "Одно из замечательных качеств валиума - то, что его могли использовать практически все специальности".

Как раньше в палатах Кридмура женщин было больше, чем мужчин, так и теперь выяснилось, что врачи выписывают транквилизаторы Roche женщинам гораздо чаще, чем мужчинам. Артур и его коллеги воспользовались этим явлением и начали активно продвигать Librium и Valium среди женщин. Описывая идеального пациента, типичная реклама валиума гласила: "35 лет, холост и психоневротик". В одной из ранних реклам Librium была изображена молодая женщина с охапкой книг и предполагалось, что даже с обычным стрессом, связанным с поступлением в колледж, лучше всего справиться с помощью Librium. Но на самом деле в рекламе Librium и Valium использовалось такое разнообразие гендерных тропов середины века - невротическая одиночка, расстроенная домохозяйка, безрадостная карьеристка, климактерическая сварливая женщина, - что, как отмечает историк Андреа Тоун в своей книге "Век тревоги", транквилизаторы Roche, казалось, предлагали быстрое решение проблемы "быть женщиной".

Roche была едва ли не единственной компанией, использовавшей подобную неискреннюю рекламу. У компании Pfizer был транквилизатор, который она рекомендовала использовать для детей, с иллюстрацией маленькой девочки с заплаканным лицом и предложением, что препарат может облегчить страхи перед "школой, темнотой, разлукой, посещением стоматолога, "монстрами". "Но как только Roche и Артур Саклер выпустили Librium и Valium, ни одна другая компания не смогла с ними конкурировать. На заводе Roche в Натли огромные машины для штамповки таблеток с трудом справлялись со спросом, выпуская десятки миллионов таблеток в день. Поначалу Librium был самым назначаемым препаратом в Америке, пока в 1968 году его не обогнал Valium. Но и тогда Librium удержался, оставаясь в пятерке лидеров. В 1964 году на валиум было выписано около двадцати двух миллионов рецептов. К 1975 году эта цифра достигла шестидесяти миллионов. Валиум стал первым в истории препаратом стоимостью 100 миллионов долларов, а компания Roche стала не только ведущей фармацевтической компанией в мире, но и одной из самых прибыльных компаний. Деньги текли рекой, а когда они поступали, компания разворачивалась и реинвестировала их в рекламную кампанию, разработанную Артуром Саклером.

Еще в детстве, в Эразмусе, Артур договорился о комиссионных за проданную рекламу, чтобы его вознаграждали за успех, и с тех пор он предпочитал эту модель. Прежде чем согласиться рекламировать "Либриум" и "Валиум", он заключил с компанией "Рош" сделку, по которой должен был получать на растущие бонусы в зависимости от объема проданных лекарств. И год за годом объем продаж рос. Для админа новые транквилизаторы были идеальным продуктом, химической необходимостью для беспокойной современной жизни - или, как их называли некоторые, "пенициллином для блюза".

28 февраля 1955 года Мариэтта родила второго ребенка, дочь Дениз. На этот раз на родах присутствовал Артур. Она родилась с прямыми черными волосами, отец осмотрел ее и признал здоровой. Когда пятью годами ранее родился сын Артура, Артур Феликс, единственными гостями, пришедшими на празднование в больницу, были Рэймонд и Мортимер. Но за это время звезда Артура взошла, и на этот раз больничная палата была заполнена букетами, присланными друзьями, коллегами, соратниками и поклонниками Артура, и казалось, что поток доброжелателей, пришедших выразить свое почтение, не иссякает. Как изменилась их жизнь, подумала Мариэтта. Она была в восторге.

В эти годы Артур повсюду носил с собой большой портфель. В нем лежали бумаги, связанные с различными карьерами и жизнями, которые он поддерживал, чтобы он мог переходить из одной среды в другую, материализуясь внезапно, как супергерой, который прилетает, чтобы спасти день. Как будто его медицинских исследований и процветающей рекламной фирмы было недостаточно, он начал издавать еженедельную газету, ориентированную на врачей. Артуру всегда нравились сближения и синергии - способы, с помощью которых различные части его жизни могли работать в гармонии, и в "Медицинской трибуне" публиковались статьи, как правило, благоприятные для Артура и его клиентов. В ней также было много рекламы. "Medical Tribune была его ребенком", - вспоминал бывший сотрудник McAdams Фил Кеуш, рассказывая, что Артур "заставлял" клиентов McAdams размещать рекламу в газете. Вся цель заключалась в том, чтобы достучаться до врачей и повлиять на них ("просветить" их, настаивал Артур), поэтому Medical Tribune субсидировалась за счет рекламы фармацевтических компаний и распространялась бесплатно. Вскоре охватила миллионы врачей в США и (в иностранных изданиях) по всему миру. Одним из крупнейших рекламодателей Medical Tribune была компания Roche, и на протяжении десятилетий практически в каждом номере появлялись тщательно проработанные многостраничные развороты, посвященные как либриуму, так и валиуму.

Похоже, Артур осознавал, что некоторые могут воспринять потенциальный конфликт между его ролью руководителя медицинской газеты и фармацевтической рекламной фирмы. Однажды он объяснил, что его стремление оставаться как можно дольше незаметным и анонимным проистекает из чувства, что это позволит ему "делать вещи так, как я хочу их делать". Поначалу его имя нельзя было найти нигде на титульном листе газеты - как и признание читателям, что направляющая рука редакции, стоящая за изданием, оказалась в значительной степени инвестирована в наркобизнес. Но Артура эти конфликты не беспокоили. В течение многих лет "Медикал Трибьюн" и агентство МакАдамса занимали одно и то же офисное помещение. В некоторых случаях у них были общие сотрудники. Все это было частью семьи.

Строя свою жизнь с Мариэттой и двумя детьми на Лонг-Айленде, Артур продолжал поддерживать близкие отношения со своей первой женой, Элзой Саклер, которая после развода продолжала пользоваться его именем. "Мы с доктором Саклером оставались близкими друзьями и деловыми партнерами", - отмечала позже Эльза. (Даже в своей собственной семье Артур был "доктором Саклером".) Поскольку он записал половину McAdams на имя Элзы, в течение многих лет Артур и его бывшая жена были единственными акционерами фирмы. Он также проводил много времени с Эльзой в квартире на Центральном парке на Западе, куда он поселил ее после развода. Предположительная причина этих визитов заключалась в том, что он хотел присутствовать в жизни двух своих старших дочерей, Кэрол и Элизабет. Но он также наслаждался постоянными отношениями с Элзой. Они были не только друзьями, но и доверенными лицами. "Мы общались ежедневно", - вспоминала Элза, говоря, что они с Артуром "были в постоянном контакте". Артур был, по словам одного из его собственных адвокатов, "очень закрытым человеком", скрытным, который с каждым годом и с каждым новым эталоном успеха все тщательнее следил за своей публичной персоной. Возможно, потому, что Элза знала его еще до того, как он стал величественным доктором Саклером, знала его еще тогда, когда он был просто Арти из Бруклина, он мог открыться ей так, как казалось слишком рискованным с другими людьми. Когда у Артура появлялись интересные новости - когда он заключал крупную деловую сделку или добивался новых лавров, - он спешил рассказать об этом Эльзе первым. Однажды она была с друзьями на выступлении в Карнеги-холле, а когда шоу закончилось, они обнаружили Артура, который вышагивал у входа в зал, ожидая ее. Он знал, что она была там в тот вечер, и хотел поделиться с ней какими-то новостями.

В старом голландском фермерском доме на Лонг-Айленде первоначальное удовлетворение Мариэтты Саклер от того, что ее муж полюбовно разобрался со своей бывшей женой, переросло в нечто более тревожное. Конечно, она знала, что Артур испытывает чувство вины за то, что бросил жену и детей, чтобы жениться на ней, и считала, что Артура следует похвалить за то, что он пытается поддерживать отношения с Кэрол и Элизабет. Но на самом деле он был настолько поглощен своей работой, что не мог уделять огромное количество времени Мариэтте и ее детям. Дом на Сирингтаун-роуд был прекрасен, но он был изолирован, один, окружен лесом, и, когда Артур с утра до позднего вечера пропадал в городе, Мариэтта чувствовала себя совершенно одинокой.

Их семейная жизнь приобрела предсказуемый ритм. Всю неделю Артур работал в городе, беря на себя все новые и новые обязанности, и часто встречи затягивались до поздней ночи. Мариэтта по-прежнему готовила вкусный ужин поздно вечером и наряжалась к его приходу. Но когда он возвращался домой, Артур не хотел говорить о своей работе, и это казалось Мариэтте особенно несправедливым, ведь в отличие от других домохозяек на Лонг-Айленде она могла все понять - у нее было медицинское образование! Но Артур был просто измотан. Теоретически выходные должны были оставаться для семьи, но когда он приезжал домой на выходные, то в основном спал, чтобы восстановить силы после напряженной предыдущей недели. Они компенсировали эту отчужденность бурной сексуальной жизнью. Но вскоре Мариэтте стало казаться, что она живет в позолоченной клетке.

Для компании она завела маленькую собачку, фокс-терьера, которого назвала Боттомсом, потому что у него было черное пятно на задней части тела. А ее сын, маленький Артур, в итоге проводил много времени с добродушным садовником Джорджем, который помогал ему по дому и учил тому, чего не знал человек, чье имя он носил. При всей своей преданности идее семьи Артур практически не был родителем. Однажды, когда Дениз было около шести лет, она прыгала на скакалке в доме, и Артур сделал ей замечание, предупредив, что она может что-нибудь сломать. "Поиграй со мной, папочка", - умоляла она.

"Я подожду, пока ты станешь взрослым", - сказал Артур. "Тогда я с тобой поговорю".

Артур приходил домой все позже и позже, и в конце концов стал звонить по вечерам и говорить, что его вообще не будет дома. Мариэтта знала, что он поглощен работой. Но ее беспокоило, что в свободное время он пару раз в неделю ужинал с Эльзой и ее детьми на Манхэттене. По утрам в субботу он возвращался в город, чтобы пообедать с другой семьей, а затем провести остаток дня в офисе.

В McAdams, где Артур уже , казалось, вел двойную жизнь, потому что приходил и уходил, а также обслуживал другие свои карьеры, не оставалось незамеченным, что он, похоже, вел двойную жизнь и дома. Джон Каллир иногда подвозил Артура в офис, и по крайней мере в одном случае Артур поручил Каллиру заехать за ним утром в квартиру на Централ-парк-Уэст.

Либриум и валиум сделали Артура Саклера очень богатым. Но даже в то время, как они это делали, начали появляться тревожные признаки того, что чудодейственные препараты, разработанные Лео Штернбахом в компании Roche, возможно, не так уж чудесно избавлены от побочных эффектов, как предполагалось рекламными кампаниями. Компания Roche уверяла врачей и регулирующие органы, что эти препараты можно назначать без опасений злоупотребления, поскольку в отличие от барбитуратов эти транквилизаторы не вызывают привыкания. Как оказалось, эти заверения были основаны скорее на желаемом, чем на науке. На самом деле, когда компания проводила все эти клинические испытания, чтобы установить множество различных медицинских заболеваний, для которых Librium и Valium могли бы стать решением проблемы, они не провели ни одного исследования, посвященного вопросу о возможности злоупотребления.

Компания Roche не просто легкомысленно полагала, что сильнодействующие препараты, которые она собиралась представить публике, безопасны: компания намеренно замалчивала доказательства обратного. В 1960 году компания Roche привлекла профессора Стэнфорда и врача по имени Лео Холлистер для консультаций по Librium. Холлистер беспокоился, что если Librium настолько хорош, как утверждала компания Roche, то им будут злоупотреблять. Поэтому он решил провести тест. Он назначил высокие дозы либриума тридцати шести пациентам в течение нескольких месяцев, а затем перевел одиннадцать из них на плацебо. Десять пациентов, которых резко отстранили от препарата, испытали неприятные симптомы отмены; у двоих из них начались судороги. Когда Холлистер сообщил об этом в Roche, руководители компании были недовольны. "Я не пытался убить их препарат, - вспоминал он позже. Он просто считал, что пациенты должны знать, что образ, который создавали Roche и МакАдамс - таблетка счастья, полностью лишенная недостатков, - не соответствует действительности".

Компания Roche не была опечалена выводами Холлистера. Более того, когда он опубликовал результаты своего исследования, медицинский директор компании в ответ заявил, что Холлистер неверно истолковал результаты своего исследования. Абстиненция была не признаком опасной физической зависимости от либриума, а обострением основного заболевания, которое либриум должен был устранить в первую очередь. Другими словами, все, что требовалось пациенту, - это больше либриума.

Тем не менее, все чаще встречались случаи, когда реальные потребители становились безнадежно зависимыми от транквилизаторов. Столкнувшись с подобными фактами, компания Roche предложила другую интерпретацию: хотя некоторые пациенты, по-видимому, действительно злоупотребляли Librium и Valium, это были люди, которые использовали препарат не в терапевтических целях. Некоторые люди просто обладают аддиктивным характером и склонны к злоупотреблению любым веществом, которое вы им предлагаете. Такое отношение было типичным для фармацевтической промышленности: плохи не лекарства, а люди, которые ими злоупотребляют. "Есть люди, которые просто становятся зависимыми от чего угодно - практически от всего. На днях я прочитал о человеке, который умер от того, что выпил слишком много колы", - рассказал Vogue Фрэнк Бергер, который был президентом Wallace Laboratories, производителя препарата Miltown. "Несмотря на все ужасы, которые вы читаете в СМИ, зависимость от транквилизаторов возникает очень редко". В 1957 году в одной из питтсбургских газет в синдицированной колонке "Вопрос врачу", опубликованной на сайте , был задан вопрос о том, "возникает ли у пациентов зависимость от транквилизаторов". Ответ заверил читателей, что, вопреки возможным опасениям, "использование транквилизаторов не превращает нас в нацию наркоманов". Газета назвала автора этого совета "доктором Мортимером Д. Саклером".

В 1965 году федеральное правительство начало расследование в отношении либриума и валиума. Консультативный комитет Управления по контролю за продуктами и лекарствами рекомендовал отнести транквилизаторы к контролируемым веществам, что значительно затруднило бы их приобретение потребителями. И Roche, и Артур Саклер восприняли эту перспективу как серьезную угрозу. Артур, как правило, скептически относился к государственному регулированию в области медицины, и он понимал, что новые меры контроля над мелкими транквилизаторами могут разрушительно сказаться на его доходах. В течение почти десяти лет компания сопротивлялась попыткам Управления по контролю за продуктами и лекарствами США контролировать Librium и Valium, и в этот период Roche продала этих препаратов на сотни миллионов долларов. Только в 1973 году Roche согласилась "добровольно" подчиниться контролю. Но один из советников Управления по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США ( ) предположил, что время этого разворота было выбрано не случайно: в тот момент, когда Roche признала свое поражение, истекал срок действия ее патентов на эти препараты, что означало, что Roche больше не будет обладать эксклюзивным правом на их производство и будет вынуждена снизить цены в условиях конкуренции со стороны дженериков. Как заметил друг и тайный деловой партнер Артура Билл Фролих, срок коммерческой жизни фирменного препарата - это короткий промежуток времени между моментом, когда вы начинаете его продавать, и моментом, когда вы теряете патентную эксклюзивность. Roche и Артуру не нужно было вечно бороться с регулированием; им просто нужно было задержать его до окончания срока действия патентов.

К тому времени, когда компания Roche разрешила контролировать свои транквилизаторы, валиум стал частью жизни примерно двадцати миллионов американцев и самым распространенным в мире лекарством, отпускаемым по рецепту, и самым распространенным злоупотреблением им. Потребовалось время, чтобы страна осознала негативное влияние валиума, отчасти потому, что для рядовых потребителей была в новинку идея о том, что лекарство может быть опасным , даже если оно выписано врачом. Моральная паника по поводу наркотиков в Америке, как правило, фокусировалась на уличных наркотиках и играла на страхах перед меньшинствами, иммигрантами и незаконным влиянием; идея о том, что можно подсесть на таблетку, выписанную вам врачом в белом халате со стетоскопом на шее и дипломом на стене, была несколько новой. Но в конце концов такие авторитеты, как бывшая первая леди Бетти Форд, признали, что боролись с валиумом, а сенатор Эдвард Кеннеди обвинил транквилизаторы в том, что они породили "кошмар зависимости и привыкания". Компания Roche была обвинена в "чрезмерной рекламе" препарата. Группа Rolling Stones даже написала песню о валиуме "Маленький помощник матери", текст которой напоминал о кампании МакАдамс, направленной на женщин. "Сегодня маме нужно что-то, чтобы успокоиться", - пел Мик Джаггер. "И хотя она не совсем больна, у нее есть маленькая желтая таблетка".

"Валиум изменил наше общение с врачами", - говорил позже заместитель Артура Уин Герсон. Он по-прежнему гордился этим препаратом. "Из некоторых людей он сделал наркоманов", - допускал он, - "но этот препарат работал". Для Артура, однако, существовал парадокс. Полируя свой имидж в обществе, он во многом полагался на видимость благопристойности и представление о себе как о праведном и рассудительном враче. При этом его состояние можно напрямую связать с безудержной продажей двух транквилизаторов, вызывающих сильное привыкание. Конечно, у Артура было много деловых интересов: он открывал компании направо и налево и вкладывал деньги в самые разные отрасли. Но первоначально дом Саклеров был построен на валиуме, и кажется важным и показательным, что до конца своей жизни Артур преуменьшал свою связь с этим препаратом, подчеркивая свои достижения в других областях и намеренно умалчивая (или вовсе упуская) тот факт, что его первое состояние было сделано на медицинской рекламе. В конце концов, он начал признавать свою роль в качестве издателя Medical Tribune, добавив свое имя в мастхэд и написав собственную колонку под названием "Один человек и медицина", в которой он высказывался по медицинским вопросам современности. В этих колонках Артур часто выступал против опасности сигарет, указывая не только на риск для здоровья, связанный с курением, но и на опасность зависимости. Однако он, казалось, был не в состоянии применить такую же тщательную проверку к своей собственной роли щедро оплачиваемого защитника опасного продукта, вызывающего привыкание. И поскольку Артур так эффективно продвигал на рынок не только свою продукцию, но и свою собственную персону, не вызывающую сомнений, его редко просили объяснить этот диссонанс. В тех редких случаях, когда он все же обращался к теме пагубного влияния валиума, он повторял слова своих клиентов из Roche и производителей других транквилизаторов: зависимость вызывают не таблетки, а личности пациентов, которые ими злоупотребляют. Валиум - безопасный препарат, настаивал он, и сообщения об обратном не вызывали у него ни сомнений, ни сожаления. Люди, у которых возникали проблемы с препаратом, должно быть, "смешивали его с алкоголем или кокаином", говорил он.

Другим человеком, разделявшим эту точку зрения, был Лео Штернбах. В то время как Артур хитроумно договорился о получении прибыли от Librium и Valium пропорционально их продажам, Штернбах не заработал целое состояние. Вместо этого ему заплатили 1 доллар за каждый патент, что было стандартной практикой для штатного химика в Roche. Когда его изобретения стали самыми продаваемыми фармацевтическими препаратами в мировой истории, компания Roche выплатила Штернбаху бонус в размере 10 000 долларов за каждый препарат. Однако он не испытывал горечи. У него не было желания иметь виллы или яхты, не было дорогих хобби, которым он хотел бы предаваться. Вместо этого он безропотно доживал свои дни, занимаясь химией. Как и Артур Саклер, Штернбах сопротивлялся любому чувству ответственности за негативные стороны мелких транквилизаторов. Он всего лишь изобрел эти соединения и вывел их на рынок. Он не чувствовал моральной ответственности за их последующее неправильное использование населением. "Я имею в виду, что всем можно злоупотреблять, - сказал Штернбах.

Глава 5. КИТАЙСКАЯ ЛИХОРАДКА

Когда Артур и Мариэтта переехали в голландский фермерский дом на Лонг-Айленде, они поняли, что у них недостаточно мебели. Артур договорился с людьми, продавшими им дом, о покупке стола и спального гарнитура, а Мариэтта привезла из Германии старинный комод, который был семейной реликвией. Но этого было недостаточно, чтобы заполнить большое пространство, и, когда супруги приглашали гостей на ужин, им приходилось импровизировать, перенося стулья из столовой в гостиную, чтобы каждый мог присесть.

Пока Мариэтта будет сидеть дома, она решила, что установит книжные полки и шкафы. Так получилось, что неподалеку жил краснодеревщик, и он тоже был немцем, из Баварии. Однажды в субботу Мариэтта уговорила Артура отправиться вместе с ней на в мастерскую краснодеревщика. Когда они рассматривали выставленную мебель, взгляд Артура упал на необычный стол из палисандра. Когда он спросил о нем, краснодеревщик объяснил, что стол принадлежал местному жителю, который коллекционировал старую китайскую мебель и иногда приносил ее на реставрацию. Заинтригованный, Артур спросил: "Не знаете ли вы, не хочет ли он продать что-нибудь из своих предметов?"

Когда Артур Саклер видел что-то нужное ему, он начинал добиваться этого с неослабевающим рвением; так он добивался Мариэтты. Поэтому на следующий день он договорился о встрече с владельцем стола. Его звали Билл Драммонд, и жил он неподалеку, в доме на ранчо в Рослин-Хайтс. Драммонд был родом из Чикаго, но вот уже тридцать лет он то и дело жил в Китае, где у него был антикварный бизнес. Его брат все еще жил там, хотя после прихода к власти коммунистов в 1949 году он был вынужден переехать в Гонконг. В доме Драммонда было много красивой китайской мебели: столы из тикового дерева, лакированные письменные столы с золотой фурнитурой, репродукции предметов, которые когда-то украшали Летний дворец императора в Пекине. У китайской мебели "двойное лицо", - любил повторять Драммонд, - "уважение к тому, что остается невысказанным". У самого Драммонда было двойное лицо: поначалу его мебельный бизнес был лишь прикрытием для его настоящей работы в качестве американского шпиона в Китае, работавшего на Управление стратегических служб, предшественника ЦРУ. Но идея оставить все недосказанным могла прийтись по вкусу только Артуру Саклеру. Многие из этих предметов на самом деле были недавними репродукциями дизайнов, которым были сотни лет. Но они были сделаны на века и обладали прочностью, неподвластной времени, которой Артур восхищался. Казалось, они всегда существовали и всегда будут существовать.

Антикварная китайская мебель не была в моде в пригороде Лонг-Айленда в 1950-х годах. А после прихода к власти в Китае коммунистов Соединенные Штаты ввели эмбарго на все товары из этой страны, поэтому поставки были ограничены. Но, как заметил один из давних друзей, Гарри Хендерсон, Артур "гордился своим "глазом" на то, что было упущено из виду, будь то в искусстве, корректуре или логике". И предметы, которые Драммонд выставил на продажу, особенно мебель эпохи Мин, поразили воображение Артура. Он импульсивно решил купить их: не один-два предмета, а столько, что Мариэтта забеспокоилась, смогут ли они себе это позволить.

В дополнение к мебели Артур купил у Драммонда керамику эпохи Хань и другие предметы антиквариата. Это открытие китайской эстетики, казалось, пробудило что-то внутри него. Мариэтта разделяла мнение мужа о красоте китайского искусства и дизайна, но Артур погрузился в этот новообретенный интерес со страстью, граничащей с одержимостью. У него никогда не было хобби как такового; будучи ребенком депрессии, он был склонен направлять все силы на профессиональный рост. Но теперь у Артура были деньги, и в охоте за этими драгоценными реликвиями древнего общества было что-то такое, что его завораживало. "Именно в то время Артур заразился китайской лихорадкой, - говорит Хендерсон, - и так и не смог ее преодолеть".

На каком-то уровне Артур всегда ценил искусство. В детстве он посещал Бруклинский музей и ходил на вечерние занятия по скульптуре в Купер-Юнион. Мариэтте казалось, что он был творческой личностью, которая могла бы сделать карьеру в искусстве, если бы не депрессия и необходимость обеспечивать родителей и братьев. Но верно и то, что люди, достигшие определенного уровня богатства и профессиональной известности, в определенный момент начинают покупать предметы искусства. Возможно, такой способ приобретения - попытка заглушить внутренние сомнения в собственном месте в культуре, а возможно, он просто представляет собой новую сферу, которую нужно завоевать. Но задолго до Артура Саклера богатые состоявшиеся люди имели предсказуемую привычку искать удовольствие и смысл в картинах, скульптурах и антиквариате. Дж. П. Морган, умерший в тот год, когда родился Артур, сделал вторую карьеру коллекционера. В итоге он потратил половину своего состояния на предметы искусства.

Вскоре Артур уже ходил по аукционным домам, изучал музейные каталоги и тома по истории и археологии Китая. Он подходил к коллекционированию со всей строгостью ученого, стремясь, как он выражался, собрать большой "корпус материалов" и затем изучить его. Когда он возвращался на Лонг-Айленд поздно вечером после марафонского дня в городе, он забирался в постель к Мариэтте, затем доставал стопку научной литературы и оставался читать. Семья начала посещать музеи более систематично: , выискивая китайские галереи, быстро просматривая коллекции, Артур выбирал конкретные предметы для пристального изучения и читал диктанты своим смущенным детям, сравнивая выставленные работы с теми, которые принадлежали ему. Он тщательно следил за тем, чтобы правильно произносить все китайские названия.

Погружаясь в этот новый мир, Артур вступил в небольшое братство таких же одержимых коллекционеров. Однажды, в 1957 году, он приобрел тридцать бронзовых изделий в аукционном доме Parke-Bernet на Манхэттене. После этого он обнаружил, что все они были куплены одним и тем же человеком, врачом из Нью-Джерси по имени Пол Сингер ( ). Наведя справки о Зингере, Артур обнаружил, что этот доктор был человеком его типа - психиатром и эмигрантом, бежавшим из Австрии в 1938 году. Зингер был экспертом-самоучкой, знатоком с безупречным глазом, который приобрел свое первое произведение азиатского искусства, бронзовое изображение бодхисаттвы Манджушри, когда ему было всего семнадцать лет.

"Я купил все вещи, которые вы продали", - сказал Артур Зингеру, когда тот связался с ним по телефону. "В следующий раз, когда вы захотите что-нибудь продать, , давайте избавимся от посредников".

Артур обнаружил, что Сингер живет в скромной трехкомнатной квартире в Саммите, штат Нью-Джерси, загроможденной от пола до потолка драгоценными китайскими артефактами . Это был человек, который разделял его увлечение, но имел значительное преимущество. Когда Артур начал проводить с ним время, вспоминал позже Сингер, "я встретил очень жаждущего ученика". Артур засыпал его острыми вопросами об истории китайского искусства и механике коллекционирования, и Зингеру было приятно наблюдать за тем, какое удовольствие вызывают произведения искусства у этого нового посвященного. Он показал Артуру коллекцию прекрасных китайских нефритов, и когда Артур взял первый экземпляр и подержал его в руках, "его словно током зарядило", - вспоминал Зингер. По мнению Сингера, по-настоящему серьезное коллекционирование было обусловлено схемой возбуждения и разрядки, которая была прямо-таки эротической: "Пульс бьется быстрее, созерцатель видит красоту, которой хочет обладать. Он готов отдать все свои силы, чтобы обладать ею".

Мариэтта тоже увидела это в своем муже. Она понимала, что Артура возбуждает "охота", что выявление драгоценного артефакта и последующее выяснение, как его заполучить, - это "тайный, чувственный" процесс. Как только Артур зарекомендовал себя не просто дилетантом, а серьезным коллекционером, люди стали показывать ему свои редчайшие сокровища. Один из дилеров, с которым он познакомился, человек по имени Дай Фубао, называвший себя Мистер Тай, имел магазин на Мэдисон-авеню, с лестницей, ведущей в специальную комнату в подвале, где покупатель мог пообщаться с предметом, прежде чем согласиться заплатить за него. Однажды Сингер позвонил Артуру и сообщил, что в руки мистера Тая попал документ, написанный на шелке, известный как the Ch'u Manuscript и датируемый 600 годом до н. э. "Если бы вы выбросили в Гудзон всю свою нынешнюю коллекцию, это не имело бы значения, пока вы являетесь владельцем этого куска шелка", - сказал Сингер.

Когда Артур пришел в магазин мистера Тая, торговец признал, что у него есть рукопись, но сказал, что не хочет ее продавать.

Артур отказался принять ответ "нет". "Либо вы дилер, либо коллекционер", - сказал он. "Если вы коллекционер, я не смогу вести с вами дела, потому что вы конкурируете со мной. Если вы дилер, вы должны назначить цену и продать этот бесценный манускрипт". Мистер Тай назначил цену в полмиллиона долларов. Артур заплатил ее.

Закулисная атмосфера этих сделок отвечала природному чувству секретности Артура . "У меня есть одна из тех вещей, которые касаются важности конфиденциальности", - говорил он. Ему было удобнее всего действовать вне заголовков газет и не по правилам". Его сын Артур позже вспоминал, как его отец вел дела подобным образом, отмечая: "Это были сделки, заключаемые на основе рукопожатия". Для своих новых партнеров в мире искусства Артур был фигурой загадочной. Он был властным, целеустремленным, решительным и стремился, по возможности, сохранить свою анонимность. Иногда он назначал встречи с представителями аукционных домов в отеле, где был зарегистрирован под вымышленным именем. Никто, похоже, не мог с уверенностью сказать, как Артур Саклер заработал свои деньги - похоже, люди не знали о связи с валиумом, - но что они точно знали, так это то, что Артура были деньги, и много. Иногда он звонил в аукционный дом с просьбой отменить торги, потому что намеревался купить каждый лот. Он приобрел репутацию человека, который тратит деньги щедро и, как считали некоторые, без разбора: по словам одного директора музея, Артур покупал "целые коллекции, казалось, одним взглядом".

Но если он был расточителен, то также был ревностным переговорщиком. "После заключения сделки, - вспоминал тот же директор музея, - Саклер неизменно начинал торговаться". Мариетте казалось, что широкие познания Артура во всем - от налогового кодекса до психологии людей, с которыми он имел дело, - делали его жестким переговорщиком. У него была привычка, вспоминает она, , "добиваться максимальной выгоды от каждой сделки, контракта или соглашения, чтобы получить последний дополнительный кусочек в свою пользу".

В дом на Лонг-Айленде прибывали новые коробки, полные изысканных предметов. Дети помогали их открывать. Иногда по этому случаю приезжали другие ценители. Разбор коробок приобретал духовный аспект спиритического сеанса, когда Артур доставал ритуальную бронзу и древнее оружие, зеркала и керамику, кости с надписями и архаичные нефриты. Зрители издавали свист благоговения, когда Артур и его семья обращались с этими мистическими предметами, общаясь с призраками и прикасаясь к истории.

Конечно, со всеми этими бесценными артефактами в доме детям было трудно бегать без дела. Однажды на званом ужине один из гостей спросил дочь Артура Дениз, чего она больше всего хочет. "Большую собаку!" - ответила она, но потом поймала себя на том, что у больших собак большие хвосты, которые могут опрокинуть древнюю бронзу. (В итоге на сайте появился йоркширский терьер с коротким хвостом. Они назвали его Джейд).

К сорока годам Артур уже многого добился, когда начал коллекционировать. Но именно искусство "вывело его на мировую арену", - заметила Мариэтта. В течение десяти лет он собрал одну из величайших коллекций китайского искусства, которые когда-либо собирались. Его коллекция бронзы не уступала ни одному музею. Его лаки были лучшими в частных руках. Чем бы ни была вызвана эта страсть к коллекционированию, она имела важную гражданскую функцию, подумала Мариэтта. В конце концов, разве без щедрости семьи Медичи наступило бы Возрождение? Обладала бы Флоренция той вечной коллекцией архитектуры, живописи и скульптуры, которая есть сегодня? Приобретения Артура принесли ему такое общественное признание, какого не было у рекламы и медицины. Но, что еще важнее, считала Мариэтта, идея собрать коллекцию античных шедевров, коллекцию, которая будет носить его имя и будет настолько значимой, что будет жить и после его жизни, предлагала Артуру нечто иное: "возможность бессмертия".

Возможно, имея в виду эту идею, Артур настаивал на том, что он не просто плутократ, собирающий безделушки: он создает долговечное общественное благо. Это было научное предприятие, утверждал он, поэтому работы, которые он собирал, не должны были просто украшать его дом или лежать на складе. Они должны выставляться, изучаться искусствоведами и обсуждаться на общественных симпозиумах. В конце 1950-х Артур начал осваивать новую сферу деятельности, которая прекрасно сочеталась с его страстью к коллекционированию: филантропию. Он начал давать деньги Колумбийскому университету - не своей альма-матер, Нью-Йоркскому университету, а более престижному учебному заведению Лиги плюща, в котором никто из членов его семьи не учился. В 1959 году он организовал то, что назвал "подарком Саклера", для поддержки дальневосточных исследований в университете. Он также выразил заинтересованность в создании того, что он назвал "Фондом Саклера", счета, который мог бы субсидировать как академические исследования, так и покупку предметов, которые стали бы частью "Коллекции Саклера".

Артур Саклер со временем прославился своей необычайной щедростью, но с самого начала его филантропия была также упражнением в семейном брендинге. Он достиг совершеннолетия в городе, который обогатился и преобразился благодаря вкладу богатых людей, воздвигших гражданские памятники, носящие их собственные имена. В 1935 году он учился в медицинской школе, когда бывший особняк промышленника Генри Клея Фрика был превращен в "Коллекцию Фрика". Дж. П. Морган и Эндрю Карнеги, Рокфеллеры и Меллоны оставили в городе не только свой след, но и свои фамилии. Так почему же Саклеры должны действовать иначе?

Однако это создало для Артура одну проблему. Как он мог примирить такое горячее желание признания имени Саклер с его столь же сильным предпочтением личной анонимности? Артур не стеснялся оговаривать свои подарки: вскоре он станет известен на сайте как автор длинных, обязывающих, юридически оформленных соглашений, регулирующих его различные пожертвования. А его собственная амбивалентность по отношению к публичности отражена в его посланиях к администрации Колумбийского университета. В одном из писем он требовал, чтобы "никакая личная реклама в виде общих пресс-релизов, фотографий или других форм не была связана с этим грантом". Как объяснил один администратор университета другому, "доктор Саклер весьма щепетилен в вопросах использования своего имени" и предпочитал, чтобы его лично не упоминали ни в каких рекламных объявлениях. В то же время он хотел, чтобы все материалы, приобретенные на средства фонда, были обозначены как часть "коллекции Саклера в Колумбийском университете". Он хотел получить потомство, но не огласку. Меньше всего Артуру хотелось привлекать внимание к собственному богатству и имуществу, причем делать это таким образом, чтобы возникали вопросы о пересекающихся карьерах. Он разрешил эту дилемму, представив семейное состояние просто появившимся, полностью сформировавшимся, как будто Саклеры - не три брата-выскочки из Бруклина, а отпрыски какой-то давней династии, такой же древней и почтенной, как мебель эпохи Мин. Артур был квинтэссенцией self-made man, но он ненавидел это выражение - "self-made man". Так что коллекция Саклера в Колумбийском университете появилась на свет, словно девственница, без особых связей с человеком, который ее создал.

Это будет семейное предприятие, и не одно: Артур сказал Коламбии, что, как только фонд будет создан, взносы будет делать не только он, но и "члены моей семьи". Артур всегда привлекал своих братьев и жен к участию в своих делах, хотя иногда было трудно понять, делает ли он это для того, чтобы предоставить им реальную долю, или просто использует их в качестве прикрытия для своей личной собственности. Фонд Саклера не стал исключением. В начале его деятельности было собрано около 70 000 долларов. Но средства поступили не от Артура, а от Рэймонда, Мариэтты и первой жены Артура, Элзы Саклер. Эти взносы поступили в Columbia в течение четырех дней друг за другом, что поставило вопрос о том, действительно ли эти средства поступили от Рэймонда, Мариэтты и Элзы или это были деньги, которые Артур дал им, чтобы они пожертвовали школе. Трудно было определить, где заканчивается один банковский счет и начинается другой. А чтобы упростить (или усложнить, в зависимости от точки зрения) ситуацию, все, похоже, были представлены одним и тем же бухгалтером, близким другом и доверенным лицом братьев Саклер по имени Луис Голдбурт.

В 1962 году в Коламбии состоялась первая выставка коллекции Саклера. Поскольку Артур никогда прежде не занимался ничем подобным, он с трепетом ждал начала выставки и надеялся, что она будет иметь ошеломительный успех. Колумбийский университет согласился предоставить в распоряжение выставки ротонду Мемориальной библиотеки Лоу - красивое здание с колоннами, построенное по проекту знаменитого архитектора Чарльза Фоллена Маккима, которое должно было напоминать античный храм и было построено по образцу Пантеона в Риме. Но Артур беспокоился о том, как предметы будут смотреться в тусклом интерьере ротонды без окон. Тогда он позвонил в Tiffany, поскольку восхищался тем, как компания выставляет ювелирные изделия в витринах своего магазина на Пятой авеню. Это была классическая новация Артура - импортировать новейшие технологии из глянцевого мира торговли, чтобы привнести немного блеска в затхлую атмосферу Колумбийского университета. Кто-то из сотрудников Tiffany направил Артура к одному из своих экспертов по оформлению витрин, который так красиво расставил и осветил каждый предмет, что Артур и Мариэтта уговорили этого человека, а позже помочь украсить их дом. Выставка открылась 20 ноября 1962 года, и Артур написал предисловие к каталогу, в котором выразил надежду, что выставка подарит посетителям "острые ощущения открытия" и повысит "наше уважение к человеку - его мастерству, искусству, изобретательности и гению".

Тем не менее, администраторы Колумбийского университета по-прежнему скептически относились к братьям Саклер, подозревая, что за их благожелательностью может скрываться какой-то скрытый мотив. В какой-то момент Луис Голдбурт сообщил университету, что Мортимер и Рэймонд заинтересованы в передаче в дар "некоторой собственности в Саратога-Спрингс". Это оказался небольшой участок земли, не связанный ни с университетом, ни с какими-либо другими якобы академическими целями, но в свое время на нем располагалась фабрика, принадлежавшая фармацевтической компании, которую купили братья. "Похоже, что этот - налоговая уловка", - отметил в досье один из администраторов.

Но неудобная реальность заключалась в том, что, когда речь шла о меценатах, Колумбия не могла позволить себе быть разборчивой. Это был университет, испытывающий нехватку денег, и в отношениях с богатыми братьями уже установилась четкая динамика - Колумбия будет брать все, что сможет получить. В письме Артуру в 1960 году один из университетских чиновников упомянул, что прочитал в газете о новой грандиозной штаб-квартире компании Pfizer, строительство которой в то время близилось к завершению на Сорок второй улице. "Надеюсь, вы сможете навести справки об их старой мебели", - писал администратор, патетически предполагая, что Артур мог бы выпросить для университета несколько старых столов и стульев.

Со временем Артур стал более категоричным в отношении использования имени своей семьи. По меткому выражению его личного адвоката Майкла Зонненрайха, , "если вы ставите свое имя на что-то, это не благотворительность, а филантропия. Вы получаете за это что-то. Если вы хотите, чтобы на ней было ваше имя, это деловая сделка". Артур предложил Колумбии установить в библиотеке Лоу мемориальную доску с надписью "Коллекции Саклера" в память о его отце, Исааке Саклере. В письме в университет он предложил, чтобы на сайте "на всех фотографиях объектов Саклера всегда указывалось: "Коллекция Саклера", "Галерея Саклера" или "Институт Саклера". Внутри университета люди, работавшие в Columbia , считали Артура сложным и странным человеком. "Доктор Саклер - очень необычный человек", - отметил один из чиновников в служебной записке, добавив, что позиция университета была такова: "Пока деньги продолжают поступать, не беспокойтесь об этом". "

Но у Артура было свое видение Колумбии, которое он описал в одном из писем президенту университета как "мечту": он хотел построить музей Саклера. С одной стороны, это было приятным предложением для университета: новый объект, посвященный истории искусства и изучению Восточной Азии, оплаченный богатым донором и имеющий собственную коллекцию искусства мирового класса. Но, как ни странно, Рэймонд и Мортимер Саклеры начали отдельный разговор с университетом о финансировании строительства научного центра, который бы носил фамилию семьи. Уже в зрелом возрасте Артур называл своих младших братьев и сестер "младшими братьями". Он так часто говорил за них - указывал, что им делать в профессиональной сфере, кому жертвовать деньги, - что можно было легко представить семью как монолит: все консультируются с одним и тем же бухгалтером и пользуются одним и тем же крупным банковским счетом, если бы все знали. И все же здесь был признак, пусть и едва уловимый, разлада.

Артур позаботился об этом. "Я не сомневаюсь, что интерес моих братьев к созданию Института наук о жизни неизбежно вызовет определенный интеллектуальный конфликт", - написал он президенту Колумбийского университета. "Однако историческая перспектива позволяет предположить, что уникальная возможность, существующая в настоящее время в области искусства, вероятно, больше не повторится, и этот важный аспект отличается от ситуации в области науки". На этом все и закончилось. Больше не было никаких серьезных разговоров о том, что Рэймонд и Мортимер будут финансировать строительство здания, посвященного наукам о жизни.

В голландском доме на Лонг-Айленде был красивый пруд, и Артур засадил его бамбуком, надеясь создать на своем заднем дворе эффект китайского пейзажа. Но бамбук, как известно, инвазивный вид, и после посадки его трудно контролировать. Побеги продолжали распространяться вверх и наружу, пока не стали угрожать поглотить весь задний двор. "Приходилось постоянно обрезать их", - вспоминает друг семьи, который часто бывал у нас в гостях. "Бамбук захватил весь двор".

В доме все больше накапливалось коробок. Артур покупал китайское искусство с такой скоростью, что новые приобретения появлялись быстрее, чем семья успевала их открывать. Наверху, внизу, на чердаке - везде были коробки. Не сбавляя темпа, Артур организовал отправку новых покупок в различные частные хранилища. Вскоре объем принадлежащих ему материалов достиг такого уровня, что их уже невозможно было понять и уследить человеческим глазом; вместо этого они стали уделом упаковочных листов, описей, бесконечных пачек бумаги, на которых строчка за строчкой были проставлены минутные пометки, даты, цены, номера партий, каталожные обозначения. И все равно Артур не останавливался. Он собирал без устали, ненасытно. Вскоре и счета стали накапливаться, потому что он тратил целое состояние. Как только деньги от транквилизаторов поступали на его счета, они тут же улетучивались обратно, и Артуру казалось, что он должен работать еще больше, чтобы успевать собирать коллекцию. Даже его друг Пол Сингер, разделявший его страсть, но не имевший тех средств, которые Артур тратил на ее удовлетворение, заметил, что "искра", которую он увидел в глазах Артура, когда тот держал в руках первый кусок нефрита, теперь превратилась "в пламя".

"Каждая покупка затмевала предыдущую, - вспоминает Мариэтта. Как только сделка завершалась, вся привлекательность, которой, казалось, обладал предмет, уходила на второй план, и он жаждал следующего завоевания. Ей казалось, что в его все более маниакальном коллекционировании она уловила страх перед старением, разочарованием, смертью. "В этой сфере он мог быть хозяином, мог контролировать себя, чего не мог сделать ни в медицине, ни в бизнесе, ни в личной жизни", - писала она. "Артур находил в предметах безопасность и комфорт; они не могли причинить ему вреда, не могли предъявлять к нему требований".

Глава 6. ОКТОПУС

Когда доктор Генри Уэлч вышел на сцену, в зале воцарилась тишина. Сотни врачей, химиков, руководителей фармацевтических компаний и руководителей собрались в Вашингтоне, округ Колумбия, на Четвертый ежегодный симпозиум по антибиотикам . Они собрались в роскошном отеле Willard с видом на Национальный молл, всего в нескольких кварталах от Белого дома, чтобы провести серию презентаций о новейших разработках в области антибиотиков с участием приглашенных докладчиков со всей страны и со всего мира. Это был первый день конференции , утро середины осени 1956 года, и Уэлч, который был одним из организаторов мероприятия, тепло приветствовал участников.

Это не будет одна из тех перфомансных речей ранним утром, которые толпа, сосредоточенная на том, чтобы устроиться и найти кофе, наполовину игнорирует. Уэлч был важной фигурой в фармацевтических кругах: начальник отдела антибиотиков в Управлении по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, человек, способный сделать или разрушить лекарство. Люди в комнате хотели услышать, что он скажет. Он не был доктором медицины, но имел докторскую степень по медицинской бактериологии, и его считали авторитетом в этой области . Квадратнолицый и щекастый, в очках в роговой оправе и с мясистым телосложением бывшего спортсмена, Уэлч был для фармацевтической промышленности эквивалентом героя войны: во время войны он разработал систему тестирования и утверждения всех спасительных пенициллинов, которые поставлялись американским войскам за границу, за что был награжден федеральным правительством Золотой медалью "За выдающиеся заслуги".

Люди, собравшиеся в тот день в зале, чувствовали, что выполняют важную миссию, неразрывно связанную с американскими национальными интересами. Перед началом конференции Уэлч получил телеграмму из Белого дома, в которой президент Эйзенхауэр приветствовал собравшихся, отмечая, что зарождающаяся индустрия антибиотиков, "развитая благодаря совместным усилиям ученых и руководителей компаний ", "сыграла важную роль в спасении жизней тысяч граждан".

Начав свое бодрое приветствие, Уэлч сослался на "всемирный интерес" к исследованиям, которыми они все занимаются, и на "огромный долларовый рост этой молодой индустрии". По его словам, вместе они ведут эпическую битву против микробов. Они добились больших успехов, но война еще не выиграна, потому что широкое применение антибиотиков привело к появлению новых, закаленных в боях бактерий, устойчивых к этим лекарствам.

Пока Уэлч говорил, худой мужчина с оливковым цветом лица и усами-карандашом смотрел на него с приглушенным волнением. Его звали Феликс Марти-Ибаньес, и он был обаятельным, хотя и немного бесцеремонным врачом и партнером Уэлча по организации мероприятия. Марти-Ибаньес был психиатром по образованию, практиковал в Барселоне и был ранен во время гражданской войны в Испании, прежде чем иммигрировал в Соединенные Штаты. В Нью-Йорке он занимал должности в ряде фармацевтических компаний, включая Roche, и проводил исследования в приюте Creedmoor, где работал в тесном контакте с братьями Саклер. В письме, написанном в 1956 году, Артур Саклер назвал Марти-Ибаньеса своим "самым дорогим другом", отметив: "В медицине нет человека, более того, ни одного человека, которого я знаю, к которому я испытывал бы большую привязанность, чем к Феликсу".

Как и Артур, Марти-Ибаньес считал себя человеком эпохи Возрождения. Он рассуждал на самые разные темы с мягким испанским акцентом и любил утверждать, что его отец, который был профессором в Испании, является автором "около пятисот книг". Помимо публикации медицинских работ совместно с Саклерами, Марти-Ибаньес писал романы, рассказы, тома истории медицины и колонки в популярных журналах (Cosmopolitan, 1963: "Болеть больше не "модно"").

В последние годы Марти-Ибаньес работал на Артура в его рекламном агентстве William Douglas McAdams. Но он также сосредоточился на издательской компании, которую он основал несколькими годами ранее, под названием MD Publications. MD выпускала глянцевый журнал о медицине , в котором было много роскошной рекламы фармацевтических компаний. Компания также издавала пару технических журналов, Antibiotics and Chemotherapy и Antibiotic Medicine and Clinical Therapy, которые Генри Уэлч редактировал совместно с Марти-Ибаньесом. Журналы были спонсорами этой конференции. Именно Марти-Ибаньес предложил Уэлчу поработать вместе. Эти два человека были очень разными: если Марти-Ибаньес был ярким культурным европейцем с привычкой говорить цветистыми смешанными метафорами, то Уэлч был простодушным американцем середины века. Однако между ними завязалась тесная дружба, причем Марти-Ибаньес занимался бизнесом в Нью-Йорке, а Уэлч продолжал руководить своим отделом Управления по контролю за продуктами и лекарствами в Вашингтоне. Марти-Ибаньес любил посылать Уэлчу письма по адресу с комичными рисунками на полях, например, крошечным мультяшным человечком, тянущимся к большой бутылке транквилизатора "Милтаун".

Если идея о том, что регулятор FDA является редактором частного журнала, освещающего ту самую отрасль, которую он регулирует, кажется немного странной, ни Уэлч, ни Марти-Ибаньес на этом не зацикливаются. А если у кого-то в FDA и были проблемы, то они знали, что лучше их не поднимать. "Уэлч имел твердое мнение и не терпел противоречий", - вспоминал один из бывших сотрудников. Уэлч создал отдел антибиотиков в FDA, и он был не прочь померяться силами с бюрократией или воспользоваться своими прерогативами. Когда он захотел построить бассейн в своем доме в пригороде Мэриленда, он приказал куче своих подчиненных из FDA покинуть агентство на полдня и прийти копать его самостоятельно. ( Они "чувствовали себя обязанными", - вспоминает другой бывший коллега из FDA. "Чтобы сохранить свою работу").

Конференция в Уилларде была организована совместно с FDA, но все расходы были оплачены журналами, которые издавали Марти-Ибаньес и Уэлч. В письме к Уэлчу Марти-Ибаньес описал "уникальную возможность", которая представилась им двоим, чтобы "направить" симпозиум в то русло, которое "будет наиболее полезно для аудитории наших изданий". С самого начала их отношений Уэлч знал или, по крайней мере, подозревал, что есть еще один молчаливый партнер, который имеет долю в журналах: некий неназванный спонсор, который помогает финансировать все предприятие. Но когда он спросил Марти-Ибаньеса, кто это может быть, испанец уклонился от ответа, заявив, что "частные и конфиденциальные аспекты нашей работы" не должны быть "открыты никому". Даже Уэлчу.

"Сейчас мы находимся в третьей эре антибиотикотерапии", - триумфально объявил Уэлч в отеле Willard. Первая эра включала в себя антибиотики "узкого спектра", такие как пенициллин. Вторая эра наступила с появлением препаратов широкого спектра действия, таких как препарат Террамицин компании Pfizer, которые были эффективны против целого ряда вызывающих заболевания бактерий . Третья эра, пояснил Уэлч, будет характеризоваться "синергетическими" комбинациями различных методов лечения, которые смогут поражать даже те болезни, которые не поддаются традиционным антибиотикам.

Несколько иностранных гостей, присутствовавших в то утро в бальном зале , выразили беспокойство по поводу того, что американский царь по антибиотикам так сильно похож на представителя отрасли. Но такие скептики были в меньшинстве. "Самые смертоносные болезни побеждены антибиотиками", - гласила The Washington Post, описывая конференцию в восторженных тонах и восхваляя "победу" над упрямыми инфекциями и силу "так называемых чудо-препаратов". Не прошло и часа после выступления Уэлча, как компания Pfizer опубликовала на сайте пресс-релиз, в котором приветствовала "третью эру в лечении антибиотиками" и представила новый препарат Sigmamycin, который компания назвала первой "синергетической комбинацией", способной атаковать "микробы, которые научились жить со старыми антибиотиками". В релизе отмечалось, что не менее авторитетный специалист, чем Генри Уэлч из FDA, назвал синергетические комбинации "новой и мощной тенденцией".

Для Уэлча и Марти-Ибаньеса конференция имела оглушительный успех. Но симпозиум, и в частности вступительная речь Уэлча о "третьей эре" в антибиотиках, вскоре вовлечет обоих мужчин в скандал и федеральное расследование, которое положит конец карьере одного из них и втянет Артура Саклера и его братьев.

Однажды в 1960 году Артур Саклер купил дом на Манхэттене. Это была импульсивная покупка. Он даже не посоветовался с Мариэттой. Это был небольшой таунхаус, четыре этажа и подвал, на Восточной Пятьдесят седьмой улице. Когда он удивил Мариэтту новостью о том, что купил новый дом, она пошутила, что он "слишком мал для всех нас, но в самый раз для него!". Она признала, что это здание пригодится Артуру в его бизнесе, да и вообще, в доме на Лонг-Айленде ей было тесновато. После рождения Дениз Мариэтта ненадолго вернулась к работе, сдав медицинские экзамены. Но Артур не понимал, почему она настаивает на работе, а она чувствовала себя виноватой, находясь вдали от детей, и в итоге через год отказалась от карьеры. Если бы семья переехала в город, возможно, это дало бы ей возможность проводить больше времени с Артуром. Поэтому, пока Артур занимался оформлением нового дома, Мариэтта следила за переездом себя, своих детей, собаки, хомяка, и помета белых мышей. Они оставили дом на Лонг-Айленде в качестве места отдыха на выходные. Вскоре после переезда Мариэтта начала вести переговоры с женщиной, владевшей идентичным таунхаусом по соседству, чтобы купить его и объединить, что Саклеры в итоге и сделали.

Мариэтте нравилась мысль о том, что ее дети будут жить в городе, где они смогут получить разнообразный опыт и стимул, выходящий за рамки узкой идиллии их пригородной жизни на Лонг-Айленде. В городе, размышляла она, они могли бы встретиться с "нищим, слепым, попрошайкой". Она относилась ко всему этому как к городскому сафари, полному опасностей, но в то же время удивительному и прекрасному. Когда маленький Артур был готов отправиться в свою новую школу в большом городе, она дала ему компас на случай, если он заблудится.

Таунхаус на Пятьдесят седьмой улице находился всего в нескольких минутах ходьбы от здания на Восточной Шестьдесят второй улице, 15, где братья Саклер недавно открыли свой магазин. Здесь, в узком известняковом здании в двух шагах от Центрального парка, располагались офисы братьев, занимавшихся исследованиями в области психиатрии, новые фонды, созданные ими для управления благотворительностью, издательские интересы и ряд других, более мелких предприятий. Отсюда братья могли добраться до агентства МакАдамса на Пятьдесят девятой улице или до своей фармацевтической компании "Пердью Фредерик" в Гринвич-Виллидж.

Будучи младшим сыном, Рэймонд Саклер проводил много времени , ухаживая за их матерью, Софи. После нескольких лет молчаливого обращения Софи наконец начала разговаривать с Мариэттой, и в итоге между ними установились теплые отношения. Но Артур испытывал противоречивые чувства по отношению к матери и проводил с ней как можно меньше времени. Он испытывал к ней огромное уважение и благодарность за все, что она вложила в него. Но Софи была властной и всегда была такой. Она следила за тем, чтобы ее светские сыновья отмечали Песах и другие светские праздники, но в остальном Артур держался от нее на расстоянии. В конце концов у Софи обнаружили рак легких. Мортимер оставил ее в своем доме и организовал ей медицинское обслуживание. Когда младшему Артуру Саклеру исполнилось тринадцать лет, семья решила устроить для него бар-мицву, мотивируя это тем, что Софи будет приятно видеть, как первенец ее сына посвящается в веру. Службы в синагоге не было, только вечеринка в "Уолдорф Астории", но пришла вся семья. Старший Артур надел галстук-бабочку. Софи сияла от гордости, на ее шее висела веревочка с жемчугом.

В начале века компания Purdue Frederick добилась успеха, выпустив Gray's Glycerine Tonic, "эликсир" на основе хереса, который, по мнению компании, стимулировал аппетит, способствовал питанию и должен был приниматься "всякий раз, когда необходимо или желательно общее тонизирующее средство". На сайте появилась шутка о том, что это средство для поднятия настроения "очень хорошо зарекомендовало себя во время сухого закона". В более поздние годы компания Purdue специализировалась на выпуске ряда негламурных продуктов, таких как средство для удаления ушной серы и слабительное под названием "Сенокот", предназначенное для "ухода за толстой кишкой". ( "Вы не думали о том, что в одной из ваших рассылок Senokot может быть карта мира с географией запоров?" спросил Феликс Марти-Ибаньес у Реймонда и Мортимера в 1955 году. Запор, отметил он, был "мировой проблемой"). Но теперь компания стремилась использовать этот несколько неловкий успех, выходя на другие рынки. В то время как Рэймонд сосредоточился на внутренней стороне Purdue, Мортимер отправился за границу в попытке расширить компанию. Мортимер был самым экстравертным из братьев Саклер и самым свободолюбивым. Он хорошо вжился в роль странствующего международного бизнесмена. "Завтра днем я отправляюсь в Брюссель, затем в Амстердам, Лондон и к вечеру пятницы возвращаюсь в Париж", - писал он Марти-Ибаньесу из отеля Eden au Lac в Цюрихе в 1960 году. "В следующие выходные - либо Скандинавия, либо дом, в зависимости от новостей из Нью-Йорка". Если Артур был поглощен манией коллекционирования произведений искусства, то Мортимер развивал свою собственную манию - манию путешествий. "Я закончил четырехдневные уроки катания на лыжах в прекрасном Санкт-Морице и стал настоящим лыжным жуком, с нетерпением жду Вермонта, Питтсфилда, западных точек и возвращения в Италию, Францию, Швейцарию и Австрию в следующем году", - писал он, добавляя с тоской: "Но Ривьера все еще не заменима".

Рассвет 1960-х годов стал для Саклеров великим моментом. Казалось, что многие их стремления воплощаются в жизнь, и так много еще предстояло сделать. В письме Марти-Ибаньесу Артур писал, что в "в те редкие минуты, когда я могу поднять голову над водой", он думал о том, "что ждет братьев Саклер в будущем". Но Артур не знал, что на оживленных тротуарах на углу Пятой авеню и Шестьдесят второй улицы, смешавшись с толпой, идущей в Центральный парк и обратно, стояли федеральные следователи, взявшие под наблюдение штаб-квартиру Саклеров.

Проблемы начались, когда Артур Саклер попал под пристальное внимание назойливого репортера-расследователя по имени Джон Лир. Научный редактор журнала Saturday Review, Лир пришел из журнала Collier's, где приобрел репутацию дотошного и театрального журналиста. В августе 1950 года, через пять лет после ядерной атаки США на Японию, Лир опубликовал в Collier's статью под названием "Хиросима, США", в которой в жутких, пусть и предположительных, деталях описывалось, как могла бы выглядеть советская ядерная атака на Нью-Йорк с сайта . На обложке была изображена апокалиптическая полноцветная иллюстрация нижнего Манхэттена, охваченного пламенем, с мостами, рухнувшими в реки, и грибовидным облаком, затмевающим небо. Как и Артур Саклер, Лир знал, как привлечь внимание людей.

Однажды вечером в конце 1950-х годов Лир ужинал со знакомым врачом-исследователем. Когда они закончили трапезу, тот пригласил Лира посетить больничную лабораторию, где он работал. Доктор был обеспокоен одним вопросом, который он хотел обсудить с Лиром. "Взгляните на эти вещи", - сказал он, открывая ящик, заполненный рекламой фармацевтических препаратов и бесплатными образцами новых лекарств. Реклама часто была мошеннической, - с негодованием сказал доктор. В них содержались ничем не подкрепленные утверждения о том, на что способны лекарства. Это была большая история, - настаивал он, показывая Лиру серию рекламных объявлений сигмамицина, комбинированного антибиотика "третьей эры", который компания Pfizer представила на конференции в Уилларде еще в 1956 году.

В одном из рекламных объявлений - брошюре на сайте , которая была разослана врачам по почте, - говорилось,

Все больше врачей считают сигмамицин антибиотиком выбора

На ней были изображены визитные карточки с именами, адресами и часами работы восьми врачей, которые, судя по всему, поддерживали продукт. Один врач находился в Майами, другой - в Тусоне, третий - в Лоуэлле, штат Массачусетс. Сигмамицин был не просто "высокоэффективным", говорилось в рекламе, но и "клинически доказанным". Пока Лир изучал брошюру, доктор объяснил, что написал каждому из названных врачей по адресу , чтобы узнать о результатах клинических испытаний, которые они предположительно проводили . Он протянул Лиру пачку конвертов. Это были написанные им письма. Все они были со штемпелем "возвращено автору - невостребовано".

Заинтригованный, Лир сам написал докторам. Письма возвращались невскрытыми. Он отправил телеграммы, но ему сообщили, что таких адресов не существует. Наконец, он попытался позвонить по номерам телефонов, указанным на визитных карточках в рекламе, но безуспешно: номера тоже были вымышлены. Компания Pfizer разослала эту рекламу с фальшивыми рекомендациями врачам по всей стране. И она выглядела такой правдоподобной, такой реальной, с особым налетом авторитета, придаваемым восемью докторами медицины. Реклама была отполированной, впечатляющей и в корне обманчивой. Агентство Артура Саклера подготовило ее по адресу .

В январе 1959 года Лир опубликовал первые результаты своего расследования в статье на сайте Saturday Review под названием "Извлечение чуда из чудодейственных лекарств". Резко контрастируя с эйфорией, которая обычно сопровождала общественное обсуждение антибиотиков, Лир предположил, что эти препараты назначаются в диком избытке, часто без каких-либо серьезных медицинских оснований, и что повсеместная и изощренная фармацевтическая реклама разделяет часть вины за это.

После публикации статьи на Лира обрушился шквал писем. Несколько медиков, с которыми он связался, предположили, что если Лир будет заниматься именно этой темой коррупции в медицине под влиянием бизнес-интересов, то ему стоит обратиться к человеку, который руководил отделом антибиотиков в FDA, по имени Генри Уэлч. Лир позвонил Уэлчу и попросил об интервью.

По словам Уэлча, так совпало, что ему позвонил Лир. Он как раз сидел в тот момент, чтобы написать Лиру письмо обо всех "ошибках, которые вы допустили в своей статье".

Лир отправился в Вашингтон, чтобы встретиться с Уэлчем, и они проговорили два часа. Уэлч выглядел непринужденно. Он заверил Лира, что все опасения по поводу маркетинга новых лекарств были неуместны. Конечно, - насмехался он, - американские врачи "не настолько наивны, чтобы быть одураченными рекламой". Опасность антибиотиков также была преувеличена, продолжал Уэлч, и если у Лира были источники в медицинском сообществе, которые говорили ему обратное, то это были люди, которые "говорили по незнанию". В хрестоматийном вашингтонском приеме Уэлч пригласил на интервью своего помощника из Управления по контролю за продуктами и лекарствами, и, как показалось Лиру, его функция заключалась в том, чтобы выразить глубокое согласие с всем, что говорил Уэлч. Но теперь Лир перевел стрелки, сказав, что хотел бы поговорить с Уэлчем наедине, и вежливо попросил подчиненного удалиться. Когда они остались наедине, Лир сказал, что ему удалось поговорить с источниками, которые предполагают, что Уэлч получает значительный доход от двух журналов, которые он вел вместе с Феликсом Марти-Ибаньесом.

"Откуда у меня доход - мое личное дело", - огрызнулся Уэлч, отбросив притворную приветливость.

Это показалось Лиру необычной позицией для государственного чиновника. Уэлч объяснил, что эти два журнала находятся в ведении компании под названием MD Publications и что у него нет никаких финансовых обязательств перед этой компанией. "Я связан с ней только как редактор, за что получаю гонорар", - сказал он, добавив, что ему нравится редактировать журналы, "и я не намерен от них отказываться". Лир надеялся задать еще несколько вопросов. Например, о "третьей эре" антибиотиков. Но Уэлч стал хрупким, и интервью было окончено.

Выпроводив Лира из своего кабинета, Уэлч мог подумать, что на этом дело закончилось. Но если это так, то он сильно недооценил Джона Лира, потому что Уэлч был не единственным чиновником в Вашингтоне, с которым Лир разговаривал. На самом деле Лир недавно встречался с несколькими сотрудниками сенатора США - сенатора, который, как оказалось, разделял склонность Лира к расследованиям.

Сенатор Эстес Кефаувер был румяным, с сыромятной кожей государственным служащим ростом метр восемьдесят три, выросшим в горах Теннесси. Юрист, получивший образование в Йеле, он был южным либералом и тем самым искренним доброжелателем, который иногда даже своим сторонникам может показаться немного влюбленным в собственную добродетель. Кефаувер был защитником доверия, председателем мощного подкомитета по антимонопольной политике и монополиям. Это было время, когда комитеты Конгресса обладали огромной властью и ресурсами. Когда в конце 1950-х годов Кефовер начал изучать фармацевтическую промышленность, в его подкомитете на полную ставку работало тридцать восемь человек.

Кефаувер любил расследовать дела. Десятилетием ранее он стал известен на всю страну, начав новаторское расследование деятельности мафии . Он объездил всю страну, проводя слушания в Чикаго, Детройте, Майами и других городах, вызывая для дачи показаний главарей преступного мира с такими именами, как Джейк "Жирный палец" Гузик и Тони "Большой тунец" Аккардо. Слушания транслировались по телевидению, в то время, когда телевидение было еще относительно молодым средством массовой информации, и они собрали беспрецедентные рейтинги. Пресса назвала слушания Кефовера "величайшим телешоу, которое когда-либо показывало телевидение". Журнал Time трижды помещал сенатора на обложку. Кефовер баллотировался в президенты в 1952 году, победив Гарри Трумэна на праймериз в Нью-Гэмпшире, но в итоге проиграв демократическую номинацию Адлаю Стивенсону. Четыре года спустя он снова неудачно баллотировался в Белый дом, на этот раз в качестве кандидата в вице-президенты от Стивенсона. К 1958 году Кефаувер, похоже, смирился со своей ролью влиятельного сенатора, и именно в этот момент знаменитый телевизионный борец с преступностью обратил свое внимание на наркоиндустрию.

Начав расследование, сотрудники Кефаувера объехали всю страну и опросили около трехсот человек. Следователи были в тесном контакте с Джоном Лиром, и он в кулуарах снабжал их советами и ценными контактами. Когда Кефовер занимался расследованием деятельности мафии, он заметил, что рэкетиры изолируют себя от общества с помощью якобы законных адвокатов, политиков и фиксеров. Сталелитейная промышленность делала то же самое, платя огромные деньги профессиональным торговцам влиянием в костюмах в полоску. В ходе нового расследования Кефовер заметил, что руководители фармацевтической промышленности возвели эту форму борьбы с помощью хорошо оплачиваемых доверенных лиц в ранг искусства. "Эти фармацевты платят за лобби, по сравнению с которым сталелитейщики выглядят как продавцы попкорна", - заметил один из его сотрудников. Кефовер заметил, как мафия может коррумпировать правительство - как они подкупают шерифов и разбрасываются такими деньгами, что государственные органы, которые должны были следить за их деятельностью, вместо этого становятся кооптированными. Опять же, казалось, что здесь есть параллель с фармацевтическим бизнесом. Кефаувер считал, что регулирующие агентства можно слишком легко одурачить, заставив их выполнять поручения регулируемой ими отрасли. Но когда в конце 1959 года он начал созывать слушания, он, возможно, не был готов к тому, что они выявят.

Одним из свидетелей, вызванных в подкомитет, была женщина по имени Барбара Моултон, которая пять лет проработала экспертом по лекарственным препаратам в FDA, а затем в знак протеста ушла в отставку. По ее словам, агентство "полностью провалило" свою задачу по контролю за тем, как продаются лекарства, отпускаемые по рецепту. Моултон рассказала о том, что в FDA царила атмосфера неослабевающего давления со стороны фармацевтических компаний и культуры , в которой регулирующие органы, вместо того чтобы регулировать деятельность фармацевтических компаний и их продукцию, проявляли рабскую почтительность к частному сектору. По ее словам, настойчивость Моултон в том, чтобы действительно выполнять свою работу, затормозила ее продвижение в агентстве. Один из руководителей сделал ей замечание за то, что она не была "достаточно вежлива с представителями фармацевтической промышленности". Моултон привела в пример антибиотик Sigmamycin компании Pfizer как типичный случай, когда агентство подвергло новое лекарство скудной проверке. "Я не могу поверить, что кто-то, кто разбирается в клинической медицине антибиотиков, мог честно прийти к выводу, что они обосновывают заявления, сделанные в отношении этих продуктов", - сказала она. Лекарственная промышленность "вводит в заблуждение" врачей, заключила Моултон. Представление о том, что FDA действительно защищает американских потребителей, - не более чем утешительный миф.

Изначально слушания были посвящены монопольному ценообразованию в фармацевтической промышленности. Но как только Кефаувер и его сотрудники начали вызывать свидетелей и задавать им вопросы, расследование переориентировалось на более глубокие и широко распространенные проблемы обманчивого маркетинга лекарств. Кефаувер был терпеливым, но настойчивым собеседником. Он был мягко воспитан, почти меланхоличен и неизменно вежлив: давал свидетелю договорить, потом глубоко затягивался сигаретой, а затем осторожно задавал острый вопрос. Когда президент компании Pfizer Джон Маккин приехал из Бруклина, чтобы защитить свою компанию, Кефаувер указал на то, что собственный медицинский директор Pfizer обнаружил, что 27 процентов людей испытывают побочные эффекты от препарата, который компания рекламировала как не имеющий побочных эффектов. "Вы обрушились на медиков со своей рекламой", - сказал Кефовер. "По моему мнению, вы скрыли от врачей Соединенных Штатов самый важный факт".

В какой-то момент слушаний перед комитетом выступили несколько пиарщиков, и Кефовер в своей неторопливой, методичной манере начал задавать вопросы о Четвертом ежегодном симпозиуме по антибиотикам в отеле Willard несколькими годами ранее и, в частности, о речи, которую произнес на этом симпозиуме Генри Уэлч. В этой речи Уэлч говорил о "третьей эре в антибиотиках", и эта фраза так понравилась руководителям компании Pfizer, что они немедленно включили ее в свою рекламу сигмамицина. Кефаувер вызвал для дачи показаний молодого человека по имени Гидеон Начуми, и Начуми рассказал, что, когда он учился в медицинской школе, несколькими годами ранее, он взял отпуск, чтобы заработать деньги в рекламном бизнесе. Сначала он работал над проектом Pfizer в William Douglas McAdams, а затем перешел в саму Pfizer, где служил штатным копирайтером. Конечно, именно МакАдамс создал мошенническую рекламу с визитными карточками. Но Кефаувера больше интересовал опыт, который Начуми получил в Pfizer. В какой-то момент в начале осени 1956 года, по свидетельству Начуми, он получил задание "переработать речь доктора Уэлча". Речь, как ему сказали, будет представлена на Четвертом ежегодном симпозиуме по антибиотикам. Перед конференцией, как рассказал Начуми, Генри Уэлч передал в Pfizer копию предложенных им замечаний "для одобрения". После этого компания поручила Начуми быстро отредактировать речь, чтобы придать ей "изюминку". Сотрудники подкомитета получили по повестке копию оригинального проекта речи Уэлча, и когда Кефаувер представил ее Начуми, молодой доктор признал, что единственным существенным изменением, которое он внес, было добавление в речь фрагмента о "третьей эре антибиотиков". Кто-то в компании Pfizer придумал эту фразу, объяснил он, в качестве маркетинговой "темы" для сигмамицина. Не то чтобы Pfizer так восхищалась фразой человека из FDA, что позаимствовала ее для своей рекламы. Компания вставила свою собственную рекламную копию прямо в речь.

"Вы точно помните, что именно вы предложили включить это предложение?" - спросил Начуми один из помощников Кефаувера.

"Да, сэр", - ответил Начуми. В конце концов, объяснил он, наличие такой цитаты от такого "авторитетного лица", как начальник отдела антибиотиков FDA, позволило компании выстроить целую рекламную кампанию. По его словам, в рекламе Pfizer рассвет третьей эры обозначался изображением сияющего солнца, восходящего над морем. "Думаю, можно понять его живописную ценность", - размышляет Начуми. "Она как бы намекает, что разработка сигмамицина сопоставима по важности с открытием антибиотиков широкого спектра действия и, возможно, даже пенициллина".

Как выяснилось, последние замечания Уэлча были опубликованы в одном из журналов, которые он редактировал вместе с Феликсом Марти-Ибаньесом. По условиям договора с Марти-Ибаньесом Уэлч имел право на половину дохода от продажи переизданий. А компания Pfizer после симпозиума заказала переиздания. Много переизданий. Если быть точным, Pfizer заказала 238 000 копий речи.

"Это была постоянная шутка в офисе", - свидетельствовал другой пиарщик Pfizer, Уоррен Кифер. Конечно, предполагаемая цель заказа переизданий на сайте заключалась в том, чтобы компания могла раздавать их в рамках своей рекламной кампании. Но сколько экземпляров приветственных слов доктора Генри Уэлча на Четвертом ежегодном симпозиуме по антибиотикам можно было раздать в реальности? В ходе всей рекламной кампании удалось избавиться лишь от нескольких сотен.

"Они были сложены вокруг вашего офиса?" поинтересовался Кефаувер.

"Они обычно захламляют кладовую", - ответил Кифер.

"В конце концов их... выгнали?"

"Полагаю, что да, - сказал Кифер.

И теперь Кефаувер перешел к убийству. "По какой причине вы купили их так много, вы знаете? Если они вам не пригодились?"

Пиарщик не знал, что делать. Но для любого, кто был внимателен, ответ был очевиден: покупая все эти переиздания, компания Pfizer подкупала Генри Уэлча.

В то время как в Вашингтоне в течение нескольких месяцев проходили слушания, сотрудники Кефаувера вели расследование в отношении Саклеров. Возможно, Артур и не был лично замешан в различных нарушениях, которые вскрывал комитет, но он постоянно всплывал на поверхность с той или иной степенью вероятности. МакАдамс был его агентством. Pfizer был его клиентом. Сигмамицин - его кампания. Феликс Марти-Ибаньес был его другом и работал в McAdams. В ходе расследования дела о наркотиках до меня время от времени доходили слухи о "братьях Саклер", - писал в служебной записке 16 марта 1960 года один из доверенных помощников Кефаувера Джон Блэр. Поначалу Блэр полагал, что Саклеры - это "периферийная" операция. Но чем больше он изучал дело, тем чаще появлялось это имя. Блэр узнал, что у Марти-Ибаньеса был молчаливый партнер в его издательском предприятии MD Publications. Он был уверен, что это и есть Саклеры.

"Любая организация, которая смогла установить столь тесные связи с самым влиятельным человеком в правительстве в отношении антибиотиков, вряд ли является чем-то из ряда вон выходящим", - писал Блэр, добавляя, что "тайная манера", в которой действовали братья, "позволяет предположить, что здесь может быть нечто большее, чем кажется на первый взгляд". Когда сотрудники Кефаувера попытались подсчитать многочисленные интересы Саклеров, выяснилось, что они чрезвычайно плодовиты. Но братья настолько эффективно скрывали свою деятельность, что оставались загадкой даже для правительственных следователей. "Есть три брата Саклер - Артур, Рэймонд и Мортимер", - пишет Блэр. "[Они], как говорят, психиатры". Он упомянул женщину по имени Мариэтта, которая "может быть женой Артура".

Следователи обнаружили штаб-квартиру семьи на Шестьдесят второй улице, "неприметное здание", которое при ближайшем рассмотрении оказалось "ульем активности". Часть почты, поступавшей в это здание, была адресована агентству МакАдамса, часть - издательству MD Publications. Следователи выявили не менее двадцати отдельных юридических лиц, связанных с этим зданием. Но трудно было сказать, где заканчивается одна и начинается другая, потому что "вся операция была покрыта тайной".

На нескольких больших листах бумаги сотрудники попытались нарисовать схему разросшейся паутины интересов Саклеров: в маленьких квадратиках были указаны названия корпораций и частных лиц, а также переплетение соединяющих их линий. "Империя Саклеров - это полностью интегрированная операция, - писал Блэр. Они могли разработать лекарство, провести его клинические испытания, получить благоприятные заключения от врачей и больниц, с которыми у них были связи, разработать рекламную кампанию в своем агентстве, опубликовать клинические статьи и рекламу в собственных медицинских журналах и использовать свои связи с общественностью для размещения статей в газетах и журналах".

Работая в тандеме со следователями, журналист Джон Лир написал статью в Saturday Review, в которой назвал Артура "руководящим гением МакАдамса" и задался вопросом, какую роль он может сыграть в разворачивающемся скандале с участием Марти-Ибаньеса и Уэлча. Кефовер, расследуя дела мафии, обнаружил, что все они, как правило, пользуются услугами одних и тех же бухгалтеров, и теперь Лир отметил, что доверенный бухгалтер Саклеров, Луис Голдбурт, похоже, представлял интересы всех участников. В письме сотрудникам Кефаувера Лир писал, что Голдбурт был "первой реальной связью, которую мне удалось установить между Марти-Ибаньесом и Саклером". Он нашел документ, в котором Марти-Ибаньес называл Голдбурта "нашим главным бухгалтером". Он также сообщил, что, по словам одного из его информаторов, "Артур Саклер является молчаливым партнером Фролиха" - предполагаемого конкурента Артура, агентства Л. В. Фролиха. В какой-то момент Лир вырезал из медицинского журнала карикатуру, на которой был изображен осьминог со щупальцами, протянувшимися к "производству лекарств", "медицинской рекламе" и "медицинским журналам". Лир отправил вырезку Джону Блэру с припиской: "Владелец этого конкретного осьминога - семья из трех человек".

Больше всего следователи хотели установить прочную связь между братьями Саклер и Генри Уэлчем. В определенный момент они пришли к выводу, что Марти-Ибаньес был "просто подставным лицом" для Саклеров, но в том-то и дело, что пока подставные лица выполняли грязную работу, Марти-Ибаньесу было трудно возложить на Саклеров какую-либо ответственность за его поведение - или даже за осведомленность о нем. Все изменится, если следователи смогут обнаружить какую-то прямую связь между братьями и человеком из FDA.

Что касается самого Уэлча, то его положение выглядело плачевным. Чем больше подкомитет копал, тем больше шокирующих нарушений он обнаруживал, и Уэлч оказался в самом центре событий. В марте 1960 года, когда следователи выдавали повестки и брали показания, он перенес небольшой сердечный приступ. 5 мая Кефовер сообщил Уэлчу и Марти-Ибаньесу, что через две недели они оба должны явиться на Капитолийский холм для дачи показаний. Уэлч поклялся защищать свою честность, заявив, что придет и будет бороться с обвинениями , "если вам придется нести меня на носилках".

Но он так и не появился. Марти-Ибаньес тоже отказался выступать, сославшись на собственное здоровье. "Доктору Уэлчу, как говорят, грозит сердечный приступ, если он выступит в качестве свидетеля", - писали газеты. "А у доктора Марти-Ибаньеса, по слухам, настолько тяжелый случай глаукомы, что ему грозит слепота".

Марти-Ибаньес втихую пытался найти своему другу мягкую посадку. В марте он написал Биллу Фролиху письмо на адрес с пометкой "Лично и конфиденциально". "Генри Уэлч был у нас на прошлой неделе, - писал Марти-Ибаньес, - и мы обсудили многие вещи, включая его будущее". Марти-Ибаньес сказал Фролиху, что Уэлч подумывает о том, что ему, возможно, пора покинуть правительство. Он хотел перейти в частный сектор, что дало бы ему возможность использовать свои "уникальные связи с лидерами фармацевтической промышленности". Возможно, у Фролиха найдется для него работа, предположил Марти-Ибаньес, добавив: "Я знаю, что вы всегда ищете хороших людей".

Но к тому времени было уже слишком поздно спасать карьеру Генри Уэлча. Когда сотрудники Кефаувера выдали повестки в суд на получение банковских документов, они сделали потрясающее открытие. Генри Уэлч сказал Джону Лиру, что получал лишь "гонорар" за свои услуги по редактированию двух журналов вместе с Марти-Ибаньесом. Но это была ложь. На самом деле он получал 7,5 процента от всех доходов от рекламы, поступавших в MD Publications, и 50 процентов от доходов, полученных от перепечатки статей в двух журналах, которые он редактировал. В FDA Уэлч получал зарплату в размере 17 500 долларов в год, что соответствовало его статусу одного из самых высокопоставленных чиновников в агентстве. Кроме того, как выяснили следователи, в период с 1953 по 1960 год Уэлч заработал $287 142 на своих издательских предприятиях. "Как только эти цифры станут известны, они убьют этих парней", - воскликнул один из сенаторов, имея в виду Уэлча и Марти-Ибаньеса.

Когда данные были опубликованы, Уэлч с позором уволился из FDA. Он продолжал утверждать свою невиновность, обвиняя в своем смещении "политику" и говоря: "Я бросаю вызов любому, кто найдет в журналах хоть одну статью, абзац или предложение, которые отражают отсутствие редакционной или научной добросовестности". Но с Уэлчем было покончено. Он избежал уголовного преследования, получил полную пенсию и уехал на пенсию во Флориду. Тем временем FDA объявило о пересмотре всех лекарств, одобренных Уэлчем.

Это был значительный трофей для расследования. Но Кефаувер не закончил. Он хотел допросить Билла Фролиха и послал ему повестку. Однако сенатор обнаружил, что один небольшой кризис общественного здоровья, поразивший нацию, возник, похоже, из-за его собственной выдачи повесток, и, подобно Уэлчу и Марти-Ибаньесу, Фролих отказался давать показания, предоставив письмо от своего врача, в котором говорилось о "заболевании глаз, которое может быть усугублено его внешностью". На случай, если кто-то усомнится в этом оправдании, Фролих ничего не оставил на волю случая, совершив импровизированную поездку за пределы страны. Комитету сообщили, что он заболел "где-то в Германии".

В декабре 1961 года в прессе появилось сообщение о том, что Кефовер скоро завершит слушания, пояснив, что он надеется, что собранные им доказательства вызовут поддержку законодательства, направленного на исправление "злоупотреблений в индустрии наркотиков". Но в статье отмечалось, что прежде чем завершить расследование, хотел вызвать последнего свидетеля: "доктора Артура М. Саклера, председателя правления компании McAdams".

Мариэтта всегда замечала за своим мужем одну особенность - его способность "отключаться от всего, кроме единственной области, на которой он сосредоточен". Пока вокруг него крутились расследования, статьи и слушания , Артур был занят управлением своим бизнесом, коллекционированием и семьями. Он презирал Кефаувера, которого считал демагогом, стремящимся заполучить фармацевтическую промышленность. Артур никогда не доверял государственным регулирующим органам и был склонен презрительно считать их неуклюжими бюрократами - людьми, которые, вероятно, пошли на государственную службу, потому что не смогли поступить в медицинскую школу. Теория Кефаувера, жаловался Артур, заключалась в том, что "практикующие врачи были либо дураками, либо болванами", а медицинским исследователям и научным публикациям "нельзя было доверять". Артур был особенно чувствителен к любым намекам на то, что он лично может быть погряз в конфликте интересов. Но он отвергал любые подобные предположения как "инсинуации" и "досужие разговоры" и настаивал на том, что все, что он когда-либо делал, - это пытался помочь людям.

Он всегда избегал публичности, а теперь, когда она появилась, благодаря расследованиям, проведенным газетой Saturday Review и Сенатом США, публичность оказалась настолько опасной, насколько он давно предполагал. Ряд известных врачей, входящих в редакционные советы журналов, которые издавал Марти-Ибаньес, начали издавать звуки протеста, посылая назойливые запросы о том, не являются ли "три доктора Саклер" тайными владельцами журналов. (Марти-Ибаньес написал, что Саклеры были "дорогими и восхитительными друзьями", но при этом категорически отказался отвечать на этот вопрос). Один известный врач сказал Newsweek: "Раньше я был рад, что мое имя стоит в совете директоров одного из изданий". "Теперь я испытываю отвращение. Я ушел в отставку".

Когда ему пришла повестка в суд, чтобы явиться в Вашингтон, Артур не стал заявлять о травме глаза или бежать в Европу. Впоследствии его решение стоять и бороться станет мифической главой в его биографии. "Это была эпоха маккартистских охот на ведьм, поэтому каждый в фармацевтическом бизнесе боялся разорения", - вспоминает рассказ, опубликованный фондом семьи Саклер. "Саклер предложил взять на себя основную нагрузку по проверке всей отрасли". Он нанял Кларка Клиффорда, легендарного вашингтонского адвоката и фиксера, который был близким советником президента Трумэна. И 30 января 1962 года Артур вошел в зал заседаний Сената.

"Комитет приступит к работе", - сказал Кефаувер. Он отметил, что одной из тем слушаний была реклама и продвижение лекарств. "Заявления об эффективности лекарств часто чрезмерны", - сказал Кефаувер, а предупреждения о побочных эффектах "часто полностью отсутствуют". Поэтому сегодня им предстоит выслушать человека, который руководил одной из двух ведущих фирм по рекламе лекарств . "Торжественно ли вы клянетесь, что показания, которые вы дадите, будут полной правдой и ничем, кроме правды?" спросил Кефовер.

"Да, - ответил Артур.

Это был важный момент для сотрудников Кефовера - самого осьминога. Они неделями разрабатывали сценарий допроса, составляя вопросы, которые должен был задать Кефовер, и правдоподобные ответы, которые мог бы дать Саклер.

"Я доктор медицины и председатель правления компании William Douglas McAdams", - сказал Артур. "В настоящее время я являюсь директором Лаборатории терапевтических исследований и профессором терапевтических исследований в Бруклинском фармацевтическом колледже Лонг-Айлендского университета". Я опубликовал, представил или доложил около шестидесяти работ в медицинских изданиях, на международных конференциях по психиатрии и физиологии", - продолжил он. Для справки комиссии он принес с собой библиографию: "Я был бы признателен за включение ее в протокол". Артур отметил, что его психиатрические исследования "получили признание здесь и за рубежом". По его словам, у него было две карьеры: медицинская и деловая. Он занимался ими "параллельно во времени, но независимо друг от друга".

Когда он в последний раз был на Капитолийском холме десять лет назад, Артур не был так уверен в себе. Он пришел с шапкой в руке, умоляя о финансировании, и был поставлен на место сенатором-антисемитом. Но Артур Саклер, присутствовавший сегодня в зале, был совсем другим человеком: культурным, утонченным и обладающим огромным медицинским авторитетом. У него был патрицианский акцент, которым он орудовал в разговоре с собеседниками, как ножом. "Казалось, он парадирует свой голос как явный признак своих достижений", - вспоминал один человек, знавший его. Когда Кефаувер и его коллеги задавали вопросы о том, как производятся и продаются лекарства, Артур был невозмутим и любезен, иногда проявляя легкое нетерпение к невежеству этих немедицинских типов. В агентстве МакАдамса работали не только админы, заметил он. Там работали врачи, причем многие. Под "преимущественно медицинским руководством" фирмы МакАдамс придерживался кредо, согласно которому "хорошая этичная фармацевтическая реклама играет положительную роль в укреплении здоровья общества". Артур уже давно понял, что всегда полезно преуменьшать размеры своего влияния и активов, и теперь он настаивал на том, что McAdams вовсе не было одним из двух крупнейших агентств медицинской рекламы. На самом деле это была довольно крошечная операция . "Нам в McAdams, естественно, льстит мысль о том, что мы важны", - промурлыкал он. "Но холодные цифры показывают, что мы относительно невелики в экономической сфере".

Кефаувер предпочитал вести допрос, используя собственную вежливость, чтобы усыпить ложное чувство безопасности свидетеля, и позволял ему говорить до тех пор, пока он не загонит себя в угол. Но этот вежливый подход не понравился Артуру Саклеру. Медицинская реклама спасает жизни, - провозгласил Артур во всеуслышание, - потому что она сокращает время между открытием нового лекарства и его применением врачами. "Каждая неделя, каждый месяц или год, в течение которых быстрые, надежные фармацевтические коммуникации сокращают разрыв между открытием и применением лекарства, спасает жизни пациентов, их комфорт, моральный дух и деньги", - продолжал он, добавив, что будет рад предоставить сенаторам "справочный материал для этого".

Все те подробные планы сражений, которые разработали сотрудники Кефаувера, официально ушли в прошлое. Артур читал лекции комитету так, словно они были студентами-медиками первого курса. Артур заявил, что врачей никогда не соблазнят поверить в ложную рекламу, и вообще, что за ложная реклама? Большая часть рекламы, которую он видел, и уж точно вся реклама, которую он производил, была более чем разумной. Он прервал свой солилоквиз надолго, чтобы сказать: "Надеюсь, я не слишком тороплю события", после чего продолжил. В какой-то момент Кефаувер почти извиняющимся тоном спросил, не может ли Саклер "уступить место для вопроса".

"Сенатор Кефаувер, могу ли я продолжить, просто потому что считаю, что мои показания прояснят ситуацию, так что дальнейшие вопросы могут и не понадобиться", - ответил Артур.

Это заставило сенатора замолчать, но ненадолго. В конце концов он просто прервал Артура, выпалив вопрос, на что Артур, не отрываясь, ответил: "Мы перейдем к этому через минуту, сенатор".

Это было необыкновенное представление. В какой-то момент один из сотрудников рявкнул: "Доктор, вы закончили?". Но он не закончил. Он оспорил факты комитета и их интерпретацию. "Сенатор Кефаувер, я хотел бы прояснить этот момент", - сказал Артур, исправляя какое-то элементарное заблуждение. "Если бы вы лично прошли обучение, которое требуется врачу для получения степени, вы бы никогда не совершили этой ошибки".

Он танцевал и танцевал, но ни один из них не смог нанести удар. Конечно, не существует терапии, полностью лишенной побочных эффектов, - признал Артур. Но когда Кефаувер спросил его о конкретном побочном эффекте - выпадении волос, связанном с приемом сердечных препаратов, Артур отшутился: "Я предпочел бы иметь тонкие волосы, чем толстые коронарные сосуды".

В тот день все было настолько запущено, что следователи не смогли расспросить Артура о серии писем, которые они получили в ответ на свои повестки. Эти письма никогда не поднимались на слушаниях и никак не обнародовались, но они были у подкомитета: в течение десятилетий они оставались спрятанными в большой стопке папок, в картонной коробке, в коллекции из сорока таких же картонных коробок, в которых хранились все материалы расследования Кефаувера по наркотикам. Это письма между Генри Уэлчем и Артуром Саклером. "Дорогой доктор Саклер, - писал Уэлч 23 февраля 1956 года, , - я был очень рад возможности поговорить с вами по телефону и сожалею, что мы не смогли встретиться во время моей недавней поездки в Нью-Йорк". Далее Уэлч просит Саклера о "небольшой помощи извне" в финансировании нового журнала.

"Я бы очень хотел встретиться с вами и узнать вас получше", - написал Саклер в ответ пять дней спустя. Через три года после этого, когда у Уэлча начались проблемы, Артур снова написал ему. "Я хотел бы сказать вам в момент испытаний, что у вас много друзей, которые... стоят плечом к плечу с вами. Необоснованное преследование, которому вы подверглись благодаря сенсационным усилиям одного ничтожного человека" - речь идет о журналисте Джоне Лире, - "разрывает сердце". Скомпрометированному главе отдела антибиотиков в FDA, человеку, чей компромат Артур, как молчаливый партнер в MD Publications, помог обеспечить, человеку, которого клиент Артура, компания Pfizer, подкупил, купив сотни тысяч бесполезных переизданий, Артур написал: "Вам и вашей семье - наши самые теплые пожелания всего хорошего".

Но у следователей так и не было возможности расспросить Артура об Уэлче. У них было определенное время для допроса, которое, вероятно, было заранее оговорено Клиффордом, влиятельным адвокатом Артура, и за то время, что у них было, они едва успели вставить хоть слово. Когда он и его адвокаты встали и приготовились покинуть зал, Артур мог только чувствовать себя победителем. Прежде чем выйти за дверь, он бросил последний взгляд на Кефаувера и поблагодарил его за возможность изложить свою позицию. Затем он произнес, с блеском в глазах: "Запись говорит сама за себя", и вышел.

Глава 7. ДЕНДУРСКОЕ ДЕРБИ

На берегу Нила стоял небольшой храм. Изначально он был возведен местным римским правителем за десяток-другой лет до рождения Христа в честь пары братьев, которые, по преданию, утонули в реке. Храм был построен из песчаника, а его стены украшены резными изображениями братьев, Педеси и Пихора, поклоняющихся богу Осирису и его супруге Исиде. Иисус Христос родился и умер, и в конце концов храм был превращен в христианскую церковь. На протяжении веков расцветали новые религии, рождались новые языки, поднимались и падали великие империи. И все это время храм стоял. Конечно, не обошлось без грабежей: в великих храмах Египта все сокровища, которые можно было извлечь, в конце концов расхищались оборванными грабителями могил или, позднее, более элегантными грабителями могил, которые носили льняные костюмы, обвисшие на солнце, и называли себя египтологами. На протяжении веков люди приходили изучать храм и размышлять об исчезнувшей вселенной, реликтом которой он являлся. Наряду с оригинальной резьбой в храме сохранились граффити, вырезанные на стене демотическим письмом, и граффити продолжали жить еще долго после того, как демотический язык умер и не осталось никого, кроме ученых, кто мог бы его прочесть. В 1821 году храм посетил американский адвокат и ветеран войны по имени Лютер Брэдиш, который вырезал на стене свое имя: l. bradish of ny us 1821. Французский фотограф по имени Феликс Бонфильс посетил храм в конце XIX века и нацарапал на здании свое имя краской. На фотографиях, сделанных сорок лет спустя, уже после смерти самого француза, все еще можно было увидеть его надпись "Бонфилс". Но со временем краска потускнела, и о Бонфильсе забыли.

Порыв осквернить древний храм, написав на нем свое имя, можно рассматривать как вандализм. Но это был и акт неповиновения - неповиновения смертности, неповиновения самому времени. Сегодня мы знаем имена тех братьев, спустя две тысячи лет после того, как они утонули в Ниле. Но мы знаем и имена вандалов, потому что до сих пор можем прочитать их на стене храма. Человек умер. Но его имя продолжает жить.

К 1960-м годам Египет стремительно модернизировался, и для того, чтобы контролировать ежегодные разливы Нила, страна отправилась на строить плотину. Плотина позволила бы управлять орошением региона. Она превратит миллионы акров пустыни в пахотные земли, а турбинные установки, расположенные под землей, будут вырабатывать гидроэлектроэнергию. Плотину называли чудом техники, "новой пирамидой" . Была только одна проблема: перераспределив огромный водоем, плотина создаст трехсотмильное озеро , затопит окрестности и поглотит пять древних храмов, разбросанных на ее пути. На протяжении тысячелетий эти чудеса архитектуры противостояли разрушительному воздействию времени. Но теперь Египту придется выбирать между своим будущим и прошлым. Храм Дендура, как его стали называть по названию места, где он стоял, был одним из уязвимых сооружений. Его могли смести.

Была развернута международная кампания по спасению "нубийских памятников". Организация Объединенных Наций согласилась помочь Египту перенести каждый древний храм, который пострадал бы от строительства плотины. Однако это стоило бы денег, которых у Египта не было. Поэтому Соединенные Штаты обязались выплатить 16 миллионов долларов на эти цели. Египетский чиновник Абдель эль Сави был тронут этим актом щедрости, и в 1965 году он предложил передать Храм Дендура Соединенным Штатам в знак благодарности. Хороший жест. Но как подарить восьмисоттонный храм? И где в такой молодой стране может жить столь древний артефакт?

Метрополитен-музей, занимающий грандиозное место на Пятой авеню, вдающейся в Центральный парк, был задуман сразу после Гражданской войны, когда группа видных ньюйоркцев решила, что Соединенным Штатам необходим великий художественный музей, способный соперничать с европейскими. Музей был зарегистрирован в 1870 году и переехал в здание на Пятой авеню десять лет спустя. Музей начинался с частной художественной коллекции, состоящей в основном из европейских картин, которая была подарена Джоном Тейлором Джонстоном, железнодорожным магнатом, а также пожертвованиями некоторых его товарищей по разбойничьим баронам. Но с самого начала музей демонстрировал захватывающее напряжение между интересами и потаканием своим богатым сторонникам и более общественной, эгалитарной миссией. Метрополитен-музей должен был быть бесплатным и открытым для публики, но субсидироваться за счет пожертвований богатых людей. На открытии музея в 1880 году один из его попечителей, адвокат Джозеф Чоут, произнес речь перед собравшимися промышленниками позолоченного века и, пытаясь заручиться их поддержкой, высказал лукавое замечание о том, что на самом деле филантропия покупает бессмертие: "Подумайте, миллионеры многих рынков, какая слава может еще достаться вам, если вы только прислушаетесь к нашему совету, превратить свинину в фарфор, зерно и продукты - в бесценную керамику, грубые руды торговли - в скульптурный мрамор". Железнодорожные акции и акции горнодобывающих компаний, которые в следующей финансовой панике "несомненно погибнут, как иссохшие свитки", можно превратить в долговечное наследие, предлагал Чоут, в "прославленные полотна мировых мастеров, которые будут украшать эти стены веками". Благодаря такой трансформации, по его мнению, огромные состояния могут превратиться в долговечные гражданские институты. Со временем грубое происхождение щедрости того или иного клана может быть забыто, и будущие поколения будут помнить только о филантропическом наследии, к чему их подтолкнет имя семьи на галерее, крыле, возможно, даже на самом здании.

К началу 1960-х годов Метрополитен стал одним из крупнейших художественных музеев в мире. Но он испытывал трудности. С одной стороны, музей активно приобретал великие произведения искусства. В 1961 году Мет заплатил рекордную для сумму в 2,3 миллиона долларов за картину Рембрандта "Аристотель, созерцающий бюст Гомера". Но в то же время музей с трудом мог позволить себе держать двери открытыми и платить сотрудникам, а чтобы свести концы с концами, полагался на ассигнования из и без того напряженного бюджета Нью-Йорка. С посещаемостью проблем не было: после приобретения Рембрандта за несколько часов мимо картины прошли восемьдесят шесть тысяч посетителей (чтобы, как писали в прессе, оценить, стоит ли "картина цены ракеты"). Ежегодно музей посещают три миллиона человек. Проблема заключалась в том, что никто из них не платил.

Огромное количество посетителей усугубляло еще одну проблему: в здании не было кондиционеров. В разгар лета - пик туристического сезона - в галереях стояла жара. Поэтому музею требовались средства на реконструкцию, которая включала бы установку охлаждающих устройств. В то время директором Метрополитен-музея был коренастый, курящий трубку знаток по имени Джеймс Роример. В 1961 году он объявил, что к открытию Всемирной выставки в Нью-Йорке через три года в Метрополитен-музее будут установлены кондиционеры. Ему нужно было только найти способ заплатить за это. Поэтому он обратился за помощью к Артуру Саклеру.

Роример удачно выбрал момент. Братья Саклер только начали заниматься филантропией, а страсть Артура к коллекционированию предметов искусства была в самом расцвете. Братья вышли из расследования Кефаувера совершенно невредимыми, что придавало им бодрости и оптимизма. По словам Ричарда Лезера, который был адвокатом всех трех братьев в этот период, "Они гордились тем, что им удалось спастись". И у Роримера было кое-что, чего хотели братья. Со времен Джозефа Чойта и его коллег-грандов в 1880 году Метрополитен был самым большим клубом инсайдеров в Нью-Йорке. Братья Саклер давали деньги самым разным учреждениям, но, что примечательно, их пожертвования часто направлялись туда, где у них не было никаких личных связей. Артур не учился в Колумбийском университете, он учился в Нью-Йоркском университете. Мортимер и Рэймонд даже не смогли поступить в Нью-Йоркский университет на медицинский факультет из-за антисемитских квот. Тем не менее братья делали пожертвования в Колумбийский университет, затем в Нью-Йоркский университет и в самый элитный из всех университетов - Гарвард. Их щедрость имела ярко выраженную целеустремленность.

Но Метрополитен-музей был в своем классе. Кредо этого учреждения - свободный доступ для публики - компенсировалось репутацией огромной эксклюзивности, когда речь шла о богатых донорах, которые поддерживали это место и получали желанное место в совете директоров музея. Это была благотворительная организация с непревзойденной репутацией. Кроме того, это было безошибочное место Артура Саклера. Все мраморные коридоры, вестибюли и галереи были до отказа забиты сокровищами. Рембрандт мог бы стать крупной покупкой, но дело было в том, что у музея уже были Рембрандты. Тридцать. Метрополитен был эквивалентом художественного музея для ребенка, у которого больше всех игрушек. Когда к нему обратился Роример, Артур согласился сделать значительный подарок: пообещал выделить 150 000 долларов на ремонт второго этажа музея при условии, что это помещение будет переименовано в галерею Саклера.

Это была стандартная просьба. Когда жертвователи давали деньги, им нравилось видеть свое имя на стене. Но Артур предложил и более экзотический вариант. Он предложил купить у Метрополитен-музея все произведения искусства, которые заполнят новое пространство, - серию азиатских шедевров, приобретенных Метрополитен-музеем в 1920-х годах. Он предложил заплатить цену, которую изначально заплатил Метрополитен, - цену 1920-х годов, а затем подарить работы обратно музею, с тем пониманием, что отныне каждое произведение будет называться "подарком Артура Саклера", хотя все это время оно принадлежало музею. Для музея это был бы удобный способ получить дополнительный доход, а для Артура - прикрепить имя Саклера к большему количеству предметов. Кроме того, Артур хорошо понимал, как выгодно играть с налоговым кодексом, поэтому для целей налогообложения он декларировал каждое пожертвование не по той цене, которую заплатил за него, а по текущей рыночной стоимости. Это была классическая игра Артура Саклера: инновационная, показная, немного теневая; благотворительный жест, на котором, учитывая налоговые преимущества, он действительно заработает деньги. Но музею нужны были деньги, и он согласился.

Роример был необычным человеком. Во время войны он занимался возвращением украденных нацистами произведений искусства, а став директором Метрополитен-музея, он расхаживал по нему, как полицейский на посту, в своем фланелевом костюме, подчеркнутом боевыми ботинками. Его чувство ответственности за сокровища своей коллекции было таким, что он останавливался, чтобы протереть пыль с витрин. Ежедневно музей посещала тысяча школьников, и когда Роример замечал, что какой-нибудь нерадивый посетитель лапает статую, он рявкал: "Этой статуе четыре тысячи лет". Тем не менее, он был глубоко привержен концепции музея как гуманизирующей силы в обществе. "Знакомство с красотой может породить только больше красоты", - любил говорить он.

Это кредо нашло отклик у Артура, который до сих пор хранил яркие воспоминания о своих детских походах в Бруклинский музей. Артур любил Роримера, видя в нем не только человека, с которым можно вести дела, но и коллегу-эстета. Позже он вспоминал о "чудесных" временах, проведенных с Роримером в Метрополитен-музее: "Мы говорили часами, о чистой учености и знаточестве, как два древних китайских джентльмена-ученых". По мере развития отношений с Метрополитен-музеем Артур также открыл для себя преимущества ситуации, которой он научился пользоваться в отношениях с Колумбией. Подумайте об этом: богатый меценат часто может пользоваться благосклонностью и влиянием в труднодоступном учреждении, которые намного превосходят все фактически сделанные подарки, потому что хитрый даритель научился обманывать возможностью будущих подарков, а это возможность, которую музей или университет не может себе позволить упустить. Если уловка выполнена правильно, нет почти ничего, что учреждение не сделало бы для того, чтобы даритель (или даже потенциальный даритель) остался доволен.

Артуру нужны были вещи. Например, ему хотелось иметь собственное помещение в музее Метрополитен, где он мог бы хранить свою стремительно расширяющуюся личную коллекцию произведений искусства. И голландский дом на Лонг-Айленде, и городской дом в Нью-Йорке заполнялись мебелью, старинными горшками, картинами и скульптурами. Коллекция произведений искусства Артура буквально вытесняла его семью. Поэтому ему нужно было пространство. Зачем арендовать обычный шкафчик для хранения, если в Метрополитен-музее можно иметь свой собственный специальный шкаф? Такой вариант был бы более престижным, а такие вещи, как климат-контроль и безопасность, были просто частью пакета услуг. Поэтому музей организовал для Артура то, что он со свойственным ему великолепием назвал частным "анклавом" в музее. Затем Артур перевез туда несколько тысяч предметов из своей коллекции, а также своего личного куратора, который должен был там работать. Он также договорился, чтобы его другу Полу Зингеру, венскому психиатру и знатоку, который был его наставником в области азиатского искусства, выделили кабинет внутри анклава. Артур установил новый замок на дверь, чтобы у него и его помощников был доступ к помещению, а у сотрудников Метрополитен-музея - нет. Роример подписал это соглашение, надеясь, что в этом случае Артур сможет когда-нибудь передать в дар музею огромную сокровищницу, которую он собирал.

В соответствии с пожеланиями Артура, все устройство держалось в секрете. Сотрудники музея не понимали, что происходит в этом таинственном пространстве. Много позже Артур скажет, что анклав был не его идеей, что Роример предложил такое размещение, потому что, имея коллекцию под своей крышей, мне было бы "труднее уйти в другое место". Но в это трудно поверить, не в последнюю очередь потому, что одновременно Артур организовал другой анклав в другом учреждении, Музее американских индейцев.

Однажды в среду весной 1966 года Джеймс Роример отработал целый день в Метрополитен-музее, затем вернулся домой в свою квартиру на Парк-авеню, лег в постель, и у него случился сердечный приступ. Его внезапная смерть стала большой потерей для Артура и для Метрополитен-музея, но вскоре ему на смену пришел еще более яркий преемник. Томас Ховинг был молодым и яростно амбициозным динамо-машинистом, политическим животным, который был директором Клойстерса в Вашингтон-Хайтс, а также комиссаром парков Нью-Йорка - должность, которую до этого десятилетиями занимал Роберт Мозес. Ховинг был охотником за рекламой и бессовестным популистом, который расхаживал по зеленым зонам города в шлеме, организуя "события", чтобы заманить ньюйоркцев в парки. Он был импресарио, который считал, что Метрополитен должен быть большим, пышным, популярным учреждением, местом не только для ученых и интеллектуалов, но и для широкой публики. Ховинг особенно увлекался древними египтянами, и он решил, что станет своей миссией, чтобы получить Храм Дендура.

Сейчас храм представляет собой обломки 642 кирпичей из песчаника: он был разобран египетским правительством, один камень за другим, и ожидал нового дома. После того как Египет объявил о своем намерении передать сооружение в дар Соединенным Штатам, Ховинг выразил свое горячее убеждение, что единственным подходящим постоянным домом для храма является музей Метрополитен в Нью-Йорке. Но, как оказалось, Смитсоновский музей в Вашингтоне тоже хотел его заполучить. Если Ховинг был нетерпеливым продавцом, весь в нью-йоркской суете и лихости, то С. Диллон Рипли, глава Смитсоновского музея, предпочел патрицианскую атмосферу самодостаточности. "Мы не агитировали за него", - объявил Рипли, а затем добавил, почти как послесловие: "Мы бы хотели его получить".

Однако Метрополитен и Смитсоновский институт были не единственными претендентами. Двадцать городов подали свои заявки. Мемфис! Феникс! Филадельфия! Майами! Сенаторы США обратились в Государственный департамент. Общественные организации высказывали свое мнение. И как насчет Каира, штат Иллинойс? Что может быть лучше для египетского храма в Америке, чем крошечный город на Среднем Западе под названием Каир? Борьба за этот судьбоносный приз стала напряженной и ожесточенной. В прессе его называли "Дендуровым дерби".

Будущее местоположение храма считалось вопросом государственной важности, поэтому окончательное решение должен был принять не кто иной, как бывший президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр. Эйзенхауэр назначил группу экспертов, которые должны были помочь ему в принятии решения. Смитсоновский институт и Метрополитен-музей быстро выделились из общей массы как два ведущих претендента. Но у них были совершенно разные предложения о том, что делать с храмом. Смитсоновский институт предложил разместить его под открытым небом, в окружении природы, как это было на протяжении двух тысячелетий. Рипли объяснил, что предпочел бы, чтобы храм был выставлен на сайте "в максимально натуралистичном виде". Но у Ховинга были более серьезные идеи: он хотел построить новое крыло музея, в котором будет храниться храм. По его мнению, было откровенно нелепо со стороны Смитсоновского музея предлагать хранить храм под открытым небом, да еще в Вашингтоне. Может быть, он и выдерживал египетские стихии на протяжении двух тысяч лет, но в условиях холодной зимы и болотистого лета столицы страны у него не было бы ни единого шанса. "У нас есть доказательства", - зловеще заявил один из чиновников Метрополитена, - что если храм будет размещен под открытым небом в округе Колумбия, то вскоре он превратится в "кучу песка".

Это оказалось решающим аргументом, и в апреле 1967 года Эйзенхауэр объявил, что Храм Дендура будет передан в Метрополитен. Победу одержал Томас Ховинг. "Я так рада, что храм теперь у вас", - ворковала его подруга, бывшая первая леди Джеки Кеннеди, добавив, что ее сын Джон Джон обожает бегать по египетской секции Метрополитен-музея. Ховинг планировал возвести новое крыло для храма на Восемьдесят четвертой улице, недалеко от Пятой авеню, что оказалось прямо напротив квартиры Кеннеди. "Я освещу храм, - пообещал он, - так что вам будет хорошо видно его из вашего окна".

Но это было легче сказать, чем сделать. План Ховинга предусматривал амбициозное расширение и модернизацию музея. В музее появится ряд новых помещений: крыло Рокфеллера, где будет храниться коллекция Нельсона А. Рокфеллера, губернатора Нью-Йорка и внука миллиардера Джона Д. Рокфеллера, и галерея Лемана, где будет храниться коллекция Роберта Лемана, внука соучредителя Lehman Brothers, который сейчас сам управляет банком. Храм Дендура планировалось разместить в отдельном крыле, с отражающим бассейном и большой стеклянной стеной, чтобы прохожие могли его видеть. Но поскольку намерение Ховинга состояло в том, чтобы продвинуть музейное сооружение дальше в зеленую зону Центрального парка, бывший комиссар по паркам встретил бурю сопротивления со стороны защитников природы. Критики назвали предложение Ховинга "изнасилованием Центрального парка". Были поданы судебные иски. У здания Метрополитен-музея собирались митинги.

И, кроме того, кто будет платить за все это? Через месяц или около того после того, как Эйзенхауэр вручил Метрополитену приз за этот древнеегипетский храм, современный Египет вступил в войну с Израилем. Ховинг всегда собирался собрать деньги с богатых ньюйоркцев, но Египет и все египетское внезапно вышло из моды. Сам храм был отправлен по частям, прибыл в док в Бруклине и теперь стоял на парковке, укутанный в защитный пластиковый пузырь, пока Ховинг пытался собрать деньги на строительство нового дома. Но ни один жертвователь не хотел видеть свое имя на храме из Египта. Ховинг чувствовал себя все более фаталистично. Он мрачно шутил, что его обрекает на гибель "проклятие мумии". Но он был неутомим, и однажды его осенило, что есть один человек, к которому он еще не обращался: Артура Саклера.

Когда Ховинг возглавил Метрополитен-музей, он узнал об анклаве Саклера и счел всю эту затею несколько странной. Говорил ли Саклер, что Метрополитен в конечном итоге получит хранящиеся там произведения искусства? поинтересовался Ховинг. Никто не мог сказать, что это так. Ховинг даже не очень понимал источник богатства Артура. Он знал только, что Артур богат, что он дал деньги Метрополитен-музею и, похоже, хочет дать еще. Поэтому Ховинг позвонил доктору, чтобы узнать, есть ли у него шанс сделать пожертвование. Артур Саклер был непростым человеком: поскольку он был очень занят и постоянно переезжал с одной работы на другую, даже близкие к нему люди обнаружили, что его трудно разыскать. Но через тридцать минут после того, как Ховинг снял трубку, Артур появился в своем офисе в Метрополитен-центре лично, слегка запыхавшись.

Ховинг сразу же приступил к изложению своей позиции. По его словам, Артур был единственным человеком в городе, у которого "хватило мужества" сделать это пожертвование. В этот момент, как правило, можно было ожидать, что другие доноры выскажут принципиальные возражения по поводу того, чтобы финансировать новый дом для принятого египетского храма. Но Артур все еще слушал. И Ховинг решился. Мне нужно, сказал он, 3,5 миллиона долларов.

Это была огромная сумма для 1967 года, кратно превышающая все, что Артур когда-либо давал раньше.

"Я сделаю это", - сказал Артур.

Разумеется, были выдвинуты условия. Артур оговорил, что деньги будут выплачены им самим и его братьями, Мортимером и Рэймондом, и что они будут выплачены не единовременно, а постепенно. Новое крыло, которое должно было занять место рядом с крылом Рокфеллера и коллекцией Лемана, называлось крылом Саклера. В храмовом корпусе будет располагаться Галерея египетского искусства Саклера. Набор новых выставочных помещений станет Галерей Саклера для азиатского искусства. На всех вывесках, связанных с этими новыми помещениями, Артур, Мортимер и Рэймонд будут названы по отдельности, каждый со своим средним инициалом, каждый с буквами "M.D." после своего имени. Все это было прописано в явном виде, как обязательные условия контракта. Один из администраторов Метрополитен-центра шутил, что единственное, чего не хватало в тщательно согласованных вывесках, - это "часы их работы".

Весной 1974 года, после того как Ховинг получил необходимые разрешения, по всему Центральному парку раздался шум дрелей и отбойных молотков - строительство началось. Газета New York Times сообщила, что строительство нового крыла стало возможным "во многом благодаря недавнему дару в размере 3,5 миллиона долларов от докторов Артура М. Саклера, Мортимера Д. Саклера и Рэймонда Р. Саклера". Но правда заключалась в том, что, поскольку Саклеры договорились о выплате своего пожертвования в течение двадцати лет, когда пришло время строить крыло, у Метрополитен-музея не было достаточно наличности для финансирования строительства, и был вынужден привлечь дополнительные средства. (В итоге город выделил 1,4 миллиона долларов).

На северной стороне Метрополитен-музея бригада мастеров разворачивала огромные блоки песчаника и начинала раскладывать их на огромной бетонной платформе. Камни пролежали в разобранном виде на сайте одиннадцать лет. Каждый из них был пронумерован, и команда из Метрополитен-музея обратилась к масштабному плану и фотографиям, чтобы помочь собрать их обратно. Это было похоже на гигантский проект Lego. Когда храм поднялся, рабочие все еще могли различить не только древнюю резьбу, которой были покрыты стены с момента его постройки, но и последующие граффити, демотические метки и имя нью-йоркского адвоката XIX века Л. Брэдиша, который отправился в Египет и вырезал свое имя на боку здания, чтобы потом это здание оказалось в Нью-Йорке.

Для братьев Саклер это был триумфальный момент, но если Артур считал, что для того, чтобы его приняли в высшем обществе Нью-Йорка, достаточно лишь крыла с его именем в Метрополитен-музее, он ошибался. Он с головой окунулся в жизнь музея, присоединившись к спонсируемой Метрополитен-музеем поездке в Индию. (Когда другой участник этой поездки, филантроп Эдвард Варбург, заболел, Артур открыл чемодан, который он всегда носил с собой, и оказалось, что он настолько переполнен лекарствами, что Варбург пошутил, что он напоминает "аптекарский магазин"). И Ховинг искренне любил Артура, насколько профессиональный соблазнитель может любить свою жертву. "Он был обидчив, эксцентричен, своеволен и уязвим, - позже заметит Ховинг, - что делало игру гораздо более увлекательной".

Но другие чиновники в Метрополитен-музее были недовольны множеством ограничительных условий, которые Артур накладывал на свои подарки. И , когда речь заходила о старожилах мира искусства, они с пренебрежением, а то и с открытым презрением относились к этому богатому и чрезмерно жадному приезжему. Артур Саклер обладал всем обаянием "знака доллара", - сказал один из руководителей аукционного дома в интервью Vanity Fair. Один из посетителей Ксанаду, где он жил, набитого произведениями искусства, назвал дом "пристройкой гробовщика". Артур очень хотел получить место в престижном попечительском совете музея и небезосновательно считал, что заслужил его. "Я дал Метрополитен-музею ровно столько, сколько Рокфеллеры заплатили за свое крыло", - жаловался он.

Но музей не стал назначать его членом совета директоров. Среди руководства было ощущение, что в Артуре Саклере есть что-то неприличное. Он мог это понять: он был достаточно чувствителен к тонкой динамике социального контроля в элитных кругах, чтобы понять, что что-то не так, и это чувство было ему знакомо. Метрополитен, заключил Артур, был просто "антисемитским местом".

Но на самом деле все могло быть гораздо сложнее. Во-первых, в совете директоров музея были и другие евреи. Один из высокопоставленных сотрудников Метрополитен-музея, Артур Розенблатт, шутил, что у администрации не было другого выбора, кроме как начать принимать деньги от еврейских доноров, потому что в определенный момент у них закончились старые богатые WASP. Но некоторые люди также питали подозрения, что с Артуром и его братьями связано что-то сомнительное. Один из чиновников Метрополитен-музея отметил, что, поскольку братья договорились о выплате своего пожертвования в размере 3,5 миллиона долларов в течение двадцати лет, с последующим списанием налогов, "крыло Саклеров - это щедрый подарок, но также и замечательная сделка для Саклеров". Другой чиновник, Джозеф Нобл, назвал Артура "скользким" и прошептал, что анклав, который Роример предоставил ему в распоряжение, - это "самая большая уступка" в истории музея. "Вышвырните его", - предупредил Ноубл Тома Ховинга. "Пока не разразился скандал".

К концу 1978 года строительство было завершено, и Ховинг открыл крыло Саклера, открыв новую экспозицию: Сокровища короля Тута. Это был мастерский ход. Экспозиция включала пятьдесят пять ослепительных погребальных предметов, обнаруженных в гробнице мальчика-императора Тутанхамона. Однажды вечером, перед тем как выставка была открыта для публики, Метрополитен устроил торжественное мероприятие в новом крыле. Храм снова стоял, прекрасно отреставрированный и эффектно освещенный, с именами тех двух братьев, которые когда-то утонули в Ниле, все еще высеченными в песчанике, вместе с именами других посетителей на протяжении веков, а теперь имена Артура, Мортимера и Раймонда Саклеров высечены на великом здании самого Метрополитен-музея.

В честь этого события Саклеры заказали новую работу у знаменитого хореографа Марты Грэм, которую Артур считал "богиней современного танца". Словно стая менад, танцовщицы Грэм выступили в самом храме. Там же присутствовал мэр города Эд Кох. Он подружился с Артуром. По удивительному совпадению, президент Джимми Картер только что возглавил Кэмп-Дэвидские соглашения, положившие конец конфликту между Израилем и Египтом. Кох, который сам был евреем, отметил символичность того, что три еврейских врача спонсировали перенос египетского храма в Нью-Йорк, и то, как это, казалось, перекликалось с геополитикой. "И какой еще лучший способ отметить это, - сказал он, - чем открытие крыла Саклера в Храме Дендура".

Позже вечером были организованы коктейли и выступление танцевальной группы. Братья Саклеры были там, сияя, на том мероприятии, которое, несомненно, стало важной вехой в истории их семьи. Они приехали. Если Артур и выглядел в тот вечер рассеянным, никто об этом не упомянул. Но чиновники Метрополитена не ошиблись, опасаясь скандала. Даже когда братья праздновали, генеральный прокурор Нью-Йорка пронюхал об анклаве Саклеров и начал расследование. Для Артура же назревал более близкий и личный скандал. В тот вечер под руку с ним шла элегантная, длинноногая молодая женщина. Она была моложе его почти на три десятка лет, англичанка и не его жена.

Глава 8. ЭСТРАНГЕМЕНТ

Первый брак Мортимера Саклера с Мюриэл Лазарус закончился разводом. Мюриэл была впечатляющей женщиной: родилась в Глазго, в юности приехала в Нью-Йорк, училась в Бруклинском колледже, в 1945 году получила степень магистра естественных наук в Массачусетском технологическом институте и докторскую степень в Колумбийском университете. У них с Мортимером было трое детей: Илен родилась в 1946 году, Кате - в 1948-м, а Роберт - в 1951-м. Но в середине 1960-х годов, когда Мортимеру исполнилось пятьдесят лет, он влюбился в молодую женщину по имени Гертрауд Виммер. Гери, как ее называли, была австрийкой и статной. Она управляла художественной галереей в Мюнхене. В свои двадцать с небольшим лет она была ровесницей дочери Мортимера Илен, но, несмотря на разницу в возрасте, у них с Мортимером завязались отношения. Если некоторые люди могли бы с недоверием отнестись к такому развитию событий, то другие восприняли Джери как достойный трофей для опытного мужчины. Маленькая фармацевтическая компания Purdue Frederick, которую Артур приобрел для своих братьев в 1952 году, оказалась весьма успешной, и Мортимер теперь был состоятельным человеком. Феликс Марти-Ибаньес, испанский врач, чьи дела были в центре внимания на слушаниях Кефаувера, и после скандала оставался близок к братьям Саклер. Он неизменно называл новую жену Мортимера "прекрасной Джери".

В 1960-е годы Мортимер стал проводить все больше времени за границей. Некоторое время его поддерживали обязательства по уходу за стареющей матерью, Софи. Артур, который теоретически был предан Софи, на практике обнаружил, что не хочет проводить с ней много времени, даже когда она болеет. Софи это возмущало, и она кисло шутила, что если бы она была куском нефрита, Артур мог бы уделять ей немного внимания. Как бы то ни было, забота о ней легла на плечи младших братьев. Мортимер приставил к Софи круглосуточную сиделку. Но она умерла от рака в 1965 году, рядом с сыновьями.

После смерти Софи Мортимер стал больше времени проводить в Европе. "Лазурный берег в этом году не так переполнен", - писал он Марти-Ибаньесу летом 1966 года. "Как обычно, произошла смена мест, которые есть и которых нет. Появился новый урожай девушек в бикини, а также остатки прошлых урожаев". Мортимер официально работал, расширяя интересы братьев в фармацевтической промышленности. В том же году он курировал покупку бездействующей британской фармацевтической компании Napp, которая должна была работать в тандеме с Purdue Frederick в Нью-Йорке. Но Мортимер всегда был более чувственным человеком, чем его братья, и теперь он погрузился в жизнь европейского плейбоя. Он проводил дни в отеле "Кап-Эден-Рок", старинном курорте на мысе с видом на Средиземное море в Кап-д'Антибе, где выпивали Ф. Скотт и Зельда Фицджеральд, а когда-то отдыхали Кеннеди. Здесь царила успокаивающая, мечтательная летаргия: томные сады, свежие морепродукты и коктейли у бассейна, подаваемые накрахмаленным обслуживающим персоналом. Мортимер почти каждый день играл в теннис. (Он был конкурентоспособным. Но если казалось, что другие люди напряжены из-за матча, он насмехался, "Успокойтесь. Примите транквилизатор".) Он общался с группой эмигрантов, таких как романист и сценарист Пол Гэллико, женатый на баронессе (его четвертая жена) и живший на соседней вилле, где он писал свои книги, диктуя с большими паузами американскому секретарю. Мортимер любил обмениваться сплетнями о горячих ресторанах и выходить на танцы по вечерам. Он развил в себе средиземноморскую склонность уделять много энергии в разговоре теме погоды. "Солнце с нами каждый день, - писал он Марти-Ибаньесу, - и мы все счастливы, что находимся здесь".

Как и Артур, Мортимер не был особенно внимательным родителем. Его дочери, Илен и Кате, были уже достаточно взрослыми и самостоятельными к тому времени, когда их отец стал встречаться с Джери Уиммер. Но Бобби, самый младший, продолжал жить с матерью, Мюриэл, на Манхэттене. "Я ожидал, что Бобби присоединится ко мне на этой неделе", - писал Мортимер в 1966 году. Но, как оказалось, Бобби заболел мононуклеозом и не смог приехать. "Придется наверстать упущенное позже в этом году", - решил Мортимер. Два лета спустя, в 1968 году, он написал Марти-Ибаньесу с захватывающей новостью. "Мы с Джери ждем... ребенка!" В частном порядке он отметил, что это было "ее решение". Но и он, и Джери были очень счастливы, прожили лето на у Галликосов и планировали вернуться в Нью-Йорк осенью. В сентябре у них родилась дочь Саманта. В следующем году они поженились.

Мортимер хотел иметь собственный дом в Кап д'Антиб, поэтому он приобрел прекрасную виллу, построенную по проекту американского архитектора Барри Диркса, который также создал дома для писателя Сомерсета Моэма и кинопродюсера Джека Уорнера. Дом, построенный в 1938 году, был окружен изысканными садами и удобно расположен прямо по дороге от отеля Hôtel du Cap. "Дом еще далеко не закончен, и нам предстоит многое купить", - писал Мортимер в июле 1969 года. Хотя я называю это лето "походным", оно действительно комфортное".

Возможно, причиной тому стало его воспитание в полиглотском Бруклине или пребывание в Глазго в 1930-е годы, но Мортимер все больше ощущал себя бродячим космополитом, гражданином мира. Он приобрел огромный таунхаус на Восточной Шестьдесят четвертой улице, 10, всего в двух кварталах от штаб-квартиры Саклеров на Шестьдесят второй, который он занимал, когда возвращался домой. Но он также держал большую квартиру на улице Сент-Оноре, недалеко от Тюильри, в Париже. Он часто посещал оперу, когда был в Париже, и театр, когда был в Лондоне, где он также приобрел дом. Описывая светскую жизнь Лондона конца 1960-х годов, он шутил, что стал "свингером". У Мортимера было эго и стремление к конкуренции. Но он не был одержим работой, как его брат Артур. Он хотел жить, по его словам, "полной и энергичной жизнью, посвященной жизни, любви и борьбе за то и другое". В одном из писем он укорял Марти-Ибаньеса за его страсть к чтению и рекомендовал более телесные удовольствия: "Хотя книги и написанное слово доставляют много удовольствия, я уверен, что вы согласитесь со мной, что мы должны исследовать все пути к удовольствию, расслаблению и удовлетворению".

В 1971 году Джери родила второго ребенка, мальчика, которого они назвали Мортимер Дэвид Альфонс Саклер. Как и Артур, Мортимер решил назвать первого сына от второго брака в свою честь. Он называл своих детей от Джери "новой семьей", что, наряду с его отъездом в Европу, могло создать впечатление, что трое детей от первого брака - это старая семья, которую он сбросил. Еще одним признаком того, что он в некотором эмоциональном смысле уезжает из Соединенных Штатов, стал отказ Мортимера от американского гражданства в 1974 году, который решил стать гражданином Австрии, как и Джери. (Он сделал это, как позже объяснил Джери , по налоговым соображениям - любопытный шаг для бывалого коммуниста. Но люди меняются.) Той весной Марти-Ибаньес написал Мортимеру, что за все годы их дружбы, с первой встречи в 1946 году, он никогда не видел Мортимера таким счастливым.

Когда Мортимер Д. А. Саклер был еще ребенком, уже поговаривали, что его когда-нибудь станет врачом. Так случилось, что старший сын Мортимера от первого брака, Бобби, тоже носил фамилию отца: он был Робертом Мортимером Саклером. Но к тому времени, когда Бобби стал подростком, он не казался вероятным кандидатом на медицинскую практику. Он рос в достатке, был ребенком развода, деля свое время между суровой матерью шотландского происхождения, жившей в квартире в Верхнем Ист-Сайде, и галдящим гедонистом-отцом, новая жена которого была всего на несколько лет старше Бобби. В конце концов отношения между отцом и сыном стали бурными. Мортимер жаловался, что Бобби был нерадивым и невнимательным. Но потом они воссоединялись на время отпуска, и казалось, что отношения улучшаются: Бобби играл с отцом в теннис или плавал вместе в Средиземном море, и казалось, что он выходит из подростковой депрессии и становится вполне уравновешенным молодым человеком, каким его ожидал видеть Мортимер.

"Мне кажется, что Артур немного ревновал Мортимера", - вспоминает Майкл Рич. Рич начал встречаться с Дениз Саклер, дочерью Артура и Мариэтты, в колледже Помона в середине 1970-х годов, и в итоге женился на представительнице этой семьи. "Мортимер был лучшим бабником, чем он сам, с молодыми девушками топлесс в Кап д'Антиб". По словам Рича, Артур иногда с "немалой долей зависти" упоминал о подвигах своего брата на юге Франции. "Я думаю, он чувствовал, что у Мортимера было больше времени на игры, чем у него, потому что Артур был трудоголиком". Но обида имела и более глубокое измерение, говорит Рич. Артур, похоже, считал, что "у Мортимера было столько времени потому, что Артур сделал это возможным".

По словам Рича, для Артура Мортимер и Рэймонд всегда были "младшими братьями, идущими по его следу". Он не считал их "равными себе. Он чувствовал, что должен нести их на руках". Он все еще вмешивался время от времени, когда они нуждались в нем в Пердью-Фредерик, но по большей части они вели бизнес самостоятельно, делали собственные инвестиции, запускали собственные филантропические инициативы, приносили собственные деньги, и их было много. Различные деловые интересы трех братьев по-прежнему сильно пересекались: почти в каждом номере Medical Tribune печаталась реклама продукции Purdue Frederick, а МакАдамс занимался рекламой фирмы. Но время от времени Артур ставил братьев в неловкое положение, вмешиваясь в рекламные кампании МакАдамса и снисходительно отзываясь о Рэймонде в присутствии младших сотрудников.

Два младших брата оставались очень близки. Рэймонд, отвечавший за состояние дел в Нью-Йорке, в то время как Мортимер курировал их международные предприятия, отличался более замкнутым характером, чем любой из его братьев. По мере того как расширялись его деловые интересы, они с Беверли отбросили свою прежнюю приверженность коммунизму. Но они оставались очень преданными друг другу. "Рэй был тихим, достаточно честным, всегда был женат на одной и той же женщине", - вспоминал бывший админ МакАдамса Джон Каллир. "Наименее интересный из трех братьев". Рэймонд продолжал жить в пригороде, в Рослине, на Лонг-Айленде, и они с Беверли вырастили двух сыновей, Ричарда и Джонатана. Ричард даже планировал стать врачом.

Мортимер и Раймонд могли быть очень разными, но, выросшие вместе в тени Артура, они глубоко привязались друг к другу. Артур иногда переживал, что не может даже предположить, где находится странствующий Мортимер. "Я никогда не был так "не в курсе", - написал он однажды летом. "По сей день я не получил от Морти ни одного маршрута". Но в то время как Мортимер писал письма другим, находясь в Европе, он поддерживал тесную связь с Рэймондом по телефону. Рэймонд и Беверли любили навещать Мортимера во Франции, хотя они были менее авантюрны, когда дело касалось путешествий. Рэймонд был доволен, как он выразился, "пусть Морти будет нашим гидом". А Мортимер и Джери возвращались в Нью-Йорк на бюджетные совещания Purdue Frederick, которые проводились на крыше отеля Pierre, расположенного за углом от офисного здания семьи на Шестьдесят второй. Пока они были в городе, Джери устраивала экстравагантные ужины для друзей и родственников в их городском доме. Братья по-прежнему иногда подписывали письма "Артур, Мортимер и Рэймонд", как будто они были единым, нерасчлененным существом, и было трудно понять, кто из них на самом деле написал письмо. Марти-Ибаньес похвалил Мортимера за его старания сохранить "семью". Но неизбежная реальность , которая когда-то казалась нерушимой братской единицей, начала давать трещину, и младшие братья все больше отдалялись от Артура.

Мариэтта считала, что Софи Саклер была последним, что удерживало их троих вместе. "Мне казалось, что ее сильная, матриархальная сила поддерживала видение единства семьи", - писала она. "Когда ее не стало, это видение начало растворяться".

Возможно, Артур просто достиг некоего абсолютного предела в количестве близких отношений, которыми он мог жонглировать. Артур поддерживал тесные связи с двумя дочерьми от первого брака, но у него были натянутые отношения со своим тезкой, Артуром Феликсом. "Я пытался заинтересовать сына медициной", - вздыхал он, но это было "тщетно". Младший Артур страдал дислексией, и в итоге его занесло в контркультуру. Он переезжал, учился в небольшом колледже в Висконсине, провел год в коммуне в Вермонте, купил ферму в Мэне. Мариэтта начала бояться, что однажды ночью ей позвонят и сообщат, что с ним случилось что-то ужасное. Дениз поступила в колледж в Помоне, где специализировалась на студийном искусстве и встретила Майкла Рича. Когда Артур приехал на ее выпускную выставку, он был безмерно горд. "Именно так имя Саклер должно быть на стене художественной галереи", - сказал он ей. "Не только как донора, но и как художника".

Артур все еще встречался со своей первой женой, Элзой, что все больше возмущало Мариэтту. Помимо еженедельных визитов в квартиру на Централ-парк-Уэст, они с Элзой вместе посещали музеи и лекции по искусству. Иногда он брал с Эльзой отпуск, из которого Мариэтта была исключена, как, например, в 1957 году в Каннах. Во время этой поездки они заглянули в художественную галерею, и Артур купил Эльзе литографию Ренуара. В 1962 году он удивил ее прекрасной картиной Моне с изображением тополиного пуха. Эльза установила в своей квартире специальное освещение, чтобы подчеркнуть нежные нюансы в использовании цвета художником. Артур любил задерживаться перед ней в гостиной Эльзы, любуясь картиной и рассказывая о том, как ему удалось приобрести ее за разумную сумму, ведь она долгое время принадлежала одной семье в Швейцарии, поэтому цена не росла из-за частых распродаж. Он выражал свое глубокое удовлетворение тем, что ему удалось "найти Моне для Эльзы".

Мариэтту все это не особенно радовало, и она не знала половины, потому что даже когда Артур поддерживал такие откровенно интимные отношения со своей первой женой, он также тайно встречался с третьей женщиной, по имени Джиллиан Талли.

"Я познакомилась с доктором Саклером в 1967 году, - рассказывала Джиллиан спустя годы. В то время ей было двадцать восемь, она работала в рекламном агентстве в Лондоне. Артуру было около пятидесяти. Его волосы поредели и поседели, и у него появился небольшой животик. Но физически и интеллектуально он был по-прежнему энергичен, и Джиллиан сразу же увлеклась этим блестящим, обаятельным, богатым пожилым человеком. "Он был невероятно умен", - вспоминает она. "Он был на вершине мира искусства и науки".

Артур рассказал Джиллиан, что он отдалился от своей второй жены, и они стали видеться, в основном когда он был в Лондоне. Когда они сблизились, Артур сказал Джиллиан, что хотел бы жениться на ней, но не может развестись с Мариэттой, пока не решит "сложный вопрос с имуществом". Джиллиан все поняла. Через несколько лет она переехала в Нью-Йорк, чтобы быть ближе к нему. Когда Артур был с Джиллиан, он вел себя так, словно больше не был женат на Мариэтте. Артур "обращался со мной как со своей женой, представлял меня как свою жену", - вспоминала позже Джиллиан. Артур всегда был неравнодушен к своему имени, и, подарив его крылу музея, он теперь хотел, чтобы Джиллиан тоже носила его имя. Поэтому она стала называть себя "миссис Артур М. Саклер", что, наряду с Элзой и Мариэттой, означало, что теперь было три миссис Артур Саклер, и все они жили на Манхэттене. "Его беспокоило, что это не совсем точно, - объяснила Джиллиан, - что она просто заимствует имя, как актер, принимающий облик персонажа в пьесе". В итоге Артур "настоял на том, чтобы я сменила фамилию Талли на Саклер". 4 марта 1976 года в Лондоне она официально сменила фамилию на Джиллиан Саклер, хотя на самом деле они с Артуром не были женаты, а Артур все еще был женат на Мариэтте.

Теперь семья Саклеров, казалось, разделилась на две отдельные фракции: Артур в одном углу, а Раймонд и Мортимер - в другом. Джиллиан так и не сблизилась с братьями, да и Артур со временем все реже с ними общался. "Это была не та семья, которая собиралась вместе на барбекю четвертого июля", - говорит Майкл Рич. Ветви клана Саклеров стали "очень разрозненными".

Для тех, кто не был членом семьи, это выглядело как постепенный разрыв, вызванный временем, географией и насыщенной жизнью. Но для самих братьев был один очевидный инцидент, который стал источником огромной ярости и недоверия - определенный момент, когда отношения между Артуром и его младшими братьями испортились. В 1954 году их друг Билл Фролих, немецкий админ и четвертый мушкетер, основал в Нью-Йорке компанию под названием IMS. Идея IMS заключалась в том, чтобы агрегировать данные о продажах лекарств, собирать информацию о том, какие лекарства выписывают врачи, и предоставлять эти данные фармацевтическим компаниям, которые платили за них премию, чтобы отточить свой маркетинг. По официальной версии, именно Фролих основал IMS. Но так же, как Артур был скрытой рукой рекламного агентства L. W. Frohlich, он также тайно сыграл свою роль в создании IMS. На самом деле, похоже, что компания изначально была его идеей. Не желая создавать еще один очевидный конфликт интересов, Артур позволил Фролиху стать его доверенным лицом и сохранил в тайне свою собственную роль в компании.

Рекламное агентство Фролиха продолжало процветать. К 1970 году у него были офисы в Лондоне, Париже, Франкфурте, Милане, Мадриде и Токио, а доход составил почти 40 миллионов долларов. Фролих обзавелся средиземноморским убежищем, соответствующим убежищу Мортимера, на острове Эльба в Италии. Когда Мортимер навестил его там, он упал в обморок от этой "самой красивой виллы на холме Эльбы с видом на море". Однажды в 1971 году Фролих вернулся из отпуска на Карибах и собрал своих сотрудников на совещание, но начал что-то бессвязно бормотать, а затем потерял сознание. Когда Артур узнал, что его старый друг болен, он немедленно взялся за дело и отправил Фролиха к лучшим врачам. Но было уже слишком поздно. У Фролиха диагностировали опухоль мозга, и он умер в сентябре 1971 года в возрасте пятидесяти восьми лет.

Фролих играл такую центральную роль в агентстве L. W. Frohlich, что фирма не пережила его смерти, выйдя из бизнеса вскоре после этого. Но IMS продолжала существовать, и через год после смерти Фролиха руководители IMS сделали поразительное открытие. Они узнали, что Фролих заключил с семьей Саклеров секретное соглашение , согласно которому Раймонд и Мортимер Саклеры унаследуют контрольный пакет акций компании после его смерти. Это соглашение было известно как "тонтин" - старинный инвестиционный инструмент, берущий свое начало в Европе XVII века, в котором несколько участников объединяются в лотерею смертности, объединяя свои средства с пониманием того, что последний умерший инвестор выиграет все. Но на самом деле руководители IMS наткнулись на остатки соглашения о четырех мушкетерах, которое братья заключили с Биллом Фролихом снежной ночью в Нью-Йорке в 1940-х годах. В 1960-х годах четверо участников привлекли адвоката Ричарда Лезера, который был партнером юридической фирмы Chadbourne & Parke, для официального оформления договора. По словам Лезера, на сайте было представлено два письменных соглашения, одно из которых регулировало внутренний бизнес, а другое - международный. Все четверо мужчин были участниками внутреннего пакта, который стал известен как "соглашение четырех сторон". Но Артур по какой-то причине решил не присоединяться к международному соглашению, поэтому оно стало известно как "трехстороннее соглашение", заключенное между Рэймондом, Мортимером и Фролихом. Предполагалось, что после смерти первого человека его бизнес перейдет не к его наследникам, а к другим участникам пакта. И вот теперь, гораздо раньше, чем кто-либо из них ожидал, Билл Фролих умер.

Формально, согласно договору, Артур должен был унаследовать IMS вместе со своими братьями. Но, как впоследствии признал его личный адвокат Майкл Зонненрайх, он "не мог" быть одним из бенефициаров Фролиха, "потому что он руководил компанией McAdams, и это был бы конфликт. Поэтому он ввел в дело своих братьев". По словам Зонненрайха, Рэймонд и Мортимер не имели "никакого отношения" к IMS, но они были участниками соглашения и, уже не в первый раз, служили цели скрыть участие своего брата. Когда впоследствии IMS вышла на биржу, семья Фролиха - его сестра и две ее дочери - получили в общей сложности 6,25 миллиона долларов. Соглашение мушкетеров всегда предусматривало, что каждый мужчина может откладывать разумную сумму денег на содержание своих наследников. Раймонд и Мортимер вместе заработали почти 37 миллионов долларов.

Артур ожидал, что они выполнят заключенное соглашение и вложатся в этот немалый куш. В конце концов, именно он придумал IMS: братья не играли никакой фактической роли в компании. "Четыре человека основали IMS", - позже скажет сын Рэймонда Ричард Саклер, предполагая, что Рэймонд и Мортимер сыграли свою роль, а Артур был просто "одним из четырех". Но сам Рэймонд сказал журналисту Адаму Таннеру, что его участие в IMS было незначительным, заявив: "Я очень мало знал об этом бизнесе, если вообще знал". По словам Зонненрайха, по четырехстороннему соглашению Артур "передал свои права на IMS, но договорился с Фролихом, что если он когда-нибудь продаст ее, то будет иметь право на одну четвертую".

Однако когда компания вышла на биржу, у Рэймонда и Мортимера были другие идеи. Они утверждали, что, поскольку у IMS были офисы по всему миру, она, по сути, являлась международным бизнесом и поэтому должна была подпадать не под внутреннее "четырехстороннее" соглашение, а под международное, участником которого Артур не являлся. "Они вывезли компанию из страны", - позже объяснит сын Артура, Артур Феликс, сказав, что его отец был "взбешен", потому что "не получил никакого участия".

"Отец придумал идею IMS, и после рукопожатия с Биллом Фролихом Билл получил добро", - вспоминает дочь Артура Элизабет Саклер. "Когда Фролих умер, Рэймонд и Морти нажились, как бандиты, когда акции вышли на биржу".

Оскорбленный Артур воспринял это как великое предательство. По словам его детей Элизабет и Артура, это было "началом разрыва". В последующие годы Артур редко вспоминал об этом инциденте, а когда вспоминал, то лишь с горьким удивлением бормотал: "Когда IMS стала публичной, я ничего не получил".

В этот период семью Саклеров преследовала еще одна, более мрачная тайна. Когда в 1964 году у сына Мортимера Бобби была бар-мицва, Феликс Марти-Ибаньес, который никогда не позволял, чтобы такое событие прошло незамеченным, написал Бобби письмо. "Ты вступаешь в жизнь с самым большим богатством, которое может быть у молодого человека: любящими и преданными родителями", - написал Марти-Ибаньес. Но еще одно, что унаследовал Бобби, указывал испанец, - это "очень известное имя". Какое огромное преимущество - вступить во взрослую жизнь под фамилией Саклер. Какая привилегия. Какая привилегия. Конечно, признавал Марти-Ибаньес, "ничто в жизни не дается легко, но в этом и заключается часть удовольствия". Главное - упорно трудиться, сказал он Бобби, и добиваться успехов. "Я считаю, что человек должен стремиться в жизни только к одному - прикоснуться к величию".

Однако для Бобби имя Саклера не стало тем амулетом, в который верил Марти-Ибаньес. Он боролся, эмоционально и душевно. Он снимал квартиру в доме на Шестьдесят четвертой улице, которым владела семья. Но, по словам Элизабет Бернард, которая работала экономкой у Мортимера Саклера на протяжении трех десятилетий, Бобби в двадцатые годы также проводил время в психиатрической клинике . Когда его не было дома, Бернард ухаживала за его кошками. Иногда он оставался со своей матерью, Мюриэл, в ее заваленной книгами квартире на девятом этаже старинного здания на Восточной Восемьдесят шестой улице, недалеко от парка. "Роберт был очень расстроен. Он был не в себе", - вспоминает Долорес Велбер, подруга Мюриэл Саклер. "Он был безумен", - продолжала она. "У нее был сын, который был совершенно неуправляем". Однажды, по словам Велбер, Бобби нашли бродящим по Центральному парку без одежды. "Скорее всего, это были наркотики", - сказала Велбер.

Другие люди, знавшие семью, пришли к выводу, что Бобби боролся с зависимостью. Спустя десятилетия, когда ее допрашивал адвокат Пол Хэнли в офисе компании Debevoise & Plimpton в Нью-Йорке, старшая сестра Бобби Кате вскользь упомянула о героиновом кризисе 1970-х годов. "У меня есть друзья. Родственники. Я имею в виду, я знаю людей, отдельных людей, которые пострадали", - сказала она. "Это затрагивает жизнь каждого. Это ужасно". Если у Бобби и были проблемы с героином, то это был не единственный наркотик, который он употреблял. По словам Элизабет Бернард, Бобби начал употреблять PCP, или ангельскую пыль. Первоначально разработанный в 1950-х годах в качестве транквилизатора, PCP был отклонен для использования людьми после того, как было обнаружено, что он вызывает галлюцинации, конвульсии и агрессивное поведение. Однако в 1970-х годах он стал популярным уличным наркотиком. Когда Бобби принял его, вспоминает Бернард, "он сошел с ума".

Швейцар дома Мюриэль Саклер на Восемьдесят шестой улице был прекрасно осведомлен о том, что у ее сына проблемы с наркотиками. Она жаловалась: "Он употребляет наркотики", - вспоминает Сеферино Перес, который проработал швейцаром в этом здании сорок семь лет. "Он был немного кукушкой. Он был из тех, кого никто не хотел брать на работу". Иногда Бобби приходил "под напряжением" - либо под кайфом, либо в состоянии абстиненции - к своей матери, вспоминает Перес. "Он ругался с ней".

Однажды субботним утром летом 1975 года Перес работал на входе. Бобби появился в здании, раздраженный и злой. Он накричал на лифтера, а затем скрылся в квартире Мюриэл. Но там была суматоха и звуки ссоры. "Он хотел денег", - вспоминает Перес. "Может быть, чтобы купить наркотики. Но она ему не дала". Перес и лифтер посоветовались с управляющим здания. Но тот посоветовал им не вмешиваться.

И Перес вернулся на свой пост под навесом у входной двери. Стояло жаркое июльское утро. Мимо прогуливались туристы, направлявшиеся в музей Метрополитен, гуляли с собаками и бегали трусцой по выходным, направляясь в Центральный парк . Затем Перес услышал шум сверху, звук бьющегося стекла, а затем гораздо более громкий и близкий звук - что-то тяжелое упало на тротуар. Удар был настолько сильным, что по звуку напоминал автомобильную катастрофу. Но когда Перес оглянулся, он увидел, что на тротуаре лежит тело. Это был Бобби Саклер. Он упал с высоты девяти этажей. Его голова разбилась о тротуар.

На мгновение все замерло. Затем Перес услышал телефонный звонок. Это был телефон у входной двери. Когда он ответил, то услышал голос Мюриэл Саклер.

"Мой сын выпрыгнул из окна", - сказала она. "Он разбил окно стулом". Она была в смятении. Она спросила Переса: "Как вы думаете, он мертв?"

Перес посмотрел на тело. Вопросов не было. "Мне жаль говорить вам, - заикаясь, произнес он. "Он мертв".

Перес положил трубку. Собралась толпа. Люди останавливались на месте и смотрели на него. Полиция была уже на подходе. Кто-то нашел одеяло, и Сеферино Перес накинул его, как саван, на Бобби Саклера.

Глава 9. ЗНАКИ ПРИЗРАКА

Чем больше Артур Саклер брался за дело, чем больше путешествовал, чем больше собирал, чем большего уважения добивался, тем дальше, казалось, отдалялся от Мариэтты. Она не понимала, почему он берет на себя столько, сколько берет: ведь он уже так многого достиг и приобрел. Почему бы не остановиться и не оценить это? Но Мариэтта поняла, что для Артура всегда найдется новая гора, на которую нужно подняться. Она пришла к выводу, что его коллекционированием двигало не просто желание получить общественное признание, а более глубокая потребность в том, чтобы "его имя не было забыто миром".

Ее дети выросли. Артур Феликс то отдалялся от родителей, то возвращался: он работал на отца в "МакАдамс", затем в "Медикал Трибьюн" и участвовал в управлении семейной фармацевтической компанией Мариэтты в Германии, доктора Каде. У Дениз были более отдаленные отношения с отцом. Она осталась на западе и в конце концов вышла замуж за Майкла Рича.

Артур стал больше путешествовать. Вместо того чтобы замедляться по мере взросления, он, казалось, ускорялся, как будто участвовал в гонке со временем. Мариэтта чувствовала себя одинокой и подавленной. В конце концов она записалась на психотерапию. Артур воспротивился этому решению: упрямо придерживаясь теорий своих ранних исследований в Кридмуре, он настаивал, что если у нее психологическая проблема, то она должна иметь какое-то метаболическое, физиологическое происхождение и должна решаться с помощью соответствующих лекарств, а не с помощью терапии. Но Мариэтта нашла анализ полезным, настолько, что решила сама переквалифицироваться в психотерапевта. Долгое время ее главной связью с мужем оставался секс. Артур всегда был прожорлив в этом плане. Но Мариэтте казалось, что в этом акте больше нет эмоций, нет нежности. Как и многое другое в отношениях с Артуром, думала она, это стало похоже на "завоевание". В конце концов Артур потерял интерес даже к сексу. Теперь он казался совершенно недоступным для нее, и однажды ночью в начале 1970-х она умоляла его, что если его так напрягает бизнес, то они могли бы просто продать предприятия и жить проще. Пожалуйста, - умоляла она его. Но он, казалось, не был заинтересован в этом.

Тогда Мариэтта спросила: "Ты все еще любишь меня?".

И Артур сказал: "Я люблю другого".

Наконец он рассказал ей о Джиллиан, молодой женщине, с которой его связывали романтические отношения на протяжении многих лет. Если Мариэтта и была шокирована, то теперь она была вынуждена признать, что признаки были. Длительные отлучки. Необъяснимые исчезновения. Не так давно, когда Артур якобы гостил в городе, Мариэтта по прихоти поехала с Лонг-Айленда, чтобы повидаться с ним, но попала в пустой городской дом. Она просидела всю ночь в тревоге, а когда он пришел на следующее утро, то с удивлением обнаружил ее там и рассказал историю (которая в ретроспективе выглядит откровенно нелепой) о том, что у него сломалась машина и он не смог найти дорогу домой в темноте.

Тем не менее, признаваясь Мариэтте в своем романе, Артур, похоже, не просил расторгнуть их брак. Скорее, он просто информировал ее о новой ситуации. Артур хотел, как она поняла, более "открытого" соглашения , соответствующего либеральным нравам 1970-х годов. По словам Мариэтты, он предлагал, чтобы они сохранили внешнюю видимость брака, но чтобы он был свободен продолжать отношения с Джиллиан.

По мучительно неловкому стечению обстоятельств, после этого сокрушительного открытия Артуру 22 августа 1973 года должно было исполниться шестьдесят лет, и Мариэтта планировала устроить для него вечеринку. Пара решила устроить праздник в доме на Лонг-Айленде. Все старались держаться в тени. Собрались родственники и друзья, но, разумеется, не Джиллиан. Мариэтта должна была произнести речь, и можно было предположить, что она откажется, не в силах проглотить унижение, или, наоборот, выложит все, что думает о своем положении, собравшимся Саклерам и их прихлебателям. Но вместо этого Мариэтта произнесла речь, которую планировала, - хвалебную ретроспективу карьеры Артура. Она подарила ему серию тщательно составленных альбомов с хроникой его многочисленных достижений в медицине и искусстве. Ее речь называлась "Шестьдесят лет недостижений".

Артур прорвался в новый социальный слой. Вот он на выставке Гойи, избегающий вспышек папарацци. Или на вечеринке в Лос-Анджелесе, на которой он угощал заезжую французскую маркизу. В основном он по-прежнему отказывался давать интервью прессе, но больше не боялся увидеть свое имя в печати. В своей колонке "One Man & Medicine" ("Один человек и медицина"), опубликованной на сайте Medical Tribune, он вел идиосинкразическую полемику против ненавистных ему вещей (сигарет, регулирования FDA, "светской" журналистики, написанной не врачами), а также вел дневниковые записи о своей жизни и путешествиях. Три колонки он посвятил продолжительной беседе с оперным певцом Лучано Паваротти. Рассказы на самые разные темы неизменно возвращались к его тесной личной дружбе с королем Швеции. Артур хвастался тем, что был одним из первых сторонников работы Ральфа Нейдера по защите прав потребителей, хотя глава организации, которую основал Нейдер, Public Citizen's Health Research Group, однажды заявил: "То, что выдается за новости в Medical Tribune, - это отфильтрованные редакционные комментарии, иррационально благоприятные для индустрии лекарств".

Если Артур и привыкал к идее публичности, он настаивал на том, чтобы это была публичность на его собственных условиях. "Он хотел быть главным редактором", - заметил коллекционер произведений искусства Эдвард Варбург, занимавший должность чиновника в Метрополитен-музее. "Он не хотел, чтобы последнее слово оставалось за кем-то другим". В 1975 году Артура чествовали в Центре искусств Филбрука в Талсе, где собирались показать передвижную выставку его гравюр и рисунков Пиранези. Он разговорился с приятным молодым человеком и только с запозданием понял, что тот - репортер газеты Tulsa World. "Боже правый", - сказал Артур, когда до него дошло, что он только что нечаянно дал интервью. Надеюсь, нью-йоркские и лондонские газеты не читают "Талса Уорлд".

Те, кто работал с ним, все еще видели в нем следы мальчика из Бруклина времен депрессии. "Я один из немногих людей, родившихся в Нью-Йорке и оставшихся здесь", - любил говорить Артур. Он мог быть расточительным, когда речь шла о покупке произведений искусства или именных пожертвованиях, но в других вещах он был экономным. Он обожал воздушные путешествия и рапсодировал о чуде самолета 747: "Теперь человек летает по небу со скоростью и комфортом, несравнимыми со сказочными золотыми колесницами греческих богов". Но он предпочитал летать эконом-классом и всегда просил место в задней части самолета рядом с аварийным выходом, где было место для его ног и портфеля.

Он стал спутником хороших и великих людей. Он сблизился с Анваром Садатом, президентом Египта, и получил возможность почтить память Садата в крыле Саклера в Метрополитен-музее. В честь этого события Артур подарил ему кусок нефрита, которому было пятьсот лет. "Я знал много гениев", - вспоминала позже дочь Артура от первого брака Элизабет, потому что в кругу общения ее отца "они были нарасхват". Артур подружился с художником Марком Шагалом и романистом Бернардом Маламудом. Маламуд вырос в Бруклине; они с Артуром пересекались в Эразмусе, чтобы вновь встретиться в дальнейшей жизни. Размышляя о дружбе, дочь Маламуда, Дженна Маламуд Смит, отметила, что оба мужчины начинали с "отцов, которые управляли продуктовыми магазинами". По ее мнению, вполне логично, что они нашли друг друга, потому что у них у обоих было большое эго, а мужчины с большим эго, ставшие маститыми, обычно перестраивают свои званые вечера так, чтобы в них участвовали другие люди такого же уровня. Маламуду Смиту показалось, что "они оба, вероятно, получали огромное удовольствие от того, что видели друг друга в своих достижениях". Любые воспоминания о неприятных слушаниях Кефаувера давно ушли в прошлое. В наши дни для каждого нового руководителя Управления по контролю за продуктами и лекарствами было практически ритуалом пройти длительное собеседование с издателем Medical Tribune Артуром Саклером.

В своей еженедельной колонке Артур иногда писал о психических заболеваниях, наркомании и самоубийствах. Но смерть сына его брата Мортимера Бобби летом 1975 года прошла без упоминания. Эта история не попала в прессу. Семья опубликовала в газете Times небольшое платное объявление о смерти , в котором говорилось лишь, что Роберт Мортимер Саклер умер "внезапно на 24-м году жизни". В часовне Риверсайд была отслужена служба. Мужчины отрезали концы своих галстуков - традиционный еврейский траурный обычай, символизирующий разрывание одежды. В Тель-Авивском университете был создан мемориальный стипендиальный фонд , но с этим фондом так и не было связано никакого объяснения того, кем был Роберт Саклер в жизни. Это был странный парадокс: Саклеры везде ставили свое имя. Но когда один из членов семьи умирал молодым, его не поминали публично. По большей части о нем не говорили. Его вычеркнули из памяти.

Его мать, Мюриэл, осталась в квартире на Восемьдесят шестой улице. Кто-то починил окно, и она продолжала жить там до конца своих дней. Как и Мариэтта, она прошла обучение психоанализу и стала в тесном кругу своих коллег-психоаналитиков в Нью-Йорке. Но она никогда не говорила о своем сыне. Она работала на дому и принимала своих пациентов в квартире, где Бобби покончил с собой. В конце концов она встретила доброго адвоката-международника по имени Оскар Шахтер и влюбилась. Но даже Шактер обнаружил, что в отношениях с Мюриель тема смерти Бобби была запретной. Однажды одна из взрослых дочерей Шахтера от предыдущего брака провела с Мюриэл целый день, перебирая коробки со старыми фотографиями, размещенные на сайте . Каждый раз, когда они натыкались на фотографию мальчика, Мюриэль отталкивала ее, зарывая в кучу. Она не могла на него смотреть.

Мортимер Саклер находился во Франции, когда погиб Бобби. Он вернулся в Нью-Йорк на похороны опустошенным. Вскоре после этого распался его второй брак с Джери Уиммер. К лету 1977 года они разошлись, и Джери, по словам , опубликованным в таблоидах, "не могла дождаться, чтобы сказать всем, что она разводится". Три года спустя Мортимер женился в третий раз. Возможно, он отдалился от своего старшего брата, но он снова последовал примеру Артура, увлекшись гораздо более молодой англичанкой. Тереза Роулинг была родом из Стаффордшира и работала школьной учительницей в лондонском Ноттинг-Хилле. В свои тридцать лет она была моложе дочерей Мортимера от первого брака, Илин и Кате. Мортимер продолжал проводить время на вилле на юге Франции и в Гштааде, в Швейцарских Альпах; уроки, которые он брал в Санкт-Морице в юности, зажгли в нем страсть к лыжам на всю жизнь. Но основным местом жительства для него и его новой невесты стал колоссальный особняк с белой лепниной на Честер-сквер, возможно, в самом элитном квартале Белгравии, который был, пожалуй, самым элитным районом Лондона.

Хотя Мортимеру было уже за шестьдесят, Тереза родила ему троих детей - Майкла, Мариссу и Софи. Они росли в Британии, вдали от улиц Флэтбуша, где вырос их отец, или Коннектикута, где их дядя Рэймонд все еще руководил семейным бизнесом, или Верхнего Ист-Сайда, где покончил с собой их старший сводный брат Бобби.

Однажды вечером в сентябре 1982 года тысяча человек пришла в Метрополитен-музей на показ осенне-зимнего кутюрного шоу итальянского дизайнера Валентино . Модели прошли по одному из больших залов в жакетах без рукавов, юбках-лепестках и экстравагантных платьях из шелка и бархата. Это была потрясающая постановка, которая в полной мере отражала новый декаданс 1980-х годов. По слухам, одно из платьев, представленных в коллекции, было продано за 100 000 долларов. После показа триста гостей были приглашены остаться на ужин в крыле Саклера. Актриса Ракель Уэлч побеседовала с романистом Норманом Мейлером. Танцор Михаил Барышников общался с семнадцатилетней моделью Брук Шилдс. Мухаммед Али показывал фокусы, а сам Валентино, бронзовый и ухмыляющийся, расхаживал в смокинге. Столы были украшены белыми цветами и сотнями вотивных свечей, которые отбрасывали мерцающие тени на стены египетского храма.

Узнав о вечеринке, Артур Саклер пришел в отвращение. Стремясь получить дополнительный доход, Метрополитен начал сдавать крыло Саклеров в аренду для проведения мероприятий, и Артур был возмущен тем, что он считал "удешевлением" Храма Дендура. Он вел личный подсчет "нарушений" Метрополитен-музеем договора с семьей Саклер об использовании храма. Артуру нравилась идея использовать это место для официальных мероприятий - например, церемоний Государственного департамента. Но показ мод?

Более десяти лет Артур терпел от Метрополитен-музея круговерть, создавая впечатление, что в конце концов подарит музею свою бесценную коллекцию произведений искусства. Но, к своему ужасу, он обнаружил, что не очень-то ладит с последним директором Метрополитен-музея Филиппом де Монтебелло, культурным куратором с аристократическими манерами. Артур привык к определенному уровню заботливой лести и уступчивости со стороны директоров музеев, но он не чувствовал, что получает это от де Монтебелло.

В течение многих лет он держал свой частный анклав в музее. "Это было похоже на последнюю сцену в фильме "Гражданин Кейн", - вспоминает зять Артура Майкл Рич. "Это было похоже на кладовую. Это не было местом, где прославляли искусство. Когда я увидел это место, то сразу вспомнил Роузбуд". Но, в конце концов, существование тайного соглашения, предоставлявшего Артуру право пользоваться этим помещением, было раскрыто. Социолог и по совместительству журналист Сол Шанелес, возглавлявший кафедру уголовного правосудия в Ратгерсе, узнал об анклаве и попросил интервью с Артуром. Поначалу Артур отказывался с ним разговаривать, но в конце концов, когда стало ясно, что Шанелес так или иначе собирается опубликоваться, Артур взял трубку.

Он предложил мне несколько подарков, в том числе "Пиранези", чтобы я не публиковал эту историю", - позже утверждал Шанелес. В итоге договоренность все же была раскрыта, но не Шанелесом. В 1978 году журнал ARTnews опубликовал статью об анклаве Саклера, в которой задавался вопросом, "может ли музей должным образом выделить помещение для частной коллекции и сотрудников... не нарушая при этом своего общественного предназначения". В статье сообщалось, что генеральный прокурор Нью-Йорка начал расследование по поводу уместности такого размещения. Артур был вынужден дать показания по адресу ("Он считал это пустой тратой времени", - вспоминал один из следователей), но в итоге ему не было предъявлено никаких обвинений.

Администраторы Метрополитен-музея были смущены скандалом, но задавались вопросом, нет ли в нем определенного плюса. Может быть, это заставит Артура сделать их честными, так сказать, отдав им коллекцию, которую они бесплатно хранили все эти годы? И Артур открыто заявил о своем намерении передать в дар большую часть своего собрания. "Великое искусство не принадлежит никому", - говорил он, как будто был лишь временным хранителем этих сокровищ, за которые он так дорого заплатил. "Чем успешнее ваши коллекции, тем больше они перестают быть вашей собственностью". Возможно, Филипп де Монтебелло и не льстил Артуру в такой степени, как его предшественники, но он был откровенен в своих амбициях. Он надеялся, что "хотя бы часть - не стоит говорить, что лучшая часть его коллекции со временем попадет в Метрополитен".

Однако музей так и не ввел Артура в совет директоров. Возможно, в некоторых верхах презрительно считали, что он просто слишком сильно этого хотел. Он всегда яростно возмущался, когда его заставляли чувствовать себя выскочкой или аутсайдером, и негодовал, что, отказывая ему в месте в совете директоров, Метрополитен-музей стремился наказать его за то, что он "воспользовался" музеем с его анклавом. Разве Брук Астор не проработала в совете больше положенного ей срока? Почему он не может занять это место? Он жаловался, что Метрополитен нарушил договор с ним по поводу выставочного зала Саклера, где музей установил эспрессо-бар и сувенирный магазин для своей новой ватиканской выставки. А если говорить о Ватиканском шоу, воскликнул он, то вся эта экспозиция была его идеей! Однако Метрополитен-музей отказался признать его заслуги. (Де Монтебелло едко возразил, что не нужно быть "каким-то особенным гением, чтобы подумать, что показать произведения искусства из Ватикана было бы неплохо").

Артур по-прежнему наслаждался некоторыми аспектами своей связи с Метрополитен-музеем. Было забавно послать одному из своих новых друзей, ученому и нобелевскому лауреату Лайнусу Полингу, официальное приглашение провести в музее вторую половину дня, которая начнется в "Галерее скульптур из камня Артура М. Саклера", а затем перейдет в экскурсию по "выставке бронзы в крыле Саклера". Но он открыто говорил о том, что в обмен на свою щедрость филантроп должен иметь право на широкий круг прерогатив. Филантропия не была благотворительностью, как настаивал его адвокат Майкл Зонненрайх. Это была деловая сделка. После того как Артур пожертвовал деньги на реставрацию театра "Палас", исторического дома водевилей в Стэмфорде, штат Коннектикут, Джиллиан написала письмо Полингу, в котором описала театр как "новую игрушку Артура".

Отчасти Артур возненавидел Филиппа де Монтебелло за то, что тот, как оказалось, не поддавался этому предположению. "Если вы директор и у вас есть донор, вы тратите время", - говорит Зонненрайх. "Филипп решил, что у него нет времени на Артура". Возмущенный таким пренебрежительным отношением, Артур зациклился на де Монтебелло. Он разыскал Томаса Ховинга, бывшего директора, с которым у него были лучшие отношения, и на сайте высказал свои претензии, выразив возмущение тем, что де Монтебелло появился в фотосессии для Harper's Bazaar, как некая "мужская модель". Дойдя до сравнения де Монтебелло с Адольфом Гитлером, Артур обратился к Ховингу за помощью в изгнании "этого человека из музея".

Но де Монтебелло никуда не собирался уезжать. И в конце концов это сделал Артур. "Дорогой доктор Саклер", - написал Артуру в 1980 году С. Диллон Рипли, глава Смитсоновского музея в Вашингтоне. Рипли мог проиграть Метрополитен-музею в борьбе за Храм Дендура, но теперь он хотел взять реванш. Он упомянул Артуру, что слышал о "вашем желании в ближайшем будущем принять меры по распоряжению некоторыми из ваших великих коллекций". Такие коллекции, продолжал он, "заслуживают места на Торговом центре в Вашингтоне". У него был план для Артура Саклера, видение "одного великолепного подарка".

Рипли удачно выбрал момент. По его словам, Артур в последнее время подумывал о том, чтобы сделать сайт "главным подарком нации". И вот танец начался. Рипли медленно заманивал Артура в свои сети. Но это не были легкие переговоры; с Артуром они никогда не были легкими. Во внутренней служебной записке Рипли написал: "Саклер очень хочет, чтобы его имя стояло над дверью". Таковы были его условия: он не передаст свою коллекцию в дар, если не получит целый музей со своим именем. Предложение было "смешанным благословением", отметил Рипли. Это был "чрезвычайно красивый подарок, как в денежной, так и в натуральной форме, но не настолько большой, чтобы оправдать "саклеризацию" нового музея".

Артур предложил передать Смитсоновскому музею 4 миллиона долларов вместе с лучшими работами из своей коллекции. Но музею потребовалось бы больше средств на строительство нового здания, что создавало дилемму. "Ваше очень щедрое предложение сделать крупный подарок из вашей великолепной коллекции и выделить четыре миллиона долларов на строительство музея Саклера мы очень ценим", - написал Рипли Артуру. "Наша проблема по-прежнему заключается в том, что мы должны найти десять миллионов долларов на строительство этой галереи и сделать это так, чтобы она носила ваше имя. Это, конечно, ограничивает возможные источники финансирования, к которым мы могли бы обратиться". Как он мог убедить других доноров выделить миллионы долларов для финансирования строительства музея, который уже был назван в честь Артура Саклера? В последующем телефонном разговоре Артур сказал, что это может быть проблемой Рипли, но не его. Он повторил свое первоначальное предложение и сказал, что это его "непоколебимая" позиция.

Артур одержал верх. Они заключили сделку, по которой Артур согласился передать в дар тысячу предметов из своей коллекции, стоимость которых, по оценке Рипли, составляла около 75 миллионов долларов. Музей откроется для посетителей в 1987 году.

Когда было объявлено о сделке, Филипп де Монтебелло попытался скрыть свое раздражение. " Разочарован? Лишенные наследства всегда придерживаются такого мнения", - сказал он газете The Washington Post. Он отметил, что в течение многих лет руководство музея разрешало Артуру хранить свою коллекцию в Метрополитен-музее, сказав: "Очевидно, что она была размещена здесь для того, чтобы мы заискивали перед доктором Саклером". В один прекрасный день отряд кураторов из Смитсоновского института прибыл в Нью-Йорк и вошел в Метрополитен-музей. Они добрались до анклава Саклера и принялись за работу, отбирая самые лучшие шедевры, хранившиеся там, чтобы их можно было перевезти в Вашингтон.

Какое-то время Артуру удавалось жонглировать женщинами в своей жизни. Он постоянно приезжал домой к Мариетте, но потом надолго уезжал с Джиллиан. Мариэтте казалось, что он хочет не выбирать, а иметь все, как было с Мариэттой и Элзой. Но в конце концов Мариэтта решила, что не может смириться с таким положением вещей. Она вызвала грузчиков и вывезла вещи Артура из старого голландского дома на Сирингтаун-роуд. Она сообщила Артуру, что не желает быть еще одним романтическим партнером в его "коллекции".

Артур попросил Мариэтту изложить в письме по адресу то, что она хотела бы видеть в соглашении о разводе. Она села и написала его. Она хотела получить дом на Лонг-Айленде, а также квартиру, которую супруги приобрели напротив здания Организации Объединенных Наций. По словам Мариэтты, она не просила ничего из предметов искусства, что, по ее мнению, было значительной уступкой, учитывая, сколько всего они собрали вместе.

Мариэтта ждала ответа, но его не последовало. Проходили месяцы. Время от времени она спрашивала Артура, когда можно ожидать ответа, и он неизменно отвечал, что у него есть более неотложные дела и он займется ими "на следующей неделе". Через некоторое время ей стало казаться, что Артур не столько занят, сколько отрицает это. Мариэтта разрывалась на части. Ей казалось, что она застряла в безвестности, а Артуру нравилась безвестность. Он процветал в нем. Он построил свою жизнь на размытых границах, пересекающихся личностях, конфликтах интересов. Лимбо было его стихией. Но это сводило ее с ума. Однажды Мариэтта позвонила ему, чувствуя бешенство, и потребовала ответа. Артур, сдерживая ярость, сказал ей, что ей лучше найти хорошего адвоката.

В смятении Мариэтта повесила трубку. Затем, поддавшись порыву, она схватила горсть снотворного и сунула в карман куртки. Охваченная ненавистью к Артуру, она оказалась на улице и в оцепенении пошла по тротуару, а затем побежала к офису Артура в прилегающих домах, которые он купил для нее еще в 1960 году. Ворвавшись в офис, она застала Артура в компании нескольких его деловых партнеров, и все они испуганно переглянулись. "Вы должны выслушать меня", - сказала ему Мариэтта. "Мне нужен ответ".

Артур в ярости отчитал ее за то, что она ворвалась к нему в кабинет со своими требованиями и устроила спектакль. Мариэтта принесла с собой копию письма, в котором излагала, чего она хочет от развода, и теперь сунула ему, требуя ответа. Артур взял письмо и прочитал его. Но это лишь разозлило его еще больше. Он с презрением бросил письмо на пол.

Мариэтта потянулась в карман, схватила снотворное и, прежде чем Артур успел остановить ее, проглотила его. Все, чего ей хотелось в тот момент, - это сбежать, раствориться во сне. Она почувствовала, как в ней поднимается какая-то темная часть, какая-то первобытная, злобная сила. Таблетки оказались горькими на вкус, и внезапно ее чувства помутились. Она обнаружила себя на ковре, куда Артур бросил письмо. Вокруг нее царила суматоха. Голоса. Кто-то кричал. Потом свет. Руки на ее теле. Давление. Кто-то зовет ее по имени.

Когда Мариэтта очнулась, она лежала на больничной койке. Горло болело и пересохло. Она плохо помнила, что произошло. Но Артур был рядом, у ее постели, и ждал, когда она очнется.

Когда она пришла в себя, он сказал ей: "Как ты могла так поступить со мной?".

Мариэтта оправилась, и в конце концов развод был оформлен. Артур женился на Джиллиан на следующий день. В итоге ему достался дом на Лонг-Айленде. Мариэтте досталась квартира в "ООН Плаза". Она была там в девять часов утра, когда приехала бригада грузчиков. Их прислал Артур, и они принялись упаковывать предметы искусства в доме и вывозить их. Они вывезли бронзу, статуи, вазы, сотни предметов, как тех, что были ей безразличны, так и тех, что были наполнены огромным смыслом. Колодец желаний. Кувшин для зерна. Нефритовая лошадка, которая раньше стояла на рояле. У грузчиков ушло десять часов, но в конце концов они все сложили в ящики и увезли. Мариэтта осталась там, чувствуя себя очень одинокой в большой квартире, и плакала, окруженная голыми полками и тем, что она считала "следами призраков" на стенах - обесцвеченными прямоугольниками, где раньше висели картины.

Глава 10. ЧТОБЫ ПРЕДОТВРАТИТЬ НЕИЗБЕЖНОСТЬ СМЕРТИ

Сандерс-театр - это огромное здание в стиле готического возрождения на территории Гарвардского университета с прекрасной деревянной отделкой, сводчатым потолком и чудесной акустикой. Однажды вечером осенью 1985 года Артур Саклер вышел на сцену , где в прошлом выступали Тедди Рузвельт, Уинстон Черчилль и доктор Мартин Лютер Кинг-младший. Артур окинул взглядом двенадцать сотен человек, собравшихся в своих нарядах, и засиял. "Президент Бок", - сказал он, глядя на президента Гарварда Дерека Бока. "Ваше превосходительство. Лорды и леди. Уважаемые преподаватели и студенты. Любимые друзья и почетные гости". Это был двор Артура Саклера, большая комната, полная высокопоставленных лиц, собравшихся здесь, чтобы послушать, что он скажет. Чтобы почтить его. Он приехал в Кембридж на три дня вечеринок и приемов, чтобы отпраздновать открытие музея Артура М. Саклера в Гарварде .

Музей будет располагаться в новом здании из кирпича и стекла, спроектированном британским архитектором Джеймсом Стирлингом, которое станет продолжением университетского художественного музея Фогга. Гарвард испытывал трудности с финансированием расширения, доходило до того, что рассматривалась идея распродать часть своей коллекции, чтобы оплатить строительство. В какой-то момент Дерек Бок даже отменил проект. Но Артур пришел на помощь, при условии, что новое здание будет носить его имя. К тому времени, когда он вышел на сцену театра Сандерса, он передал Гарварду более 10 миллионов долларов.

"Через полтора десятилетия начнется новое тысячелетие", - объявил Артур, обращаясь к одной из своих любимых тем: способности человеческого рода управлять природой. "После миллиардов лет и мириадов видов новый человек, homo sapiens, всего за два десятка лет преодолел целый ряд глобальных водоразделов, полностью изменив реальность, которая господствовала на протяжении всего существования нашей Земли", - сказал он. В зале присутствовал друг Артура Лайнус Полинг, удостоенный Нобелевских премий по химии и за мир, приехавший в город по такому случаю. Там же были скрипач Ицхак Перлман, актриса Гленн Клоуз и художник Фрэнк Стелла. Газета "Бостон Глоб", видимо, не зная об интересе Артура ко всему азиатскому, отметила, что церемония открытия будет включать "музыку, танцы, экскурсии и (почему-то) демонстрацию боевых искусств".

На протяжении миллиардов лет, продолжал Артур, "все виды находились во власти окружающей среды". Но теперь окружающая среда "находится во власти одного вида". Люди посадили человека на Луну, отметил он, и придумали хитроумные методы, с помощью которых можно влиять на "наследственность и эволюцию". Достижения медицинской науки означают, что то, что раньше было немыслимо, стало "рутиной" и что люди, одни среди видов, научились "препятствовать неизбежности смерти". Новое тысячелетие только ускорит этот прогресс. По словам Артура, настало время глубоко задуматься над вопросами, которые будут определять качество жизни в XXI веке, и навести мосты между искусством, наукой и гуманитарными науками. "Этим целям я посвятил всю свою жизнь, - заключил он, - а теперь посвящаю это учреждение".

Вскоре после празднования в Гарварде Смитсоновский институт объявил о своем собственном плане открыть музей Артура М. Саклера на Молле в Вашингтоне, отметив в пресс-релизе на сайте , что имя Саклера "ассоциируется с широким кругом научных учреждений", таких как Медицинская школа Саклера в Тель-Авиве, Научный центр Артура М. Саклера в Университете Кларка и Центр медицинских коммуникаций Артура М. Саклера в Тафтсе. Однако, рассказывая миру о человеке, в честь которого будет названа новая галерея, Смитсоновский институт опирался на биографию, предоставленную Артуром, которая была странно избирательной. Однажды Артур сказал своим коллегам в McAdams, что он "провел большую часть своей взрослой жизни" в рекламном агентстве. Во многих отношениях это был его самый формирующий профессиональный дом. Но в биографии, которую он подготовил для Смитсоновского музея, вообще не упоминается МакАдамс. В ней с излишней подробностью освещались другие стороны его жизни, отмечалось, что в старших классах он был "редактором всех студенческих изданий". Но совершенно не упоминается рекламное агентство, которым Артур владел до сих пор, и не упоминаются либриум и валиум - лекарства, которые принесли большую часть того самого состояния, которое позволило ему быть таким щедрым.

План Смитсоновского института предполагал строительство нового подземного центра искусств , в котором разместится Национальный музей африканского искусства, а также галерея Саклера. Артур и Джиллиан приехали в Вашингтон на закладку фундамента, и он выглядел веселым, в темном деловом костюме и галстуке-бабочке. Дождь шел уже неделю, поэтому вокруг было море грязи. Смитсоновский институт возвел специальный шатер для высокопоставленных лиц, собравшихся на мероприятие. Охрана была строгой: Присутствовали Уоррен Бургер, председатель Верховного суда, и вице-президент Джордж Буш-старший. Это был "очень привилегированный момент", - объявил Артур. По плану Артур должен был вручить чек на вторую часть своего пожертвования. Он выразил желание передать его непосредственно вице-президенту Бушу. Но прежде чем он успел это сделать, в дело вмешалась девушка из Секретной службы. Артур объяснил, что ему нужно что-то передать вице-президенту. Агент Секретной службы сказала, что сначала ей нужно его осмотреть. Тогда Артур достал чековую книжку и с напускным удовлетворением написал на ней слова "Два миллиона".

Казалось бы, теперь, когда Артур вступил в завершающую фазу своей карьеры, он мог наконец расслабиться. В 1986 году он вошел в список Forbes 400; по оценкам журнала, его состояние "175 миллионов долларов плюс". И у него была ярко выраженная личная склонность к оценке собственных достижений. К двадцатилетию "Медикал Трибьюн" он составил длинный список "первых достижений" - областей, в которых, по мнению Артура, его газета открыла новые горизонты. Читатели, возможно, "захотят дополнить его", - предложил он, как будто он один вряд ли мог подсчитать все подвиги. В 1986 году Джиллиан организовала трехдневный "Фестшрифт" в Вудс-Холе, штат Массачусетс, где собрались друзья и коллеги Артура, чтобы прославить его и поделиться историями о его многочисленных вкладах в искусство и науку. Как и Мариэтта, Джиллиан занялась созданием альбома для своего знаменитого мужа, бесконечно обновляя документ, который она описывала как его "список достижений" .

Но при всей своей ретроспективности Артур не считал свою карьеру законченной. Он еще много чего хотел сделать. По словам одного из его давних друзей, Луиса Лазаньи, , "для завершения его планов потребовалось бы три жизни". Артур мог бы говорить о способности человечества подчинить природу своим желаниям, но правда заключалась в том, что он не мог подчинить себе время, и он знал это. Время - "мой главный враг", - жаловался он. "Время - злобный диктатор, несгибаемый, неумолимый - и в конечном итоге всегда побеждающий". Он любил повторять на сайте , что, женившись на Джиллиан, он "в третий раз сделал все правильно". Но он также говорил об этом решении как о своего рода гамбите, чтобы перехитрить время. "То, что она моложе, - сказал он одному из друзей, - приведет к ста годам филантропии и великих дел. Мои пятьдесят лет и пятьдесят лет после того, как она переживет меня".

Тем временем он продолжал работать над собой. Он по-прежнему придерживался напряженного графика, работая семь дней в неделю и часто бывая в командировках. По ночам в постели он по-прежнему читал медицинские журналы, чтобы быть в курсе последних исследований. Но возраст и тот темп, который он поддерживал, начали его догонять. Осенью 1986 года Артур заболел и на несколько недель оказался прикованным к постели из-за опоясывающего лишая.

Несколько месяцев спустя Мортимер отпраздновал свое семидесятилетие пышной вечеринкой в Саклеровском крыле Метрополитен-музея. От внимания Артура вряд ли могло ускользнуть, что его родной брат теперь может быть обвинен именно в таком грубом осквернении храма Саклера, к которому сам Артур относился с таким презрением. На вечеринке, организованной третьей женой Мортимера, Терезой, присутствовали сотни гостей и гигантский торт , сделанный на заказ и напоминающий египетский саркофаг, но с изображением самого Мортимера. Тереза наняла дизайнера интерьеров и вынашивала амбициозные планы - сначала дополнить Храм Дендура двумя дополнительными колоннами. Но Метрополитен отверг эти планы, заявив, что вносить "архитектурные изменения" в древний храм, даже ради очень важной вечеринки по случаю дня рождения, кажется несколько излишним. Мортимер, обидевшись, огрызнулся: "Они могут раздражать дарителя".

Что бы он ни испытывал, Артур явился на вечеринку Мортимера. Мариэтта тоже присутствовала. Они с Артуром не виделись уже некоторое время. Последствия их развода были не из приятных. Их дочь, Дениз, встала на сторону Мариэтты и фактически отрезала себя от отца. В итоге она юридически сменила фамилию на Марику, что является сочетанием имен ее матери и бабушки, Мариэтты и Фредерики. Для человека, не знакомого с семьей, это могло бы показаться причудливым увлечением нового времени. Но для дочери Артура Саклера это был жест, наполненный смыслом. Отказ от фамилии Саклер был высшим актом отречения. "Она счистила это имя со своего тела стальной щеткой", - сказал один из друзей Дениз. Артур был так же радушен, когда увидел Мариэтту, и предложил им как-нибудь пообедать вместе на .

Они встретились в маленьком французском ресторанчике, который часто посещали, недалеко от квартиры в Организации Объединенных Наций. Когда они уселись и начали разговаривать, Артур спросил, можно ли им поменяться столиками, потому что он стал плохо слышать и хотел сесть так, чтобы Мариэтта могла говорить в его хорошее ухо. Большую часть разговора вела она, рассказывая ему о своей жизни. После периода опустошения и гнева она начала обретать счастье: писала стихи, путешествовала по Европе. Она навсегда покинула Нью-Йорк, поселившись в Вермонте, и в конце концов нашла доброго человека, который во многом отличался от Артура - возможно, меньший по своим достижениям, но тот, кто сделал ее счастливой. Артур в основном слушал, как и тогда, во время долгой поездки на медицинскую конференцию в Чикаго четыре десятилетия назад. Но Мариэтта заметила, что он выглядит рассеянным и взволнованным, только наполовину.

Для такого состоятельного человека Артур все еще беспокоился о деньгах. Он продолжал приобретать предметы искусства и брать на себя филантропические обязательства в бешеном темпе, и он боялся, что перенапрягается. Как следствие, возможно, пострадали его отношения с Джиллиан. Через несколько месяцев после обеда с Мариэттой он отправил Джиллиан лаконичную записку, которую продиктовал помощнику в машине по дороге в аэропорт. Он решил, что "возьмет на себя ответственность за все финансы, которые я разверну", - сообщил он Джиллиан, потребовав от нее составить "бюджет домашних расходов" с детализацией по каждому из их четырех домов с указанием расходов на "еду, содержание, рождественские и другие чаевые, страховку, телефоны, газ и электричество, мебель". Казалось, его охватило маниакальное беспокойство. "По возвращении в четверг днем я хочу получить все вышеперечисленные данные, которые вы сможете мне предоставить, а также план и график того, как вы будете обеспечивать все остальное". Артур отчитал жену за ее "постоянные жалобы" на "отсутствие финансирования и поддержки ваших интересов". Он объяснил, что посылает ей записку только потому, что торопится: "В будущем я буду диктовать свои инструкции непосредственно вам". Он чувствовал огромное напряжение, сказал он ей. Люди тратили его деньги слишком вольно. Но он был полон решимости "взять командование в свои руки".

Одним из интересов Джиллиан, который требовал "финансирования и поддержки", была страсть к коллекционированию старинных украшений - не антикварных, которые собирает множество людей, а древних. Артур поощрял это новообретенное хобби, приветствуя мысль о том, что его супруга создаст собственную коллекцию, и той весной Королевская академия искусств в Лондоне планировала выставку "Драгоценности древних: Selections from the Jill Sackler Collection. На выставке будет представлено более двухсот предметов, которые музей называет "самой полной частной коллекцией древних ближневосточных украшений в частных руках". В эссе на сайте , посвященном выставке, Джиллиан написала, что ее "решимость собирать украшения началась с подарков моего мужа, который сам является страстным коллекционером, а также выдающимся ученым и психиатром и крупным благотворителем музеев и учреждений в области искусства, науки и гуманитарных наук".

Выставка открылась в мае того года. Выставленные сокровища поражали воображение: венки и цепи из золота с филигранной отделкой, амулеты из лазурита. Считалось, что некоторые из них старше Дендурского храма: они датируются третьим тысячелетием до н. э. Джиллиан дала понять, что не просто собирает побрякушки. Напротив, как и ее муж, она стремится содействовать академическим исследованиям. По мере расширения коллекции, по ее словам, ей "было приятно обнаружить себя почти одинокой в области, практически лишенной предшествующих исследований". Кураторы настояли на приглушенном освещении выставки, чтобы не повредить древние артефакты. Но украшения сверкали просто великолепно. Как писал впоследствии один из посетителей, было необычно думать, что на сайте "такие тонкие драгоценности, как венки или изысканный золотой цветок, сохранились в целости и сохранности в течение нескольких тысяч лет, мерцая так, как будто были сделаны вчера".

Но выставка не стала триумфом, на который рассчитывала Джиллиан. После ее открытия газета The Sunday Times опубликовала шокирующую статью, в которой высказывались сомнения в подлинности некоторых предметов. "Я считаю, что большая часть самых ярких предметов - подделка", - заявил газете Джек Огден, музейный консультант, специализирующийся на выявлении подделок. "И все же показ их в Академии придает им авторитет. Это отбросит изучение ювелирных изделий на двадцать лет назад". Джиллиан настаивала на том, что этого не может быть, говоря: "Я буду очень, очень удивлена, если хоть одно изделие окажется ложным". Но Королевская академия созвала двадцать четыре эксперта со всего мира, которые провели два дня, изучая коллекцию, и выпустили заявление, в котором говорится: "Было выражено единодушное мнение, что некоторые из этих предметов, включая основные, не являются древними".

Скандал стал катастрофическим для Джиллиан и для Артура. Галерея Артура М. Саклера в Смитсоновском музее должна была открыться осенью, и планировалось, что коллекция античных украшений Джилл Саклер отправится в турне, а ее экспозиция будет представлена в Национальной галерее в Вашингтоне. Но после того, как на сайте стало известно, что некоторые из самых ярких экспонатов могут быть подделкой, подготовка к выставке была тихо прекращена.

Говоря о самых лучших планах, Артур любил использовать выражение: "Человек предлагает, а Бог распоряжается". В мае того года, когда в Лондоне разгорались споры, он вылетел в Бостон на встречу в State Street Bank, где он стал крупным акционером. Во время пребывания в Бостоне он почувствовал странную боль в груди. Он рано вернулся в Нью-Йорк, зашел в свой офис и объявил, что у него, возможно, случился сердечный приступ.

Артуру было семьдесят три года. Он всегда ненавидел болеть. Это ставило его в положение зависимого от других, что ему не нравилось. К тому же он мог опасаться, что люди воспользуются им, когда он ослабнет. Какими бы ни были причины, когда его положили в больницу, он решил не сообщать об этом своей семье. В качестве дополнительной меры предосторожности, а также в знак уважения к своему старому предпочтению анонимности, он зарегистрировался на сайте под псевдонимом. В результате такой секретности никто из его семьи, кроме Джиллиан, не знал, что Артур находится в больнице. К тому времени, когда его дети приехали навестить его, он был уже мертв. Когда Дениз позвонила матери, чтобы сообщить новость, Мариэтта не могла в это поверить. Какая-то часть ее души предполагала, что Артур Саклер может жить вечно.

Артуру всегда нравилось, когда его чествовали за достижения в жизни, поэтому было жаль, что он не смог стать свидетелем событий, последовавших за его смертью; они бы его порадовали. В Гарварде, в Тафтсе, в Смитсоновском институте прошли тщательно продуманные церемонии с участием звезд . В Центре Кеннеди в Вашингтоне состоялся концерт памяти , на который пришли две тысячи человек. А в один из июньских дней четыреста человек пришли в крыло Саклера в Метрополитен-музее, чтобы отдать дань уважения. "Евреев обычно не отпевают в синагоге", - заметил Эд Кох, мэр Нью-Йорка. Но Артур "построил свою собственную синагогу", - продолжил Кох. "Это дань уважения ему, что именно в том месте, которое он построил, как бы славно оно ни было, мы проводим эту надгробную речь". Кох окинул взглядом толпу. "Уверен, ему понравилось, что вы находитесь в его храме".

"Как мне найти слова, чтобы выразить его справедливость?" сказала Джиллиан, когда настала ее очередь говорить. "Он был превосходен". Артур "сделал все возможное для своей семьи", - отметила она , - устроил своих братьев в школу и медицинский колледж, организовал все семейные предприятия". Однако среди десятков речей, произнесенных высокопоставленными друзьями и соратниками Артура на различных публичных поминках, не было ни одной речи Рэймонда или Мортимера. Более того, к моменту смерти Артура, , они почти не разговаривали.

"Ирония заключается в том, что этот человек должен был умереть в медиа-резонансе", - отметил на церемонии в Метрополитен-музее директор Национальной галереи в Вашингтоне Джей Картер Браун. Это была постоянная тема выступлений - мысль о том, что Артур, по выражению Брауна, "только на полпути". Подобно тому, как Айзек Саклер повторял своим сыновьям слова о важности "хорошего имени", Артур Саклер имел наставление, которое он часто повторял своим собственным детям. "Когда мы уходим, - говорил он им, - мы должны оставить мир лучше, чем когда мы пришли". В тот день в 1987 году в крыле Саклера было острое ощущение, что, хотя жизнь Артура Саклера закончилась, еще слишком рано оценивать его наследие в полной мере.

Глава 11.

APOLLO

Ричард Капит впервые столкнулся с семьей Саклеров весной 1964 года, когда заканчивал первый курс Колумбийского университета. Капит был умным ребенком с частичной стипендией, из неблагополучного городка в центре Лонг-Айленда. Он был физически непритязательным и немного застенчивым, и у него не было большой группы друзей. Но по вечерам в его общежитии собиралась компания парней, чтобы потусоваться, якобы занимаясь учебой, и когда Капит упомянул, что ему все еще нужно найти соседа по комнате на следующий год, один из них предложил "Саклера". Ричард Капит разыскал Ричарда Саклера и узнал, что тот тоже ищет соседа по комнате. Сын Раймонда Саклера и его жены Беверли, Ричард Саклер тоже вырос на Лонг-Айленде, хотя и в других условиях, и оказался таким же умным ребенком, как и Капит, так что они быстро подружились.

Чтобы не жить в общежитии, Саклер и Капит отправились искать квартиру за пределами кампуса и нашли ее в нескольких остановках на метро, в современном комплексе на Колумбус-авеню под названием Park West Village. Это была квартира с двумя спальнями на первом этаже, прямо напротив пожарной станции, и, въехав в нее, они обнаружили, что им придется привыкнуть к ночному вою сирен, когда пожарные машины снуют туда-сюда. Только когда они принялись за обустройство квартиры, Капит впервые понял, что его новый друг Саклер, возможно, из необычной семьи. Саклер повел его через Центральный парк к таунхаусу на Восточной Шестьдесят второй улице, за углом от отеля "Пьер". Он объяснил, что этот дом принадлежал его семье. Это место показалось Капиту маленьким дворцом, чем-то из сказочной фантазии о Нью-Йорке. Было немного неясно, принадлежит ли здание родителям Саклера или другим членам его расширенной семьи, но он провел Капиту в комнату в подвале, где было полно свободной мебели - не шатких стульев и стеллажей для хранения всякой всячины в стандартной квартире колледжа , а прочной, взрослой мебели. Они взяли все, что им было нужно, и так обставили квартиру.

Капит был очарован своей новой соседкой: Ричард был умным, причудливым и веселым. Он был коренастым, с широким лбом, прямым носом, хриплым голосом и задорной ухмылкой. Самой отличительной чертой Ричарда, как выяснил Капит, был неудержимый энтузиазм к жизни. Он лишь отрывался от учебы и предпочитал предаваться более эпикурейским занятиям. Он любил курить сигары и трубки, выискивая самый лучший табак, и любил сидеть по вечерам в квартире, курить и разговаривать. Вдвоем они набивали трубки особым сортом сирийского табака, который предпочитал Ричард и который, как утверждалось, вялили на кострах из верблюжьего навоза. У него был богатый, насыщенный аромат, и Ричард откидывался в кресле, окутанный трубочным дымом, и размышлял, как Шерлок Холмс. Он держал один из шкафов в квартире, заваленный коллекцией изысканных вин, покупая по ящику за раз и доставая разные бутылки для пробы. Вдвоем они делали глубокие глотки и спьяну рассуждали о тонких различиях между сортами.

Для Капита это был "умопомрачительный" опыт, воспитание чувств. Ричард с гордостью считал себя чувственным человеком - тем, кто хочет видеть, пробовать на вкус и прикасаться к самым лучшим, самым экзотическим благам. И он был удивительно бескорыстен, с радостью оплачивал счета, был достаточно богат, чтобы не беспокоиться, и стремился приобщить к этим тайнам своего менее мирского соседа по комнате. "Делиться со мной было очень важно", - вспоминал позже Капит. "Ему нужно было с кем-то поделиться этими вещами, чтобы получить от них удовольствие". Преданность Ричарда своим увлечениям была "абсолютной", обнаруживал Капит. "Для него жизнь действительно имела смысл, и он мог купить эти замечательные вещи".

Капит платил свою часть арендной платы, но почти по всем остальным пунктам он обнаружил, что вскоре стал полагаться на щедрость Ричарда. От этого ему становилось не по себе. Его собственное происхождение было скромным: мать была диетологом, а отец - школьным учителем. Но Ричард Саклер был не просто более обеспеченным. Он был богат. В целом он был довольно беззаботным парнем и, казалось, жил в такой стратосфере, что даже не возмущался тем, что всегда забирал чек, потому что эти жесты, столь значимые для Ричарда Кэпита, были для Ричарда Саклера в конечном счете тривиальными. Капиту казалось, что деньги - это не то, о чем он беспокоился, потому что ему не нужно было о них беспокоиться; они всегда были здесь, в изобилии, чтобы инвестировать, копить или тратить по своему усмотрению. Как воздух.

Но Капит также не мог не заметить, что, похоже, он был единственным настоящим другом Ричарда Саклера в колледже. Вернее, единственным другом-мужчиной. У Саклера была серьезная девушка, Марджи Йоспин, студентка Барнарда, женского колледжа, расположенного через Бродвей от Колумбийского. Ричард и Марджи встречались еще со школы, в Розлине, на Лонг-Айленде. Они оба принадлежали к кругу мозговитых общественных выскочек, называвших себя "не-группой". Ричард состоял в клубе геометрии. Он был одним из немногих ребят в своей группе, у которых была своя машина, и они с друзьями покупали бутылку виски и разъезжали по округе в поисках места, где можно было бы ее выпить.

Марджи была умна и житейски образованна; еще школьницей она провела девять месяцев по обмену студентами в Аргентине, поэтому свободно говорила по-испански. Она понравилась Ричарду Капиту, и они втроем стали проводить вместе все свободное время. Капит не мог понять, почему у Саклер не было больше друзей. Но со временем он заметил, что у его соседа по комнате есть несколько необычных качеств. Хотя он был чрезвычайно щедрым, ему, казалось, не хватало эмпатии - способности размышлять о переживаниях и эмоциях других людей или о том, как его собственное поведение может повлиять на других людей. Однажды Ричард предложил Капиту пригласить на свидание одну из его двоюродных сестер. Капит встретился с девушкой и запланировал вечер, но когда подъехал городской автобус и он указал, что это будет их транспорт, она покраснела и отступила. Капит был унижен. У него не было денег, чтобы возить ее по городу на такси, и ему казалось, что Ричард Саклер должен был это знать и должен был понимать, что для этой кузины автобус не подойдет. Но это просто не пришло ему в голову. Когда впоследствии Капит сказал, что этот опыт его расстроил, Саклер, похоже, не понял, почему. "Как будто родители специально воспитывали его так, чтобы он не испытывал особых трудностей, - вспоминает Капит.

Еще одна причина, по которой у Саклера могло не быть друзей, заключалась в том, что он, похоже, не особенно хотел ходить на занятия. Это не значит, что он не был умным и любознательным. Поначалу он был впечатлен интенсивностью курса. "Строгость просто ошеломляет", - написал он в письме одному из друзей в Рослине, а затем, как может только студент колледжа, добавил: "Мне нужно прочитать Софокла". Он жаловался на работу и ворчал, что Реймонд и Беверли Саклер будут следить за его оценками. "Я делаю больше работы, чем когда-либо прежде", - писал он весной первого года обучения. "Это не значит, что я превратился в жлоба: просто я должен работать или столкнуться с гневом дома".

Ричард обладал чувством юмора. Ему нравилось рассказывать анекдоты и слушать их, и он разработал свой собственный бренд шекспировской пошлости: "Зияющая задница. Кем он себя возомнил?" - писал он в одном письме о каком-то сверстнике, который, очевидно, обиделся. "Надеюсь, ты протаранишь его раздутый membrum virile в его измученную глотку".

По словам Капита, к тому времени, как он стал второкурсником, Ричард Саклер стал больше интересоваться собственным курсом обучения. Одной из тем, которая показалась ему очень интересной, был секс. Ричард Капит был девственником, застенчивым парнем, который, как он втайне опасался, испытывал изнурительное торможение в общении с женщинами. Ричард Саклер давно лишился девственности, и Капиту казалось, что он выставляет напоказ свою сексуальную жизнь с Марджи. Гордый чувственный человек, Ричард дал понять Кэпиту, что не знает, чего ему не хватает, и предложил ему просто забыть о проблемах и найти кого-нибудь, с кем можно заняться сексом. Но Ричард также просто любил поговорить о сексе, и одной из тем, которую они вдвоем обсуждали в тумане сирийского трубочного дыма, был оргазм. Саклера очень интересовала физиология оргазма - что его вызывает, как его понять. Ему казалось, что это очень важный вопрос, которым наука слишком долго пренебрегала. Поэтому Ричардсы решили сделать из этого исследования проект, своего рода независимое исследование.

Капит намеревался найти работу на лето, когда закончится семестр. Но у Ричарда были другие идеи. Не надо искать работу, - предложил он. Вместо этого давайте посвятим это лето разгадке научной загадки оргазма. Ричард возьмет на себя все необходимые расходы. Так почему бы и нет? "Его энтузиазм был заразителен", - вспоминает Капит. "Он смотрел на жизнь как на игровую площадку, и почти все было возможно и стоило попробовать, если это могло вызвать интерес или принести пользу". Для Капит было завораживающе, даже вдохновляюще, проводить время в компании человека, которому никогда не отказывали во многом. Ричард шел по жизни воодушевленным, убежденным, что возможно абсолютно все, что угодно, что никакие практические ограничения не должны сдерживать праздную фантазию от воплощения в реальность.

Поэтому они провели лето, изучая оргазм. Они посещали медицинские библиотеки, изучали научные трактаты и малоизвестные журналы. В какой-то момент Ричард узнал ученого из океанографического института Вудс-Хоул на Кейп-Коде, который занимался изучением нервной системы и мог бы пролить свет на их исследование. Мы должны поехать к нему, - объявил он. Ричард одолжил машину своей матери, Pontiac Grand Prix, и они забрали Марджи, а затем втроем поехали в Массачусетс. И этот выдающийся нейрофизиолог из Вудс-Хоула, когда понял, почему именно эти три очень искренних второкурсника проделали весь путь из Нью-Йорка и теперь сидят в его кабинете, просто рассмеялся. "Как же он смеялся", - вспоминает Капит. "Это был газ".

В Кейп-Коде они втроем сняли номер в мотеле, который оплатил Ричард, и, живя в одной комнате с Ричардом и Марджи, Капит снова испытал напряжение из-за вопроса о сексе. Ричард давил на него, требуя найти женщину, с которой он мог бы лишиться девственности. Капит познакомился с несколькими старшими родственниками Ричарда - его отцом, Раймондом и дядей Артуром, и ему показалось, что эти люди разделяют мнение мачо о том, что активная сексуальная жизнь - это часть того, что делает молодого человека молодым человеком. Однажды Ричард пригласил Кэпита на обед с Артуром Саклером. Они встретились в элегантном, элитном китайском ресторане в центре города. Капит был ошеломлен Артуром: его властным видом, его хищным интеллектом, покроем его костюма. Их официанткой была молодая китаянка. В один из моментов трапезы, к тревоге Капит, Артур Саклер начал приставать к ней. Женщине стало заметно неловко, а Капит покраснел от смущения. Но Ричард Саклер казался невозмутимым.

Ричард восхищался своим дядей Артуром. Он с гордостью показывал Капиту экземпляр MD, журнала, который издавал Феликс Марти-Ибаньес, а Артур тайно владел им. Их пребывание в Колумбийском университете совпало с периодом, когда Артур начал щедро жертвовать университету. Когда в Колумбийском университете открылась первая большая выставка азиатского искусства Артура в библиотеке Лоу - та самая, которую устроил дизайнер витрин из Тиффани, - Ричард привел на нее своего соседа по комнате. "Для Ричарда это было большое событие", - говорит Капит. "Он был так взволнован, увидев эти прекрасные предметы". Вся семья, как поняла Капит, "неравнодушна к азиатскому искусству и азиатской красоте".

24 июля 1969 года космическая капсула "Аполлон-11" пронеслась сквозь земную атмосферу со скоростью двадцать пять тысяч миль в час, разбрасывая пылающие осколки защитного корпуса так, что стала похожа на гигантский огненный шар. Внутри находились астронавты Нил Армстронг, Базз Олдрин и Майкл Коллинз, которые только что вошли в историю, совершив прогулку по Луне. В небе над южной частью Тихого океана раскрылись три парашюта, и капсула плавно опустилась на дно, покачиваясь и покачиваясь на волнах, как пробка. Вскоре подошел вертолет, и несколько флотских лягушатников опустились в океан, чтобы стабилизировать капсулу с помощью надувного воротника. Водолазы надули плот, и, когда астронавты выбрались из капсулы, лягушатники вымыли их коричневым антисептическим раствором - на случай, если они случайно занесли на планету "лунные микробы". Астронавты забрались в плот и, один за другим, подверглись тому, что напоминало купание младенца с губкой, когда лягушатники мыли им руки и ноги. Это был комичный первый шаг в послеполетной процедуре НАСА, но очень важный. Раствор , которым лягушатники помазали каждого астронавта, назывался "Бетадин".

За три года до этого компания Purdue Frederick приобрела Physicians Products, компанию из Вирджинии, которая производила бетадин. Бетадин использовался в качестве хирургического скраба и нашел важное применение на поле боя во время войны во Вьетнаме. Но космическая программа стала большим переворотом и бесценной рекламой для компании. "Splashdown!" - гласила реклама Purdue Frederick, отмечая, что хотя NASA может использовать Betadine для борьбы с космическими микробами, он также доступен здесь, на Земле, в качестве "ополаскивателя для полости рта".

Ричарда Кэпита с самого начала поразила в его друге Ричарде Саклере одна черта - его преданность семейному бизнесу. Насколько Кэпит мог судить, главным продуктом Purdue Frederick было слабительное Senokot. Реклама "Сенокота" была повсеместной и вызывала раздражение: в ней говорилось о достоинствах "более мягкого стула", а на фотографиях были изображены гримасничающие мужчины в муках запора. Но Ричард ничуть не стеснялся: он гордился компанией и ее продукцией. И что бы вы ни говорили о Senokot, но люди покупали его, потому что он работал. Несколько раз Ричард брал Кэпита с собой в поездки в штаб-квартиру Purdue Frederick, которая переехала в большое здание в Йонкерсе. Кэпит также знал, что семья имеет какое-то отношение к валиуму, который был чрезвычайно успешным препаратом. Так случилось, что отец Кэпита работал фармацевтом, а затем стал школьным учителем, и его семья разделяла веру Саклеров в то, что такие чудо-препараты являются символом человеческого прогресса и взглядом в будущее.

Они, безусловно, представляли будущее Ричарда Саклера. Считалось само собой разумеющимся, что он поступит в медицинскую школу, а затем присоединится к семейному бизнесу. На самом деле в семье так убежденно говорили о том, что профессия медика - это азарт, благородство и финансовое вознаграждение, что после разговора с Раймондом Саклером Ричард Капит решил, что ему тоже стоит стать медиком. В итоге он подал документы в медицинскую школу и поступил в Нью-Йоркский университет; подруга Ричарда, Марджи, в итоге тоже стала врачом.

Но к тому моменту оба Ричарда уже не общались. После лета, проведенного за изучением оргазмов, они вернулись в школу на младший курс. Но Ричард Капит чувствовал себя все более неуютно в дружеских отношениях. Позже он так и не смог определить, что именно его тревожило. Возможно, это было связано с сексом и странным давлением, которое Ричард оказывал на него в этом отношении. А может быть, естественное напряжение в треугольной дружбе с Марджи было просто неустойчивым. Но он был уверен, что одна из составляющих - это постепенно растущий дискомфорт от своего постоянного статуса гостя Саклера и ноющее беспокойство, что он стал нахлебником. Однажды вечером Капит и Саклер ужинали в квартире. Они пили вино, и раковина была полна грязной посуды. Возник вопрос, кто будет мыть посуду, и вдруг Капит сорвался. Он не знал, почему именно расстроился. Посуда явно была лишь предлогом. Но он взорвался, накричав на Ричарда. Позднее он говорил, что у него "словно крышка сорвалась". Ричард уставился на него, ошеломленный, словно сошел с ума. "Он считал, что всегда относился ко мне очень хорошо, и так оно и было. По его собственным словам, так оно и было", - говорит Капит. "Так что для него это было неожиданно".

Вскоре после этого Капит нашел комнату в общежитии на территории кампуса и съехал. "Ричард выглядел очень обиженным", - вспоминает он. Слепота Саклера к эмоциям других могла привести к тому, что он не смог увидеть, что его благожелательные отношения с не самым благополучным лучшим другом были не такими простыми, как казалось. Ричарды перестали встречаться. В какой-то момент, когда прошло некоторое время, Капит позвонил в дом в Рослине, чтобы узнать, как дела у Ричарда. Его мать, Беверли, взяла трубку, но отказалась соединить с Ричардом. "Я думаю, вы достаточно его обидели", - сказала она.

Благодаря своему легкомысленному подходу к учебе Ричард Саклер не поступил в ведущие медицинские школы, такие как Гарвард или Нью-Йоркский университет, даже с связями, на развитие которых его семья тратила так много денег. Вместо этого он два года проучился в SUNY Buffalo и в итоге смог перевестись в NYU. В конечном итоге это не имело значения. Где бы он ни учился, и как бы хорошо или плохо он ни учился, сомнений в том, где Ричард Саклер окажется, практически не было.

"Мой дорогой племянник и коллега Ричард", - написал ему Феликс Марти-Ибаньес 7 июня 1971 года. "Всего несколько лет назад я имел счастье присутствовать на твоей бар-мицве, а сегодня мне выпала честь присутствовать на праздновании твоего выпуска врача. В первый раз ты стал мужчиной; сегодня ты стал больше, чем просто мужчиной". Быть врачом, сказал Марти-Ибаньес Ричарду, значит быть "избранным богами". Марти-Ибаньес отметил, что он присоединяется к элитному священству и получает все мыслимые преимущества. В конце концов, он был Саклером: "Я знаю, что всю свою жизнь вы будете чтить прославленное имя, которое носите".

Глава 12. НАСЛЕДНИК АПАРТМЕНТ

Однажды в августе 1972 года в возрасте девяноста шести лет умер миллионер из Коннектикута по имени У. Т. Грант. Грант начинал с нуля и сколотил огромное состояние, открывая магазины разнообразных товаров. После себя он оставил огромное частное поместье в богатом пригороде Гринвича. Это была огромная собственность: двенадцать акров земли на полуострове, вдающемся в Лонг-Айленд-Саунд, с громоздким главным домом, отдельным комплексом в тюдоровском стиле с жилыми помещениями для персонала, оранжереей, теннисным кортом и гаражом на семь машин. Главный дом был оснащен необычными для середины века удобствами, такими как шкаф с собственной системой климат-контроля, специально предназначенный для меховых шуб.

У Гранта не было наследников. Поэтому, построив для себя роскошное поместье, он решил оставить его после смерти больнице Гринвича. Больница хотела переоборудовать поместье под медицинское учреждение, но, как оказалось, местные ограничения по зонированию не позволили этого сделать. Так что Гринвичская больница, оставшись с подарком, который не могла использовать, решила его продать. Но когда они выставили дом на продажу, никто не захотел его покупать из-за непомерно высокой цены. Проблема, по мнению газеты The New York Times, заключалась в том, что на сайте "не так много покупателей, желающих приобрести дом на воде за 1 850 000 долларов". Даже в богатом Гринвиче поместье Грантов представляло собой роскошь такого масштаба, которую не могли себе позволить просто богатые люди. Не найдя покупателя, Гринвичская больница обнаружила, что то, что начиналось как щедрое пожертвование, превратилось в альбатрос: налоги, содержание и другие расходы превращались в тысячи долларов ежемесячно.

Наконец, летом 1973 года поместье Грантов было продано за 1,3 миллиона долларов - со значительной скидкой от запрашиваемой цены, но все равно это была самая высокая сумма, когда-либо заплаченная за дом на одну семью в Гринвиче. Покупатель не пожелал назвать свою личность, но когда предприимчивый репортер из "Таймс" позвонил адвокату, который вел сделку, он узнал , что покупатель намеревался использовать дом в качестве частной резиденции. Согласно договору, компания под названием Rock Point Ltd. внесла 325 000 долларов наличными за покупку, а другая компания, Mundi-Inter Ltd., предоставила ипотечный кредит в размере 1 миллиона долларов. Адрес Mundi-Inter находился в Норуолке, штат Коннектикут. Когда репортер "Таймс" позвонил по телефону, связанному с этим адресом, трубку взял оператор и сообщил, что он позвонил в офис компании "Пердью Фредерик". Дальше этого "Таймс" в своем репортаже не пошла и не опубликовала имя фактического покупателя поместья Грантов. Но им оказался Рэймонд Саклер.

Переезд Рэймонда с Лонг-Айленда в Коннектикут был вызван тем, что туда же переезжала и его компания. Основавшись в Гринвич-Виллидж, а затем переехав в Йонкерс, компания Purdue Frederick теперь объединялась в новом двенадцатиэтажном офисном здании в центре города Норуолк. Переезд предстоял двумстам сотрудникам. Одним из них, который только недавно присоединился к компании, был сын Рэймонда Ричард Саклер.

Переведясь в Нью-Йоркский университет, Ричард получил заветную степень доктора медицины. Но он никогда не собирался практиковать: единственной клинической работой, которую он когда-либо выполнял, была стажировка по внутренним болезням в Хартфордской больнице ( ). В 1971 году Ричард поступил на работу в Пердью Фредерик. Его должность была помощник президента. Президентом был его отец.

Компания, в которую пришел Ричард, на протяжении десятилетий приносила Саклерам огромную прибыль, достаточную для того, чтобы Рэймонд смог купить самый дорогой дом в Гринвиче. Но она по-прежнему специализировалась на хлебе насущном, безрецептурных продуктах, а не на сложных рецептурных препаратах. Сенокот оставался главным продуктом: от производственного цеха в Йонкерсе исходил аромат сенны, травы с особыми слабительными свойствами, которая была его главным ингредиентом. "Весь Йонкерс пропах сенной", - вспоминал один из бывших сотрудников. Среди сотрудников появилась шутка: "Если продажи станут еще больше, им придется строить еще большие канализации". Дезинфицирующее средство Betadine также пользовалось большим успехом, и компания предложила целый ряд других обычных средств, от Cerumenex (средство для удаления ушной серы) до Paremycin Elixir (для лечения диареи).

Когда Purdue находилась в Йонкерсе, Рэймонд продолжал руководить текущими операциями в основном из дома Саклеров на Манхэттене. Он работал там, окруженный кругом близких советников, и атмосфера, по словам одного из сотрудников, была "старого мира". Рэймонд отличался благородством. Он открывал перед женщинами двери и выдвигал стулья, чтобы они могли сесть. Дважды в день в офис заходила горничная и подавала кофе на элегантном фарфоре.

Когда компания Purdue Frederick переехала в Норуолк, Рэймонд попытался привить этот же дух в новой, более корпоративной обстановке. В 1970-х годах это была "консервативная" компания, по словам Даниэль Нельсон, которая проработала в Purdue тридцать четыре года. "Она казалась очень маленькой и уютной", - вспоминает Чарльз Олеч, который пришел в Purdue в качестве продавца примерно в это время. "Они не могли сравниться с "Мерксом" и другими крупными фармацевтическими компаниями, но у вас создавалось ощущение, что это дружная семейная организация". В отличие от Артура с его страстью к приобретениям и достижениям или Мортимера с его неугомонными путешествиями и бурной ночной жизнью, Рэймонд был более размеренным и предсказуемым, существом привычки. Они с Беверли были счастливы в браке. Они любили ходить в оперу в городе. По выходным они приглашали гостей в особняк в Гринвиче, чтобы поиграть в теннис (Рэймонд был конкурентоспособным, если не сказать талантливым), после чего обедали, накрытые домашним персоналом. А каждый будний день Рэймонд совершал короткую поездку в новый офис в Норуолке, прибывая туда в десять часов. Во время обеда он заседал в частной столовой, часто приглашая к себе руководителей высшего звена. В пять часов вечера он совершал обход, проходя по коридорам здания, заглядывая в кабинеты и спрашивая: "Как дела, малыш?".

"Неотъемлемой частью нашей философии является забота обо всех сотрудниках", - написали Рэймонд и Мортимер в брошюре компании, и сотрудники считали Рэймонда благожелательным человеком. Он был очень закрытым человеком, о чем свидетельствуют слои маскировки, скрывающие его покупку недвижимости. Часто говорили, что Артур Саклер делает фетиш из частной жизни, но по сравнению с Рэймондом Артур был эксгибиционистом, выступая с программными речами и ведя колонку в Medical Tribune. Незадолго до покупки недвижимости в Гринвиче Рэймонд вместе с братьями пожертвовал 3 миллиона долларов на создание медицинской школы Саклеров в Тель-Авивском университете. Рэймонд совершил свой первый визит в Израиль. Должно быть, это было очень эмоциональное паломничество: за несколько лет до рождения Рэймонда, в 1917 году, его родители продали драгоценности Софи, чтобы пожертвовать средства на создание еврейской родины в Палестине. Но когда репортер из газеты The Jerusalem Post попросил американского благотворителя об интервью, он отказался отвечать даже на элементарные вопросы о себе. Парадоксальное впечатление, которое удалось создать Реймонду, - это впечатление человека, который был настолько эгоистичен, насколько это вообще возможно, и в то же время жертвовал большие суммы денег на строительство школы, носящей его имя.

Иногда, когда Рэймонд и Беверли уезжали из страны, Ричард переезжал в их дом в Гринвиче, погружаясь в баронскую жизнь Джея Гэтсби, как будто он был владельцем этого места. Ричард продолжал питать свои страсти. Он по-прежнему гонялся за научными догадками с тем же безграничным энтузиазмом, с каким когда-то изучал физиологию оргазма. Он был заядлым лыжником . Но он не был связан с миром - с искусством, с политикой - так, как его отец и дяди. Родившись в привилегированном обществе, он, казалось, не был обременен амбициями, которые питали старшие Саклеры, чтобы завоевать признание высшего общества. К тому времени, когда Ричард закончил медицинскую школу, он и Марджи Йоспин расстались. Но в конце концов он встретил молодую женщину по имени Бет Брессман. Она выросла в пригороде Нью-Джерси, яркая, общительная девушка, о каждом достижении которой писали в местной газете. Она училась в колледже при Пенсильванском университете , где протестовала против войны во Вьетнаме. Она была умна, как и Ричард: она получила степень доктора философии по клинической психологии в Университете Джорджа Вашингтона. Они поженились в 1979 году.

Но больше всего Ричард Саклер любил бизнес. С первых дней учебы в Purdue он переходил из одного отдела в другой, что обеспечило ему широкий спектр опыта. Если в компании существовал управленческий трек, он был на нем. Ричард посещал курсы в Гарвардской школе бизнеса, хотя так и не получил степень. Компания Purdue Frederick по-прежнему принадлежала Артуру, Мортимеру и Рэймонду. Но Артур не принимал повседневного участия в делах компании, а Мортимер был занят управлением международными предприятиями семьи. Рэймонд остался в Норуолке, и Рэймонд явно готовил своего сына к тому, чтобы тот занял его место.

"У меня было много идей, - вспоминал позже Ричард. "Многие из них были идеями по разработке продуктов". Он был увлечен научными исследованиями. "Он очень любит вываливать на вас кучу научной информации, если считает что-то интересным", - заметил один человек, работавший с ним в Purdue. Ричард был начинающим изобретателем; в итоге его имя оказалось на сайте , где было размещено более дюжины патентов. Когда ему приходила в голову какая-то далекая идея о новом продукте, он брал телефонную трубку и звонил кому-нибудь из сотрудников компании, чтобы узнать, что они могут сделать. При этом не имело значения, что он был еще ребенком, едва окончившим медицинскую школу, или что люди, которым он звонил, были старше и опытнее, или даже что они могли опережать его в штатном расписании компании. Пердью Фредерик был наследством Ричарда, и он вел себя соответственно. В офисах компании в Норуолке его считали немного принцем, дилетантом с правами, который курсировал по отделам - НИОКР, медицинский, маркетинг, продажи - и представлялся более опытным коллегам не как человек, который пришел учиться, а как человек, который пришел учить. Его энтузиазм почти никогда не приветствовался. И ему не хватало отцовского благородства: в то время как Рэймонд правил с шелковистой властностью, Ричард был грубым, с неровными краями.

"Ричард был молодым человеком, который торопился", - вспоминает Барт Коберт, врач, который начал работать в Purdue в 1983 году. "Он был очень умным - явно умным, - но родился с серебряной ложкой во рту". Коберт был не из богатых. "Я был бедным ребенком из Бронкса", - говорит он. В компании Sacklers всегда было принято нанимать иммигрантов и беженцев, евреев, которых не брали на другую работу, или голодных бедняков с плохой стороны. Поэтому в офисах можно было почувствовать себя космополитом, с заметным разнообразием акцентов и религиозных взглядов. Но у второго поколения Саклеров не было и следа скромного происхождения.

Коберт был принят на работу к доктору Биллу Поллаку, которого Ричард привлек в Пердью. Получивший престижную премию Ласкера за работу над вакциной в 1960-х годах, Поллак казался выдающимся ученым, и Коберт был в восторге от перспективы работать с ним. Когда он впервые переступил порог здания Norwalk, Коберт был поражен. По тогдашним меркам оно было ультрасовременным, с собственным вертолетом и вертолетной площадкой на крыше. Из окон офисов открывался великолепный вид на Лонг-Айленд-Саунд, а осенью - на мили сияющей листвы. Компания предложила Коберту очень конкурентоспособную зарплату; Пердью, возможно, и была небольшой, но она привлекала таланты тем, что хорошо платила и заботилась о них. Как помощник режиссера, Коберт имел право на служебный автомобиль.

Но когда он приступил к работе, то быстро понял, что Пердью Фредерик - не то, чем кажется. На бумаге Билл Поллак мог выглядеть как известный ученый и отличный сотрудник, которого нанял Ричард Саклер. Но, как почти сразу обнаружил Коберт, Поллак был "на спаде своей карьеры". Энтузиазм Ричарда распространялся и на людей, которых он нанимал: он мог встретить кого-то в самолете или на горнолыжных склонах, вступить с ним в беседу, а затем спонтанно решить, что ему действительно стоит приехать и работать в Purdue. Возможно, именно важная работа, проделанная Поллаком двумя десятилетиями ранее, побудила Ричарда нанять его, но наука в Пердью не была передовой. Будучи новым сотрудником, Коберт узнал, что будет работать над печеньем из клетчатки, которое может быть продано как слабительное. Он был обескуражен. "У меня двойная степень по медицине", - говорит Коберт. "Я не хотел работать с печеньем".

Но он каждый день упорно шел в офис, надеясь извлечь максимум пользы из неоптимальной ситуации. Как оказалось, Ричард Саклер был непростым руководителем. Одно из его разочарований заключалось в том, что Senokot, казалось, функционировал слишком медленно. "Заставьте его работать быстрее", - инструктировал он Коберта.

Это указание озадачило Коберта. Препарат действовал в толстой кишке. Для того чтобы подействовать, он должен был пройти через пищеварительный тракт изо рта, когда вы его глотаете, а этот процесс занимал несколько часов. Это не было недостатком конструкции. Это была биология человека. "Не может быть, - протестовал Коберт.

"Сделай это", - рявкнул Ричард и бросился прочь.

Это было типично для Ричарда, вспоминает Коберт. "Он ожидал, что подчиненные ему люди будут делать именно то, что он скажет". У него был личный помощник, стройный молодой американец корейского происхождения, и Ричард поручал этому адъютанту выполнять его невыполнимые поручения. Коберт и его коллеги стали бояться визитов этого человека: "Он приходил с какой-то абсурдной идеей или просьбой, которая не имела смысла, и я говорил: "Я не знаю, что это значит". "

"Ричард был с характером", - вспоминает другой бывший сотрудник, работавший с ним в этот период. "Иногда я задумывался о его психической стабильности. Было что-то немного странное. "Бездумность" - вот слово, которое приходит на ум".

Тем не менее, было ощущение, что Ричард находится под защитой. В конце концов, это был семейный бизнес. Внутри компании Purdue Frederick власть определялась исключительно связями с семьей. В офисе в Норуолке были старые сотрудники, которых называли "связями Саклера", то есть они были личными друзьями семьи, а значит, неприкасаемыми. Некоторые из них, по правде говоря, были довольно некомпетентны, просто сидели за столом и получали чеки. Никто не мог с уверенностью сказать, как они вносят свой вклад или чем занимаются в течение дня. Но они проявляли лояльность к Саклерам, а ключевая особенность компании заключалась в том, что такая лояльность вознаграждалась. В политике организации, если у вас не было прямой связи с Саклерами, было полезно найти союзника, у которого она была.

Если лояльность определяла влияние, то главным лоялистом и главной связью Саклера был лощеный, тучный адвокат по имени Говард Уделл. Уделл вырос в Бруклине и до сих пор не утратил акцента. В 1966 году, только что окончив юридический факультет Нью-Йоркского университета, он устроился на работу в крошечную фирму с тремя адвокатами, которая выполняла юридическую работу для Саклеров, и в конце концов перешел в Purdue на должность вице-президента и главного юрисконсульта. Уделл проявлял непоколебимую лояльность к Саклерам. "Корпоративные юристы могут сделать одну из двух вещей, - говорит Барт Коберт. Они могут пойти к руководству и сказать ему: "Вы не можете этого сделать". Или они могут пойти к руководству и сказать: "Скажите мне, чего вы хотите, и я придумаю, как это сделать". Говард относился ко второй категории". Свою собственную профессиональную философию Уделл описал в очень похожих выражениях. Не дело юриста говорить руководству, что "компания не может делать то, что ей нужно", - говорил он. Уделл "был похож на Тома Хагена из фильма "Крестный отец", - вспоминал один из адвокатов, имевших с ним дело. "Очень предан семье".

Возможно, Саклерам было бы полезно иметь рядом людей вроде Уделла, которые могли бы послужить защитой для молодого Ричарда. В компании ходила одна история о Ричарде, которая могла быть правдой, а могла и не быть, но ее рассказывали и пересказывали, потому что она отражала его особые качества. В один из моментов 1970-х годов Рэймонд уехал в отпуск, оставив Ричарда на пару недель одного с ключами от семейной компании. Ричард, всегда стремившийся к инновациям, решил, что компания может сэкономить деньги, производя "Бетадин" более дешево. После тщательного изучения вопроса он определил, что, заменив йод другим, более дешевым, можно сэкономить определенное количество долларов на каждой партии. Не посоветовавшись с Рэймондом, Ричард заказал партию новой формулы, и, согласно истории, компания начала продавать эту версию, только узнав, что она вызывает небольшие ожоги при нанесении на кожу человека. Когда Рэймонд понял, что произошло, он приказал немедленно отозвать продукцию. "Они положили бутылки на склад", - с усмешкой рассказывает один из бывших сотрудников. "Время от времени один из них взрывался".

Была ли эта история правдивой? Никто не мог сказать наверняка. Но мораль басни была ясна: Ричард был умным парнем, но с паршивыми суждениями. "Он хотел стать следующим Мерком или Лилли", - говорит Барт Коберт. "Но он не знал, как это сделать, и, вероятно, не знал, он не знал, как это сделать". Всем было ясно, что, какими бы ограничениями он ни обладал, Ричард имел большие амбиции для себя и для компании своей семьи. "Он всегда искал новые возможности, новые препараты", - вспоминает другой сотрудник, работавший в компании в этот период.

Устав печь печенье, Коберт покинул Пердью меньше чем через год. Но за время работы там он подружился с пожилым ученым по имени Эдди Такесуэ. Тейксуэ пришел в Purdue в 1975 году на должность директора клинических исследований . Он был рядом, видел все. Будьте осторожны с Ричардом Саклером, - предупредил он Коберта. "Осторожно".

В эти годы дядя Ричарда Мортимер периодически появлялся в компании. В штаб-квартире в Норуолке он считался несколько загадочной фигурой. "Мортимер был в Европе. У него были подружки и замок", - сказал один из бывших сотрудников, подытоживая преобладавшую в 1980-х годах карикатуру на плейбоя-совладельца компании среди рядовых сотрудников. Мортимер "вальсировал то там, то сям", - вспоминал Барт Коберт. Время от времени он заходил в штаб-квартиру компании, но никогда не задерживался надолго: "Он был отстраненным, отстраненным и элегантным".

"Мое законное место жительства - Швейцария", - сказал бы Мортимер. Но на самом деле его внутренние дела обстояли несколько сложнее. В 1974 году он отказался от гражданства США и стал гражданином Австрии. Но на самом деле он не жил в Австрии. Вместо этого он делил свое время между резиденциями в Лондоне, Париже, Нью-Йорке, Гштааде и Кап-д'Антибе. Ричард работал в Purdue уже четыре года, когда его кузен Бобби, сын Мортимера, покончил с собой. Люди знали о трагедии в офисе в Норуолке, но о ней никогда не говорили напрямую, а только перешептывались. Сначала говорили, что Мортимер потерял сына в результате трагического несчастного случая: молодой человек выпал из окна. Но со временем поползли слухи, что Бобби спрыгнул. Однако проверить это было сложно, поскольку инцидент не получил никакого освещения в прессе, а на сайте Саклеры о нем не говорили.

После того как Мортимер разошелся со своей второй женой Джери в 1977 году, он купил для нее пятнадцатикомнатную квартиру на Ист-Энд-авеню и выделил ей бюджет в размере 140 000 долларов на "отделку и меблировку". Джери должна была воспитывать двух их маленьких детей, Саманту и Мортимера, в этой квартире, в то время как старший Мортимер сохранил свою собственную квартиру, выходящую окнами на парк на Пятой авеню. Но на практике Мортимер так часто бывал за границей, что Джери в итоге занимала обе квартиры. В какой-то момент Мортимеру позвонила его экономка в Нью-Йорке, Элизабет Бернард, и сообщила, что Джери переехала и уволила Бернард. Отношения и без того были напряженными, но теперь Мортимер был возмущен: это выглядело как вторжение. Он помчался обратно в Нью-Йорк, но, войдя в свою квартиру, обнаружил, что она занята коммуной фотографов и моделей , которые разбили там палатку. Самой Джери нигде не было, но эти убогие завсегдатаи сообщили Мортимеру, что его бывшая жена разрешила им остаться. Открыв шкаф в своей спальне, Мортимер пришел в ярость от вида висящей в нем чужой одежды. Он выгнал квартирантов, сменил замки и выставил охрану, чтобы Джери не смогла снова проникнуть в квартиру. Затем он подал на нее в суд, обвинив в "безграничной" жадности и предположив, что ее цель - "устроить как можно больше неприятного шума, чтобы я расплатился с ней". (В итоге дело было урегулировано во внесудебном порядке).

Но даже перед лицом таких личных неурядиц Мортимер старательно расширял фармацевтическую империю семьи. Артур Саклер любил повторять, что проблема средних фармацевтических компаний заключается в том, что у них зачастую нет возможностей для проведения исследований и разработок новых лекарств. Но в Англии Мортимер теперь руководил Napp Laboratories, компанией, у которой были амбициозные планы. Компания Napp была приобретена Саклерами в 1966 году, но ее история уходит корнями в 1920-е годы. Компания занималась не только лицензированием продукции для продажи, как это традиционно делала компания Purdue Frederick, но и разработкой новых лекарств. Мортимер поощрял инвестиции пациентов в этот процесс. "Только один из десяти продуктов будет успешным, - предупреждал он. Но если они смогут разработать правильный препарат, это может изменить судьбу компании".

В конце 1970-х годов компания Napp выпустила новый продукт, который был действительно инновационным: таблетки с морфином. К этому компанию подтолкнул лондонский хоспис под названием St. Christopher's, которым руководила Сисели Сондерс, врач-крестоносец, написавшая книгу "Уход за умирающими" и ставшая пионером нового движения паллиативной медицины, утверждавшего, что медицинское учреждение должно создать более сострадательные условия для смерти неизлечимо больных пациентов. В больнице Святого Кристофера Сондерс назначил врача по имени Роберт Твайкросс для исследования использования наркотических средств в паллиативной медицине. В итоге Твайкросс встретился с медицинским директором компании Napp и убедил его разработать таблетку морфина.

До этого момента морфин часто вводился внутривенно, либо капельно, либо в виде уколов. Это означало, что пациентам, страдающим от рака на поздних стадиях или других очень болезненных заболеваний, не оставалось ничего другого, как провести последние дни в больнице, чтобы им могли ввести обезболивающее. Но недавно компания Napp разработала специальную систему покрытия для таблеток, которая позволяла тщательно регулировать диффузию лекарства в кровь пациента в течение определенного времени. Они назвали эту систему Continus, и уже использовали ее для лекарства от астмы. Но что, если применить ее к морфину? Это означало бы, что пациент может проглотить таблетку, а морфин будет медленно поступать в организм, так же, как и при капельном введении. Новый препарат, который стал известен как MS Contin, был выпущен в Великобритании в 1980 году, и это был прорыв.

"MS Contin действительно был невероятным лекарством, потому что позволял онкологическим больным, в частности, не госпитализироваться для снятия боли", - вспоминала позже дочь Мортимера Кате. "До этого пациенты попадали в больницу и выходили из нее, чтобы получить лечение от боли". MS Contin "изменила ситуацию", - сказала она. За три десятилетия владения Саклером компания Purdue Frederick принимала умные и прибыльные бизнес-решения, такие как лицензирование Senokot и Betadine, но не проявляла склонности к инновациям. Так что MS Contin ознаменовал собой большое отступление: действительно новаторский продукт. В 1983 году на сайте лондонская газета Times процитировала одного врача, назвавшего новый препарат "самым важным достижением в области наркотиков в этом веке", а другой сказал, что он представляет собой "самый важный шаг вперед в борьбе с болью со времен морфина". Саклеры очень гордились этим достижением, хвастаясь тем, что система доставки Continus "совершила революцию" в применении не только морфина, но и наркотиков в целом. В рекламе Napp процитировала статью в Times и провозгласила рост и амбиции компании, заявив: "Мы не намерены останавливаться".

Разработав препарат в Англии под руководством Мортимера, Саклеры должны были вывести его на рынок Соединенных Штатов, где властвовал Раймонд. Но тут возникла интересная дилемма. Саклеры придерживались мнения, что препарат MS Contin - новый, даже революционный. Но процедуры FDA по получению одобрения любого нового препарата требовали длительного и громоздкого процесса подачи заявки. А что, если компания заявит, что на самом деле это вовсе не новое лекарство? Единственным действующим веществом был морфин, старый и знакомый препарат, который уже давно был одобрен. Изменился лишь механизм распространения. Так случилось, что в разработке находилось новое федеральное постановление, запрещающее использование новых модификаций старых лекарств без стандартной заявки FDA на новое лекарство. Когда Говард Уделл узнал о готовящемся постановлении, он решил, что Purdue должна попытаться его опередить. "Пока оно не вступило в силу, давайте сделаем так, чтобы MS Contin-and выпустила его на рынок", - сказал он, по словам одного из бывших руководителей, работавших с ним в этот период. Так что, не предупредив FDA и тем более не спросив разрешения, Purdue начала производство MS Contin на заводе в Нью-Джерси и предложила его к продаже в октябре 1984 года.

Когда фармацевтическая компания выпускает новый препарат, она устраивает большое собрание по запуску, которое может показаться неким нечестивым сочетанием мальчишника, маркетингового съезда и собрания возрождения. "Они феноменальны, эти встречи по запуску лекарств", - говорит бывший руководитель Purdue, работавший с Уделлом. "Вы собираете всех торговых представителей со всей страны. Вино и ужин. Вы приглашаете какого-нибудь динамичного оратора, чтобы он убедил этих людей начать продавать этот препарат". Этот руководитель присутствовал на встрече, посвященной запуску MS Contin. Сотни людей собрались в бальном зале. И там звучали речи. Британский менеджер по продажам, засучив рукава, рассказывал о достоинствах этого революционного препарата и о том, как сотрудники отдела продаж собираются добиться огромного успеха. По словам руководителя, который был свидетелем этой речи, менеджер по продажам призывал людей продавать препарат "не только для вас, не только для компании, но и для Ричарда". Складывалось ощущение, что Ричард Саклер лично заинтересован в развитии MS Contin и в будущем Purdue, что он великий человек со смелым видением, а сотрудники отдела продаж будут его ударным отрядом. "Я представлял себе Нюрнберг 1934 года", - вспоминает руководитель компании. "Люди стояли на ногах. Это напугало меня до смерти".

И вот сотрудники отдела продаж начали преподносить MS Contin врачам по всем Соединенным Штатам как новое смелое средство для лечения раковой боли, хотя на самом деле препарат не был одобрен Управлением по контролю за продуктами и лекарствами США. Позиция Purdue заключалась в том, что компании не нужно ничье одобрение для продажи своих морфиновых таблеток. MS Contin продавался уже три месяца , когда FDA прислало в Норуолк письмо, в котором сообщило Purdue, что компания не имеет права продавать новый препарат, на который она так и не подала заявку на новое лекарство.

Получив письмо, Говард Уделл и целая эскадрилья адвокатов Purdue отправились в Вашингтон на серию срочных встреч с представителями агентства. Теоретически у Purdue были проблемы, и ей пришлось бы отозвать препарат и начать все заново, следуя правилам: подать заявку на новый препарат, провести длительную переписку с агентством, получить одобрение (если повезет) и затем провести встречу по запуску препарата. Но, бесцеремонно нарушив этот процесс и продавая свое обезболивающее без разрешения, Purdue создала новые факты на местах. Теперь врачи-онкологи и раковые больные, многие из них, стали полагаться на MS Contin, чтобы облегчить боль. Комиссар Управления по контролю за продуктами и лекарствами Фрэнк Янг опасался, что, учитывая, что препарат уже принимает так много пациентов, резкое прекращение терапии может оказаться вредным.

Уделл и его коллеги утверждали, что все это было просто недоразумением и они никогда не были обязаны получать разрешение на MS Contin, потому что на самом деле это был всего лишь морфин. Но FDA ответило, что таблетки в таких больших дозах представляют собой новый продукт. По словам бывшего руководителя, в конце концов Purdue пошла на поводу у агентства, обратившись к политическому руководству администрации Рейгана. "Они оказывали давление на Белый дом, - говорит руководитель.

Эта стратегия увенчалась успехом. В конце концов FDA сообщило Purdue, что компания может продолжать продавать препарат, если только она подаст заявку, которую должна была подготовить перед этим. Purdue продолжит продавать MS Contin, - триумфально объявил Уделл: "FDA не будет вмешиваться".

В дальнейшем продажи MS Contin составили 170 миллионов долларов в год, превзойдя все, что продавала компания Purdue Frederick в прошлом. Саклеры и так были богаты, по любым меркам. Но с появлением своего первого обезболивающего они вдруг стали намного богаче. С самого начала Ричард Саклер вынашивал мечты о компании, которые превосходили самые грандиозные амбиции его отца. Теперь казалось, что они начинают воплощаться в реальность.

Глава 13. ДЕЛО САКЛЕРА

Однажды летом 1987 года, через несколько месяцев после смерти Артура Саклера, его первая жена Элза подошла к паре соединенных между собой городских домов на Пятьдесят седьмой улице, которые Артур приобрел для своей второй жены Мариэтты. Эти дома остались в семье; Артур и его третья жена, Джиллиан, использовали их под складские и офисные помещения и иногда устраивали там развлекательные мероприятия. Элзе было уже семьдесят три года, она замедлила темп жизни, но все еще была активна, после смерти Артура стала несколько более затворнической, но такой же вспыльчивой и резкой, как и раньше. В соответствии с пожеланиями бывшего мужа она выступала в качестве одного из душеприказчиков его наследства.

В городском доме Элза встретила Джиллиан Саклер. Джиллиан было уже за сорок. У этих двух женщин было мало общего, но они поддерживали теплые отношения при жизни Артура, несмотря на то, что, по общему мнению Саклеров, Джиллиан была трофейной женой и шлюхой. На его поминках Джиллиан назвала Элзу "самым дорогим другом Артура и моим". Однако сила личности Артура и стремление обеих женщин сделать его счастливым не позволяли судить, было ли их взаимное расположение чертой искренних чувств или просто рефлекторным желанием дать Артуру то, что он хотел.

Собрание было созвано для обсуждения наследства Артура. Мариэтту не пригласили, поскольку она не фигурировала в завещании: после напряженных переговоров о разводе и ее попытки самоубийства Артур вообще исключил ее из своего плана наследства. Зато присутствовал ее сын, Артур Феликс. Две дочери Элзы, Кэрол (сейчас врач в Бостоне) и Элизабет (все еще в Нью-Йорке, занимается искусством), явились вместе с давней помощницей Артура, Мириам Кент, и тремя адвокатами.

"Мы знаем, что наше состояние исчисляется девятью цифрами", - объявил один из адвокатов, Стэнли Бергман. Но из-за множества интересов Артура, и его пристрастия к секретности было трудно определить точные размеры состояния, которое он оставил после себя. Это были не только активы: У Артура были и долги. Для финансирования своих приобретений в области искусства и благотворительности он брал в долг. Он брал в долг у своих собственных компаний. Он покупал предметы искусства в кредит. Он брал на себя благотворительные обязательства, которые обещал оплатить акциями компании. В мире искусства у него был эквивалент бешеного счета в баре. И на протяжении многих лет он брал в долг у своего самого верного друга и доверенного лица, своей первой жены. Артуру могло показаться, что, хотя они были разведены уже несколько десятилетий, деньги Элзы все еще фактически были его деньгами: она не имела работы с 1930-х годов, и ее доход в основном формировался за счет ее 49-процентной доли в Уильяме Дугласе МакАдамсе, которую Артур подарил ей в рамках их развода. Компания МакАдамса по-прежнему была очень успешной; один семейный адвокат назвал ее "дойной коровой". Так что дела у Элзы шли неплохо. Но Артур не стеснялся просить у нее денег. И Элза всегда была готова помочь. "Не волнуйся, - говорила она ему. "Просто делай с ними хорошие вещи".

Проблема, как заметил младший Артур остальным, заключалась в том, что, когда его отец брал вещи в долг, когда давал взаймы, даже когда покупал, часто не оставалось никакого бумажного следа. Его специальностью была сделка на основе рукопожатия. В результате, когда Артур умер, выяснилось, что у него были невыполненные обязательства - обещания оплатить уже приобретенные предметы искусства, благотворительные взносы, которые так и остались невыполненными. Джиллиан, ставшая его вдовой, не успела опечалиться, как на нее обрушился поток счетов и долговых расписок. Теперь наследники Артура, настаивала Джиллиан, должны найти и выделить достаточно средств, чтобы выполнить многочисленные обещания, которые он дал. Она утверждала: "чтобы имя Саклеров не было запятнано нарушением благотворительных обязательств".

"Каждый из вас... что-то знает о прошлом и истории Артура", - сказал Бергман собравшимся Саклерам. Бергман представлял интересы Артура при его жизни, и теперь он хотел, чтобы семья подумала о том, какие активы Артура, возможно, еще не учтены, и какие обязательства. Артур всегда разделял свою жизнь на части, причем так, что никто не видел ее целиком. По словам Бергмана, душеприказчикам нужно было собрать "все кусочки головоломки". Это будет образовательный процесс для всех них. Но им нужно было разобраться с наследством, причем сделать это так, чтобы "дядя Сэм не забрал ". По словам Бергмана, деньги должны пойти туда, куда хотел Артур, а не "правительству Соединенных Штатов".

Хотя Артур впервые вступил в романтические отношения с Джиллиан в конце 1960-х, он не женился на ней до окончательного развода в 1981 году. Джиллиан была примерно того же возраста, что и Элизабет и Кэрол. Когда Артур был жив, он держал ее отдельно от своих взрослых детей, ссылаясь на несколько нелепый довод, что, поскольку у Джиллиан нет своих детей, ей может быть неприятно проводить время с его детьми. Более вероятно, что это был еще один случай, когда Артур пытался оградить отдельные сферы своей жизни от соприкосновения. Возможно, он просто уловил враждебность и насмешки своих детей, которые считали Джиллиан узурпатором ("секретаршей", как они ее называли), обманом втянувшим их отца в непродуманный брак. Как бы то ни было, у Джиллиан так и не сложились теплые отношения с младшими Саклерами. Не помогло и то, что в последней воле и завещании Артура содержалась сенсация: он оставил каждому из своих четырех детей по 600 000 долларов, а также газетный бизнес Medical Tribune, который оценивался примерно в 30 миллионов долларов. Но остаток его состояния в 100 миллионов долларов должен был достаться Джиллиан.

Обида, которую испытывали дети Артура, была едва уловимой, пока не перестала быть таковой. Дети заняли городской дом на Пятьдесят седьмой улице, объявив его своим, и сменили замки, чтобы Джиллиан не могла туда войти. И это была не единственная линия разлома, которая, казалось, могла дать трещину. После смерти Артура Мортимер и Рэймонд внешне поддерживали его семью. Но ни для кого не секрет, что к моменту смерти Артур отдалился от "братьев", как называли их его дети. Многие из самых прибыльных деловых активов Артура начинались как совместные с Раймондом и Мортимером предприятия, и теперь соответствующим частям семьи Саклеров предстояло свести счеты. На встрече на Пятьдесят седьмой улице Артур Феликс сообщил, что дядя Морти уже интересовался у него, с кем именно братьям следует вести переговоры.

Это будет деликатный процесс, - предупредил Бергман. Мортимер и Реймонд могли быть родственниками, но это не означало, что им можно доверять. Поскольку братья были так близки в период создания своей империи, а затем отдалились друг от друга, у них появилась склонность обманывать друг друга относительно реальной стоимости их различных предприятий. Отчасти это, вероятно, было просто импульсом, усвоенным от Артура: еще со времен его показаний перед комитетом Кефовера, когда он настаивал сенаторам, что его рекламное агентство было всего лишь пустяковым предприятием с мизерными счетами, он всегда преуменьшал размеры и стоимость своих активов. "Папа говорил, что намеренно занижает их стоимость, - заметила Элизабет, - потому что не хочет, чтобы Морти и Рэй считали их более ценными".

Возможно, - сказал Бергман, - но это не значит, что уловка сработала. "Я бы не стал недооценивать интеллект ваших дядюшек".

Перед наследниками Артура сразу же встал вопрос о том, стоит ли им продавать свою долю в Purdue Frederick. За две недели до встречи давний адвокат Артура, Майкл Зонненрайх, вылетел в Лондон, чтобы встретиться с Мортимером. Братья были заинтересованы в выкупе доли Артура в компании. Вопрос заключался в том, сколько она стоит? Зонненрайх прикидывал, какая цена может быть разумной, а Бергман отметил, что продажа "обеспечит нам еще одну область капитала", с помощью которого мы сможем расплатиться с долгами Артура. Зонненрайх в частном порядке жаловался другим юристам, что он находится в беспроигрышной ситуации, потому что какую бы сделку он ни заключил для компании, Джиллиан будет жаловаться, что он должен был заставить братьев заплатить больше.

Считалось само собой разумеющимся, что Мортимер и Рэймонд будут вести жесткую торговлю и обманывать своих племянников и племянниц относительно того, сколько на самом деле стоит Purdue. "Ваш отец делал то же самое", - сказал Бергман детям. "Так что абсолютно белых лилий здесь не было ни с одной стороны". В конце концов он сказал: "Они ваши дяди, а я ваш адвокат. И я должен предположить, что каждый может поступить как бизнесмен и попытаться взять верх".

Эльза Саклер присутствовала на встрече молча. Казалось, она была подавлена тем, что оказалась на этом этапе. Артур хотел передать целостное семейное наследие, но его поместье оказалось отравленной чашей. Вместо того чтобы сплотить семью, богатство и имущество, накопленные им за всю жизнь, казалось, настраивали их друг против друга. Элза знала Морти и Рэя уже полвека. Она выросла вместе с ними, считая их младшими братьями Артура, пережила с ними триумфы и трагедии. Возможно, сказала она, когда будут проходить переговоры, кто-нибудь из членов семьи Артура сможет присутствовать на них. Не для того, чтобы вести переговоры, а просто чтобы присутствовать. "Есть что-то такое в том, чтобы смотреть кому-то в глаза", - сказала она.

Если наследники Артура думали, что смогут выступить единым фронтом в этой борьбе, они жестоко ошибались. Напряженность в отношениях с Джиллиан, которую им удалось сдержать во время той июльской встречи, вскоре выльется в сенсационно уродливую форму. Жизнь Артура была долгим упражнением в тщательно продуманной двусмысленности. Он провел столько лет, вращая множество тарелок. Теперь они начали разбиваться вдребезги.

"Были обещания, устные обещания", - сказала Элизабет своим коллегам по работе. По ее словам, в обширной коллекции произведений искусства Артура было "определенное количество работ, которые я могла бы выбрать". Теперь она хотела получить то, что по праву принадлежало ей. "Я не делаю формальных вещей", - сказала она со здоровой долей пассивной агрессии. "Я просто даю вам знать". Но каков должен быть статус предметов, которые принадлежали Артуру и Джиллиан в конце жизни Артура, но которые он мог пообещать своим детям без какого-либо официального векселя?

Например, кровать Минг. Она должна достаться Элизабет, утверждала Элза, даже если на момент смерти Артура она не владела ею. "Непрактично было владеть кроватью Минг там, где вы жили", - отметила Элс.

Это правда, - согласилась Элизабет. И она всегда считала, что имеет право на эту кровать. На самом деле, сказала она, в четырнадцать лет "я имела удовольствие взять своего парня и показать ему кровать".

Аналогичный спор возник из-за "Тополей", картины Моне, которую Артур купил для Элс. Через несколько месяцев после смерти Артура Элзе обратилась к Джиллиан по поводу картины, которая висела в триплексе на Парк-авеню, где жили Джиллиан и Артур. Эльза сообщила Джиллиан, что картина Моне была взята в аренду: Артур купил его для нее в качестве подарка в 1962 году. Джиллиан нехотя разрешила Элзе убрать картину. Но как только картина оказалась за дверью, она передумала. Ведь не было никакой бумажки, подтверждающей, что картина принадлежит Элзе или что Артур подарил ее ей. Разве она не висела годами в квартире Джиллиан? "Она не представила никаких доказательств, - жаловалась Джиллиан. "Она просто пришла и забрала Моне".

Джиллиан стало казаться, что наследники Артура относятся к ней с подозрением. Когда они пытались изучить и учесть бесконечные коллекции Артура, один из адвокатов Элзы намекнул, что Джиллиан, возможно, крадет картины из коллекции и вывозит их из США. Вскоре вся видимость дружеского сотрудничества испарилась. Все наняли адвокатов - и не обычных адвокатов по делам о недвижимости, а высококлассных "белых ботинок". Встречи становились все более масштабными, тон - все более раздражительным, бумаги - все более формальными и продуманными. Мариэтта считала Артура солнцем, вокруг которого вращаются все эти планеты, находящиеся в непрочной гармонии. Теперь, когда его не стало, они вступили в войну. Джиллиан обнаружила, что ей запрещен доступ в анклав, где Артур хранил свои работы. (По понятным причинам его больше не размещали в Метрополитен-музее, теперь он занимал место на складе в Верхнем Ист-Сайде). Она жаловалась, что дети ведут на сайте "клеветническую" кампанию, изображая ее "скупой, беспринципной, хваткой вдовой", пытающейся "обогатиться за счет других". Она призналась другу, что размолвка с семьей Артура поставила под угрозу не только его благотворительные проекты, но и "мой доход", который "очень сильно задерживается".

Дети Артура, в свою очередь, утверждали в судебных документах, что Джиллиан была "вдохновлена жадностью, злобой или мстительностью". Судебные иски и встречные иски, показания под присягой и свидетельские показания, десятки адвокатов, тысячи оплаченных часов, бесконечная ругань. Ни одна акция или кусок скульптуры не остались неоспоренными. Борьба обрела собственную жизнь, превратившись в диккенсовскую сагу, которая будет тянуться годами, - "Материя Саклера", как называли это дело. В 1993 году компания Christie's подготовила крупный аукцион по продаже коллекции керамики Артура эпохи Возрождения, но в последний момент была вынуждена отменить его, после того как Джиллиан добилась судебного запрета. По одной из оценок, судебные тяжбы по поводу наследства обошлись Саклерам более чем в 7 миллионов долларов. Но реальная цифра, скорее всего, была гораздо выше.

Последние пятнадцать лет своей жизни Артур работал в тесном контакте с личным куратором, женщиной, которую он нанял из Бруклинского музея, по имени Лоис Кац. Но по мере того как вырисовывались линии сражений, дети Артура стали считать Катц лояльной Джиллиан. Во время одного из визитов в анклав Кац была возмущена, когда Элизабет и Кэрол велели ей оставить сумку снаружи, чтобы она не украла какие-нибудь сокровища Саклеров.

Однажды Элизабет сообщила Катцу, что ее услуги в Фонде Артура М. Саклера больше не понадобятся. Элизабет будет и возьмет на себя управление фондом. Среди детей Артура именно Элизабет стала главным хранителем наследия великого человека. Она была грозной личностью, быстро соображающей и властной, с некой царственной спесью. Она училась в Школе американского балета, чтобы стать танцовщицей, а в 1968 году, будучи студенткой колледжа, приняла участие в конкурсе "Мисс Америка" и получила титул "Мисс Вермонт" ( ). Элизабет отправилась на финальный конкурс в Атлантик-Сити и исполнила танцевальную композицию, которую поставила сама, в знак протеста против войны во Вьетнаме. Она победила в номинации "Лучший талант", и Артур был безмерно горд. Он хвастался своей дочерью-королевой красоты и повесил на стену своего кабинета фотографию Элизабет в рамке, на которой она исполняет свой номер.

Артур был в лучшем случае равнодушным отцом. По словам одного из друзей семьи, когда Дениз, его дочь от Мариэтты, училась в средней школе, ей приходилось "договариваться о встрече" с его секретарем, если она хотела поговорить с ним. Но он всегда был предан Элизабет. Однажды, когда ей было двадцать четыре года, он взял ее с собой на вечеринку в Сохо, которую устраивал художник Роберт Раушенберг. Когда Артур представил Элизабет как свою дочь, Раушенберг усмехнулся и сказал: "Вполне вероятная история", предположив, что она на самом деле его спутница. Артур, похоже, не возражал против такого заблуждения. Более того, впоследствии он написал колонку в Medical Tribune, в которой похвастался, что и другие совершили такую же ошибку в тот вечер, и сделал неприятное признание, что в определенный момент "я отказался от объяснений и просто наслаждался их фантазией".

"Мой отец любил свои страсти", - вспоминала Элизабет вскоре после его смерти. "Он любил оперу, балет, утку по-пекински и суп из мацы. Он прекрасно танцевал в бальных залах". Когда он решил, что хочет научиться танцевать, к нему в офис пришел профессиональный инструктор, чтобы он не терял времени, объяснила она. "В те дни мы путешествовали на корабле в Европу", - вспоминает она. "И мы с ним танцевали вместе по вечерам".

Элизабет любила рапсодировать о "гении" своего отца . Если он закрепил имя Саклер как непреходящий символ достижений и престижа, то она должна была беречь и заботиться об этом наследии. Иногда это могло приводить к конфликтам с людьми, например с Лоис Кац, с которой Артур был близок при жизни. После смерти Артура венский психиатр Пол Зингер, который был его наставником в коллекционировании азиатского искусства, хотел передать некоторые предметы из своей собственной коллекции в Смитсоновский институт. Но Элизабет возражала, ссылаясь на соглашение, заключенное Зингером с Артуром десятилетиями ранее, по которому Артур обязывался субсидировать покупки Зингера, но при условии, что в конечном итоге они попадут в коллекцию Саклера. Элизабет была не против того, чтобы Смитсоновский институт получил эти работы: она хотела, чтобы они были описаны не как часть "коллекции Зингера", а как "Коллекция китайского искусства доктора Пола Зингера в галерее Артура М. Саклера". От отца она унаследовала приверженность к талисманному значению имен. Зингеру, которому уже было за девяносто, Саклеры надоели. Он направил адвокату Элизабет гневное письмо, в котором написал: "Если кучка наследников Артура не отвяжется от меня, они могут прыгать в озеро".

Через все судебные разбирательства по поводу наследства Артура, словно тонкий повторяющийся стежок, проходило мушкетерское соглашение, которое Артур заключил с Раймондом, Мортимером и Биллом Фролихом еще в 1940-х годах и оформил в виде пары юридических договоров в 1960-х. По словам Ричарда Лезера, адвоката, составившего эти соглашения, намерение четырех мужчин всегда заключалось в том, что после смерти каждого из них оставшиеся мушкетеры унаследуют его деловые интересы, а последний мужчина передаст все оставшиеся активы в благотворительный траст . В протоколах заседаний душеприказчиков и судебных разбирательств по поводу наследства Артура можно найти множество упоминаний о Фролихе, "четырехстороннем соглашении " и даже о стремлении Артура создать благотворительные трасты.

Во время дачи показаний один из адвокатов спросил Элса, вступал ли Артур когда-либо "в деловые отношения с мистером Фролихом".

"Не припомню, чтобы он когда-нибудь делал это", - ответила она.

Это было либо случайным проявлением дряхлости, либо откровенной ложью. В свои семьдесят с лишним лет память Эльзы была еще относительно острой, и она, как никто другой из членов семьи, была близко знакома с деловыми отношениями и кругом доверенных лиц Артура. У Артура были многочисленные, интенсивные, пересекающиеся деловые отношения с Фролихом; не может быть, чтобы Элза этого не знала.

"Знаете ли вы, состояли ли они в партнерстве или создали совместное предприятие?" - спросил адвокат.

"Я не знаю", - ответила Элза. "Мне кажется, я не совсем понимаю ваш вопрос".

"Можете ли вы сказать мне, - спросили ее, - какие пакеты акций, права или собственность были совместно созданы доктором Саклером, его братьями и мистером Фролихом?"

"Я ничего не знаю о мистере Фролихе", - настаивала она, но потом уступила: "Я имею в виду, что они вместе создавали вещи... компании".

Адвокат поинтересовался, знал ли Элс о "предложении, сделанном при жизни доктора Саклера", согласно которому акции созданных им компаний "будут проданы, а вырученные средства пойдут на благотворительность".

"Ни в коем случае", - сказала она.

Адвокат упирал на важный пороговый вопрос, лежащий в основе всего разбирательства: по условиям первоначального соглашения о мушкетерах Джиллиан, Элс и дети должны были унаследовать гораздо меньше. Вместо этого общий бизнес должен был перейти к Мортимеру и Раймонду, а после их смерти - на благотворительность. "Ни у кого не было прав ни на одно из этих активов", - сказал Ричард Лезер. "Активы должны были перейти в конце концов. При условии разумной заботы о семье они должны были достаться последнему оставшемуся в живых". Когда последний из мушкетеров умрет, - продолжил он, - эти активы должны были перейти в благотворительный траст". По мнению Лезера, сама предпосылка всей процедуры оформления наследства была "мошенничеством".

Однако, судя по всему, к моменту смерти Артура Саклера он и его братья по взаимному согласию тихо отказались от своего соглашения. Возможно, договор, который четверо заключили в юности, был просто плодом юношеского идеализма - приятное чувство, но с самого начала обреченное на непрактичность. Но что действительно подорвало соглашение, так это решение поручить Ричарду Лезеру составить в 1960-х годах два соглашения: одно, регулирующее бизнес внутри страны, которое должны были разделить все четверо мужчин, и другое, регулирующее интересы за рубежом, которое должно было связать Рэймонда, Мортимера и Фролиха, но не Артура. Дети Артура согласились, что то, что они называют "разрывом", началось после смерти Фролиха, когда Рэймонд и Мортимер унаследовали десятки миллионов долларов в акциях IMS, но Артур не получил ничего.

Вскоре братья начали переводить бизнес из США за границу, чтобы обмануть друг друга относительно того, на что распространяется четырехстороннее соглашение, а на что нет. Это было одной из причин, по которой роль Мортимера как международного генерального директора была так важна: переводя за границу как можно больше своих фармацевтических интересов, Рэймонд и Мортимер лишали Артура его доли. И, как признали его дети на одном из собраний наследников, Артур сделал то же самое, создав Medical Tribune International и сосредоточив там активы, энергию и капитал, потому что его братья не имели в ней доли.

Это означало, что к моменту смерти Артура от духа сделки уже давно отказались, а о ее букве в основном забыли. Не было и речи о том, чтобы Рэймонд и Мортимер унаследовали все внутренние деловые интересы Артура или чтобы все вместе взятые интересы семьи в конечном итоге пошли на благотворительность. Вместо этого предстояла бескомпромиссная борьба за то, кто и как унаследует те или иные активы. Компания Purdue Frederick была отечественным концерном, и наследники Артура контролировали треть ее акций. Мортимер и Рэймонд теперь хотели выкупить их.

Это был особенно интересный момент для компании: Английская компания Napp Laboratories добилась феноменального успеха с морфином устойчивого высвобождения для лечения MS Contin. Но в 1987 году этот препарат только недавно появился на рынке Соединенных Штатов. Адвокат Бергман был обеспокоен тем, что мушкетерское соглашение создало атмосферу обмана. "Главное, что меня беспокоит, - сказал он детям, - это то, насколько законный бизнес Purdue Frederick был передан зарубежной компании, потому что два брата владеют зарубежной компанией, а мы имеем долю во внутренней". Ни один из наследников Артура не казался особенно внимательным к точной природе бизнеса Purdue. Нэпп только что создал революционное и очень прибыльное болеутоляющее средство, которое Purdue уже продавала в Соединенных Штатах. Но Элс в один из моментов обсуждения сказал: "По правде говоря, я не знаю, что такое Napp".

Тем не менее Майкл Зонненрайх, адвокат Артура, который вел переговоры с Мортимером, сказал, что Purdue Frederick просто не настолько ценна. "Правильная ли цена? Да", - заявил он, добавив: "Я знаю, какова стоимость компаний. Это небольшая компания". В итоге наследники Артура продали свою треть акций Purdue Frederick Мортимеру и Рэймонду за 22 миллиона долларов. В свете того, во что должна была превратиться компания, для наследников Артура эта сделка была потрясающе глупой.

Глава 14. ТИКАЮЩИЕ ЧАСЫ

Представьте, что вы изобрели новое лекарство. Чтобы продавать его в Соединенных Штатах, вам, как правило, необходимо получить одобрение FDA. Но прежде чем подавать заявку на это одобрение, вы захотите получить патент. Патент дает вам временную монополию на право производства вашего изобретения. Эта система была создана для того, чтобы поощрять инновации, добавляя, как однажды выразился Авраам Линкольн, "топливо интереса к огню гения, к открытию и производству новых и полезных вещей". Но патент - штука хитрая. Чтобы получить его, вам нужно опубликовать свое изобретение, взяв проект, над которым вы работали в тайне, и выставив его на всеобщее обозрение. Патенты публикуются на сайте Ведомства по патентам и товарным знакам США, и здесь опять же идея заключается в том, чтобы подстегнуть инновации: обмен знаниями, а не их накопление, может подтолкнуть других к разработке новых идей. Владелец патента защищен, по крайней мере теоретически, от того, что кто-то другой просто украдет его идею, когда он опубликует ее, потому что он обладает монополией на право ее производства. Именно этой монополией объясняются огромные прибыли в фармацевтическом бизнесе. Исследования и разработки для создания новых лекарств занимают много времени и стоят огромных денег. Мортимер Саклер предположил, что только одна ставка из десяти может окупиться, а по меркам индустрии эти шансы выше среднего. Поэтому, когда лекарство действительно работает, получает одобрение и удовлетворяет медицинскую потребность так, как не удавалось ни одному из ранее доступных препаратов, фармацевтические компании часто выставляют за него непомерно высокие цены. Потребитель платит не только за расходы на производство бутылочки с таблетками, но и за все те пробы и ошибки, которые были затрачены на создание лекарства.

Но есть еще одна причина, по которой компании, производящие лекарства, устанавливают такие высокие цены: монополия, предоставляемая патентом, является лишь временной. После получения патента у вас, как правило, есть двадцать лет на эксклюзивное продвижение препарата на рынке, хотя на практике этот срок зачастую меньше, потому что патенты обычно выдаются до одобрения FDA. После истечения срока действия патента любая другая компания может создать свою собственную непатентованную версию и продавать препарат по более низкой цене. Вы облегчили им эту задачу, опубликовав формулу в обмен на ваш патент.

Братья Саклер ненавидели непатентованные лекарства. Под руководством Артура газета Medical Tribune вела, по словам одного из читателей, "безостановочную новостную и редакционную кампанию" против более дешевых, небрендированных версий популярных лекарств. Артур критиковал дженерики не за то, что они угрожают его прибыли или прибыли фармацевтических фирм, которые были его клиентами, а за недостаточный контроль качества. Но его кампания также была явно корыстной и склонной к истерическому преувеличению. В 1985 году газета Medical Tribune опубликовала статью "Шизофреники "дичают" на слабых дженериках", в которой рассказывалось о том, как в госпитале администрации ветеранов в Джорджии "разверзся ад" после того, как психиатрическое отделение перевело пациентов с Торазина, фирменного антипсихотика, на более дешевый дженерик-заменитель. Одиннадцать пациентов, состояние которых до этого было стабильным, разбушевались, говорится в статье, но вернулись к нормальной жизни ("как будто выключатель переключили"), когда им снова дали торазин. Согласно последующему расследованию , проведенному газетой The New York Times, Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов США изучило этот инцидент и обнаружило, что история в Medical Tribune была полностью фальшивой. На самом деле больница начала применять непатентованное лекарство без каких-либо инцидентов "за шесть месяцев до того, как начались предполагаемые проблемы".

Несмотря на кампанию Артура, конкуренция с дженериками была реальностью, с которой приходилось сталкиваться любой фармацевтической компании: орда конкурентов, следящих за календарем и ожидающих момента, когда истечет срок действия патентной эксклюзивности. Как заявил Билл Фролих еще в 1960 году, существует ограниченное окно, в котором производитель брендированных лекарств может получить огромную прибыль. Даже когда лекарство приносит огромную прибыль - а на самом деле, особенно когда оно приносит огромную прибыль, - производитель всегда продает его в долг, осознавая, что в какой-то определенный момент в будущем срок действия патента истечет и на рынок хлынут дженерики, чтобы уничтожить прибыль. В фармацевтическом бизнесе есть фраза, используемая для описания этого неизбежного, но пугающего этапа процесса. Они называют его "патентным обрывом", потому что именно так выглядит график доходов в момент истечения срока действия патента: падение настолько крутое, что похоже на падение с обрыва.

Ричард Саклер был одним из главных сторонников перехода компании Purdue Frederick к обезболиванию. В 1984 году он помог организовать конференцию в Торонто, Международный симпозиум по контролю боли. Мероприятие, проходившее в актовом зале медицинской школы Университета Торонто, спонсировала компания Purdue. Ричард лично написал специалистам по обезболиванию, приглашая их принять участие. "Это действительно международный форум, который обеспечит интересный обмен мировыми концепциями теории боли и ее лечения, включая боль при раке", - написал он в своем приглашении одному из докладчиков. Мероприятие имело все признаки академического коллоквиума. Но на самом деле в нем была задействована корпоративная программа. Многие врачи, выступавшие на конференции, рассказывали о своем опыте применения обезболивающего MS Contin. Одним из ведущих докладчиков был Роберт Кайко, специалист по применению анальгетиков (так называют обезболивающие препараты), который работал в Мемориал Слоан Кеттеринг, прежде чем устроиться на работу в Purdue Frederick. Кайко получил докторскую степень по фармакологии в Корнелле. Он также был изобретателем, сыгравшим важную роль в клинической разработке компанией Napp препарата MS Contin.

В американской медицине назревало движение за пересмотр подхода к лечению боли. Появившаяся когорта врачей утверждала, что слишком долго медицина не обращала внимания на боль, считая ее лишь симптомом основных заболеваний, а не недугом, который сам по себе заслуживает серьезного клинического внимания. Такие врачи, как Сисели Сондерс, защитник хосписной помощи в Лондоне, утверждали, что пациенты вынуждены страдать без необходимости, потому что врачи не воспринимают боль всерьез. "Боль - самый распространенный симптом, с которым сталкиваются пациенты, - сказал бы Ричард. Проблема в том, что она настолько субъективна. Ни один врач не может посмотреть на вас и сказать: "О, у вас уровень боли три", - объясняет Ричард. "Приходится полагаться на мнение пациента".

Ричард переписывался с врачом по имени Джон Дж. Боника, которому многие приписывают начало нового движения в лечении боли в Соединенных Штатах. Боника был колоритной фигурой: родившись на крошечном острове у побережья Сицилии, он иммигрировал в Америку в 1927 году в возрасте десяти лет и работал чистильщиком обуви, разносчиком газет, продавцом фруктов и овощей, а в конце концов стал профессиональным борцом. Выступая под сценическим псевдонимом Маска Марвел, Боника стал чемпионом мира по рестлингу в полутяжелом весе. Но попутно он увлекся медициной, и в итоге окончил медицинскую школу, занимаясь борьбой и подрабатывая силачом в цирке. Отчасти под влиянием мучительных травм, полученных во время занятий борьбой, Боника начал фокусироваться на изучении боли, как таковой. В 1953 году он опубликовал фундаментальную книгу "Лечение боли" ( ). После того как его собственная жена чуть не умерла при родах, Боника сыграл важную роль в разработке эпидуральной анестезии . С годами он пришел к убеждению, что до трети населения США может страдать от недиагностированной хронической боли - не только от рака и спортивных травм, но и от боли в спине, послеоперационной боли, травм, полученных на работе. Однако врачи просто принимают эти страдания как должное, сетует он, указывая на то, что "ни в одном медицинском вузе нет учебной программы по боли". По его словам, даже врачи-онкологи не имеют представления о том, как бороться с физическими муками, вызванными болезнью. "Они не знают, как ее лечить, потому что их не учили, как ее лечить". В результате такого невнимания, считает Боника, Америка оказалась во власти тихой чумы недиагностированных страданий, "эпидемии боли" .

Боника и Ричард сошлись во мнении, что отчасти проблема заключается в том, что врачи слишком неохотно назначают морфин людям, страдающим от боли. Морфин может быть очень эффективным препаратом для снятия боли. Проблема, по мнению Ричарда, заключалась в том, что его заклеймили позором. По словам Ричарда, он приобрел это клеймо "из-за популярного понимания, разделяемого как профессионалами, так и обывателями, что морфин - это лекарство для конца жизни". Поскольку морфин долгое время воспринимался как препарат с высоким риском привыкания, врачи берегли его для особо тяжелых случаев. Поэтому пациенты и их семьи часто не хотели, чтобы врачи назначали морфин, поскольку в народном воображении он воспринимался, по словам Ричарда, как "смертный приговор".

MS Contin был призван устранить этот терапевтический пробел, предложив более доступный механизм доставки морфина в виде таблеток. Участники конференции в Торонто сошлись во мнении, что морфин является прекрасным средством лечения, которое используется недостаточно. Да, существует мнение, что морфин может вызывать привыкание, но, по мнению врачей из Торонто, эти опасения неуместны. "У пациентов, нуждающихся в обезболивании морфином, не возникает привыкания, - утверждал в своем выступлении один из докладчиков, врач из Австрии по имени Экхард Бойблер.

Эта мысль неоднократно повторялась на протяжении всего мероприятия - , когда морфин использовался для обезболивания, он не вызывал привыкания. По словам другого участника, отставного радиационного онколога из Луизианы по имени Джером Ромагоса, важно "опровергнуть многочисленные мифы", окружающие морфин и другие опиоиды, как называют препараты, получаемые из опийного мака. "Многие из этих мифов стали частью фольклора медицинских и сестринских профессий", - сетует Ромагоса. Ричард лично пригласил Ромагосу принять участие в конференции. Звуча как Артур Саклер, когда он отвергал опасность валиума, Ромагоса утверждал, что страхи о том, что люди подсаживаются на морфий, были раздуты, потому что зависимость - "это психологическое заболевание" и возникает только тогда, когда морфием злоупотребляют "те, кому он не нужен".

Для Саклеров это было полезное сообщение. К тому же конференция имела тот успокаивающий клинический оттенок, которым Артур был бы восхищен: это была группа врачей, говорящих о медицине, в медицинской школе. Однако в то же время все присутствующие понимали, что компания Purdue Frederick готова выпустить в США свой собственный препарат морфина, MS Contin. Президент медицинской школы в своем приветственном слове отметил, что MS Contin уже "произвел революцию на канадском рынке наркотических анальгетиков". А компания Purdue выступила спонсором всего этого мероприятия. Заключительный докладчик, британский профессор фармакологии по имени Джон У. Томпсон, сделал каламбур на тему запатентованного механизма непрерывного высвобождения MS Contin, поблагодарив Purdue Frederick за их "щедрое и продолжительное гостеприимство".

Еще в 1950-х годах Артур Саклер понял, что хитрый фармацевт может привлечь якобы независимых врачей для проверки своего продукта, и это мероприятие было именно таким тщательно срежиссированным упражнением по проверке, которое он себе представлял. После конференции некоторые из присутствовавших на ней врачей опубликовали совместное заявление о своих выводах. В нем говорилось: "Морфин - самый безопасный и лучший препарат для борьбы с сильной хронической болью".

Когда компания Purdue Frederick выпустила препарат MS Contin в США, он имел огромный успех и изменил судьбу компании. У Purdue появилась возможность стать тем, кем, как надеялся Ричард Саклер, она могла стать: крупным игроком. Компания поймала отличную волну в зарождающемся пересмотре взглядов на обезболивающую медицину. Прибыль взлетела так, как никогда не взлетала при использовании Senokot или Betadine. Но в то же время на заднем плане тикали часы, неумолимо приближался день, когда Саклеры потеряют эксклюзивный патент на те самые таблетки морфина с контролируемым высвобождением, которые они представили миру. Ричард всегда был приверженцем деталей, и сейчас он навязчиво следил за последними данными о том, сколько таблеток продает компания. "Надеюсь, на прошлой неделе продажи не были занижены", - шутил Боб Кайко. "Когда дела идут плохо, Ричард приходит и гасит пилотную лампу, чтобы сэкономить газ".

В 1990 году Кайко направил Ричарду служебную записку. "В конечном итоге MS Contin может столкнуться с настолько серьезной конкуренцией со стороны дженериков, что придется рассматривать другие опиоиды с контролируемым высвобождением, - писал он. Если Purdue собиралась потерять монополию на свое основное обезболивающее, возможно, можно было бы использовать систему временного высвобождения Contin в качестве механизма доставки других опиоидов, чтобы получить новые патенты".

Спустя десятилетия двоюродная сестра Ричарда Кате Саклер заявит, что именно она первой предложила оксикодон. Кате тоже была врачом, получившим диплом Нью-Йоркского университета в 1984 году. В некоторых отношениях она была очень похожа на Ричарда: умная, грубая, с правами, социально неловкая. В итоге она вышла замуж за женщину по имени Сьюзан Шак и родила двоих детей. Кате была названа в честь Кете Кольвиц, леворадикальной художницы из Германии, чьи работы были посвящены пролетариату; возможно, имя стало пережитком раннего флирта Мортимера с коммунизмом. Но Кате было комфортно в своем богатстве. Она любила носить большую пряжку ремня Hermès в форме буквы H. Участие Кате в работе компании со временем то ослабевало, то затухало: одни сотрудники вспоминали ее как постоянное присутствие в здании, другие считали ее не очень вовлеченной в работу. Уровень ее вовлеченности в работу Purdue, как и все остальное, зависел от прихоти.

Когда Артур Саклер был жив, Мортимер и Рэймонд объединились в единый фронт и выступили против него. Но после его смерти между двумя младшими братьями возникли серьезные разногласия. Во время заседаний совета директоров братья садились по разные стороны стола и спорили, злобно ругаясь друг на друга, на глазах у всего совета. Мортимер обладал буйным темпераментом, а Раймонд, при всей своей внешней мягкости, был очень упрям. Однажды на заседании совета директоров братья ссорились с такой яростью, что физически дошло до ударов, когда они бросались друг на друга. (Один из них промахнулся и попал в адвоката).

Поскольку Мортимер большую часть времени находился в Европе, Кате стала его глазами и ушами в Пердью. Она была там, в Норуолке, чтобы отстаивать его интересы и интересы его ветви семьи. Мортимер и его наследники были известны в компании как "сторона А", по названию акций, которыми они владели в Purdue. Рэймонд и его наследники составляли сторону "Б". Как доверенное лицо Мортимера, Кате регулярно связывалась с людьми, запрашивая информацию "для доктора Мортимера". У нее и ее отца был похожий почерк, поэтому иногда было трудно определить, кто из них представлен на бумаге. Ричард же все чаще становился доверенным лицом собственного отца, хотя Рэймонд по-прежнему находился в здании и полностью контролировал фирму. Напряжение между двумя полюсами семьи, Мортимером и Рэймондом, теперь отражалось в новой полярности между их детьми, Кате и Ричардом. И если старшее поколение порой могло казаться царственным и отстраненным, то их дети были менее благодушны. "Раймонда и Мортимера считали добрыми и благожелательными", - вспоминал один из бывших сотрудников. "Кате и Ричард были очень самодовольны".

Со своей стороны, Кате жаловалась, что в офисе в Норуолке она чувствовала себя отверженной. "Существовал некий неформальный способ встреч, когда они встречались за обедом каждый день", - позже рассказывала она. В столовой для руководителей Рэймонд Саклер общался с Ричардом, адвокатом Говардом Уделлом и другими доверенными советниками. "Меня на эти обеды не приглашали", - заметила Кате. "В той мере, в какой они должны были включить меня, потому что мы пятьдесят на пятьдесят партнеры и я была там, они это сделали. Но не более того". По словам Кате, в компании ей было "нелегко". У Ричарда явно были свои планы относительно руководства, но Кате удалось поставить под сомнение его решения, что было бы слишком опасно для сотрудников, не являющихся сотрудниками Sackler. Она могла быть резкой. "Я не думаю, что Ричард - это последнее слово в том, что делает компания", - заявила Кате. "Или первое".

В то время как Purdue смотрела на приближающийся патентный обрыв для MS Contin, Кате и Ричард ужинали вместе однажды вечером в Коннектикуте. Ричард работал в R&D и сосредоточился на боли. Перед ним стояла задача найти преемника MS Contin. Настоящей инновацией в MS Contin был не морфин, а система Contin, поэтому они обсуждали другие препараты, которые можно было бы использовать с этой системой. На встречах они постоянно обсуждали возможности, а Ричард предлагал различные идеи. В тот вечер за ужином Кате предложила использовать оксикодон, опиоид, синтезированный в Германии в 1917 году.

По словам Кате, Ричард не знал, что такое оксикодон. Поэтому она объяснила ему: это другой опиоид, химический родственник морфина и героина. Но оксикодон был гораздо сильнее морфина. Этот препарат уже был широко доступен в качестве болеутоляющего средства, в таких мягких препаратах, как Percodan и Percocet. Но в этих таблетках было лишь небольшое количество оксикодона, потому что в Percodan он был смешан с аспирином, а в Percocet - с ацетаминофеном, а оба эти вещества могут быть токсичными, если человек принимает их слишком много. Однако если развернуть чистый оксикодон с помощью системы Contin, то можно ввести большую дозу, которая будет медленно фильтроваться в кровоток, позволяя пациенту принять более внушительное количество.

Ричард иначе вспоминал бы этот поворотный момент в истории компании. "Проект начался в конце восьмидесятых, - сказал он. По словам Ричарда, это была идея Боба Кайко, а не Кате. Действительно, в служебной записке 1990 года Кайко предложил оксикодон, сказав, что у него "меньше шансов изначально столкнуться с конкуренцией дженериков".

Хотя компания переехала в Норуолк, она продолжала работать в Йонкерсе, в Исследовательском центре Пердью Фредерика на Saw Mill River Road. Если в Норуолке все было чинно и корпоративно, то здесь все было иначе: предприятие располагалось в переоборудованной ковровой фабрике и было окружено высокими заборами, обнесенными бритвенной проволокой. Район был неспокойным; однажды в конце 1980-х годов в близлежащей водопропускной трубе был найден труп. "Бывало, что на собеседование приходили люди, которые заезжали на парковку, осматривались и уезжали, так и не заехав внутрь", - вспоминает один из бывших сотрудников, работавший там. "Это было отнюдь не гламурно".

Ларри Уилсон был химиком, который устроился в исследовательский центр в 1992 году и провел следующие пятнадцать лет, работая в компании. В итоге его назначили на "проект по оксикодону", как его тогда называли. Первые попытки создать формулу не увенчались успехом, и к моменту прихода Уилсона команда работала над новым препаратом день и ночь. "По мере того как патент на MS Contin становился все больше и больше, в него вкладывалось все больше и больше усилий", - вспоминает Уилсон. Боб Кайко руководил проектом изо дня в день. Уилсону он понравился: У Кайко был большой опыт лечения наркозависимых людей, и он горячо верил в терапевтический потенциал препарата оксикодона с контролируемым высвобождением.

Ричард Саклер тоже часто появлялся в компании, и он тоже нравился Уилсону. Ричард мог быть властным, но Уилсону казалось, что у него нет "классового сознания": он разговаривал с любым человеком на любом уровне компании, помнил имена людей и подробно расспрашивал их о работе. Это был не какой-то удаленный руководитель, который хотел быть в курсе событий, но не проявлял особого интереса к работе, ведущейся в окопах: когда дело дошло до проекта по производству оксикодона, Ричард сам оказался в окопах. "Он много работал. Мне кажется, он никогда не спал", - говорит Уилсон. "Не только я получал от него электронные письма в три часа ночи. У него были самые разные идеи".

Не все находили стиль микроменеджмента Ричарда таким уж конгениальным. Он был одним из первых, кто начал пользоваться электронной почтой, и на совещаниях он мог вызывать раздражение, сосредоточившись на своем огромном ноутбуке, как будто не слушая, что говорит кто-то в комнате, только для того, чтобы внезапно поднять глаза и задать острый вопрос. Периодически он вставал, подходил к стене, где находилась телефонная розетка, и подключал свой ноутбук. Тогда все были вынуждены слушать звон и писк шумного коммутируемого соединения Ричарда, чтобы он мог отправить электронное письмо. Рабочая этика Ричарда могла быть обременительной для тех, кто работал под его началом. Если вы писали ему письмо в полночь после долгого рабочего вечера, он тут же отвечал вам вопросами. Если вы не получали того, что он хотел, он звонил вам домой. Он знал, что многие его сотрудники считают его занозой в заднице, но в этом поведении была вынужденность, единодушная преданность делу превращения нового препарата оксикодона в достойного преемника MS Contin.

Молодое поколение Саклеров принимало все более активное участие в жизни компании. Ричард официально вошел в совет директоров в 1990 году вместе со своим братом Джонатаном, Кате и ее сестрой Илен. В следующем году семья создала новую компанию, Purdue Pharma. Purdue Frederick продолжала существовать, занимаясь традиционными безрецептурными препаратами. Но создание этой новой компании стало сигналом амбиций Ричарда и его поколения Саклеров. "Purdue Frederick была первоначальной компанией, которую мой отец и дядя приобрели в 1952 году", - объясняет Ричард. Purdue Pharma была создана для того, чтобы "взять на себя риски, связанные с новыми продуктами".

Это было тонкое различие: еще одна компания Саклера. Но оно символизировало направление, в котором Ричард хотел развивать бизнес. По его словам, его целью было "больше инновационных продуктов, более частые запуски, с применением большего количества навыков и ресурсов". Прошли те времена, когда Purdue довольствовалась сонным производством слабительных и средств для удаления ушной серы. Теперь, по мнению Ричарда, требовалась "новая агрессивность". В 1993 году Ричард занял пост старшего вице-президента . Семья разрабатывала новый препарат, который, казалось, мог стать очень успешным. Они решили назвать его "Оксиконтин". В служебной записке проектной группы "Оксиконтин" в декабре 1993 года отмечалось, что новые таблетки будут продаваться "против Перкоцета" и в конечном итоге могут "заменить нашу линию MS Contin", если конкуренция дженериков станет неустойчивой. Потенциально это был очень эффективный препарат для лечения раковых болей.

Но появилась и более заманчивая идея. Ричарда всегда интересовал маркетинг, и в 1984 году он нанял нового руководителя отдела маркетинга, Майкла Фридмана, высокого, румяного руководителя бруклинского происхождения, который работал учителем в средней школе на Лонг-Айленде, затем начал заниматься продажами, продавая электроинструменты, а потом вернулся в школу, чтобы получить степень MBA. Ричард нанял Фридмана после того, как сидел рядом с ним в самолете, что было характерно для идиосинкразического подхода к подбору персонала. Фридман был сыном людей, переживших Холокост, которые познакомились в лагере для беженцев после войны. Когда его родители поженились, у них не было денег на свадебное платье, поэтому отец обменял два фунта кофе на парашют, а мать - две пачки сигарет на то, чтобы кто-то сшил из него платье. (Это платье впоследствии будет выставлено на всеобщее обозрение в Музее Холокоста в Вашингтоне, ). Фридман был словоохотлив и любезен. "Доктор Ричард слушал Майкла Фридмана, а Майкл Фридман слушал всех остальных", - вспоминал один из бывших руководителей Purdue, работавший с обоими мужчинами. Из-за высокого роста Фридмана и его рыжего цвета кожи Ричард в шутку называл его "Большой рыжий".

В 1994 году Фридман написал записку с пометкой "Очень конфиденциально" Раймонду, Мортимеру и Ричарду Саклеру. Фридман отметил, что рынок противораковых препаратов был значительным: четыре миллиона рецептов в год. На самом деле три четверти миллиона рецептов выписывались только для лечения рассеянного склероза. "Мы считаем, что FDA ограничит наш первоначальный запуск OxyContin рынком онкологических болей", - писал Фридман. Но что, если со временем, , препарат выйдет за пределы этого рынка? Существовал гораздо больший рынок для других видов боли: боли в спине, шее, артрите, фибромиалгии". По словам борца, ставшего врачом по лечению боли, Джона Боники, каждый третий американец страдает от хронической боли, которую не лечат. Если это хоть в какой-то степени правда, то речь идет об огромном неосвоенном рынке. Что, если вы придумаете, как продать новый препарат "Оксиконтин" всем этим пациентам? Пока план должен был оставаться в тайне, но в своей записке Саклерам Фридман подтвердил, что намерен "расширить применение "Оксиконтина" не только для онкологических больных, но и для хронических незлокачественных болей".

Это был невероятно дерзкий план. В 1940-х годах Артур Саклер наблюдал за появлением препарата Thorazine. Это был "главный" транквилизатор, который творил чудеса с пациентами, страдающими психозами. Но свое первое большое состояние семья Саклеров заработала благодаря участию Артура в маркетинге "мелких" транквилизаторов Librium и Valium. Торазин воспринимался как тяжелое решение для тяжелой проблемы, но рынок сбыта препарата, естественно, был ограничен людьми, страдающими от достаточно тяжелых состояний, чтобы оправдать применение серьезного транквилизатора. Прелесть малых транквилизаторов заключалась в том, что они подходили всем. Причина успеха этих препаратов заключалась в том, что их можно было пить для облегчения целого ряда обычных психологических и эмоциональных расстройств. Теперь братья Артура и его племянник Ричард собирались сделать такой же поворот с обезболивающим: они добились большого успеха с MS Contin, но его воспринимали как тяжелый препарат для лечения рака. А рак - это ограниченный рынок. Если бы удалось найти способ продавать "Оксиконтин" не только от рака, но и от любой боли, прибыль была бы астрономической. Было "крайне необходимо", - сказал Фридман Саклерам, - "чтобы мы создали литературу" для поддержки такого позиционирования. Они предложили бы "Оксиконтин" для "самого широкого спектра применения".

Тем не менее, они столкнулись с одним существенным препятствием. Оксикодон примерно в два раза сильнее морфина, и, как следствие, "Оксиконтин" был бы гораздо более сильным препаратом, чем MS Contin. Американские врачи по-прежнему с большой осторожностью назначают сильные опиоиды из-за давних опасений по поводу привыкания к этим препаратам. В течение многих лет сторонники MS Contin утверждали, что в ситуации конца жизни, когда человек ведет смертельную борьбу с раком, глупо беспокоиться о том, что пациент может подсесть на морфин. Но если бы компания Purdue хотела выпустить на рынок такой мощный опиоид, как OxyContin, для менее острых, более постоянных видов боли, одной из проблем стало бы мнение врачей о том, что опиоиды могут вызывать сильное привыкание. Если бы "Оксиконтин" мог полностью реализовать свой коммерческий потенциал, Саклеры и Purdue должны были бы избавиться от этого мнения.

Глава 15. БОГ СНОВ

Опийный мак - стройное, соблазнительное растение, маленький бутон на длинном стебле, мягко покачивающийся на ветру. Он красиво цветет, темно-красными или бледно-розовыми цветами, и выглядит плавно и безумно равнодушно, почти тщеславно. Маки имеют естественное происхождение. Они сами распространяют свои семена, разбрасывая их по ветру, как солонка. Тысячи лет назад, на заре человеческой истории, кто-то догадался, что если разрезать головку мака, то из нее потечет молочная паста, и это вещество обладает лечебными свойствами. Месопотамцы собирали мак. Шумеры тоже занимались этим. Нектар мака упоминается в ассирийских медицинских табличках, датируемых седьмым веком до н. э. В Древней Греции сам Гиппократ предлагал пить сок белого мака, смешанный с семенами крапивы, как средство от целого ряда недугов. Прием этого вещества стимулировал сон, успокаивал нервы и вызывал характерное ощущение комфорта и эйфории, похожее на кокон. Что особенно примечательно, опийный мак мог избавить от боли.

Если растение, казалось, обладало магическими свойствами, то даже в древнем мире понимали, что оно таит в себе определенные опасности. Его сила была настолько велика, что человек мог стать одержимым ею, впасть в зависимость или впасть в постоянный сон. Растение могло убить вас. Оно могло вызвать настолько глубокое состояние расслабления, что в определенный момент вы просто переставали дышать. Опийный мак мог использоваться как лекарство, но его также применяли как яд и орудие самоубийства. В символическом словаре римлян мак означал сон, но также и смерть.

Сила воздействия этого тонкого цветка была такова, что он мог взять в заложники не только отдельных людей, но и целые общества. В XIX веке мак стал орудием империи: прибыльная торговля опиумом заставила британцев дважды развязать кровавую войну с Китаем. В некоторых частях Европы стало модным употреблять наркотик в рекреационных целях, что вдохновило на создание романтической поэзии Сэмюэла Тейлора Кольриджа и Перси Байша Шелли. А врачи и аптекари назначали опиум для широкого спектра заболеваний, от лихорадки до диареи. На рубеже XIX века помощник аптекаря в Пруссии провел серию экспериментов, в ходе которых ему удалось выделить химические алкалоиды из опия и синтезировать лекарство. Он назвал новое вещество морфином, в честь Морфея из греческой мифологии - бога сновидений.

В своей книге "Опиум: A History" Мартин Бут отмечает, что когда речь заходит о продуктах, получаемых из опийного мака, "история повторяется". Во время Гражданской войны в США морфий был широко распространен как средство от ужасных ран, полученных на поле боя, но это породило целое поколение ветеранов, которые вернулись домой после войны с зависимостью от наркотика. По одной из оценок, в 1898 году четверть миллиона американцев были зависимы от морфия. Десятилетие спустя президент Теодор Рузвельт назначил комиссара по опиуму, доктора Гамильтона Райта, для борьбы с этим злом. Опиум, предупреждал Райт, был "самым пагубным наркотиком, известным человечеству".

Но случилось так, что группа химиков в Германии недавно сумела переработать морфин в новый наркотик - героин, который немецкая фармацевтическая компания Bayer начала массово продавать как чудо-препарат - более безопасную альтернативу морфину. Героин был создан той же исследовательской группой, которая изобрела аспирин. Bayer стала продавать препарат в маленьких коробочках с напечатанным на этикетке львом и утверждала, что различия в молекулярной структуре героина означают, что он не обладает опасными свойствами морфина, вызывающими привыкание. Это было привлекательное предложение: на протяжении всей истории человечества положительные и отрицательные стороны опиума казались неразрывными, как переплетенные нити двойной спирали. Но теперь, утверждал Байер, наука их разделила, и с помощью героина люди могут наслаждаться всеми терапевтическими преимуществами опийного мака, не имея при этом ни одного недостатка. Более того, некоторые люди выступали за использование героина в качестве лекарства от морфиновой зависимости.

Все это не имело под собой никакой основы. В действительности героин был примерно в шесть раз мощнее морфина и так же вызывал привыкание. Через несколько лет медицинский истеблишмент обнаружил, что, как оказалось, героин все-таки вызывает привыкание . У людей, принимавших героин, часто возникала тяга к нему, а поскольку организм вырабатывает толерантность к наркотику, со временем потребителю требовались все более сильные дозы, чтобы почувствовать равновесие. Это относится ко всем опиоидам. По мере того как организм привыкает к наркотику, возникает необходимость вводить его в большем количестве, чтобы снять боль, вызвать эйфорию или просто побороть ломку. Врачи иногда описывают контуры этих ощущений как напоминающие "пики и впадины": ощущение беспрецедентного блаженства в момент попадания наркотика в организм, а затем, по мере его рассеивания в крови, наступает уныние и всепоглощающее, почти животное чувство нужды. Физическая зависимость часто приводит к приступам изнурительной ломки. Лишенный опиума, морфина или героина, наркоман будет корчиться, потеть и отплевываться, дрожа всем телом, или биться в конвульсиях, барахтаясь на полу, как рыба.

К 1910 году те самые врачи и химики, которые рекомендовали героин как медицинское лекарство, осознали, что это могло быть ужасной ошибкой, и медицинское использование героина сократилось. Компания Bayer прекратила производство наркотика в 1913 году. Но все еще оставалось много людей, для которых существенные операции, связанные с употреблением героина, в конечном итоге казались стоящими того. Генрих Дрезер, один из немецких химиков компании Bayer, которому приписывают изобретение героина, по слухам, сам пристрастился к наркотику и умер от инсульта в 1924 году. Риски могут быть огромными, но кайф - возвышенным. Опиоиды могут избавить вас, хотя бы на несколько минут, от физической или эмоциональной боли, от дискомфорта, от тревоги, от нужды. Это не похоже ни на одно другое человеческое переживание. "Я умру молодым", - сказал однажды комик Ленни Брюс о своей зависимости. "Но это все равно что поцеловать Бога". ( Он действительно умер молодым, голым на полу в ванной, от передозировки морфия, в сорок лет).

На протяжении всей жизни Ричард Саклер стремился к своим страстям с неистовым рвением. Как только возникла идея позиционировать новый опиоид Purdue с контролируемым высвобождением, OxyContin, в качестве преемника MS Contin, Ричард с лихорадочной энергией посвятил себя этому новому проекту. "Ты не поверишь, насколько я предан идее сделать OxyContin огромным успехом", - писал он другу. "Почти что я посвятил этому всю свою жизнь".

Ричард много работал и заставлял своих подчиненных напрягаться. "Тебе нужен отпуск, а мне - отпуск от твоей электронной почты", - написал ему в свое время Майкл Фридман, вице-президент, отвечавший за маркетинг. Фридман был одним из немногих людей в Purdue, кто действительно мог так разговаривать с Ричардом по адресу . Но у него была определенная лицензия, потому что Ричард привел его в компанию.

Фридман, возможно, также имел особое влияние на Ричарда, когда речь зашла об OxyContin, потому что он отвечал за маркетинг, а у Ричарда были смелые планы по продвижению этого нового препарата. Purdue собиралась бороться с тикающими часами патента на MS Contin с помощью радикальной стратегии: компания представит новое, более мощное обезболивающее, OxyContin, и будет продавать его против MS Contin - против своего собственного препарата, чтобы полностью перевернуть существующую парадигму лечения боли. Это, по словам Ричарда, будет "первый случай, когда мы решили устареть с помощью собственного продукта".

Но Ричард стремился не просто вытеснить MS Contin. Когда речь зашла об OxyContin, у него было более широкое видение. Морфин все еще считался экстремальным наркотиком. Если врач сообщал вам, что ваша бабушка переходит на морфий, это означало, что ваша бабушка умирает. "Мы снова и снова слышали, что медицинские работники не говорили пациентам, что MS Contin - это морфин, потому что морфин был заклеймен позором", - вспоминает один из бывших руководителей Purdue, работавший с Ричардом и Фридманом. Члены семьи или даже фармацевты говорили пациентам: "Вы не можете это принять. Это морфин! "В служебной записке компании , посвященной исследованию рынка в 1992 году, отмечалось, что хирурги-ортопеды, например, "боялись" или "пугались" вводить морфин, потому что это означало "серьезную наркотическую зависимость/умирающего пациента/зависимость". В то же время, отмечалось в записке, эти хирурги приветствовали бы идею обезболивающей таблетки длительного действия, не являющейся морфином. Оксикодон, отмечал бывший руководитель, "не имеет такого клейма".

У разных лекарств разные "характеры", любил говорить Майкл Фридман. Когда они с Ричардом пытались решить, как позиционировать OxyContin на рынке, они сделали удивительное открытие. Морфин, несомненно, был мощным препаратом последнего средства. Само его название навевает мысли о смерти. Но, как отметил Фридман в своем электронном письме Ричарду, у оксикодона был совсем другой характер. Изучая рынок, команда Purdue поняла, что многие врачи считают оксикодон "слабее морфина", - сказал Фридман. Оксикодон был менее известен и менее понятен, и его характер казался менее угрожающим и более доступным.

С точки зрения маркетинга это открывало широкие возможности. Purdue могла рекламировать OxyContin как более безопасную, менее экстремальную альтернативу морфину. Столетием ранее компания Bayer рекламировала героин как морфий без неприятных побочных эффектов, хотя на самом деле героин был сильнее морфия и вызывал такое же привыкание. Теперь, во время внутренних обсуждений в штаб-квартире Purdue в Норуолке, Ричард и его коллеги задумались о подобной маркетинговой стратегии. На самом деле оксикодон тоже не был слабее морфина. Более того, он был примерно в два раза сильнее. Маркетологи Purdue не знали, почему именно у врачей сложилось неверное представление о том, что он слабее, но, возможно, потому, что для большинства врачей основным знакомством с оксикодоном были препараты Percocet и Percodan, в которых небольшая доза оксикодона сочеталась с ацетаминофеном или аспирином. Какова бы ни была причина, Ричард и его топ-менеджеры разработали хитроумную стратегию, которую они изложили в серии электронных писем по адресу . Если американские врачи неправильно понимали истинную сущность оксикодона, компания не стала бы исправлять это заблуждение. Вместо этого они воспользуются им.

Как и MS Contin, OxyContin может быть полезен онкологическим больным, страдающим от сильных болей. Но, как отметил Фридман в письме Ричарду, компании следует быть очень осторожной и не продавать "Оксиконтин" явно для лечения раковых болей, поскольку это может усложнить неопасную "индивидуальность" препарата. "Хотя мы, возможно, хотели бы видеть больше этого продукта, продаваемого для лечения раковых болей, - писал Фридман, - было бы крайне опасно на этом раннем этапе жизни продукта подделывать эту "индивидуальность", чтобы заставить врачей думать, что препарат сильнее или равен морфину". Конечно, "Оксиконтин" был сильнее морфина. Это простой химический факт, который, однако, компания должна была тщательно скрывать. В конце концов, раковых больных не так уж много. "Нам лучше расширить применение оксиконтина", - писал Фридман. Настоящим джекпотом была "незлокачественная боль". Оксиконтин не будет "нишевым" препаратом только для лечения раковых болей, подтверждает протокол раннего совещания команды Purdue. По оценкам компании , пятьдесят миллионов американцев страдали от той или иной формы хронической боли. Именно на этот рынок они хотели выйти. Оксиконтин должен был стать препаратом для всех.

Очень кстати оказалось, что к тому времени, когда Саклеры приступили к разработке "Оксиконтина", уже полным ходом шло серьезное переосмысление того, как врачи относятся к лечению боли. Начиная с конференции 1984 года, которую Ричард помог организовать в Торонто, Purdue усердно развивала сообщество врачей-ревизионистов. Одной из звезд этого нового движения был молодой врач с подстриженной бородой и уверенными манерами по имени Рассел Портеной. Портеною было за тридцать, он работал профессором неврологии и нейронаук в Корнелле, а затем был приглашен в Медицинский центр Бет Израэль в Нью-Йорке для создания нового отделения медицины боли и паллиативной помощи . Умный, телегеничный и очень убедительный, Портеной был прекрасным представителем, аватаром новой ортодоксии, когда дело касалось лечения боли. Он утверждал, что медицинский истеблишмент слишком долго не воспринимал боль всерьез. На конференциях, в статьях и в ночных новостях Портной утверждал, что страдания миллионов американцев игнорируются ведущей медициной. В своем кабинете он вывесил макет журнала, в котором его называли "королем боли".

Для Портного опиоиды были "подарком природы". Однажды он пошутил, что его метод лечения пациентов можно резюмировать фразой: "Вот. Шесть месяцев наркотиков. Увидимся позже". Портной установил ранние и прочные отношения с Purdue Pharma, а также с другими фармацевтическими компаниями. Через два года после конференции Ричарда в Торонто Портеной в соавторстве с другим врачом, стоявшим у истоков пересмотра взглядов на боль, доктором Кэтлин Фоли, написал влиятельную статью, в которой они исследовали длительное применение опиоидов для облегчения боли. Как позже объяснит Портной, они написали эту статью, чтобы подчеркнуть "возможность длительного обезболивания при помощи опиоидной терапии без развития... серьезных побочных эффектов, включая злоупотребление наркотиками". Это не было строгим исследованием; доказательства были в основном анекдотическими. Но подобная статья оказалась бы чрезвычайно полезной для такой компании, как Purdue.

Портеной разделял мнение Ричарда о том, что опиоиды несправедливо запятнали себя из-за опасений по поводу их привыкания, и это оттолкнуло целые поколения врачей от использования, возможно, самой лучшей и эффективной терапии для лечения боли. По мнению Портеноя , американские врачи резко недооценивали пользу опиоидов и резко переоценивали риски. Конечно, у некоторых людей, принимавших эти препараты, возникали проблемы, признал он. Но люди, ставшие наркоманами, как правило, не были настоящими больными, которые принимали лекарства по назначению врача. По мнению Портеноя, в таких случаях часто присутствуют "предрасполагающие психологические, социальные и физиологические факторы". Некоторые люди просто склонны к привыканию. Они не могут ничего с собой поделать. Дайте такому человеку морфий, и он вполне может им злоупотребить. Но это скорее отражение ее наклонностей, а не присущих наркотику свойств, вызывающих привыкание". Портной описал страх перед опиоидами как своего рода истерию. Он дал ей название - "опиофобия".

Благодаря поддержке Портеноя и его товарищей по борьбе с болью, к концу 1980-х годов мнение врачей начало меняться. За первые четыре года 1990-х годов потребление морфина в Соединенных Штатах выросло на 75 %. Ричард Саклер знал Портного и Кэтлин Фоули и внимательно следил за их работой. В впечатляющих условиях независимой клинической практики эти специалисты по боли подтверждали коммерческие исследования и разработки, которыми Ричард и его коллеги занимались в Purdue. "До прошлой недели наша уверенность в том, что оксикодон в высоких дозах может стать удовлетворительной альтернативой морфину в высоких дозах, была предположением", - взволнованно сообщил Ричард коллегам в один из дней 1991 года, когда компания находилась на ранних стадиях разработки препарата OxyContin. Не далее как в июле этого года доктор Кэтлин Фоли сказала мне: "Идея очень многообещающая, но можно ли использовать оксикодон в высоких дозах при раковых болях, неизвестно, потому что никто никогда его не применял". "Но Фоули работала с жидким оксикодоном, вводя его пациентам в больших дозах, объяснил Ричард, и "он отлично себя показал", без "каких-либо неожиданных побочных эффектов". Ричард добавил, что она давала пациентам огромные дозы, доходящие до "1000 миллиграммов в день". (Приведя эту цифру, спустя десятилетия кузина Ричарда Кате Саклер скажет: "Это довольно шокирующе - тысяча миллиграммов. Боже мой, это же огромная доза"). Но в то время Ричард не видел ничего, кроме безграничных коммерческих перспектив. Согласно исследованиям Фоули, удивлялся он, даже такая гигантская доза не является "практическим пределом".

Как и Артур Саклер, Мортимер и Рэймонд всегда делали фетиш из секретности, и даже когда их известность в мире филантропии росла, они упорно избегали публичности. Ричард Саклер, взявший в свои руки управление семейной компанией, ничем не отличался от них. Поэтому было удивительно, когда летом 1992 года Пердью Фредерик пошел на необычный шаг, согласившись сотрудничать с обширной статьей в местной газете Hartford Courant. "Фирма из Норуолка находит нишу среди фармацевтических гигантов", - гласил заголовок. Саклеры всегда ссылались на свои медицинские степени как на знак не только достижения, но и приличия, и в статье отмечалось, что производитель лекарств "принадлежит врачу", хотя, кроме упоминания о том, что Саклеры "по-прежнему принимают активное участие в управлении компанией", о семье почти ничего не говорилось. Могло показаться, что это подходящий момент для Ричарда, который перенял контроль у отца и дяди и затмил свою кузину и предполагаемую соперницу Кате, чтобы оказаться в центре внимания. Но его имя нигде не фигурировало в статье. Вместо него Саклеры выдвинули в качестве лица Purdue консильери семьи и юриста компании Говарда Уделла.

Purdue стала "успешной на поле гигантов", - хвастался Уделл, позируя на фотографии с целым рядом безрецептурных продуктов компании. Компания все еще сохраняла некоторые следы своего хлебно-булочного происхождения (в статье упоминался триумф, когда десятилетиями ранее "Бетадин" использовался НАСА, и ярко отмечалось, что Purdue "недавно начала продавать средство от генитальных бородавок"). Но благодаря помощи от MS Contin годовой объем продаж сейчас приближается к 400 миллионам долларов, и Уделл сказал, что Purdue нацелена на будущее.

Статья была опубликована в решающий для компании момент. Purdue находилась в процессе попытки получить одобрение FDA на Оксиконтин. В случае с MS Contin компания просто выпустила препарат на рынок, даже не потрудившись запросить одобрение - рискованная авантюра, которую поощрял Говард Уделл. В этот раз все будет иначе. Возможно, MS Contin и был новаторским продуктом, но OxyContin должен был стать еще более радикальным решением. И компании понадобится FDA: агентство должно было не только одобрить препарат для продажи, но и утвердить многие аспекты его продажи и продвижения на рынке. Если Ричард и его руководители собирались осуществить свой план по продвижению препарата не только для лечения раковых болей, но и практически любых хронических болей, они должны были угодить агентству. Весь процесс получения одобрения FDA на новый препарат превратился в тщательно отлаженную многолетнюю бюрократическую канитель. Он был громоздким, более громоздким, чем процесс одобрения лекарств в других странах. Современная система утверждения лекарственных препаратов появилась после слушаний Кефаувера в 1960-х годах и включала в себя тщательно разработанные требования по проверке эффективности и безопасности нового препарата. Агентство располагало небольшой армией экспертов, которые обладали такими полномочиями, которые могли сделать или разрушить продукт стоимостью в миллиард долларов.

Ричард Саклер не был терпеливым человеком. У него были большие амбиции, и он торопился. "Все меняется быстрее, и мы должны разрабатывать продукты быстрее, чем раньше, чтобы расти так, как мы хотим расти", - сказал он сотрудникам. "Быстрее разрабатывать продукты - значит быстрее утверждать наш ассортимент". Ричард говорил: "Хватит с нас прежней сонной надежности. Пришло время Purdue набрать обороты в конкурентной борьбе. Но факт оставался фактом: ему нужно было одобрение FDA на "Оксиконтин", и в особенности ему нужно было одобрение человека по имени Кертис Райт, который курировал в агентстве обезболивающие препараты и был медицинским рецензентом и главным инквизитором, отвечающим за одобрение "Оксиконтина".

Райт получил медицинскую степень ночью, работая химиком в Национальном институте психического здоровья, а затем поступил на службу в военно-морской флот, где дослужился до офицера общей медицинской службы. Он ушел, чтобы получить постдокторскую стипендию в области поведенческой фармакологии опиоидов, после чего жена сказала ему, что ему лучше найти настоящую работу, иначе они съедут из дома в общественный парк. Так в 1989 году он устроился на работу в Управление по контролю за продуктами и лекарствами. Райт работал над одобрением нескольких других опиоидных обезболивающих до OxyContin, и он был главным регулятором, которого компания должна была удовлетворить. Они должны были доказать ему, что OxyContin безопасен и что он работает.

Оксиконтин будет продаваться как "наркотик, включенный в список" в соответствии с Законом о контролируемых веществах от 1970 года. Как и в случае с любым сильным опиоидом, возникает вопрос о возможном потенциале привыкания. Можно было бы предположить, что Purdue проведет тесты на привыкание к своему новому препарату. Но компания этого не сделала. Вместо этого Purdue утверждала, что запатентованное покрытие Contin на дозе OxyContin устраняет риск привыкания. Весь принцип зависимости от опиоидов основан на идее пиков и спадов дозы и абстиненции, эйфорического кайфа, сменяющегося тягой. Но поскольку покрытие с контролируемым высвобождением обеспечивает медленную фильтрацию препарата в кровоток в течение двенадцати часов, пациент не испытывает немедленного прилива сил, как при приеме препарата с мгновенным высвобождением, и, как следствие, не испытывает колебаний между кайфом и абстиненцией.

На самом деле, утверждала компания Purdue, дело не только в том, что "Оксиконтин" практически не вызывает привыкания. Уникальные свойства препарата делали его более безопасным, чем другие опиоиды, представленные на рынке. Химики из Bayer могли подумать, что они решили основной терапевтический парадокс опиума, когда представили героин, и ошиблись. Но на этот раз, утверждала компания Purdue, они действительно взломали код, раз и навсегда отделив медицинскую силу мака от сопутствующих опасностей зависимости. Они взломали его.

Не все в FDA были убеждены в этом. Кертис Райт предупредил, что для Purdue может быть слишком далеко, чтобы утверждать, что OxyContin действительно безопаснее других доступных обезболивающих, и предупредил компанию, что "следует позаботиться об ограничении конкурентного продвижения". Он также сообщил представителям Purdue, что некоторые из его коллег в FDA имеют "очень сильное мнение" о том, что опиоиды "не должны использоваться для лечения незлокачественных болей".

Но, конечно, в этом и заключался весь план компании Purdue в отношении OxyContin. Поэтому компания продолжала настаивать на своем. FDA, скорее всего, ограничит первоначальный запуск OxyContin рынком противораковых препаратов, писал Майкл Фридман ( Michael Friedman) в служебной записке Ричарду, Рэймонду и Мортимеру Саклерам (Richard, Raymond, Mortimer Sackler) в 1994 году. "Однако мы также считаем, что врачи воспримут OxyContin как Percocet с контролируемым высвобождением (без ацетаминофена) и расширят его применение".

Изначально препарат был предназначен для снятия хронических болей при раке", - вспоминает Ларри Уилсон, химик, занимавшийся разработкой "Оксиконтина" в исследовательском центре Purdue в Йонкерсе. Когда Уилсон и его коллеги изначально разрабатывали препарат как преемника MS Contin, он "никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о чем-то, кроме рака". Но, как отметил Уилсон, , "как только компания получает одобрение на препарат, врач может назначить его от чего угодно".

Чтобы добиться успеха с "Оксиконтином", представителям Purdue нужно было, чтобы агентство одобрило так называемый вкладыш в упаковку - небольшой буклет с информацией, напечатанной мелким шрифтом, который прилагался к каждому флакону. Вкладыш был "библией продукта", как любил говорить Ричард Саклер, и каждое слово должно было быть тщательно согласовано с FDA. Вкладыш пересматривался более тридцати раз, эксперты Purdue вели переговоры с правительством и тщательно прорабатывали каждое слово или фразу. По словам Ричарда, целью было не просто проинформировать потребителя о рисках, пользе и правильном применении препарата, но и создать "более мощный инструмент продаж".

Постепенно команда Ричарда приобщила к делу Кертиса Райта. В самом начале, когда Райт увидел первый проект вкладыша к упаковке OxyContin от Purdue, он заметил, что никогда не видел вкладыша, содержащего столько рекламных и маркетинговых материалов. Райт сказал компании, что все эти явно рекламные формулировки должны быть удалены. Но в итоге он остался.

При нормальных обстоятельствах взаимодействие между сотрудником FDA и компанией, чей препарат он оценивает, строго контролировалось бы в целях прозрачности и защиты от любого неправомерного влияния или коррупции. Подобные институциональные меры предосторожности возникли после скандала, в ходе которого Генри Уэлч был подкуплен Саклерами и Феликсом Марти-Ибаньесом еще в 1950-х годах. Но один из сотрудников Purdue, Роберт Редер, который играл ключевую роль в контроле за процессом подачи заявки на OxyContin, случайно посетил медицинскую конференцию в Вашингтоне в 1992 году и столкнулся с Кертисом Райтом. Они заговорили об оксиконтине, и во внутреннем меморандуме Purdue об этом взаимодействии он написал, что Райт "согласился на большее количество таких неформальных контактов в ближайшем будущем". Ричард не мог не позлорадствовать по поводу того, "как далеко мы продвинулись в построении позитивных отношений" с Райтом и агентством.

Иногда Райт давал указания Purdue направлять ему определенные материалы в его домашний офис, а не в FDA. Согласно конфиденциальному меморандуму, который впоследствии был подготовлен федеральными прокурорами, в один прекрасный момент небольшая делегация сотрудников Purdue отправилась в Мэриленд и сняла комнату рядом с офисом Райта. Затем, в высшей степени необычно, команда из Purdue провела несколько дней, помогая Райту составлять обзоры отчетов о клинических исследованиях и комплексные резюме эффективности и безопасности собственного препарата.

Временами казалось, что Райт отказался от роли беспристрастного федерального регулятора и стал своего рода штатным адвокатом компании Purdue. Вкладыш прошел через бесконечные черновики и итерации, и в какой-то момент в него вкралась новая строка текста : "Задержка всасывания, обеспечиваемая таблетками OxyContin, как полагают, снижает вероятность злоупотребления препаратом". Это была своеобразная риторика. Считается? Кто верит ? Это выглядело скорее как стремление, чем как научное обоснование. Много позже, когда возник вопрос о том, кто на самом деле написал эту строчку для включения, никто не взял на себя ответственность. Кертис Райт утверждал, что он не вставлял этот отрывок, подразумевая, что его, должно быть, написал Пердью. Роберт Редер предположил, что, напротив, именно Райт добавил эту строку. Давая показания под присягой, Райт допустил, что это мог быть он. Это было возможно. Но он не помнит, как именно он это сделал. Это был фрагмент текста без родителей.

Однако даже в то время эта формулировка вызвала немедленный скептицизм внутри FDA. "По мне, так это просто бред", - написала ему по электронной почте одна из коллег Райта, Дайан Шницлер.

"На самом деле, Диана, это буквально правда", - написал Райт в ответ. "Один из важных факторов при определении ответственности за злоупотребление - это то, насколько быстро наступает "удар" от препарата".

Заверения о том, что покрытие Оксиконтина, как "считается", снижает риск злоупотребления, в итоге остались во вкладыше, и 28 декабря 1995 года FDA одобрило Оксиконтин. "Это не просто "случилось". Это было ловко скоординированное, спланированное событие", - сказал Ричард Саклер своим сотрудникам. "В отличие от тех лет, когда другие заявки задерживаются в FDA, этот препарат был одобрен за одиннадцать месяцев и четырнадцать дней". Ричард признался, что испытывает некоторое удовлетворение от того, что лично "во многом повлиял" на качество вкладыша. Но он также отметил "беспрецедентную командную работу" между Purdue Pharma и FDA.

Что касается Кертиса Райта, то в последнее время он подумывал об уходе из федерального правительства. После одобрения препарата "Оксиконтин" он уволился из Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Сначала он устроился в небольшую фармацевтическую фирму в Пенсильвании под названием Adolor. Но долго там не задержался. Не прошло и года, как он перешел на новую должность в Purdue Pharma в Норуолке с компенсационным пакетом в размере почти 400 000 долларов за первый год работы.

В своих последующих показаниях Райт отрицал, что делал какие-либо предложения компании Purdue до того, как в конце концов согласился на эту работу, настаивая на том, что к нему обратился хедхантер только после того, как он покинул FDA. По его словам, логично, что компания захотела нанять его не из-за каких-либо услуг, которые он мог оказать Purdue, а потому, что он был "особенно справедливым и эффективным экспертом FDA".

Но правда заключается в том, что одним из первых звонков Райта на новой работе в Adolor был звонок в Purdue, чтобы выяснить, в каких областях они могли бы сотрудничать. А Ричард Саклер в своих собственных показаниях , данных впоследствии под присягой, утверждал , что именно Райт первым обратился в компанию с предложением о работе - и что он сделал это еще до того, как покинул правительство. "Он разговаривал с кем-то в Purdue, когда собирался покинуть FDA", - вспоминает Ричард. Но в то время Ричард чувствовал, что это может быть не лучшим вариантом для компании. Он обсудил это с коллегой, и они "согласились, что нам не следует нанимать человека, который проверял наш продукт". Вместо этого Райт "ушел в другую компанию" на год, заключил Ричард. По всей видимости, этого было достаточно для того, чтобы снять любые опасения Ричарда Саклера по поводу возникновения конфликта интересов.

Глава 16.

H

-

BOMB

Каликсто Ривера проснулся перед рассветом. За окном было холодно и шел дождь - промозглое апрельское утро 1995 года. Каликсто жил в Ньюарке, штат Нью-Джерси, в одной квартире с женой и детьми. У супругов был трехмесячный сын, что не могло не утомлять, и когда Каликсто открыл глаза тем утром и понял, как неприятно на улице, он подумал о том, чтобы позвонить и уйти с работы. Он был измотан. Как и все остальные на химическом заводе Napp в Лоди, он работал в дополнительные смены, чтобы завершить несколько крупных проектов до того, как завод закроется на выходные на несколько недель для проведения ремонтных работ. Все еще раздумывая над идеей вернуться в постель, Каликсто позвонил женщине, с которой работал, как бы ища у нее молчаливого разрешения. Но она убеждала его не сдаваться. "Это всего лишь восьмичасовая смена, Папо", - сказала она, используя прозвище, которое он носил с детства. "Просто продержись следующие восемь часов, и у тебя будет две недели, чтобы остаться в постели". Так что Каликсто тихо попрощался с семьей и отправился под дождем на работу.

Лоди - рабочий район недалеко от Хакенсака, где среди тихих жилых кварталов разбросаны химические заводы. Химическая и фармацевтическая промышленность уже давно доминирует в штате Нью-Джерси: в 1995 году химический бизнес был крупнейшей отраслью штата , приносящей около 24 миллиардов долларов дохода ежегодно. В Нью-Джерси насчитывалось около пятнадцати тысяч химических заводов. Только в Лоди их было четырнадцать. Предприятие компании Napp занимало обширный двухэтажный комплекс на берегу реки Сэддл. Изначально здесь находился красильный завод начала века, и завод до сих пор окружали остовы заброшенных промышленных зданий. Компания Napp приобрела в Лоди в 1970 году, чтобы производить химикаты для своих фармацевтических препаратов. В последнее время мэр Лоди пытался закрыть завод, подыскивая коммерческого застройщика, чтобы начать судебный процесс против Napp. Местным жителям не нравилось, что на их заднем дворе находится стареющее химическое предприятие. Это заставляло их нервничать.

Каликсто Ривера работал на сайте в компании Napp в течение девяти лет. Его семья была родом из Пуэрто-Рико и переехала в Нью-Джерси. Он был трудолюбивым работником, сильным и красивым, тщательно одевающимся, с усами и темными бровями, которые подчеркивали его мимику, как знаки препинания. Он шел под холодным дождем к заводу. День предстоял интересный. За несколько лет до этого в компании произошла реструктуризация, и начал смешивать химикаты не только для Napp и ее материнской компании, Purdue Frederick, но и для других фирм, которым требовались партии химикатов на контрактной основе. Это означало, что вместо того, чтобы из недели в неделю перерабатывать одни и те же химикаты для одних и тех же продуктов Napp, Каликсто и его коллеги теперь каждый день работали с новыми и незнакомыми химикатами.

На этой неделе они были наняты компанией из Род-Айленда для смешивания серии особо летучих химикатов, которые будут использоваться для создания золотого покрытия на бытовой электронике. За несколько дней до этого на завод прибыли двадцать стальных бочек с предупреждениями на боку, указывающими на то, что содержимое опасно. В течение нескольких дней химикаты просто стояли в углу, потому что никто не хотел с ними работать.

Когда Каликсто подъехал к воротам завода Napp, , что-то явно было не так. Завод работал круглосуточно, в три восьмичасовые смены, и как раз наступило время утренней смены. Ночная смена занималась смешиванием химикатов, прибывших в бочках. Но, как узнал Каликсто, приехав на завод, что-то пошло не так.

Правда заключалась в том, что предприятие Napp было не самым безопасным местом работы. Завод был отмечен за многочисленные нарушения. Компания Napp платила своим сотрудникам меньше, чем другие химические компании в этом районе, и, как известно, нанимала людей, уволенных с других мест работы. В Лоди был открыт секрет: если вы были в отчаянии и готовы работать за меньшую плату, Napp с радостью брала вас на работу. Как сказал один из сотрудников, "если ваше тело было теплым, вас брали на работу". На заводе был один парень-алкоголик, который иногда приходил на работу и в пьяном виде работал с опасными химикатами. Персонал не был особо обучен, и их неопытность только усилилась, когда завод начал привлекать сторонних подрядчиков для получения дополнительного дохода для владельцев, что означало, что сотрудники постоянно имели дело с новыми химическими веществами. Обучение технике безопасности, похоже, не было одним из главных приоритетов компании. Еще одной проблемой было разнообразие персонала: сотрудники завода приехали из разных стран. Не все из них говорили по-английски, но не было и другого общего языка, например испанского. Как следствие, иногда возникало недопонимание в отношении количества и пропорций, что при смешивании химических веществ было опасно.

Для смешивания работники завода использовали двухлопастной блендер Patterson Kelley высотой десять футов, изготовленный из нержавеющей стали и имеющий форму гигантского сердца. Они начали смешивать химикаты Род-Айленда накануне, добавив в блендер восемь тысяч фунтов гидросульфита натрия и тысячу фунтов алюминиевой пудры - вещества настолько взрывоопасного, что его иногда используют в ракетном топливе. Надсмотрщик наблюдал на подиуме за тем, как серебристо-белый порошок оседает в смесителе. Затем сотрудники должны были добавить бензальдегид - бесцветную жидкость, которая должна была распылиться в миксер через форсунку. Но в клапане возникло какое-то засорение, поэтому пришлось устранять неполадки и прочищать его. К тому времени, когда вечером началась кладбищенская смена, из миксера начал исходить ужасный запах. Некоторые сотрудники были настолько неопытны, что, когда дело касалось химикатов, не могли отличить хороший запах от плохого. Но другие узнали характерный запах разлагающегося гидросульфита натрия.

Как правило, вода не должна попадать на химикаты. В комнате для смешивания были таблички : не используйте воду внутри или рядом с комнатой. Даже одна капля может быть смертельно опасной. Гидросульфит натрия, в частности, бурно реагирует при намокании. Как именно это произошло, было неясно, но где-то в процессе попыток очистить старый загрузочный клапан на смесителе вода, должно быть, попала внутрь. Ремонтники, которых привлекли для очистки клапана, не были обучены обращению с химикатами, и, возможно, они не до конца осознали опасность. В высоких концентрациях влажная сера может быть более ядовитой, чем цианистый газ. Поэтому, когда появился запах, дежурные менеджеры велели сотрудникам оставить чан в покое и заняться другими проектами. Они открыли клапан на верхней части смесителя, чтобы дать возможность газу выйти. По их словам, все было в порядке. Затем они оставили миксер в покое на несколько часов.

Постепенно температура и давление на миксере начали расти. Химикаты тлели и пузырились, как содержимое какого-то адского котла, и источали тошнотворный, ядовитый запах. Некоторые рабочие считали, что пахнет мертвым животным. Пока Каликсто спал всю дождливую ночь в своей квартире в Ньюарке, давление манометре на резервуаре все время поднималось. В ста ярдах от завода находилась пожарная станция, но сотрудники не предупредили их. Фармацевтическая компания Napp предпочитала держать все в тайне и решать любые проблемы незаметно.

К тому времени, когда Каликсто пришел на смену в то утро, весь завод был эвакуирован. У ворот Каликсто встретился со своим другом Хосе Милланом, который тоже собирался заступить на смену. Хосе, как и Каликсто, был ветераном завода ; он проработал здесь восемь лет. Все стояли вокруг, дрожа под прохладным моросящим дождем и ворча; люди не успели взять пальто из шкафчиков, когда их эвакуировали, и поэтому замерзли. Кроме того, они были встревожены. Зловонный запах из миксера был настолько сильным, что вырывался из вентиляционных отверстий на крыше завода, и люди чувствовали его снаружи. Это был опасный запах. Когда Каликсто и Хосе собрались под дождем вместе с другими эвакуированными рабочими, начальник смены объявил, что кто-то поговорил с инженером-химиком из компании Napp, который посоветовал мужчинам вернуться на завод и попытаться вылить часть материала из смесителя. Была выбрана команда из семи человек. В нее не вошли ни Каликсто, ни Хосе, поэтому Хосе предложил им пойти в ближайший гастроном и выпить кофе. Но когда Каликсто наблюдал за тем, как менеджеры назначают эту импровизированную бригаду для уборки и удаления химикатов, он заметил, что одним из выбранных людей был пожилой человек, его знакомый, которому было около семидесяти лет.

Не уходи, - сказал ему Каликсто. Я пойду вместо тебя.

Позже компания заявила, что менеджеры не приказывали мужчинам вернуться на завод, но дюжина рабочих, которые были там в тот день, сказали, что так и было. Каликсто попросил Хосе взять лишний кофе и принести его обратно. Затем он и остальные шесть человек надели маски с угольными фильтрами и вернулись на завод.

Внутри завода Napp было жутко тихо. Запах был непреодолим. Но мужчины двинулись через него - к нему - в комнату для смешивания . Они не видели и не знали, что, когда вода проникает в чан, она вызывает разрушение гидросульфита натрия, в результате чего выделяется тепло. Под действием тепла образовывался пар, который вступал в реакцию с алюминиевой пудрой, образуя газообразный водород. Внутри огромного корпуса миксера началась цепная реакция, и давление нарастало час за часом. Как впоследствии заметил один химик , содержимое стального барабана было похоже на водородную бомбу.

Ни один из тех, кто вернулся на завод, не был химиком. Дойдя до смесительной, они открыли чан и начали переливать тлеющие химикаты в бочки поменьше. И вдруг раздался громкий шипящий звук - звук быстро уходящего газа. Затем наступила тишина. Шестеро мужчин, включая Каликсто, замерли на месте. Седьмой мужчина бросился бежать. Затем -

Бум.

Стальной миксер лопнул, как воздушный шар, и во все стороны полетели обломки металла и раскаленные химикаты . Взрыв был такой силы, что десятитонный бетонный блок, поддерживавший миксер, оторвало от земли и швырнуло на пятьдесят футов через весь завод, словно фрисби. Огненная буря охватила все помещение, свирепые языки пламени пронеслись по коридорам и ворвались прямо в противопожарные двери. Ревущая оранжевая колонна пробила крышу. Окна в витринах магазинов, расположенных вдоль и поперек Главной улицы, разлетелись вдребезги. Огненные обломки посыпались на дома Лоди. Хосе Миллан возвращался на завод с кофе для Каликсто, когда взрывная волна свалила его с ног. От разрушенной крыши завода в воздух повалил едкий химический дым. Хосе наблюдал за огнем, зная, что его друг находится внутри. Он не знал, что делать. Он чувствовал себя беспомощным.

Каликсто погиб мгновенно, его череп был раздроблен силой взрыва. Он обгорел настолько сильно, что впоследствии его труп можно было опознать только по зубным отпечаткам. Вместе с ним при взрыве погибли еще три человека. Еще один был покрыт ожогами на 90 процентов тела и через несколько дней умер в больнице. Сорок человек получили ранения. Один человек, находившийся внутри завода и видевший огненный шар, но оставшийся в живых, сказал, что это было похоже на то, как будто смотришь на солнце.

В течение нескольких дней завод дымился. Дома были повреждены. Из разрушенного предприятия сочился ядовито-зеленый сток. Он стекал по Главной улице и впадал в реку Сэддл. Загрязнение попало в реку Пассаик, от которого страдали водоплавающие птицы. Тысячи рыб перевернулись на живот и дрейфовали к берегу, выстилая берега реки, бледные и мертвые. Федеральное расследование в итоге обвинило Нэппа в многочисленных нарушениях техники безопасности и выписало скромный штраф в размере 127 000 долларов. Прокуроры рассматривали возможность предъявления обвинения в непредумышленном убийстве, но в итоге решили этого не делать. Один из давних сотрудников Purdue Frederick, Уинтроп Ланге, сказал в то время, что Napp не следовало переходить на контрактное производство химикатов для других компаний, поскольку у нее не было "ни оборудования, ни технических специалистов для изготовления смесей на заказ". Другой бывший сотрудник Napp, химик польского происхождения по имени Ричард Бонча, пришел к выводу, что компания проявила безрассудство, поручив опасную работу неопытным работникам. "Они никогда не задавали вопросов, чтобы определить, есть ли у человека способности к химической работе", - сказал он. Столкнувшись с бурей эмоций и ярости со стороны своих сотрудников и жителей Лоди, компания Napp объявила, что не будет восстанавливать завод, а это значит, что все, кому удалось выжить после взрыва, теперь потеряют работу. Представитель компании процитировал слова ее владельцев: "Мы не пойдем туда, где нас не ждут".

Представитель постарался не называть имен, но владельцы, которых он имел в виду, были Саклеры. Если бы это была другая компания или другая семья, то, возможно, было бы уместно высказаться о преобладающих представлениях о том, на чем держится ответственность, или о тонкостях корпоративной социальной ответственности, или даже просто выразить сочувствие погибшим. Но Саклеры старательно дистанцировались не только от чувства ответственности за трагедию, но и от любой связи с ней. Семья не принесла ни извинений, ни соболезнований. Они не появлялись на похоронах. Они не делали никаких публичных заявлений. Говард Уделл, юрист компании, курировал юридическую сторону дела Саклеров, и, как правило, он советовал не приносить извинений и не признавать личной ответственности. Ричард Бонча, польский химик, которого первоначально нанял сам Ричард Саклер, рассказал, что компания отдала строгий приказ никому не обсуждать, что именно пошло не так. По словам Бончи, это было похоже на "сокрытие".

Журналистам местной газеты округа Берген, The Record, не потребовалось много времени, чтобы выяснить настоящую личность владельцев Napp. "Это семья американских магнатов и филантропов", - сообщала газета. "В их международный круг друзей входят британская принцесса Диана , лауреаты Нобелевской премии, влиятельные предприниматели - в общем, высшая прослойка общества... Они не Рокфеллеры. Они - Саклеры".

В течение нескольких месяцев репортеры газеты The Record пытались получить комментарий от Раймонда или Ричарда Саклера. Но ни отец, ни сын не сказали ни слова. Они были непримиримы и, казалось, безучастны. Наконец, однажды осенью 1995 года, через семь месяцев после взрыва, один из репортеров отважился на Манхэттен и сумел подцепить Раймонда Саклера у британского консульства на Шестьдесят восьмой улице. Это была территория Рэймонда, Верхний Ист-Сайд, всего в нескольких кварталах от дома Саклеров на Шестьдесят второй. Был очередной дождливый день, и Рэймонд был одет по особому случаю и направлялся в консульство, когда репортер остановил его и спросил о взрыве.

"Мы работаем в этой области уже сорок с лишним лет", - сказал Рэймонд. "Мы знаем, что такое безопасность. И нас очень волнуют жизни людей - все жизни людей".

Но чувствуете ли вы личную ответственность за эту трагедию? спросил репортер.

"Ни в коем случае", - ответил Раймонд.

Затем он повернулся и направился в здание. Это был волнующий день для Рэймонда, который он не собирался позволить испортить какому-то назойливому репортеру из Нью-Джерси. В знак признания его филантропических заслуг в области искусства и науки королева Елизавета присвоила ему почетное рыцарское звание, а британский генеральный консул должен был вручить ему специальную медаль на торжественной церемонии. По поводу этого отличия Рэймонд был более откровенен, заявив, что глубоко тронут таким признанием королевы.

"Это большая честь для меня, - сказал он. "Это оказывает на меня большое влияние".

Глава 17. ПРОДАВАТЬ, ПРОДАВАТЬ, ПРОДАВАТЬ

В первую неделю 1996 года Восточное побережье США охватила сильнейшая снежная буря. Снежная лавина обрушилась на регион, затопив маленькие и большие города, парализовав торговлю и покрыв все плотным, приглушенным белым ковром. Тысячи путешественников застряли в аэропортах, автобусных терминалах и на остановках вдоль автострад, так как порывы снега создавали условия белой мглы, делая передвижение невозможным. В Нью-Йорке бездомные искали убежище везде, где могли его найти, вместо того чтобы замерзнуть насмерть на улице. В Гринвиче, штат Коннектикут, иней покрывал окна элегантных домов, а когда снегопад наконец прекратился, дети в ярких платьях вышли на улицу, чтобы побросать снежки. Как по волшебству, появились машины с латиноамериканцами, и эти импровизированные рабочие бригады ходили от двери к двери, разгребая подъездные пути и дорожки.

На другом конце страны, в двадцати четырех сотнях миль, сияло солнце. В "Вигваме", роскошном курорте и загородном клубе в пустыне за пределами Феникса, известном своими тремя полями для гольфа и китчевой тематикой в стиле коренных американцев, шла вечеринка. В Нью-Йорке, возможно, шел снег, но здесь было семьдесят пять градусов тепла. Настроение было праздничным, алкоголь лился рекой, а продавцы компании Purdue Pharma собрались на для официального запуска OxyContin.

За несколько недель до этого Управление по контролю за продуктами и лекарствами США официально одобрило препарат, так что это был праздник и веселая возможность для сплочения коллектива: несколько дней тренингов и ободряющих бесед в прекрасной 5-звездочной обстановке. Сотрудники компании участвовали в конкурсах, чтобы определить, кто сможет забрать домой различные призы (в соответствии с мотивами коренных американцев, призы назывались "вампум"). И вот теперь, после праздничного ужина в главном ложе, сотни торговых представителей аплодировали, когда Ричард Саклер поднялся на подиум.

"Тысячелетиями люди знали, что большие перемены в судьбе цивилизаций и предприятий предвещают катаклизмы в геологии и погоде", - начал Ричард. Он никогда не был харизматичным лидером и не отличался особой ораторской способностью. Но он был заметно взволнован, читая с сайта подготовленную речь, в которую он явно вложил немало сил. Ричарду пришлось задержаться с отъездом из Коннектикута, объяснил он; несколько руководителей высшего звена все еще оставались на Восточном побережье. Но эта метель, объявил он, была "предзнаменованием перемен". Далее он пустился в бессвязную афористичную шутку о том, как он и еще несколько высокопоставленных сотрудников компании отправились в Гималаи, чтобы посоветоваться с прорицателем. "О, Мудрейший, - сказали они, представляясь. "Мы - продавцы". Рассказ немного затянулся, но у Ричарда была аудитория (в конце концов, компания принадлежала ему), и он действительно увлекся. Ему даже удалось вставить несколько старинных восклицаний, которыми он разбрасывался еще в колледже. "Balderdash! Поппикок! Глупость!"

Поколением раньше, когда Артур Саклер помог Pfizer превратить Librium в блокбастер, компания добилась этого, наняв целую армию агрессивных продавцов. Теперь Purdue сделает то же самое для OxyContin, и, по словам Ричарда, снежная буря в Коннектикуте запомнится как мистическое предзнаменование их успеха. "За выпуском таблеток OxyContin последует метель рецептов, которая похоронит конкурентов", - предсказал он. "Метель рецептов будет настолько глубокой, плотной и белой, что вы никогда не увидите их Белый флаг". Продолжая метафору, он продолжил: "Торговля конкурирующими продуктами остановится". Оксиконтин станет "революционным" препаратом, сказал Ричард представителям компании. "Вы произведете революцию в лечении как хронической раковой боли, так и незлокачественных болезненных состояний".

Это был момент Ричарда Саклера, кульминация его самых грандиозных замыслов. Он стремился переделать семейную компанию по своему образу и подобию, превратить ее из надежно прибыльного поставщика негламурных лекарств в нечто более агрессивное, более изобретательное, более конкурентоспособное и менее ортодоксальное. Он терпеливо создавал сообщество специалистов по боли и защитников, уговаривал регуляторов из FDA и разрабатывал стратегии, как убедить американских врачей, которые могут не захотеть выписывать сильные опиоиды, что им стоит передумать. Теперь, с появлением нового обезболивающего , он был готов не только вывести компанию в новую стратосферу прибыльности, но и превзойти своего отца и дядю.

"Таблетки OxyContin - это самый важный запуск продукта в истории компании", - сказал Ричард. "В ближайшие годы мы будем вспоминать эту неделю как начало новой эры для нашего бизнеса и для нас самих". Он сказал о "растущей приверженности семьи Саклер" бизнесу и похвалил команду разработчиков препарата OxyContin, которая в рекордные сроки получила одобрение FDA, и отдел продаж, который, как он признал, теперь будет играть решающую роль в судьбе препарата: "Нет абсолютно ничего этичного и законного, что мы не сделали бы для того, чтобы сделать величайший на земле отдел продаж еще более успешным!"

Ричард стоял, греясь в отраженном сиянии своих людей, своей империи, своих перспектив. Затем он проговорил: "Я люблю этот бизнес!".

Торговые представители - это не врачи. Они - продавцы: яркие, часто довольно молодые (иногда только что из колледжа), способные, располагающие к себе, легкие в общении. Кроме того, фармацевтические представители, как известно, часто физически привлекательны. Возможно, эти качества и не являются обязательным условием, но они полезны в работе, которая в некоторых отношениях довольно сложна. Представитель фармацевтической компании проводит дни, заходя к врачам, хирургам, фармацевтам - всем, кто может повлиять на назначение лекарства. Как правило, люди, к которым она обращается, заняты и перегружены работой, поэтому они могут не приветствовать такое непрошеное вторжение в и без того суматошный день. Кроме того, они профессионалы, прошедшие специальную подготовку. Фармацевтический представитель не имеет ни медицинского образования, ни диплома фармацевта, но ее задача - убедить врача выписать другой рецепт. Представители - это миссионеры "от двери к двери". Хорошие представители от природы убедительны. Их работа заключается в том, чтобы убеждать.

По мнению Ричарда Саклера, самым ценным ресурсом компании Purdue Pharma был не медицинский персонал, не химики и даже не "мозговой трест" Саклера, а сотрудники отдела продаж. "У нас был продукт, обладавший огромным потенциалом", - вспоминал он позже. "Нашим главным способом добиться его применения было убедить врачей... использовать его". Некоторые торговые представители Purdue работали в компании годами, даже десятилетиями, и приветствовали переход на анальгетики. Медицина боли казалась передовой и важной: опиоидное обезболивающее с длительным высвобождением было актуальным продуктом, и для давних представителей Purdue это означало освежающую перемену темпа. "Я продавал антисептики Betadine, слабительные Senokot, средство Cerumenex для удаления ушной серы, X-Prep - средство для опорожнения кишечника", - вспоминает один из ветеранов. "Нет нужды говорить, что я не был человеком, который пользовался успехом на коктейльных вечеринках".

Но "Оксиконтин" считался основополагающим продуктом, и его продажа должна была стать грандиозным мероприятием, поэтому Purdue пополнила свой существующий штат продавцов фалангой новобранцев. Каждый торговый представитель был подготовлен: обучен инструкторами, проинструктирован по тезисам, вооружен серьезной медицинской литературой, рассказывающей о революционных свойствах "Оксиконтина". Один из сотрудников Purdue сказал им, что они на задании: "Ваша главная задача - продавать, продавать, продавать Оксиконтин".

Если врач уже лечил пациента другим болеутоляющим средством, торговые представители убеждали его перейти на "Оксиконтин". Даже в тех случаях, когда обезболивающее, которое уже назначал врач, было собственным препаратом компании Purdue - MS Contin, представители советовали перейти на Oxy: приверженность Саклеров новому продукту была настолько абсолютной, что они были готовы постепенно отказаться от старого.

Оксиконтин - это обезболивающее, с которого "стоит начать и на котором стоит остановиться", - говорили представители компании. Это была тщательно записанная фраза, которую они произносили как мантру. Она означала, что оксиконтин не должен рассматриваться как некое экстремальное ядерное решение, к которому пациент может перейти только после того, как менее эффективные средства не помогли. При "умеренной и сильной боли" оксиконтин должен быть первой линией обороны. И он был хорош как для острой, кратковременной боли, так и для хронической, длительной; это был препарат, который можно было использовать в течение месяцев, лет, всей жизни, препарат, с которым "не расставаться". С точки зрения продаж, это была заманчивая формула: начать рано и никогда не останавливаться.

Конечно, Ричард и его руководители знали, что у многих врачей могут быть сомнения. Перед запуском препарата они провели фокус-группы, в которых врачи выражали опасения по поводу потенциального привыкания к сильным опиоидам. Но торговые представители получили четкие инструкции по преодолению подобных опасений. На тренингах они выполняли ролевые упражнения по "преодолению возражений". Если врачи выражали опасения по поводу опасности злоупотребления и зависимости, представители повторяли слова из вкладыша к препарату, одобренного Кертисом Райтом из FDA: "Считается, что система доставки снижает вероятность злоупотребления препаратом". Они заучивали эту фразу и читали ее как катехизис.

И представители не ограничивались сухими заверениями на этикетке. Они получили от Purdue указание сообщать врачам, что "менее 1 процента" пациентов, принимавших OxyContin, становятся зависимыми. Причиной зависимости, объясняли они, является феномен "пика и впадины". Поскольку "Оксиконтин" высвобождает свою наркотическую нагрузку в кровь постепенно, пики и впадины менее выражены, что делает зависимость менее вероятной. Ричард Саклер был непреклонен в этом вопросе. В штаб-квартире Purdue в Норуолке ходила история о том, как он якобы сам выпил таблетку OxyContin на совещании, чтобы продемонстрировать, что она не вызывает у него кайфа и никак не ухудшает его работу.

Когда торговые представители совершали свои визиты, они записывали каждую встречу в заметки, которые просматривались руководителями в Purdue. Эти заметки были маленькими хайкусами, быстро написанными в машине между звонками, полными загадочной стенографии и утилитарных аббревиатур. Но они изобиловали ссылками на обещания, которые давала компания Purdue относительно безопасности оксиконтина:

Обсудили побочные эффекты злоупотребления и то, что злоупотребление оксикодоном менее вероятно, чем перкоцетом и викодином.

Беспокоит зависимость от Окси... Окси действует долго, имеет меньше пиков... не вызывает привыкания.

Мне показалось, что я лучше слышу послание Окси о том, что нет никакого кайфа.

Эмили [директор аптеки в Walmart в Кентукки] сказала мне, что доктор Кеннеди обеими руками за Окси . Она закатила глаза и сказала, что дела у него идут очень хорошо.

Призывая врачей выписывать больше рецептов на оксиконтин, торговые представители часто ссылались на медицинскую литературу и, в частности, на одно исследование . "На самом деле, обследование более 11 000 пациентов, употребляющих опиоиды, проводившееся в течение нескольких лет, выявило только четыре случая документально подтвержденной зависимости", - говорили они. Исследование было опубликовано в престижном журнале New England Journal of Medicine, поясняют они, с заголовком, который говорит сам за себя: "Редкие случаи зависимости у пациентов, получающих лечение наркотиками". На самом деле статья в журнале была вовсе не рецензируемым исследованием, а письмом в пяти предложениях редактору от двух врачей из Медицинского центра Бостонского университета. Описанное в нем исследование было далеко не всеобъемлющим: оно на основе группы пациентов, за которыми велось краткосрочное наблюдение во время пребывания в больнице. Много позже один из авторов письма, Хершел Джик, скажет, что он был "поражен" тем, насколько Purdue и другие компании использовали это незначительное академическое предложение для оправдания массового сбыта сильных опиоидов. По его мнению, промышленность кооптировала его работу, используя ее "в качестве рекламы".

Но для представителей компании исследование было неотразимо, потому что оно несло в себе столь полезную идею: опиоиды могут ассоциироваться в общественном сознании с зависимостью, но на самом деле пациенты крайне редко подсаживаются на наркотические обезболивающие, если только препараты принимаются под наблюдением врача. И Purdue создала впечатление, что это новое восприятие опиоидов становится все более распространенным. В распоряжении отдела продаж была "небрендированная" литература, которую компания называла : материалы, созданные якобы независимыми группами, которые на самом деле были произведены или профинансированы Purdue. Компания создала бюро спикеров , через которое заплатила нескольким тысячам врачей за участие в медицинских конференциях и проведение презентаций о достоинствах сильных опиоидов. Врачам предлагались оплаченные поездки на "семинары по лечению боли" в таких местах, как Скоттсдейл, Аризона, и Бока-Ратон, Флорида. За первые пять лет после выпуска "Оксиконтина" компания спонсировала семь тысяч таких семинаров.

Маркетинг OxyContin опирался на эмпирическую круговую поруку: компания убеждала врачей в безопасности препарата с помощью литературы, которая была подготовлена врачами, получавшими зарплату или финансирование от компании. Рассел Портной, так называемый "Король боли", был олицетворением этого конфликта интересов. Он возглавлял отделение медицины боли и паллиативной помощи в клинике Beth Israel в Нью-Йорке, но при этом имел финансовые отношения с Purdue. Он был президентом Американского общества боли и частью Американского фонда боли - обеих якобы независимых групп, которые на самом деле субсидировались Purdue и другими фармацевтическими компаниями. И где бы он ни был, он утверждал, что опиоиды были несправедливо заклеймены. Дело было не в том, что Портеной и другие специалисты по боли брали деньги за выражение мнения, в которое они не верили. Портеной действительно твердо верил, что опиоиды безопасны и должны назначаться более широко. Это было скорее совпадение интересов: он и Purdue помогали друг другу распространять одну и ту же информацию. Сам Портеной позже признавал, что до появления OxyContin "ни одна компания не продвигала опиоидный препарат так агрессивно".

Purdue рекламировала OxyContin в медицинских журналах, спонсировала веб-сайты, посвященные хронической боли, и распространяла головокружительное разнообразие сувениров с OxyContin: рыболовные шапки, плюшевые игрушки, багажные бирки. Торговые представители оставляли за собой след из этих сувениров, куда бы они ни пошли, так что, куда бы ни повернулся врач, его встречали напоминания о продукте. Часто представители придумывали хитроумные стратегии , чтобы выкроить несколько минут времени у занятого врача, например, появлялись в полдень с обедом на вынос, предоставленным компанией Purdue.

Врачи часто высмеивают предположения о том, что их привычки выписывать рецепты могут быть подчинены уговорам фармацевтических компаний. Это было краеугольным камнем мировоззрения Артура Саклера: представление о врачах как о священниках, не поддающихся ни лести, ни соблазну, ни жадности, сосредоточенных исключительно на узких правилах надлежащего медицинского обслуживания. По мнению Артура, смешно и даже оскорбительно намекать на то, что красочная реклама или ужин со стейком могут повлиять на клинические суждения доктора медицины. Врачей, утверждал он, просто нельзя купить.

Но, конечно, сегодня это не более верно, чем тогда, когда это сказал Артур Саклер. Врачи - люди, и представление о том, что белый халат может каким-то образом защитить их от искушений, является фантазией. Исследование 2016 года показало, что покупка даже одного обеда стоимостью 20 долларов для врача может быть достаточна, чтобы изменить его подход к выписке рецептов. И, несмотря на все их уверения в обратном, Саклерам не нужны были исследования, чтобы сказать им об этом. В некоторые годы компания Purdue выделяла до 9 миллионов долларов только на закупку продуктов для врачей. Ричард Саклер был настолько требователен к деталям, что никогда бы не согласился на такое расходование средств, если бы ему не гарантировали хорошую отдачу от инвестиций. В письме Майклу Фридману, отправленном в 1996 году, он указал, что, согласно собственным данным Purdue, на сайте "врачи, посещавшие обеденные программы или встречи по выходным, выписали более чем в два раза больше новых рецептов на Оксиконтин по сравнению с контрольной группой". ("Rx" - сокращение от prescription - рецепт). Он отметил, что "встречи по выходным оказали наибольшее влияние".

Даже те врачи, которые не получали подачек от компании, оказались весьма восприимчивы к пропагандируемой Purdue информации. "Главная цель медицинской практики - облегчение страданий, а одним из наиболее распространенных видов страданий, с которыми сталкиваются врачи, является боль", - отметил Дэвид Юрлинк, возглавляющий отделение клинической фармакологии и токсикологии в Университете Торонто. "У вас есть пациент, испытывающий боль, есть врач, который искренне хочет помочь, и вдруг вы получаете вмешательство, которое, как нам говорят, безопасно и эффективно". В некоторых маркетинговых материалах Purdue говорилось, что компания действительно продает "надежду в бутылке".

"Все указывает на то, что у нас на руках потенциальный продукт-блокбастер!" - заявил торговым представителям менеджер Purdue Майк Иннаурато. Для представителей компании это может стать выгодной возможностью, отметил Иннаурато: "Сейчас самое время получить бонусные доходы, которые обеспечит Оксиконтин". Purdue все еще была компанией среднего размера, меньше, чем крупные фармацевтические гиганты, торгующиеся на бирже. Но она была известна как отличное место для работы. Саклеры хорошо платили и заботились о своих сотрудниках, а также поощряли продавцов делать ставку на себя. "Саклеры действительно верили, что люди, работающие на них, являются частью их семьи", - вспоминает один из бывших руководителей. "Способ вознаграждения был уникальным. Задолго до появления "Оксиконтина" они использовали одну и ту же программу вознаграждения. Большинство фармацевтических компаний ограничивали размер дополнительного бонуса, который можно было получить, будучи представителем. Purdue этого не делала". По сути, это была сделка, которую Артур Саклер разработал для себя, когда занимался маркетингом валиума. Если продажи росли, вы получали больший бонус. Лимита не было. "Purdue никогда не устанавливала лимиты, - сказал руководитель, - потому что они хотели, чтобы их сотрудники были стимулированы".

Стивен Мэй, бывший полицейский, жил в Роаноке, штат Вирджиния, и до прихода в Purdue в 1999 году работал торговым представителем в конкурирующей фармацевтической компании. Мэй знал об этой компании по репутации. Известно, что здесь платили больше, чем в других местах, а "Оксиконтин" был горячим продуктом. В отрасли было ощущение, что Purdue все делает правильно и хорошо - предоставляет инновационный продукт, который помогает людям и приносит прибыль. "Мы чувствовали, что занимаемся праведным делом", - вспоминает Мэй. "Миллионы людей страдают от боли, и у нас есть решение". Мэй отправился в Норуолк, чтобы пройти трехнедельное обучение в домашнем офисе . Однажды на праздновании в стейк-хаусе он сфотографировался с Раймондом Саклером на фоне ледяной скульптуры с надписью "Purdue". За ужином он случайно оказался за одним столом с Ричардом Саклером. "Я был потрясен", - вспоминает Мэй. Мое первое впечатление о нем было: "Это человек, который сделал это". У него есть компания, которой владеет его семья. Я хочу однажды стать им". "

Мэй была одним из семисот торговых представителей Purdue, которые разъезжали по всей стране с инструкциями заставить врачей выписывать Оксиконтин как можно большему числу пациентов. В общей сложности они обратились почти к ста тысячам врачей. По словам Мэя, , "что Purdue действительно хорошо сделала, так это нацелилась на врачей, например, врачей общей практики, которые не были специалистами по боли". При этом торговые представители получили доступ к мощному инструменту. В 1950-х годах Артур Саклер и его друг Билл Фролих основали фирму IMS, занимавшуюся маркетинговыми исследованиями, - ту самую фирму, которая стала причиной разлада между братьями Саклер после смерти Фролиха, когда Рэймонд и Мортимер отказались передать Артуру его долю в компании. Но IMS осталась в бизнесе и за несколько десятилетий превратилась в компанию по обработке больших данных, обладающую чрезвычайно точной информацией о привычках врачей выписывать рецепты. Используя данные, предоставленные IMS, Стивен Мэй и другие торговые представители могли выяснить, к каким врачам следует обращаться. Они ориентировались на определенные регионы - в частности, на те, где было много семейных врачей, где люди получали страховые выплаты, травмы, полученные на работе, инвалидность. "Мы сосредоточили внимание наших продавцов, - объяснил Ричард Саклер, - на врачах, которые... выписывают много рецептов на опиоиды". Врач, который выписывал много рецептов на обезболивающие, был бесценным товаром. Подобно тому как работники казино говорят об особенно расточительном игроке, торговые представители называли этих врачей "китами".

Кроме того, Purdue недвусмысленно инструктировала торговых представителей ориентироваться на семейных врачей, которые, по выражению компании, были "опиоидными наивными" - врачами, имевшими небольшой опыт назначения такого рода лекарств. Мэю показалось, что для некоторых из этих врачей основным источником знаний об использовании опиоидов для лечения боли была сама Purdue. Штаб-квартира советовала сотрудникам отдела продаж избегать "таких слов, как "мощный", которые "могут заставить некоторых людей думать, что препарат опасен и должен применяться только при более сильной боли". В одном из разговоров с Ричардом Саклером в 1997 году сотрудник компании отметил, что многие врачи ошибочно считают оксикодон слабее морфина, в то время как на самом деле он в два раза сильнее, и сказал: "Важно, чтобы мы были осторожны и не изменили восприятие врачей".

Регион Мэя включал в себя западную Вирджинию и южную Западную Вирджинию, и он отправился продавать. В Purdue обнаружили, что в некоторых местах спрос на продукт практически неисчерпаем. "Рост был мгновенным, с самого начала", - вспоминает Мэй. "Феноменальный рост". Как только определенная территория продаж достигала определенного объема, компания делила территорию и добавляла еще одного представителя. "Мы считали, что можно развивать продукт", - объясняет Мэй. "Поэтому, если эти две территории хорошо работают, вы снова их делите. Добавляете еще представителей. Вырастет еще больше".

Мэй и его коллеги считали, что лекарство так хорошо зарекомендовало себя, отчасти потому, что оно работает. Он работал чудесным образом. В штаб-квартиру компании в Норуолке стали приходить письма - самые необычные письма - с рассказами о том, как этот препарат помог пациентам. Люди, страдавшие от изнурительной хронической боли, рассказывали о том, как OxyContin изменил их жизнь: впервые за все время они смогли спать всю ночь, вернуться на работу или забрать внуков.

Ричард Саклер был воодушевлен этими сообщениями. "Возможно, нам стоит начать кампанию, - предложил он в 1997 году, - чтобы привлечь внимание к нелеченым пациентам, испытывающим сильную боль, которых наши продукты мобилизуют и возвращают к жизни". Следуя указаниям Ричарда, компания выпустила рекламный ролик под названием I Got My Life Back, в котором приводились отзывы пациентов с ревматоидным артритом, фибромиалгией и другими заболеваниями, рассказывавших о личных ужасах жизни с нелеченной болью. "Мне все время казалось, что у кого-то в руках ледоруб, который тычет мне прямо в позвоночник", - рассказывал Джонни Салливан, грузный строительный рабочий. Видео было создано при содействии одного из платных спикеров Purdue, врача Алана Спаноса, который руководил парой клиник по лечению боли в Северной Каролине. Спанос, говорилось в ролике, получил медицинское образование "в Оксфордском университете в Великобритании". Это был худой мужчина с накладной бородой, одетый в зеленый галстук и бледно-зеленую рубашку. В видеоролике Спанос обращается к камере, окруженный рядом медицинских учебников и дипломом в рамке, и говорит: "Нет никаких сомнений в том, что наши лучшие и самые сильные обезболивающие - это опиоиды". По его словам, у них "может быть репутация препаратов, вызывающих зависимость и другие ужасные вещи", но это ошибочное мнение. "На самом деле, уровень привыкания среди пациентов с болью, которых лечат врачи, составляет менее 1 процента". По словам Спаноса, опиоиды - это не что иное, как чудо. "Они не изнашиваются, продолжают работать, не имеют серьезных побочных эффектов".

В штаб-квартире Майкл Фридман пришел в восторг, увидев свидетельства, назвал материал "очень мощным" и поручил подчиненным закончить работу над видео к общенациональной встрече по продажам в январе этого года. Саклеры проявили личный интерес к ролику "Я вернул свою жизнь"; брат Ричарда, Джонатан, обсуждал его с Майклом Фридманом и другими руководителями. После завершения работы компания распространила более двадцати тысяч копий ролика в 1998 году.

В компании Purdue иногда говорили, что "Оксиконтин" настолько хорош, что "продает себя сам". Это была просто фраза, а не официальная маркетинговая стратегия, но Саклеры восприняли эту идею настолько серьезно, что Purdue инициировала дорогостоящую программу по раздаче бесплатных образцов оксиконтина пациентам, страдающим от боли. Это была старая техника в фармацевтическом бизнесе. Когда на рубеже двадцатого века компания Bayer продвигала на рынок героин, она предлагала потенциальным клиентам бесплатные образцы препарата. Когда в 1970-х годах компания Roche пыталась закрепиться с валиумом в Канаде, она раздала восемьдесят два миллиона таблеток валиума в качестве бесплатных образцов за один год. Если вы продаете продукт, который заставляет людей чувствовать себя хорошо (а также может вызывать сильное привыкание), то первая бесплатная порция, как правило, многократно окупает себя.

Для препарата "Оксиконтин" Purdue разработала "карточную программу", в рамках которой компания выпускала карточки с купонами, по которым пациенты могли получить бесплатный тридцатидневный рецепт на препарат. Майкл Фридман объяснил, что бесплатные образцы использовались для "знакомства" пациентов с оксиконтином. Если бы "Оксиконтин" действительно был тем препаратом, с которого стоит начинать и на котором стоит остановиться, то достаточное количество людей, принявших препарат в первый раз, наверняка захотели бы остаться с ним. К моменту прекращения программы в 2001 году компания Purdue субсидировала тридцать четыре тысячи бесплатных рецептов.

Оксиконтин продавался в разных дозировках: 10 миллиграммов, 20 миллиграммов, 40 миллиграммов и 80 миллиграммов. В 2000 году была представлена колоссальная таблетка весом 160 миллиграммов. По словам представителей компании, "максимальной суточной дозы или "потолка" дозы не существует", хотя Ларри Уилсон, химик из Purdue, работавший над OxyContin, считал, что "160 - это немного слишком". В первый год компания Purdue продала оксиконтина на 44 миллиона долларов. В следующем году продажи выросли более чем в два раза. В следующем году они снова удвоились.

"Я рад сообщить, что объем продаж за сентябрь 1999 года составил 601 миллион долларов", - написал Майкл Фридман Ричарду, Рэймонду и Мортимеру Саклеру, отметив, что "тенденции к увеличению количества рецептов на Оксиконтин продолжают расти". Компания объясняла этот поразительный рост "продолжающимся существованием значительного неудовлетворенного рынка". Миллионы американцев живут с хроническими болями, которые не поддаются лечению и которым не помогают другие препараты. Поскольку компания распространяла информацию об OxyContin и раздавала бесплатные образцы людям, испытывающим боль, неудивительно, что продажи взлетели. "Нет никаких признаков замедления!" сказал Ричард Саклер группе представителей компании в 2000 году.

Ричард был неустанно сосредоточен на наркотиках. У них с Бет было трое детей - Дэвид, Марианна и Ребекка. Он был требовательным отцом, а его грубые манеры и прямой стиль разговора приводили к тому, что иногда он мог показаться не слишком заботливым. "Он просто не мог понять, как его слова подействуют на кого-то", - позже заметил Дэвид Саклер. Дэвид играл в хоккей, и когда Ричард присутствовал на игре и был недоволен игрой сына, он давал об этом знать. Позже Дэвид признает, что острый язык его отца и то, как бездумно он им пользовался, могли причинить глубокую боль.

Но в эти годы Ричард не уделял особого внимания семье. "После начального этапа запуска мне снова придется заняться своей личной жизнью", - написал он в электронном письме другу через три года после запуска препарата. По мере того как прибыль от "Оксиконтина" росла, Ричард зацикливался на цифрах продаж. Оксиконтин стал распространяться в других странах, и в какой-то момент Ричард задумался, можно ли продавать таблетки в Германии как "неконтролируемое" лекарство , то есть как безрецептурное средство, не требующее рецепта от врача. Это была, мягко говоря, смелая идея. Настолько смелая, что Роберт Кайко, сотрудник компании Purdue, которому приписывают изобретение оксиконтина, ответил, что это было бы ужасным шагом. "Я очень обеспокоен", - написал Кайко в электронном письме, рекомендуя "не принимать" это предложение. Торговые представители Purdue могут обещать врачам по всей Америке, что Оксиконтин не представляет опасности злоупотребления, но в частном порядке Кайко предупредил Ричарда, что у компании нет "достаточно веских аргументов, чтобы утверждать, что Оксиконтин имеет минимальную или нулевую ответственность за злоупотребление".

Не растерявшись, Ричард спросил : "Насколько существенно это повысит ваши продажи?"

Кайко работал с Ричардом много лет и понимал упрямые наклонности своего босса. Поэтому, вместо того чтобы опираться на аргументы в пользу общественной безопасности, он привел доводы, которые Ричард, скорее всего, оценит, описав все последствия того, что такой шаг может означать для продаж. Если "Оксиконтин" будет бесконтрольно продаваться в Германии, велика вероятность того, что там им начнут злоупотреблять, а затем и контролировать", - написал Кайко. "Это может оказаться более пагубным для OxyContin на международном уровне, чем временное увеличение продаж, которое может быть получено благодаря неконтролируемому статусу".

В конце концов Кайко одержала верх, и от этой затеи отказались. Но Ричард дал понять, что он не в восторге от этого, ворча: "Я думал, это хорошая идея".

Цена на OxyContin была установлена таким образом, что увеличение дозы означало большую прибыль для Purdue. Как следствие, возможно, еще одной навязчивой идеей Ричарда стала идея "эффекта потолка". Стивен Мэй и его коллеги-представители были под постоянным давлением со стороны штаб-квартиры, призывая врачей "титровать" или увеличивать назначенную дозу. Поскольку OxyContin был опиоидом, это было особенно актуально, поскольку организм вырабатывает толерантность к опиоидам: пациент, начинающий с 10 миллиграммов OxyContin дважды в день, может обнаружить, что этой дозы достаточно, чтобы прекратить боль в первое время, но со временем 10 миллиграммов уже не помогают. Теоретически, диапазон таблеток OxyContin мог бы решить эту проблему, и пациент мог бы просто перейти с 10 миллиграммов на 20, и так далее, вплоть до 160. Но некоторые врачи скептически относились к назначению таких огромных количеств оксиконтина, предполагая, что у препарата может быть потолок - практический терапевтический предел размера дозы. Это возмутило Ричарда Саклера. Он пожаловался Майклу Фридману, что некоторые онкологи, по-видимому, считают, что существует доза, при превышении которой оксиконтин не будет эффективен, и спросил: "Какие материалы мы могли бы собрать вместе, чтобы разрушить это критическое заблуждение?"

"Это была совершенно особенная компания", - размышляет Стивен Мэй. Когда он начал работать в Purdue, ему показалось, что он присоединился к "элите элиты". Это была "стильная корпоративная среда, которая просто говорила об успехе ". Астрономические продажи препарата OxyContin подняли настроение и удачу всей компании.

"Было ощущение, что мы - короли мира", - вспоминает один из руководителей, тесно сотрудничавший с Саклерами в этот период. "Деньги можно было тратить. Вокруг нас крутились сотни миллионов. Мы ходили ужинать в Дарьен, штат Коннектикут. Ужин стоил 19 000 долларов. Люди тратили деньги. Рейсы повышались". Артур Саклер был известен своей скупостью в путешествиях, летая эконом-классом даже будучи богатым человеком. Теперь же некоторые руководители Purdue летали на "Конкорде" - гладком сверхзвуковом самолете класса люкс, который мог пересечь Атлантику менее чем за четыре часа. "Вы - часть легенды, которая только зарождается", - сказал Ричард сотрудникам отдела продаж на ежегодном собрании в январе 2000 года. В электронном письме он подвел итоги раннего успеха OxyContin, отметив, что запуск препарата "превзошел наши ожидания, исследования рынка и самые смелые мечты".

Для сотрудников отдела продаж это было упоительное время. "$$$$$$$$$$$$$ Время бонусов по соседству!" - написал в служебной записке менеджер по продажам из Теннесси. В Purdue существовала программа под названием Toppers, в рамках которой отмечались лучшие торговые представители по всей стране. В качестве вознаграждения за их усилия компания отправляла "Топперов" в оплачиваемые отпуска на Бермуды. Между отделами продаж шла ожесточенная конкуренция, которую Пердью поощрял. "Сейчас самое время воспользоваться бонусами", - говорил представителям один из менеджеров. "У вас есть знания. У вас есть инструменты. Все, что вам нужно, - это желание попасть в Toppers".

Среди разбросанных по стране продавцов начали распространяться фантастические истории о том, сколько оксиконтина продавали некоторые из них, и о бонусах мифических размеров. Рассказывали о представителях, зарабатывающих шестизначные суммы за квартал. Рассказывали об одном представителе в Миртл-Бич, Южная Каролина, который якобы заработал на 170 000 долларов за три месяца. В течение четырех лет после празднования запуска в отеле Wigwam в Аризоне продажи OxyContin достигли 1 миллиарда долларов, обогнав квинтэссенцию блокбастеров той эпохи - виагру. За пять лет после появления "Оксиконтина" компания Purdue более чем удвоила штат своих продавцов. В 2001 году компания выплатила 40 миллионов долларов только в виде бонусов. Средние годовые бонусы для торговых представителей достигали почти четверти миллиона долларов, а лучшие представители зарабатывали гораздо больше. В конце концов Майкл Фридман сообщил Саклерам, что главным препятствием на пути к увеличению продаж на данный момент является просто "предложение продукта". Компания буквально не могла производить "Оксиконтин" достаточно быстро, чтобы продавать его.

Для Стивена Мэя работа представителем компании OxyContin казалась воплощением мечты. Он много работал и зарабатывал большие деньги. В его регионе находился крупный госпиталь Управления по делам ветеранов, и он вел активную маркетинговую деятельность там, а также в небольших населенных пунктах Вирджинии и Западной Вирджинии. Его научили неустанно убеждать врачей повышать дозу оксиконтина, и он был заинтересован в этом, поскольку его премия зависела не от количества рецептов, а от долларового объема - чем больше было выписано оксиконтина, тем больше ему платили. Его продажи были настолько высоки, что в один год компания отправила его в отпуск на Гавайи, оплатив все расходы.

Однажды в 2000 году Мэй поехала в Льюисбург, небольшой город в Западной Вирджинии. Там был врач, который стал одним из лучших его пациентов, и он хотел нанести ей визит. Но когда он приехал, доктор была в ужасном состоянии. У него только что умерла родственница, объяснила она. Девочка получила передозировку оксиконтина.

Глава 18

. АНН ХЕДОНИЯ

Однажды в начале 2001 года Барри Майер, репортер-расследователь The New York Times, получил интригующую наводку. В свои пятьдесят лет Майер был невысок и лысоват, в очках без оправы и с беспокойными глазами. В нем чувствовалась нервная энергия, нередкая для наглецов высшей лиги: его нос постоянно дергался при виде сюжета. Майер вырос в Нью-Йорке и его окрестностях, сын немецких евреев, бежавших в Соединенные Штаты в 1930-х годах. Он был газетчиком старой закалки и говорил на соленом идиоматическом языке, изобилующем словами "блядь". Но его путь к высшим ступеням журналистики не был обычным по меркам "Таймс". Майер бросил колледж в Сиракузах, едва успев его окончить, в разгар войны во Вьетнаме. В итоге он скитался по стране, подрабатывая на случайных работах, и в конце концов наткнулся на должность в отраслевом издании с гламурным названием Floor Covering Weekly. Майеру понравилась новая работа. Он обнаружил, что писать ему легко; в период своего битничества он вынашивал идею стать романистом. Он отличился в освещении бизнеса напольных покрытий и вскоре перешел в более крупное и качественное издание, Chemical Week.

Именно в Chemical Week Барри Майер начал развивать в себе стремление к расследованиям. Как оказалось, у него был настоящий талант к репортажам. Chemical Week был отраслевым изданием, которое читали в основном люди, занятые в этой отрасли. Однако Майер, не довольствуясь написанием хвалебных статей, вникал в грязные секреты бизнеса, словно Вудворд и Бернстайн. "Я продолжал писать истории, которые сводили с ума компании, читающие Chemical Week", - вспоминает он. Но у него был благосклонный редактор, человек по имени Джон Кэмпбелл, который считал, что их издание должно стремиться стать чем-то большим, чем домашний орган. "Мне всегда нравилось копаться в документах, старых папках и тому подобной ерунде", - говорит Майер. Однажды он делал репортаж, связанный с компанией Dow Chemical , в Национальном архиве в Вашингтоне, когда наткнулся на старые записи, свидетельствующие о том, что во время войны во Вьетнаме, когда Dow производила дефолиант Agent Orange в Мидленде, штат Мичиган, химикаты просочились в местные грунтовые воды. Майер начал готовить статью, но тут Dow Chemical "накрыло с головой", - говорит он. Группа руководителей компании вылетела в Нью-Йорк и встретилась с Джоном Кэмпбеллом. Они сделали все возможное, чтобы остановить публикацию. Но Кэмпбелл поддержал своего писателя и не отступил. После того как разоблачительная статья Майера появилась в Chemical Week, ее подхватил The Wall Street Journal. Затем журнал предложил ему работу.

После нескольких лет работы над большими расследованиями экологических катастроф и скандалов, связанных с безопасностью потребителей, Майер перешел на работу в Times. В конце 1990-х годов ему поручили освещать судебный процесс против крупных табачных компаний по поводу негативных последствий курения для здоровья. Поколения американцев страдали и умирали от рака и сопутствующих заболеваний, вызванных курением, и теперь выяснилось, что табачные компании знали о рисках, связанных с их продукцией, и систематически преуменьшали опасность. В 1998 году компании согласились на масштабное урегулирование со штатами, подавшими на них иски, на сумму 206 миллиардов долларов. Это была эпическая история, и освещать ее было очень утомительно. Но Майеру всегда казалось, что он слишком поздно спохватился. "Это была такая история, когда слава уже ушла", - вспоминает он. "Оставалось только не облажаться. Я не собирался разрушать эту историю. Она была сломана".

Когда табачные тяжбы остались позади, Майер сидел за своим столом в редакции "Таймс" на Сорок третьей улице, и однажды к нему зашел редактор с наводкой. Ему позвонил источник со Среднего Запада и сообщил, что на улицах появился "новый горячий наркотик". Это был самый популярный наркотик, но его сумасшедшая особенность заключалась в том, что на самом деле это был рецептурный препарат, который рекламировался как не поддающийся злоупотреблению.

"Он называется "Оксиконтин", - сказал редактор.

Майер почти ничего не знал о фармацевтической промышленности. Он поискал название компании, которая производила лекарство, - Purdue Pharma. Он никогда о них не слышал. Вместе с коллегой он начал звонить по телефону. Майер обнаружил, что многие люди, похоже, злоупотребляли оксиконтином. Препарат пользовался большим успехом у пациентов, снимая ужасную боль, но его также использовали в рекреационных целях, и, по словам , он давал интенсивный и очень чистый кайф. Теоретически, покрытие Contin на каждой таблетке должно было помешать потребителю сразу же ощутить всю силу наркотического воздействия препарата. Но люди догадались, что если раздавить таблетки - даже если просто разжевать их зубами, - то можно обойти механизм контролируемого высвобождения и выпустить на волю мощный удар чистого оксикодона. Чтобы сделать это открытие, не потребовалось много проб и ошибок. На самом деле на каждой бутылочке было предупреждение, которое, оглядываясь назад, удваивается как нечаянное руководство к действию: "Прием разломанных, разжеванных или раздавленных таблеток OxyContin может привести к быстрому высвобождению и всасыванию потенциально токсичной дозы оксикодона".

Майер беседовал с источниками в правоохранительных органах, которые рассказывали об активном черном рынке оксиконтина. Он беседовал с фармацевтами и врачами, которые свидетельствовали об агрессивной маркетинговой тактике продавцов Purdue Pharma. "Они приходят и рекламируют препарат как не вызывающий привыкания", - сказал ему один фармацевт. "Но это не соответствует тому, что я вижу".

В ноябре 2000 года Майкл Фридман предупредил коллег, что некий репортер "разнюхивает историю о злоупотреблении оксиконтином". Мортимер Саклер включил вопрос об этой явной угрозе в повестку дня следующего заседания совета директоров компании. Разрабатывая план действий в случае возможных разногласий, Майкл Фридман предложил стратегию, которая, по мнению , "отвлекает внимание от владельцев компании".

9 февраля 2001 года Майер и его коллега Фрэнсис X. Клайнс опубликовали на сайте статью на первой полосе газеты "Таймс" под названием "Обезболивающие от рака представляют новую угрозу злоупотребления". В ней не упоминались Саклеры, но была нарисована тревожная картина: "Измученные полицейские детективы в десятках сельских районов восточных штатов борются с растущей, по их словам, волной злоупотребления наркотиками, связанной с сильнодействующим обезболивающим, которое прописывают больным раком в последней стадии и другим людям, испытывающим сильные боли". Оксиконтин, как выяснилось, был хитом не только на законном, но и на черном рынке. "После измельчения наркотик можно нюхать или растворять для инъекций", - сообщают Майер и Клайнс. Они выявили случаи злоупотребления, передозировки и незаконного оборота оксиконтина в штатах Мэн, Кентукки, Огайо, Пенсильвания, Виргиния, Западная Виргиния и Мэриленд.

К тому времени, когда Барри Майер начал писать о Purdue, компания переехала в новое офисное помещение. Переросшие штаб-квартиру в Норуолке, Саклеры приобрели современное здание в Стэмфорде, Коннектикут, которое выходило на шоссе 95. Дизайн состоял из широких этажей разного размера, облицованных темным стеклом и поставленных друг на друга в форме, напоминающей зиккурат - древний храм.

Атмосфера внутри компании была головокружительной. "Никто из нас, я думаю, не думал, что все получится так, как получилось", - вспоминает один из бывших руководителей, объясняя, что предложение компании по продаже врачам прошло гораздо лучше, чем кто-либо мог надеяться. "Нам пришлось наращивать производство", - продолжает руководитель. На заводе Purdue в Тотове, штат Нью-Джерси, бригады работали круглосуточно, выпуская таблетки. "Мы установили высокую цену на препарат", - с удовлетворением сказал руководитель. "И оно все равно продавалось".

Если первоначальный успех препарата OxyContin и безграничное богатство, которое он принес, превзошли самые смелые мечты Ричарда Саклера, то он довольно быстро переосмыслил их. Однажды в 1999 году Майкл Фридман отправил Ричарду электронное письмо, в котором сообщил, что препарат теперь приносит 20 миллионов долларов в неделю. Ричард ответил сразу же, в полночь, что это "не очень хорошо". Они могут добиться большего. "Бла-бла-бла", - написал он. "Зевота".

В том же году Ричард был назначен президентом компании. Его брат Джонатан, а также кузины Кате и младший Мортимер стали вице-президентами. Старшие Мортимер и Рэймонд ("доктор Мортимер" и "доктор Рэймонд", как их называли в компании, потому что "докторов Саклеров" было так много, что необходимо было использовать имена) по-прежнему принимали участие в работе, их копировали на электронные письма и вообще почитали. "Они такие энергичные и с этим", - удивлялся в то время один из сотрудников Purdue. Но все чаще компанией управляло молодое поколение Саклеров. В новом здании One Stamford Forum семья разместилась в представительских апартаментах на девятом этаже. Остальная часть здания выглядела как обычный офисный комплекс, и только некоторые сотрудники могли попасть на девятый этаж. Но это была своя особая территория. Ковер был королевского пурпурного цвета, а атмосфера - клубной. "Освещение было другим", - вспоминает один из бывших сотрудников Purdue, который проводил время на девятом этаже. "Там были предметы искусства. Все ассистенты были женщинами. Это было похоже на возвращение в прошлое".

Офис Ричарда находился на девятом этаже, там же располагались офисы Кате, Джонатана и Рэймонда. В 2000 году Рэймонду исполнилось восемьдесят, но по-прежнему каждый день ездил на работу на своем "Ягуаре". Обед ему по-прежнему приносили в столовую для руководителей. Джонатан иногда обедал с отцом по импровизированной схеме . Но Ричард, который был более занятым и менее покладистым, просил своего административного помощника позвонить административному помощнику Рэймонда, чтобы они вдвоем могли договориться о ланче. Несмотря на то что Ричард теперь был боссом компании, он все еще иногда вел себя как маленький богатый мальчик, отпрыск семьи, и административный персонал его не особенно любил. Приезжая на работу, он оставлял свою машину у одного из парковщиков компании с указанием заправить ее бензином.

На девятом этаже также располагался офис юриста компании Говарда Уделла. К этому моменту Уделл работал на семью Саклер уже почти четыре десятилетия и считался, по словам одного из его коллег, "сердцем и душой организации". Уделл сильно пополнел, и в какой-то момент после запуска OxyContin у него случился сердечный приступ. Но он был как никогда предан семье и компании и верил в OxyContin; некоторое время, когда ему было плохо, он сам принимал препарат. Когда этот необычный продукт, так изменивший судьбу компании, подвергся нападению, Уделл взял на себя ответственность за организацию контроля над ущербом.

В коридоре перед офисом Уделла сидела женщина, которую я буду называть Мартой Уэст. Она была давним юридическим секретарем, работавшим в Purdue с 1979 года. Однажды в 1999 году Уделл попросил ее провести исследование о злоупотреблении оксиконтином. "Он попросил меня зайти в Интернет и порыться в новостных группах, - вспоминала позже Уэст. В сети были дискуссионные форумы, посвященные рекреационному употреблению наркотиков, и Уделл хотел, чтобы Уэст просмотрела их и "узнала, как они злоупотребляют этим препаратом". Когда Уэсту предложили войти в систему под своим именем, он выбрал псевдоним Энн Хедония - каламбур, основанный на слове "ангедония", которое означает неспособность испытывать удовольствие. Затаившись в дискуссионных группах, Уэст обнаружила, что люди говорят о том, как дробят таблетки OxyContin, высасывают оболочку с временным высвобождением, нюхают препарат, готовят его, колют его подкожной иглой. Она написала записку, в которой изложила свои выводы. Согласно последующим показаниям Марты Уэст на сайте , эта записка была распространена среди многих высокопоставленных чиновников Purdue и "всех Саклеров", которые в то время активно участвовали в деятельности компании.

В компании Purdue Говард Уделл воспринимался многими не только как верный защитник Саклеров, но и как образец этического поведения. "Я любил Говарда Уделла", - вспоминает руководитель высшего звена, участвовавший в запуске OxyContin по адресу . "Говард Уделл был одним из самых этичных людей, которых я знал". Один из сыновей Уделла, работавший федеральным прокурором в Нью-Йорке, сказал, что для его отца быть адвокатом было не столько работой, сколько "образом жизни". Но по мере того как прибыль OxyContin росла, а в прессе стали появляться истории о злоупотреблении препаратом, Марта Уэст заметила, что ее босс становится все более скрытным. Оказалось, что Уделл начал беспокоиться о перспективах судебных разбирательств, связанных с OxyContin. Компания уже отбилась от нескольких неприятных исков, пытавшихся оспорить ее эксклюзивный патент на препарат, и Ричард Саклер и Уделл были похожи на мачо, когда дело доходило до такого рода юридических разборок. Они оба с гордостью называли себя контрпанчерами. В 1996 году Ричард предложил нанять фирму по связям с общественностью, чтобы распространить информацию об их судебных успехах , "чтобы нас боялись, как тигра с когтями, зубами и яйцами".

В своем послании коллеге Уделл признал, что компания "обнаружила в Интернете упоминания о злоупотреблении нашими опиоидными препаратами". Но, судя по всему, он постарался ограничить любые письменные записи о том, что в Purdue обеспокоены тем, что чудо-препарат компании используется не по назначению. Когда торговые представители по всей стране начали включать в свои записки разговоры с врачами и фармацевтами об историях зависимости и злоупотребления, Уделл издал инструкцию, согласно которой записки должны быть короткими и по существу: если люди сталкиваются с проблемами, они не должны излагать их в письменном виде. Примерно в это время он также упомянул Уэсту, что разрабатывает новую программу электронной почты, которая будет автоматически уничтожать все письма через три месяца. Он назвал ее "Исчезающие чернила". Идея звучала немного фантастично, даже параноидально. Уделл был адвокатом, а не изобретателем. Но в итоге он подал заявку на патент "самоуничтожающегося документа и системы обмена электронными сообщениями". (По словам Кате Саклер, , "на самом деле это не сработало").

Уделл разделял с Саклерами непоколебимую веру в химическое волшебство "Оксиконтина". Он просто не мог заставить себя поверить в то, что препарат может быть опасен. На самом деле его вера в обезболивающее была настолько искренней, что когда однажды он заметил в офисе хромающую Марту Уэст и узнал, что она борется с болью в спине, связанной с травмой, полученной в автомобильной аварии, Уделл сказал: "Мы должны посадить вас на Оксиконтин". Он дал ей направление от человека в медицинском отделе Purdue, и она отправилась к местному специалисту по боли в Коннектикуте. Врач выписал Марте Уэст рецепт на флакон оксиконтина, и она начала его принимать.

Дело в том, что задолго до того, как Марта Уэст написала свою записку, что-то происходило. Никто не мог точно сказать, где и как это началось, но первые намеки на это появились в сельской местности штата Мэн, в "ржавом поясе" западной Пенсильвании и восточного Огайо, в аппалачских районах Вирджинии, Западной Вирджинии и Кентукки. Злоупотребление распространялось быстро, как вирус, передающийся воздушно-капельным путем, от одной маленькой общины к другой. В регионах, где возникла эта проблема, часто проживало большое количество безработных или тех, кто занимался тяжелым ручным трудом, инвалидов или хронических больных, страдающих от боли. Как оказалось, это были именно те регионы, на которые ориентировались Стивен Мэй и другие торговые представители Purdue - регионы, которые, согласно данным IMS, будут плодородной почвой для оксиконтина. В некоторых случаях в этих районах также наблюдались давние проблемы со злоупотреблением рецептурными препаратами. В некоторых районах Аппалачей люди принимали оксиконтин в паре с валиумом - одну таблетку Ричарда Саклера и одну его дяди Артура. Они называли это "кадиллак-кайф".

Вскоре пациенты, страдающие от боли, стали "ходить по врачам", записываясь на прием к разным врачам и запасаясь рецептами, продавая таблетки или делясь ими с друзьями, а иногда и торгуя, чтобы прокормить свою собственную привычку. Таблетки на черном рынке продавались по доллару за миллиграмм, и внезапно каждый стал дилером, теневым отделом продаж оксиконтина, который в будущем превзошел бы собственный отдел компании Purdue. Некоторые сообщества стали напоминать фильм про зомби, поскольку феномен забирал одного жителя за другим, отправляя ранее хорошо приспособленных, работоспособных взрослых в спираль зависимости и привыкания. Их можно было встретить на улице, таблеточников, обдолбанных возле мини-маркета, или дремлющих в припаркованной машине с малышом на заднем сиденье. Несмотря на все инструкции Purdue для отдела продаж избегать использования слов типа "мощный" при описании OxyContin, это был сильнодействующий наркотик, и в этом заключалась часть привлекательности для потребителя, но также и часть опасности. Передозировка могла вызвать остановку дыхания: вы погружаетесь в такой глубокий и блаженный сон, что перестаете дышать. В небольшие больницы поступали пациенты, близкие к смерти. В трейлерах, мрачных квартирах и отдаленных фермерских домах полиция и парамедики прибывали на знакомую сцену - передозировка оксиконтина - и пытались привести пациента в чувство.

В феврале 2000 года главный федеральный прокурор штата Мэн Джей Макклоски, , разослал письмо тысячам врачей по всему штату, предупреждая их о растущей опасности злоупотребления и "утечки" оксиконтина. Говард Уделл, узнав о письме Макклоски, отнесся к нему с пренебрежением. Он назвал Макклоски "каким-то слишком ретивым прокурором с политическими амбициями", который просто "пытается ухватиться за заголовок". Но это был федеральный чиновник, бьющий тревогу по поводу наркотика, который сейчас приносит 1 миллиард долларов в год. И вот, спустя несколько месяцев, Уделл вместе с Майклом Фридманом вылетел в штат Мэн, чтобы лично встретиться с Макклоски. Прокурор был обеспокоен тем, что злоупотребление оксиконтином приобретает все более массовый характер. По его словам, наркотик принимали дети. Умные дети. Это разрушало их жизнь. Ему показалось немного странным, что его маленький штат стал одним из самых высоких потребителей оксиконтина на душу населения в стране. Макклоски упомянул и о джамбо-таблетках по 160 миллиграммов. "Один из здешних врачей сказал мне, что одна такая таблетка может убить ребенка, если ее проглотить", - сказал он. "Так ли это?"

"Возможно", - признали Уделл и Фридман.

Встреча была холодной. Когда все закончилось, Уделл сказал Фридману: "Мы должны придумать, как с этим справиться".

Одним из способов борьбы с Макклоски было утверждение, что только после того, как он написал свое письмо в 2000 году, кто-то в Purdue узнал о проблемах злоупотребления Оксиконтином. Сам Ричард Саклер позже даст показания под присягой, что впервые он услышал о том, что Оксиконтин попал в утечку или стал предметом злоупотребления, "в начале 2000 года". Это было неправдой. На самом деле, Purdue получала записки от своих собственных продавцов, датированные 1997 годом, вскоре после первоначального запуска OxyContin, в которых сообщалось, что в компании происходят злоупотребления. Поскольку они были рассредоточены по всей стране, в клиниках лечения боли, семейных практиках, аптеках и больницах, торговые представители были как система раннего предупреждения, глаза и уши Саклеров. Подобно Стивену Мэю, узнавшему о девочке, умершей от передозировки в Западной Вирджинии, представители компании слышали об этих инцидентах. Спустя годы, когда следователи просматривали отчеты, составленные представителями Purdue в период с 1997 по 1999 год, они находили на сайте сотни упоминаний таких слов, как "уличная стоимость", "нюхать" и "дробить". В ноябре 1999 года один представитель из Флориды написал сотруднику Purdue: "Я чувствую, что у нас есть проблема с доверием к нашему продукту. Многие врачи теперь думают, что "Оксиконтин" - это, очевидно, уличный наркотик, который ищут все наркоманы". В том же году один из сотрудников Purdue переслал Ричарду электронное письмо с описанием способов, которыми люди злоупотребляют препаратом: "Лучше всего для нюхания подходят 40-миллиграммовые, потому что вы не нюхаете много наполнителя".

Поначалу Ричарду было легко отмахнуться от историй о жестоком обращении и зависимости. "Я получил образование врача, - позже объяснит он. В моей статистике случай "N из 1" называется "индексным случаем", и он может натолкнуть вас на мысль о том, что нужно искать больше или реагировать на большее. Но меня учили не гнаться за тем, что может быть случайными событиями". Это была характерная реакция Ричарда, демонстративно клиническая и мозговая на поверхности, но в то же время скрывающая более глубокую эмоциональную реакцию. Ричард был так сильно привязан к оксиконтину, что не мог смириться с любым предположением о том, что препарат может вызывать привыкание. Уже в 1997 г. он с пониманием относился к опасениям по поводу привыкания к обезболивающему, предупреждая, что поставщики медицинских страховок могут ссылаться на опасения по поводу привыкания, "чтобы просто сказать "нет"" оксиконтину, и что такие возражения должны быть "сведены на нет".

Таким образом, письмо Макклоски в 2000 году ни в коем случае не было первым случаем, когда Ричард или другие старшие должностные лица Purdue узнали о проблеме. Скорее, вмешательство Макклоски ознаменовало момент, когда проблема стала настолько распространенной, что больше невозможно было притворяться невежественным. Весной 2000 года Майкл Фридман отправил Ричарду письмо о "воре оксиконтина", который промышлял в аптеках Огайо. "У нас была история из Мэна и из Флориды, но они единичны", - написал Фридман. "Ситуация в Огайо происходит почти каждый месяц".

"Я ненавижу это", - ответил Ричард. "Это будет питаться само по себе". Почему этому парню нужен только оксиконтин? задался вопросом Ричард. Разве он не ворует "другие опиоиды"?

Выставив свой препарат на продажу как превосходящий другие болеутоляющие средства, стремясь "похоронить" конкурентов, Purdue теперь столкнулась с последствиями. "В конце концов, такие истории появятся в каждом штате", - отметил сотрудник отдела продаж Purdue во внутреннем электронном письме несколько недель спустя. В январе 2001 года руководитель отдела продаж по имени Рассел Гасдиа посетил встречу в средней школе в Гадсдене, штат Алабама, которую организовали матери, потерявшие детей из-за передозировки оксиконтина. "Были сделаны заявления о том, что продажи OxyContin осуществляются за счет погибших детей", - сообщил он потом Ричарду. Некоторые участники говорили, что " единственная разница между героином и оксиконтином в том, что оксиконтин можно купить у врача".

В следующем месяце младший Мортимер поделился с Ричардом статьей из прессы, в которой говорилось о пятидесяти девяти смертях, связанных с оксиконтином в одном штате. Ричард Саклер отреагировал на статью в электронном письме: "Это не так уж плохо. Могло быть гораздо хуже".

В первые месяцы и годы после выпуска "Оксиконтина" компания Purdue получала множество писем от пациентов, которые благодарили компанию за благородный поступок, за то, что она вернула комфорт, подвижность и самостоятельность в разрушенные болью жизни. Саклеры и их руководители по понятным причинам гордились этими письмами. Но теперь на девятый этаж штаб-квартиры Purdue в Стэмфорде пришло письмо совсем другого рода. "Моему сыну было всего 28 лет, когда он умер от оксиконтина в Новый год", - написала в компанию убитая горем мать. Нам всем его очень не хватает, а его жене - особенно в День святого Валентина". Зачем компании выпускать такой сильный препарат (80 и 160 мг), если она знает, что он убьет молодых людей? У моего сына болела спина, и он мог бы принимать Мотрин, но его доктор начал давать ему Викодин, затем Оксиконтин... Теперь он мертв!"

В какой-то момент даже Ричард Саклер был вынужден признать, что каждая отдельная история горя - это не просто N из 1. "[Нам] нужна стратегия, чтобы сдержать это", - заявил один из руководителей PR-службы компании. И у Ричарда она появилась.

Артур Саклер редко говорил о вреде наркомании и злоупотребления транквилизаторами, которые сделали его богатым. Но когда он это делал, проводил показательное различие. Артур признавал, что люди действительно злоупотребляют этими препаратами. Но реальное объяснение этого явления заключалось не во внутреннем свойстве самих препаратов вызывать привыкание. Скорее, это было отражением аддиктивных личностных качеств потребителей. По мере появления доказательств злоупотребления оксиконтином Ричард Саклер придерживался аналогичной точки зрения. Он произвел на свет беспрецедентный фармацевтический продукт, таблетку, которая могла вернуть нормальную жизнь миллионам людей и при этом принести несметные миллиарды семье Саклер. Теперь уже стало неоспоримым, что препарат приводил к передозировке и смерти некоторых людей. Но проблема была не в наркотике, утверждал Ричард. Проблема в тех, кто им злоупотребляет. По его мнению, компания Purdue должна "всеми возможными способами обрушиться на злоумышленников". Они - "виновники", - заявил он. Они - "безрассудные преступники".

Следуя примеру Ричарда, это стало официальным посланием, которое компания распространяла среди внешнего мира, а также среди своих сотрудников. По мере того как в новостях все активнее освещались злоключения "Оксиконтина", Purdue говорила своим сотрудникам, что это не что иное, как ошибочные заявления СМИ. "Большинство сотрудников считали, что мы поступаем правильно, наилучшим образом для людей, которые ищут облегчения боли", - вспоминает Гэри Ритчи, который работал в Purdue в качестве ученого с 1993 по 2003 год. "Проблема злоупотребления исходила от потребителей, которые считали, что это заменитель других запрещенных наркотиков".

Согласно этому тезису, настоящей жертвой назревающего кризиса стал не какой-нибудь наркоман, который по собственной воле решил раздавить и нюхнуть одобренный Управлением по контролю за продуктами и лекарствами препарат. Настоящей жертвой стала компания Purdue Pharma. "Мы теряем продажи, потому что врачи стали напуганы или запуганы сообщениями прессы", - жаловался Майкл Фридман в газете Hartford Courant в 2001 году. На самом деле продажи компании стремительно росли. Когда представители Purdue говорили об "утечке" своего продукта, они имели в виду утечку из сферы законной торговли по рецептам врачей на подпольный рынок таблеток. Но никакого незаконного производства "Оксиконтина" не было. Каждый препарат "Окси 40" или "Окси 80", который продавался на вторичном рынке, изначально был произведен и продан компанией Purdue Pharma.

В некотором смысле аргументы Ричарда по поводу "Оксиконтина" отражают либертарианскую позицию производителя огнестрельного оружия, который настаивает на том, что не несет никакой ответственности за смерть от огнестрельного оружия. Оружие не убивает людей; люди убивают людей. Это своеобразная отличительная черта американской экономики, когда вы можете производить опасный продукт и фактически снять с себя любую юридическую ответственность за любые разрушения, которые этот продукт может вызвать, указав на индивидуальную ответственность потребителя. "Злоумышленники - не жертвы", - сказал Ричард. "Они - жертвы".

У этой гипотезы был целый ряд проблем, но самый существенный недостаток заключался в том, что не все, у кого возникали проблемы с OxyContin, начинали с рекреационного злоупотребления. На самом деле, многие люди, которым препарат был прописан для лечения обоснованных болей и которые принимали его точно по назначению врача, обнаруживали, что и у них возникла безнадежная зависимость. В 2002 году двадцатидевятилетней жительнице Нью-Джерси по имени Джилл Сколек прописали оксиконтин для лечения травмы спины. Однажды ночью, после четырех месяцев приема препарата, она умерла во сне от остановки дыхания , оставив после себя шестилетнего сына. Ее мать, Марианна Сколек, была медсестрой. Растерянная и обескураженная, она убедилась, что оксиконтин опасен. Сколек писала чиновникам FDA, требуя, чтобы они что-то сделали с агрессивной рекламой препарата компанией Purdue. В какой-то момент она посетила конференцию по наркомании в Колумбийском университете, где одним из докладчиков был Робин Хоген, специалист по связям с общественностью компании Purdue. У Хогена были песочные волосы и аффектация Лиги плюща; он носил костюм в полоску и галстук-бабочку. С непринужденной уверенностью он сообщил Сколек, что она, похоже, неправильно поняла обстоятельства смерти собственной дочери. Проблема была не в наркотиках, сказал Хоген. Проблема была в Джилл, ее дочери. "Мы думаем, что она злоупотребляла наркотиками", - сказал он. ( Хоген впоследствии извинился.)

Одной из причин того, что некоторые пациенты подсаживались на "Оксиконтин", могли быть заявления самой компании Purdue о том, что препарат обеспечивает двенадцатичасовое облегчение. Правда заключалась в том, что опасность "Оксиконтина" была заложена в самом препарате, и компания Purdue знала об этом. Формула с временным высвобождением означала, что, в принципе, пациенты могли спокойно принимать одну гигантскую дозу каждые двенадцать часов. Но внутренние документы Purdue рассказывают другую историю: еще до получения разрешения FDA компания знала, что не все пациенты, принимавшие OxyContin, достигали двенадцатичасового облегчения. На самом деле, первыми пациентами, принимавшими Оксиконтин, в исследовании, которое курировала и оплачивала компания Purdue, были девяносто женщин, восстанавливавшихся после операции в Пуэрто-Рико. Примерно половине из них потребовалось дополнительное лекарство до истечения двенадцатичасового срока.

Для компании Purdue деловая причина скрывать такие результаты была очевидна. Заявление о двенадцатичасовом облегчении было бесценным маркетинговым инструментом. Компания построила целую рекламную кампанию вокруг изображения двух маленьких бумажных стаканчиков с дозами, внушая людям, страдающим от боли, что с OxyContin им не нужно будет принимать дозу каждые четыре часа, как с другими обезболивающими, и они смогут спать всю ночь без перерыва. Но выписывать таблетки по двенадцатичасовому графику, когда для многих пациентов они действуют только в течение восьми часов, - это рецепт синдрома отмены и именно тех "пиков и спадов", которых, как утверждали торговые представители Purdue, удалось избежать благодаря оксиконтину. Другими словами, это рецепт зависимости.

Многие люди, которым прописывали OxyContin, испытывали симптомы отмены между приемами препарата. На самом деле, если бы кто-нибудь из сотрудников компании внимательно изучил благодарственные письма, которые они получали от благодарных пациентов, он мог бы заметить, что во многих случаях авторы писем описывали прием OxyContin более двух раз в день, потому что, как говорилось в одном из писем, препарат, похоже, "выравнивается для меня после 8 часов". Когда представители обращались к врачам, они слышали о пациентах, которым выписывали рецепты на три таблетки в день. Как продавец, вы говорите: "Святые угодники, это должно быть каждые двенадцать часов", - вспоминает представитель из Луизианы по имени Додд Дэвис, работавший на Purdue с 1999 по 2002 год. "Но это еще одна доза в середине дня, а значит, больше таблеток, больше денег для меня. Поэтому вы говорите: "Знаете, док, я не могу говорить о назначении препаратов не по назначению. Но могу сказать, что вы не первый, кому приходится это делать". "

К 2001 году компания знала, что 20 процентов всех рецептов на "Оксиконтин" выписывались с более частой дозировкой, чем двенадцать часов. В одном из внутренних документов, посвященных этому явлению, отмечалось: "Эти цифры очень пугают". В марте того же года один из сотрудников Purdue отправил письмо своему руководителю, описав некоторые данные по проблеме синдрома отмены, и поинтересовался, стоит ли писать о результатах, поскольку это может "усугубить нынешнюю негативную прессу". Руководитель ответил: "Я бы не стал писать об этом в данный момент". В июле FDA объявило, что предписало Purdue внести изменения в упаковку OxyContin, добавив на нее так называемый "черный ящик" - самое строгое предупреждение агентства, указывающее на опасные для жизни риски препарата.

Одной из пациенток, испытывавших трудности с оксиконтином, была секретарь Говарда Уделла по юридическим вопросам Марта Уэст. В показаниях, данных в 2004 году, Уэст рассказала, что после того, как она начала принимать препарат от боли в спине, "я обнаружила, что он не действует в течение того периода времени, который должен был действовать". Она должна была принимать по одной таблетке каждые двенадцать часов, но обнаружила, что боль возвращалась за несколько часов до приема следующей дозы. "Если я хотела получить достаточное облегчение, понимаете, мгновенное облегчение, достаточное для того, чтобы я могла пойти на работу и функционировать в течение дня, я должна была сделать его с немедленным высвобождением", - сказала она. И, проведя свое исследование, как Энн Хедония, на тех интернет-форумах, она точно знала, как это сделать. Перед тем как отправиться на работу за свой стол возле офиса Говарда Уделла на девятом этаже Purdue с его царственным фиолетовым ковром, Марта Уэст раздавливала одну из таблеток оксиконтина и нюхала ее.

Опубликовав свой первый большой материал об оксиконтине, Барри Майер не отходил от темы. Небольшие газеты по всей стране уже освещали последствия распространения оксиконтина, особенно в регионах, которые пострадали больше всего. Но Майер привлек к этой проблеме такое внимание, какого она не получала раньше. Возможно, он пришел к табачной истории слишком поздно, чтобы ее раскрыть, но к истории с оксиконтином он приступил очень рано и был потрясен тем, что узнал. "В отличие от многих компаний, производящих лекарства, которые торгуются на бирже, Purdue Pharma является частной компанией и входит в сеть концернов, основанных тремя братьями - Артуром, Мортимером и Раймондом Саклерами", - написал Майер в продолжении статьи в марте 2001 года. "Сейчас компанией руководит сын доктора Раймонда Саклера, доктор Ричард Саклер". Он попросил поговорить с Саклерами о разворачивающемся кризисе, связанном с их препаратом. Они отказались.

Вместо этого компания выставила своего представителя по связям с общественностью Робина Хогена, а также специалиста по боли, работавшего на Purdue, по имени Дэвид Хэддокс. Бывший дантист, переквалифицировавшийся в врача-болельщика, Хэддокс был любопытным представителем, напряженным, едким, высокомерным человеком в очках и с бородой цвета соли и перца. Он любил сообщать людям, как бы подтверждая свою добросовестность, что сам родом из Аппалачей. "Я вырос в шахтерских поселках Западной Вирджинии", - говорил он. "Мне не нужно было учиться в медицинском колледже, чтобы узнать о боли. Я видел последствия боли для травмированных шахтеров и их семей с самого детства".

Как и Ричард Саклер и Говард Уделл, Хэддокс был искренне верующим. По его мнению, оксиконтин был вне всяких порицаний - великолепный дар, который Саклеры преподнесли человечеству и который теперь портит нигилистическая поросль деревенщин, принимающих таблетки. Однажды Хэддокс сравнил оксиконтин с овощем, сказав: "Если я дам вам стебель сельдерея и вы его съедите, это будет полезно. Но если бы вы положили его в блендер и попытались впрыснуть себе в вену, это было бы не очень хорошо". Барри Майер сказал, что все случаи смерти от передозировки Оксиконтина "обычно связаны с несколькими факторами, например, с алкоголем", и предупредил, что любое "преувеличение" проблемы злоупотребления может создать неоправданные препятствия для законных пациентов с болью, которые ищут препарат. Если кто-то из пациентов, страдающих от боли, случайно попал в зависимость, Хэддокс не принес никаких извинений. Многие из них говорят: "Ну, я принимал лекарство так, как мне сказал врач", а потом начинают принимать все больше и больше", - сказал он в интервью Associated Press в 2001 году. "Я не вижу, в чем тут моя проблема".

У Хэддокса на все был ответ. Он допускал, что у пациентов, которым прописывали препарат , обычно вырабатывалась толерантность к нему, и нередко некоторые пациенты, принимавшие оксиконтин, обнаруживали, что испытывают симптомы отмены - зуд, тошноту или дрожь - еще до окончания двенадцатичасового цикла дозирования. По мнению Хэддокса, это была не зависимость, а просто физическая зависимость, а это совсем другое. Фактически, он придумал термин "псевдозависимость", который компания Purdue начала включать в свою рекламную литературу. Как объяснялось в одной из брошюр, распространяемых компанией, псевдозависимость "кажется похожей на зависимость, но вызвана не снятой болью". Непонимание этого тонкого феномена может привести к тому, что врачи "неправомерно заклеймят пациента ярлыком "наркоман". "Но псевдозависимость обычно прекращается, когда боль снимается, - говорится в брошюре, - часто путем увеличения дозы опиоидов". Если вы испытываете синдром отмены между приемами препарата, предлагает компания, ответ заключается в увеличении дозы. Клиническое решение Хэддокса совпало с маркетинговым императивом, который компания Purdue предъявила своим продавцам: призывать врачей повышать дозировку.

Если это различие между зависимостью и псевдозависимостью и можно было истолковать как корыстное, то оно было скорее смысловым, чем клиническим. Если вы испытываете приступы мучительной ломки между приемами наркотика, то, как называть ноющую зависимость, которая овладевает вами, не имеет особого значения. "Нет никакой разницы", - говорит Марта Уэст о своей расцветшей зависимости от оксиконтина. "Вам становится плохо, когда вы перестаете его принимать... "Зависимость" или "зависимость". Называйте как хотите. Проблема одна и та же. Вы не можете перестать принимать его".

После первоначального рассказа Майера он однажды получил сообщение от инсайдера компании , который хотел поговорить. Они договорились встретиться в закусочной в городе Уайт-Плейнс, расположенном в нескольких минутах езды к северу от Манхэттена. Инсайдер, торговый представитель, нервничал из-за разговора с Майером, даже имея глубокую подоплеку, а также был очень расстроен тем, что происходило в компании. Представитель не назвал Майеру имени, и по сей день, спустя десятилетия, Майер не разглашает даже пол своего источника. Инсайдер достал что-то из сумки. Это был лист линованной тетрадной бумаги, а на нем - написанный от руки список имен. Их было десять, все - продавцы Purdue. В верхней части листа инсайдер написал "Топперы". Это были десять лучших торговых представителей в стране. Рядом с именем каждого представителя было указано место - его или ее регион продаж. Посмотрите на сайте эти регионы, сказал Майеру источник: каждый район, представленный в этом списке, является "горячей точкой" для злоупотребления оксиконтином.

Майер был поражен. Идея была очевидной, если задуматься, но до этого момента он не задумывался о ней: Purdue знала, вплоть до последней таблетки, где ее препарат продается больше всего. Вся схема вознаграждения "Топперс", с огромными премиями и тропическими отпусками, основывалась на подробной карте, на которой было указано, в какой части страны компания продает свой препарат. Но что, если наложить эту карту на карту, которую начали составлять сотрудники правоохранительных органов и органов здравоохранения, где было больше всего обращений в отделение неотложной помощи, больше всего взломов аптек, больше всего передозировок и смертей?

Майер решил написать историю о регионе продаж представителя номер один в списке, человека по имени Эрик К. Уилсон, чьей территорией был Миртл-Бич, Южная Каролина. Как выяснилось, в Миртл-Бич находилось множество "фабрик таблеток". Эти клиники по лечению боли, которыми управляли врачи, либо беспринципные, либо невероятно наивные, возникали по всей стране, чтобы удовлетворить спрос на оксиконтин и другие болеутоляющие, выдавая рецепты практически всем, кто их попросит. В клинике Comprehensive Care, расположенной в торговом центре на территории Эрика Уилсона, часто выстраивалась очередь из пятнадцати-двадцати человек, ожидавших рецепта, а машины с номерами других штатов стояли на парковке с утра до вечера.

Во время поездки в Миртл-Бич Майер узнал, что местные фармацевты и представители правоохранительных органов предупреждали Purdue Pharma о клинике, но компания ничего не предприняла. Напротив, продажи Purdue в этом округе выросли более чем на 1 млн долларов за один квартал, что стало самым высоким показателем среди всех округов страны. В ответ на запрос Майера компания выпустила заявление, в котором говорилось: "Нет ничего необычного в том, что объем рецептов на Оксиконтин и другие обезболивающие препараты значительно меняется от квартала к кварталу". Когда Майер связался с Робином Хогеном, представителем компании, чтобы спросить об огромном количестве таблеток, продаваемых в этом районе, Хоген пренебрежительно отмахнулся. "О, в Миртл-Бич живет много пожилых людей, и у них есть боли", - сказал он Майеру. "У них артрит. Так что это вполне естественно". Компания Purdue не видела особых причин для беспокойства, когда речь шла о Comprehensive Care. Но Управление по контролю за соблюдением законов о наркотиках все-таки закрыло клинику, приостановив действие лицензий на продажу наркотиков у шести работавших там врачей, поскольку они представляли "непосредственную опасность для здоровья и безопасности населения". Мейеру показалось, что начинает проступать ужасная ирония. Официально Purdue, возможно, и "бьет по злоумышленникам", как приказал Ричард Саклер. Но единственный способ понять происходящее в таком месте, как Миртл-Бич, заключался в том, что показатели продаж были столь высоки из-за злоупотребления.

После террористических актов 11 сентября 2001 года один из руководителей отдела продаж компании Purdue записал голосовое сообщение для рассылки всему национальному отделу продаж, в котором признал, что это был трагический день, но отметил, что, с другой стороны, это хотя бы на некоторое время выведет препарат OxyContin из заголовков газет. Барри Майер жил в пяти кварталах от Всемирного торгового центра и был свидетелем того момента, когда первый самолет врезался в Северную башню. Он был травмирован. Но в то время как остальные журналисты готовились освещать последствия терактов, Майер хотел продолжать писать об оксиконтине. Как он выяснил, его интересовала не незаконная сторона этой истории: дилеры, наркоманы и полицейские задержания, конечно, были важны, но только до определенного момента. Майера завораживало то, что люди теперь умирали в огромных количествах, и, похоже, это было связано не только с подпольным рынком наркотиков, но и с этим якобы легальным бизнесом, который приносил миллиарды долларов и работал из элегантного офисного здания в Стэмфорде. Он начал изучать семью Саклеров и был поражен, узнав о том, какое положение они занимали в филантропических кругах и как имя Саклеров стало нарицательным для щедрости в искусстве и науке. Когда он написал в Purdue несколько вопросов о семье, компания ответила угрожающим юридическим письмом.

В то время как вокруг оксиконтина продолжала разгораться негативная реклама, Ричард Саклер втайне негодовал. "Вся эта история - фикция, - успокаивал его сочувствующий друг. Если люди умирают из-за злоупотребления этим препаратом, "тогда в добрый путь".

"К сожалению, когда я нахожусь в засаде "60 минут", мне нелегко донести эту концепцию", - ответил Ричард. У него не было сомнений в том, что именно происходит, но это не означало, что он может просто взять и сказать об этом. Называя наркоманов "отбросами земли", я гарантирую, что стану плакатом для либералов", которые хотят "переложить вину на кого-то другого", - пожаловался он.

Ричард никогда не связывал, по крайней мере публично, ненавистную риторику, которую он использовал для описания людей, страдающих от наркотической зависимости, с тайной трагедией, связанной с наркотиками, его собственного кузена Бобби Саклера. Но случилось так, что один из тех наркоманов, которых он так очернял, работал всего в нескольких футах от Ричарда, возле офиса Говарда Уделла на девятом этаже.

"В какой-то момент я пристрастилась к оксиконтину", - позже свидетельствовала Марта Уэст. "Я начала распадаться на части". Восемь лет назад она бросила пить, но теперь снова начала. "Как только оксиконтин выводится из организма, начинается наркотическая ломка", - продолжила она, и одним из симптомов ломки была боль в спине. "Я не знала, что это причина", - говорит она, поэтому просто принимала больше таблеток. "Я думала, что мое состояние ухудшается, а оказалось, что это не так. Это из-за лекарств мне так казалось".

Постепенно ее рассудок начал портиться. Она совершала глупые поступки. Опасные вещи. Она начала пробовать другие наркотики. В какой-то момент она оказалась в Бриджпорте, где покупала кокаин. В конце концов ее уволили из Purdue. После двадцати одного года работы в компании ее отпустили за "плохую работу" и вывели из здания под конвоем охраны. Когда она спросила одного из юристов компании, может ли она вернуться, чтобы забрать личные файлы со своего компьютера, юрист сказал, что жесткий диск был стерт, и забрать на нем нечего.

Марта Уэст в конце концов подала в суд на компанию Purdue, хотя иск так и не был удовлетворен. Когда в 2004 году ее допросили в рамках отдельного иска против компании, она рассказала о том, как Говард Уделл попросил ее подготовить записку о способах злоупотребления оксиконтином. Она очень отчетливо помнила, что написала эту записку, но в ходе расследования адвокаты не смогли найти ее в файлах Purdue. Однако впоследствии существование записки было подтверждено расследованием Министерства юстиции и самой компанией Purdue Pharma. Записка Уэст была датирована 1 июня 1999 года и описывала "многочисленные обсуждения неправильного использования и злоупотребления продукцией Purdue, в частности, OC". В своих показаниях она также вспомнила момент, когда узнала, что Purdue планирует выпустить 160-миллиграммовую таблетку OxyContin. "Они убивают себя 80-ми годами", - написала Уэст Уделлу. "Зачем нам выпускать 160-граммовую таблетку?"

По словам Уэста, как только Уделл получил ее электронное письмо, он выбежал из своего кабинета и сказал: "Что ты делаешь? Если это когда-нибудь всплывет в ходе расследования, нам конец". Она удалила письмо, и, вероятно, он тоже. (В итоге компания Purdue сняла 160-миллиграммовую таблетку с продажи весной 2001 года).

Действия компании в отношении Марты Уэст во многом повторяли общее отношение Ричарда Саклера к злоупотреблению оксиконтином. Хотя Purdue не отрицала, что она стала зависимой от препарата, юристы компании предположили, что она была человеком с проблемой. Компания Purdue получила ее медицинскую карту, и адвокат допросил ее об истории зависимости. Не был ли оксиконтин лишь последней записью в списке веществ, которыми она злоупотребляла? Компания получила больничные карты и ознакомила ее с ними во время дачи показаний, зачитывая вслух записи, сделанные после ее госпитализации: "Пациентка полностью сосредоточена на мести в связи с увольнением с работы... навязчиво кричит, как отомстить, планирует миллионы способов унизить эту компанию, включая подачу на них в суд, выкуп их и увольнение всех, кого она знает".

Уэст, по ее собственному признанию, была неуравновешенной и нестабильной личностью, а Пердью теперь рисует ее как безответственную и мстительную баснописец - именно такую, которую Ричард Саклер назвал бы "отбросами земли".

"В тот момент я была зла", - призналась Уэст, ошеломленная и смущенная тем, что ей зачитали ее личные медицинские записи. "Люди говорят глупости, когда злятся". Очевидно, ей казалось смешным, что у нее, ничтожной секретарши юриста с проблемой наркотиков, когда-нибудь будут шансы против Саклеров и Purdue. "Да. Я собираюсь купить компанию", - язвительно сказала она. "Я так не думаю".

Глава 19. ПАБЛО ЭСКОБАР НОВОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

В последний вторник августа 2001 года подкомитет Палаты представителей Конгресса США собрался на необычное слушание в муниципальном здании в Бенсалеме, небольшом городке в округе Бакс, штат Пенсильвания. Слушания были созваны конгрессменом от Пенсильвании Джеймсом Гринвудом, возглавлявшим подкомитет по надзору и расследованиям Комитета по энергетике и торговле Палаты представителей. Он попросил своих коллег приехать из Вашингтона прямо перед выходными в День труда, чтобы провести дискуссию о влиянии оксиконтина в общине, где это влияние уже ощущалось. Местный остеопат по имени Ричард Паолино был недавно арестован после того, как выяснилось, что он управлял огромной фабрикой по производству таблеток из своей практики. Майкла Фридмана из Purdue Pharma попросили дать показания, и он прибыл вместе с Говардом Уделлом и худым мужчиной с усами и профессорской внешностью по имени Пол Голденхейм, главным врачом компании.

Это стало для троицы привычным ритуалом. Ричард Саклер мог руководить компанией Purdue, мог испытывать огромную личную гордость и удовлетворение от того, что "Оксиконтин" стал таким успешным, но у него не было желания быть публичным лицом своей компании. Он не давал интервью, не делал заявлений, не появлялся на публике. Вместо этого он поручил Фридману, Уделлу и Голденхайму отправиться в путь, выступая перед обеспокоенными чиновниками, начальниками полиции и убитыми горем родителями. Эти люди могли воспользоваться хорошо отрепетированным списком тезисов, от которых они почти никогда не отклонялись. По сути, не имело значения, кто выступает: их публичные заявления были взаимозаменяемы, потому что они часто читали один и тот же текст. "Мы, как никто другой, огорчены тем, что наш продукт, который приносит столько облегчения стольким людям, подвергается злоупотреблениям", - сказал Фридман в тот день группе законодателей . "Хотя все голоса в этих дебатах важны, мы должны особенно внимательно прислушиваться к голосам пациентов, которые без таких препаратов, как OxyContin, остались бы страдать от боли, которую не лечат или лечат неадекватно". Около пятидесяти миллионов американцев страдают от хронической боли, продолжает Фридман. "Они не наркоманы. Они не преступники", - сказал он. "Это люди, у которых из-за рака, серповидно-клеточной анемии, тяжелых травм спины или других физических повреждений или болезней неослабевающая боль отняла жизнь".

За семнадцать лет работы Фридмана с Говардом Уделлом они стали близкими друзьями. Они часто отдыхали вместе со своими женами. В рабочие дни они были постоянно на связи, переписываясь по электронной почте на своих BlackBerry. С конца 2000 года они вместе ездили по стране, чтобы защитить свой препарат и убедить государственных чиновников не делать ничего, что могло бы поставить под угрозу доступность оксиконтина. Голденхейм дополнял команду. Он обладал внушительным опытом, получил образование в Гарвардской медицинской школе и занимал должность клинического директора отделения пульмонологии в Массачусетской больнице общего профиля. (Его нанял лично Ричард Саклер; по словам его бывшего коллеги Барта Коберта, Ричард был "очарован Гарвардом"). Медицинские дипломы Голденхейма были полезны для компании, чтобы создать образ добродетели Гиппократа. В одной рекламе , которую Purdue разместила в газетах во время расцвета кризиса наркомании, он был изображен на фотографии, одетый в белый халат, как человек, играющий доктора на костюмированной вечеринке.

Это был "мозговой трест" Ричарда Саклера. Наедине эти трое мужчин обменивались шуточными фразами в духе мачо. Голденхейм говорил Фридману такие вещи, как "У нас тигр на хвосте, и я думаю, не стоит ли нам добавить больше мускулов. Давайте обсудим это за живыми суши!". Но когда они выходили на публику, чтобы поговорить об оксиконтине, их позы были другими: они были серьезны и пепельны, создавая атмосферу трезвой серьезности. В Purdue понимали проблему, настаивали они. На самом деле никто не делал для решения этой проблемы больше, чем добрые люди из Purdue Pharma. Это был кризис, без сомнения. Но, как объяснили руководители Purdue, на самом деле это была проблема правоохранительных органов. Преступники, злоупотребляющие наркотиками, занимались утечкой и злоупотребляли их продуктом, и Purdue тесно сотрудничала с правоохранительными органами. Компания выпустила новые "защищенные от вскрытия" рецептурные бланки и бесплатно раздала их медицинским работникам, что теоретически может помешать людям вносить мошеннические правки в законные рецепты, чтобы получить безответственное количество препарата. Фридман, Голденхейм и Уделл также предположили, что не следует выделять препарат "Оксиконтин" в отдельную группу, что, если люди умирают от передозировки "Оксиконтина", это лишь симптом более широкой национальной тенденции, связанной со злоупотреблением рецептурными препаратами. Компания спонсировала рекламную кампанию, призывающую подростков не совершать набегов на аптечки родителей.

В своих показаниях перед комитетом Фридман утверждал, что компания Purdue совершенно не виновата и что внезапный всплеск злоупотреблений, преступлений и смертей никак не может быть связан с кампанией компании по "дестигматизации" опиоидов и продвижению Оксиконтина. "Маркетинговые усилия Purdue по продвижению Оксиконтина были консервативными по любым стандартам", - утверждает Фридман. Компания не согласилась с предпосылкой, что "агрессивный маркетинг сыграл какую-либо роль в злоупотреблении и утечке Оксиконтина".

Это была главная особенность попыток Purdue защитить себя: как не было связи между внутренними свойствами таблетки и тем, что люди стали зависимы от нее, так не было и связи между маркетинговым джаггернаутом, который Ричард Саклер запустил для продажи OxyContin, и рядом социальных бед, которые за этим последовали. У компании не было возможности заранее предсказать, что злоупотребление оксиконтином может стать проблемой, свидетельствовал Фридман. По его словам, "за семнадцать лет продаж препарата-предшественника, MS Contin, Purdue не знала о необычных случаях злоупотребления или утечки". И даже после того, как в 1996 году был выпущен Оксиконтин, компания не видела никаких признаков проблем в течение первых четырех лет. "В апреле 2000 года компания Purdue впервые узнала о злоупотреблениях и утечке оксиконтина из газет штата Мэн", - сказал Фридман.

Это тоже стало стандартным тезисом для защиты Purdue. Но это также было просто ложью. Действительно, в начале 2000 года компании Purdue стало невыносимо притворяться, что она не знает о проблеме, после того как Джей Макклоски, прокурор штата Мэн, опубликовал свое письмо, предупреждающее врачей об оксиконтине. Но компания и до этого письма, в течение многих лет, знала, что таблетками широко злоупотребляют. В 1999 году Марта Уэст написала для Говарда Уделла, который сейчас сидит рядом с Майклом Фридманом и дает показания, докладную записку о злоупотреблении. Эта записка также попала к Фридману. Но задолго до этого хор собственных торговых представителей Purdue сообщал компании об ужасных историях, которые они слышали о зависимости и злоупотреблении, и они фиксировали эти тревожные сигналы в своих записях. Компания явно знала о существовании проблемы практически с самого начала. Уже в октябре 1997 года один из руководителей Purdue отправил по электронной почте письмо другому, с указанием Майкла Фридмана, в котором сообщал, что количество упоминаний об оксиконтине на интернет-сайтах и в чатах "достаточно, чтобы человек был занят целый день", и добавил, что в компании "три человека" следят за трафиком.

Но никто из членов Конгресса, приехавших в тот день в Пенсильванию на слушания, ничего этого не знал. Похоже, что внутри штаб-квартиры Purdue в Стэмфорде было принято решение переписать хронологию событий и утверждать, что компания не подозревала о каких-либо проблемах до 2000 года. Действительно, в электронном письме Ричарду Саклеру от 16 февраля 2001 года Фридман написал: "Я думаю, что крайне важно, чтобы мы изложили нашу историю абсолютно точно и последовательно". Законодатели не осознавали этого, но, делая заявление о сроках под присягой, Фридман, похоже, лжесвидетельствовал. Голденхейм, , давая отдельные показания комитету Сената США под председательством Теда Кеннеди, сказал ту же самую ложь, также под присягой.

Но не только о сроках они лгали. Одной из постоянных тем в защите компании было утверждение, что Purdue никогда не сталкивалась с проблемами, связанными с MS Contin. Но это тоже было далеко не так. В мае 1996 года один из сотрудников отправил Ричарду Саклеру и Говарду Уделлу отчет для прессы , в котором описывался потенциал злоупотребления, связанный с извлечением морфина из таблеток MS Contin. В марте 1997 года Роберт Кайко отправил Мортимеру Саклеру, Ричарду Саклеру, Фридману, Голденхайму и Уделлу электронное письмо, в котором сообщил, что в Новой Зеландии MS Contin стал "самым распространенным источником морфина/героина, которым злоупотребляют родители". В марте 1998 года Уделл отправил Фридману, а также Мортимеру, Рэймонду, Ричарду и еще нескольким Саклерам служебную записку по адресу , приложив к ней статью из "Гражданина Оттавы", в которой описывалось, как MS Contin стал уличным наркотиком в Канаде, достаточно распространенным, чтобы заслужить прозвище "фиолетовые чистильщики". (Согласно другому сообщению в прессе , которое также распространялось среди руководителей Purdue, таблетки были известны как "пилинги", "потому что наркоманы счищают покрытие, предназначенное для медленного высвобождения лекарства", и таблетки "измельчают, смешивают с водой, нагревают на ложке, а затем вводят"). Во внутренней служебной записке от января 1999 года Уделл признал Фридману и другим лицам, что компания отслеживала упоминания о злоупотреблении как MS Contin, так и OxyContin в Интернете.

Но в данный момент представитель Гринвуд ничего этого не знал. У него не было причин полагать, что делегация из Purdue будет с ним откровенна, и он был сердечен и любезен, стараясь не дать Фридману или его коллегам почувствовать, что комитет относится к ним как к преступникам. "Послушайте, мы согласны, я согласен - ваша компания хорошая, с большим и образцовым послужным списком", - сказал Гринвуд. "И я считаю, что ваш продукт и ваша компания сделали на порядки больше для облегчения боли в этой стране, чем для ее причинения". Он заверил Фридмана: "Здесь вас не судят".

Затем Гринвуд задал, казалось бы, простой вопрос: "Что известно вашей компании о том, сколько рецептов выписывает каждый врач на ваш "Оксиконтин"?".

"Мы получаем данные в точности по тому принципу, который вы описали", - сказал Фридман. "IMS Health собирает эти данные через компьютеры в аптеках", - пояснил он.

"Хорошо. Теперь, когда у вас есть эти данные, я бы предположил, что одна из вещей, которую вы сделаете с этими данными, - это расположите их так, чтобы вы могли проранжировать этих врачей. У вас есть какие-то указания на то, кто пишет больше всех, кто меньше всех, а также на промежуточные показатели", - сказал Гринвуд. "Рассматриваете ли вы эту информацию в таком ключе?"

"Да, - ответил Фридман.

Затем Гринвуд упомянул Ричарда Паолино, сельского остеопата, которого только что арестовали за выписывание тысяч рецептов на оксиконтин. Паолино, должно быть, был "изгоем", отметил Гринвуд, человеком с небольшой практикой, который "не обращая никакого внимания на состояние здоровья пациентов, выписывал эти рецепты так быстро, как только мог, исключительно в целях получения прибыли". Но разве компания Purdue не знала об этом? Разве они не увидели бы этот необычный объем рецептов в данных IMS? "Я надеюсь, что он бросается в глаза и что в этой стране наверняка есть и другие доктора Паолино, которые занимаются тем же самым", - сказал Гринвуд, добавив, что "ваша компания должна быть в курсе подобной информации". Гринвуд хотел бы знать, сказал он Фридману, как ваша компания реагирует на это, когда вы видите, что доктор, "всего лишь маленький остеопат здесь, в Бенсалеме, делает такое огромное количество операций? Что вы делаете с этой информацией?"

"Мы не измеряем и не оцениваем, насколько хорошо врач практикует медицину", - уклончиво ответил Фридман. "Мы не находимся в кабинете вместе с врачом и пациентом, наблюдая за осмотром или участвуя в этом процессе. Мы знаем, например..."

"Тогда зачем вам эта информация?" перебил Гринвуд. Затем он сам ответил на свой вопрос. "Вы хотите узнать, насколько успешны ваши маркетинговые приемы".

"Конечно, - ответил Фридман.

Но если Purdue использовала данные для маркетинга, отметил Гринвуд, то она также должна была использовать их для отслеживания злоупотреблений. "Почему бы вам не использовать эти данные для того, чтобы убедиться, что доктор Паолино не разрушает репутацию вашего продукта?"

Фридман барахтался, поэтому в дело вмешался Говард Уделл. Его нельзя было назвать физически изящным человеком, но сейчас он пододвинул свой стул к микрофону и взял на себя ответственность. "Нельзя смотреть только на рецепты, - сказал Уделл. Количество рецептов не является показателем того, что врач практикует медицину должным образом, - настаивал он. "Нужно смотреть на то, что врач на самом деле делает в кабинете".

Неправда, - ответил Гринвуд. Местный фармацевт из Пенсильвании взглянул на приблизительные данные "и увидел, что, с его точки зрения, он посмотрел на эти данные и сказал: "Боже правый, в Бенсалеме есть какой-то парень по имени Паолино, и он выписывает рецепты втридорога!"".

"Да, - сказал Уделл.

"У него были эти данные. И он проболтался".

"Правильно".

"И у вас были эти данные. Что вы сделали?"

Возможно, в самом начале семья Саклер могла бы по-другому отреагировать на разворачивающийся кризис вокруг OxyContin. Семья могла бы приостановить агрессивный маркетинг препарата, прекратить поиски новых покупателей. Они могли бы признать, что назревает серьезная проблема и что маркетинговые усилия самой компании могли сыграть свою роль в ее возникновении. Странная неувязка: на начальных этапах планирования запуска OxyContin семья и компания недвусмысленно говорили о том, что успех будет зависеть от способности изменить мнение американского медицинского истеблишмента об опасности назначения сильных опиоидов. Эти усилия увенчались успехом. В той степени, которая, должно быть, удивила даже самих Саклеров, их компания инициировала перемены в мире. Внезапно семейные врачи - те самые люди, которых компания называла "наивными в отношении опиоидов", - стали выписывать препарат. Усилия оказались настолько успешными, что другие фармацевтические компании поспешили разработать и продвинуть свои собственные опиоидные обезболивающие длительного действия. Возможно, отчасти поэтому Саклеры считали, что не совершили ничего плохого: ведь вскоре к ним присоединились и другие компании.

Но Саклеры и Purdue были первыми. "Он был более мощным", - вспоминает один бывший химик из Purdue, работавший над OxyContin. "Есть и другие молекулы, которые могли бы появиться. Просто эта была первой, которая делала то, что делала, так, как делала, и была одобрена". Другие молекулы могли быть наконечником копья, но именно эта изменила игру". Какое-то время семья и компания были счастливы присвоить себе заслугу в этой революции в области обезболивания. В самой природе фармацевтического бизнеса за изменение игры, за то, что ты первый, полагается серьезное вознаграждение.

Но когда люди начали умирать, компания отказалась от любых предположений о том, что она была первопроходцем. И вместо того чтобы смириться с этим, Саклеры решили бороться. Почти наверняка это было проявлением личности Ричарда Саклера - его упрямства, всецелой преданности собственным идеям, ледяного чувства интеллектуального превосходства. Но у компании был совет директоров, и совет голосовал; Ричард принимал решения не в одиночку. Компания Purdue всегда была семейным предприятием, и в ней не было ни одного человека, который бы отличался от других.

Непринужденная позиция, которую заняла компания, была также отражением личного стиля Говарда Уделла, который, поставив свою карьеру на безоговорочную преданность клану Саклеров, теперь превратился в консильери военного времени. Философия борьбы Уделла заключалась в том, чтобы не давать квартала, и, когда миллиарды долларов все еще текли в компанию, а на кону стояли еще миллиарды, он собрал батальон высококлассных юристов и приготовился перейти в наступление. На слушаниях в Бенсалеме представитель Гринвуд спросил Уделла, не может ли Purdue рассмотреть возможность отчисления "некоторого процента вашей прибыли на реабилитацию тех, кто стал зависимым от вашего продукта". Это был небезосновательный вопрос , особенно в свете тщательно создаваемой Саклерами репутации экстравагантных филантропов.

Но Уделлу эта идея не понравилась. "Люди, которые попадают в лечебные центры, нуждаются в помощи, - признал он. Но это не имеет никакого отношения к Purdue Pharma, настаивал он, и у компании нет никаких обязательств перед этими людьми. Они были испорчены задолго до того, как начали принимать оксиконтин, считает он. "Система подвела их раньше".

Об этом постоянно твердили. "Практически все эти сообщения касаются людей, злоупотребляющих препаратом, а не пациентов с законными медицинскими потребностями", - говорил Пол Голденхейм в своих собственных показаниях перед Сенатом. "Хотя все голоса в этих дебатах важны, мы должны быть особенно внимательны к пациентам, которые без таких лекарств, как OxyContin, остались бы с болью". Мантра никогда не менялась. "Они не наркоманы", - повторял Голденхейм. "Они не преступники".

Ранее тем же летом Ричард Блюменталь, генеральный прокурор штата Коннектикут, где находится компания Purdue, написал Ричарду Саклеру письмо, в котором выразил обеспокоенность по поводу зависимости и злоупотребления оксиконтином и предположил, что усилия Purdue - защищенные от подделок рецептурные подушечки и просвещение молодежи - "не решают фундаментальных и серьезных рисков, заложенных в самом препарате". Блюменталь признал, что существуют и другие рецептурные препараты, которыми злоупотребляют. Но "Оксиконтин" - это другое". Он "более мощный, вызывает большее привыкание, более широко продается, более незаконно доступен и более разрекламирован".

По всей стране прокуроры и адвокаты истцов начали обращать внимание на разрушения, вызванные препаратом OxyContin, и на прибыль, которая по-прежнему поступала в компанию. Они начали инициировать расследования и судебные иски. Но Говард Уделл и его команда в Purdue поклялись сражаться со всеми желающими. "Мы высоко ценим ваше лидерство в правоохранительных органах, но просим вас учесть наш опыт", - написал Уделл Блюменталю в ответе, который переливался снисходительностью. "У нас большой опыт в том, какие тактики помогут и не помогут решить эту проблему", - пренебрежительно заявил он, после чего продолжил обвинять в споре СМИ, адвокатов истцов и людей, "которые утверждают, что стали зависимыми от оксиконтина".

Представитель Purdue Робин Хоген применил другой подход, когда дело дошло до борьбы с генеральным прокурором штата Коннектикут. После того как Блюменталь поставил под сомнение маркетинговые методы Purdue, Хоген позвонил в его офис и оставил на сайте угрожающее голосовое сообщение, в котором указал, что Purdue является "значительным сторонником Демократической партии", и сказал, что "очень жаль, что это случилось с одним из ваших главных благотворителей". Хоген был человеком с такой наглой самоуверенностью, что мог угрожать генеральному прокурору штата в голосовом сообщении. Приближаются выборы, напомнил он Блюменталю, а затем зловеще добавил: "Уверяю вас, это не помогло".

В 2002 году Уделл объявил, что Purdue уже потратила 45 миллионов долларов на борьбу с судебными исками. Компания дала понять, что у Уделла "нет бюджета" на эти усилия; у него был карт-бланш на то, чтобы потратить все, что потребуется для победы. Все работали круглосуточно, по ночам и выходным. Стратегия Уделла заключалась в том, чтобы победить любой ценой. "Я читал всю эту чушь про "умышленно то" и "небрежно это"", - шипел он. "Мы не заплатили ни копейки ни по одному из этих дел и не собираемся этого делать".

Многочисленные иски были поданы и отозваны в связи с жесткой тактикой Уделла. Но все опасались, что этот спор может последовать примеру судебного разбирательства с "Биг Тобакко", в котором штаты и округа объединились с частными адвокатами для ведения дел против индустрии. Саклеры всегда гордились тем, что оплачивали высококлассную юридическую помощь, и Уделл создал внушительный юридический отдел, в котором работали восемнадцать адвокатов в офисе в Стэмфорде. Он также нанял несколько сторонних юридических фирм, некоторые из которых были ветеранами табачных разбирательств. Он обращался к местным экспертам, нанимая лучших юристов города, когда дело появлялось в новой юрисдикции. Вскоре Уделл тратил на судебные разбирательства по 3 миллиона долларов в месяц. Но это того стоило.

Юристы, в отличие от врачей, любят говорить себе, что они приносят присягу и отвечают по кодексу, что они члены профессионального племени, не подверженного дурному влиянию. Сам Уделл любил произносить небольшие проповеди о важности честности и неподкупности. Но он также признавал, что в реальности на юридическую практику может сильно влиять тонкое давление политики, и если у клиента есть финансы, чтобы купить такое влияние, этого может быть достаточно, чтобы склонить дело в свою пользу. В Вашингтоне Уделл нанял Эрика Холдера, бывшего заместителя генерального прокурора, который был партнером в юридической фирме Covington & Burling. В Нью-Йорке он нанял бывшего прокурора США Мэри Джо Уайт. Если вы обращаетесь к действующим прокурорам, было бы очень полезно прислать кого-то, кого они узнают, кого-то, кто работал на такой же должности, кого-то, кого они знают, возможно, кем они восхищаются". Как сказал в свое время Робин Хоген, , "чтобы победить, нам часто приходится быть политическими макиавеллистами".

Вскоре после того, как Рудольф Джулиани ушел с поста мэра Нью-Йорка, он занялся бизнесом в качестве консультанта, и одним из его первых клиентов стала компания Purdue. Придя в частный сектор, Джулиани стремился быстро заработать много денег. В 2001 году его чистая стоимость составляла 1 миллион долларов, а через пять лет его доход составил 17 миллионов долларов, а активы - около 50 миллионов долларов. Для компании Purdue, которая прилагала все усилия, чтобы представить злоупотребление оксиконтином как проблему правоохранительных органов, а не как проблему, связанную с самим препаратом или с тем, как он продается, бывший прокурор, возглавивший Нью-Йорк после терактов 11 сентября, стал бы идеальным помощником. По мнению Майкла Фридмана, Джулиани обладал "уникальной квалификацией", чтобы помочь компании.

"Правительственные чиновники чувствуют себя более комфортно, зная, что Джулиани консультирует Purdue", - отметил Уделл. Джулиани, по его словам, "не стал бы работать с компанией, которая, по его мнению, ведет себя неподобающим образом".

Иногда Purdue использовала свои ресурсы не только для того, чтобы поставить на службу бывших прокуроров с хорошими связями, но и для того, чтобы привлечь к работе тех самых прокуроров, которые вели расследование в отношении компании. В начале 2001 года прокурор восточного Кентукки Джо Фамуларо охарактеризовал оксиконтин как "чуму саранчи", которая пронеслась по его штату. Позже, в том же году, он начал работать в качестве неоплачиваемого "консультанта" для Purdue, хотя компания оплачивала его расходы, связанные с выступлениями на конференциях. Поразмыслив, Фамуларо заявил, что вовсе не считает OxyContin чумой саранчи, а скорее "прекрасным продуктом". В том же году Джей Макклоски, прокурор штата Мэн, который был первым федеральным чиновником, забившим тревогу по поводу оксиконтина, покинул свой пост. Он начал работать в качестве платного консультанта для Purdue. В некотором роде это была та же история, что и с Кертисом Райтом, бывшим экспертом FDA: те самые правительственные чиновники, чья работа заключалась в регулировании деятельности компании и привлечении ее к ответственности, в итоге соблазнились новой работой в самой компании. Макклоски позже сказал, что, когда он пришел на сайт "понять корпоративную культуру компании", он был "глубоко впечатлен безошибочной заинтересованностью в общественном благосостоянии", которая "исходила" от руководителей Purdue.

Саклеры гордились своим умением налаживать политические связи. "В ближайшие 72 часа мы можем дозвониться практически до любого сенатора и конгрессмена, с которым хотим поговорить", - хвастался Ричард в 2001 году. Но одним из убедительных аргументов в пользу компании Purdue было то, что она не была какой-то одинокой корпоративной громадиной, движимой эгоистичным желанием продолжать получать миллиарды от опасного препарата. Напротив, Purdue руководствовалась исключительно искренним - а на самом деле бескорыстным - долгом помочь пациентам, страдающим от хронической боли. Еще во время участия Ричарда в конференции по проблемам боли в Торонто, состоявшейся почти два десятилетия назад, в компании сформировалось представление о том, что лечение боли - это целое движение. И это действительно было так: сотни тысяч, а возможно, и миллионы пациентов, которые действительно находили облегчение от "Оксиконтина" и других опиоидов и теперь были обеспокоены тем, что они могут потерять доступ к такому облегчению, если на эти препараты будут наложены какие-либо ограничения. На каждом шагу Уделл, Фридман и Голденхайм настаивали на том, что "голос" пациентов, страдающих от боли, должен быть на переднем крае обсуждений и не должен отстаиваться кучкой безрассудных наркоманов.

Но если сообщество пациентов, страдающих от боли, казалось, выражало органичные медицинские проблемы широкой национальной аудитории, то компания Purdue была готова использовать эту демографическую группу в явно циничной манере. В 2001 году Кэтлин Фоули, врач, сотрудничавшая с Расселом Портным, Королем боли, и ставшая одним из первых евангелистов, выступавших за более широкое использование опиоидов, написала Ричарду Саклеру , чтобы заверить его, что критика, которой подвергается Purdue, - это "мусор". Она посоветовала ему "не тратить на это много времени". Фоули думала, сказала она Ричарду, "об альтернативной стратегии объединения всех представителей фармацевтической промышленности", или, во всяком случае, всех компаний, выпускающих на рынок обезболивающие препараты. По мнению Фоули, им нужно было "объединиться как некий сплоченный голос". Но при этом "нужно идти по жесткому канату", - предостерегла она Ричарда, - "потому что вы - фармацевтическая компания, и было бы гораздо лучше, если бы пропаганда велась за пределами фармацевтической компании".

Стали появляться новые группы, номинально независимые, представляющие права пациентов в том, что Фоули назвал "сообществом боли". Были Американский фонд боли, Американская академия медицины боли и Форум по лечению боли, который представлял собой свободную коалицию фармацевтических компаний, торговых групп и десятков некоммерческих правозащитных организаций. Форум по лечению боли был основан и управлялся человеком по имени Берт Розен, который базировался в Вашингтоне и работал лоббистом на полную ставку и по связям с правительством для компании Purdue. Это была тактика, которую впервые применила индустрия ископаемого топлива, с очень успешным эффектом - финансирование групп, которые выглядели как низовые организации, но на самом деле были насквозь пропитаны корпоративными деньгами; "астротурф", как их иногда называют. Эти организации проводили исследования и лоббировали интересы агентств и законодателей. На практике это означало, что, когда власти рассматривали возможность принятия каких-либо конкретных мер по контролю за все более широким распространением OxyContin, Purdue могла представить такую перспективу не просто как потенциальное поражение компании, а как нападение на это многострадальное сообщество. "Мы находимся в центре настоящей борьбы", - заявил Ричард Саклер, когда DEA обсуждало возможность ужесточения квот на легальный оксикодон, к которому Purdue будет иметь доступ. "Это явная атака на движение против боли. Другой интерпретации быть не может".

Стратегия Ричарда, как он сказал Полу Голденхейму, заключалась в том, чтобы "теснее привязать эти организации к нам", чтобы продукция Purdue "была неразрывно связана с траекторией движения за боль". Публично компания могла на словах поддерживать идею независимости таких групп, но внутри компании от этого притворства отказались, и руководители Purdue откровенно говорили о том, в какой степени эти организации должны брать своих членов правления и общее руководство у своих корпоративных спонсоров. Если им нужны наши деньги (а они действительно не смогут выжить без поддержки промышленности), им придется жить с представителями "промышленности" в своем совете директоров", - отметил Робин Хоген во внутреннем электронном письме. "Я не думаю, что они могут рассчитывать на огромные гранты, не имея права голоса в управлении". В конце концов Сенат США опубликовал отчет о происхождении и влиянии этих групп по борьбе с болью, в котором подробно описывалось, как они служили "прикрытием" для фармацевтической промышленности. В докладе был сделан вывод, что, несмотря на то, что многие компании производят опиоидные обезболивающие, Purdue Pharma была единственным крупнейшим спонсором этих "сторонних групп по защите интересов".

Для того чтобы склонить на свою сторону СМИ, Уделл также нанял специалиста по связям с общественностью по имени Эрик Дезенхолл. Политический оперативник, ставший наемником в сфере "кризисного управления", Дезенхолл специализировался на темных искусствах уничтожения неблагоприятных материалов в СМИ и "размещения" благоприятных. Дезенхолл был известен своей скрытностью по отношению к клиентам, предпочитая работать за кулисами и не оставлять отпечатков пальцев. Но, как сообщается на сайте в журнале BusinessWeek, одним из его клиентов в этот период была компания ExxonMobil, и его услуги включали организацию демонстрации сторонников Exxon на Капитолийском холме, на которой несколько десятков демонстрантов размахивали плакатами с надписью "Хватит глобального нытья, капитализм рухнет".

"Наш первый месяц работы в Purdue был весьма насыщенным", - писал Дезенхолл Говарду Уделлу в конце 2001 года. Он особенно гордился колонкой , которую ему удалось организовать в газете New York Post и которая обвиняла "наркоманов из сельской местности" и "либералов" в том, что они раздули фальшивую полемику вокруг оксиконтина. Когда статья вышла в свет, Дезенхолл отправил ее Уделлу, Хогену и Фридману, пообещав, что сможет переломить негативный сюжет. "Антиистория начинается, - написал он.

Dezenhall тесно сотрудничал с психиатром по имени Салли Сатель, которая была научным сотрудником консервативного аналитического центра American Enterprise Institute. Сатель опубликовала в разделе "Здоровье" газеты The New York Times эссе, в котором утверждала, что истерия по поводу опиоидов заставила американских врачей опасаться выписывать столь необходимые обезболивающие препараты. "Когда вы прощупываете поверхность человека, пристрастившегося к обезболивающим, - писала Сател, - вы обычно обнаруживаете опытного наркомана, у которого в прошлом были таблетки, алкоголь, героин или кокаин". В статье она ссылается на неназванного коллегу и исследование, опубликованное в Journal of Analytical Toxicology, но не упоминает, что этот коллега действительно работает в Purdue. Или что исследование финансировалось Purdue и было написано сотрудниками Purdue. Или что она заранее показала копию своего эссе сотруднику Purdue (ему понравилось). Или что Purdue жертвовал 50 000 долларов в год ее институту в AEI.

В своем отчете Уделлу о проделанной работе Дезенхолл также упомянул, что работал со "следственными ресурсами", а именно с компанией под названием Kroll, над "судебными аспектами программы". Kroll была частной детективной фирмой, основанной в 1970-х годах и с тех пор превратившейся в теневую международную компанию, которая занималась "корпоративной разведкой" для высокопоставленных клиентов. На тот момент ежемесячно подавалось по дюжине новых исков против Purdue, и Уделл был убежден, что единственный способ предотвратить эти дела - обрушить молот на каждого, у кого хватит наглости подать иск. Он предупредил предприимчивых адвокатов, которые могли бы подать иск, что будет преследовать их "в каждом случае, в каждой юрисдикции". Обычно, когда адвокаты истцов подают в суд на публичную компанию, у них есть "рычаг", объяснял Уделл, который заключается в том, что они могут "поддерживать давление", разжигая возмущение в СМИ до такой степени, что это может начать вредить цене акций компании. Это часто означало, что публичной компании дешевле урегулировать судебный процесс, чем бороться с ним, что создавало мощный стимул к урегулированию. Но Purdue не была публичной компанией, злорадствовал Уделл. Она принадлежала Саклерам, которых, очевидно, не беспокоила дурная слава об их продукте. Так что "у них не было рычага влияния на меня".

Компания настолько гордилась своей гладиаторской позицией, что в 2003 году Уделл выпустил пресс-релиз под заголовком "65-0", в котором превозносил судебные показатели Purdue в делах, связанных со смертностью от опиоидов и зависимостью, как будто это были рекорды школьной баскетбольной команды. "Эти отказы укрепляют нашу решимость защищать эти дела энергично и до конца", - сказал он.

Такому контрпропагандисту, как Уделл, было полезно пользоваться помощью частных шпионов из Kroll. Подобно тому, как Purdue разыскала больничные карты Марты Уэст, чтобы дискредитировать ее, компания приложила немало усилий, чтобы найти компромат на любого, кто попытается призвать ее к ответу. В 2002 году бывший торговый представитель по имени Карен Уайт подала иск против компании во Флориде, утверждая, что ее несправедливо уволили после того, как она отказалась участвовать в сомнительной с юридической точки зрения маркетинговой практике, связанной с оксиконтином. Purdue яростно отрицала ее обвинения и утверждала, что Уайт на самом деле уволили из-за того, что она не смогла выполнить "квоту продаж".

Как оказалось, в основе иска Уайт лежали квоты на продажи. Когда дело дошло до суда, адвокат Уайт заявил присяжным, что компания Purdue отомстила ей после того, как она отказалась обратиться к двум врачам, которые, по ее мнению, работали на "фабриках таблеток". Один из врачей отказался от своего федерального сертификата на право выписывать наркотики, потому что медсестра незаконно выписывала рецепты из его кабинета. Другой лишился лицензии после того, как его обвинили в обмене наркотиков на секс. Но, по словам Уайт, когда она пожаловалась своему начальнику в Purdue на врачей , тот сказал, что она должна продолжать обращаться к ним, поскольку они потенциально могли выписывать большие дозы оксиконтина. В своем иске Уайт утверждает, что она не согласилась с приказом оказывать давление на врачей, чтобы они выписывали "мегадозы" оксиконтина. "Нам было выгодно обращаться к... врачам, которые неправомерно назначают наркотики", - объяснила она в своих показаниях, потому что именно эти врачи могли внести торгового представителя в список "Топперс". "Если представитель Purdue знал... что врач неправомерно выписывает рецепты и является фабрикой по производству таблеток, во многих случаях он не сдавал их Purdue, потому что те делали на этих врачах кучу денег".

По словам Уайт, все предприятие Purdue Pharma было ориентировано исключительно на продажи. "В компании все было направлено на получение прибыли, - говорит она. "Продавайте оксиконтин. И точка".

В какой-то момент во время дачи показаний Уайт рассказывала о параметрах своей работы в качестве продавщицы, когда один из адвокатов Purdue резко сменил тему. "Мэм, вы когда-нибудь принимали запрещенные препараты?"

Вопрос застал Уайта врасплох. "Я когда-нибудь что?" - спросила она.

"Принимал запрещенные препараты".

"Нет, - сказал Уайт.

"Никогда в жизни?"

"Нет", - повторила она.

"Вы когда-нибудь занимались спидом?"

"Нет".

"Вы когда-нибудь принимали что-нибудь, называемое "крэнк"?

"Нет", - сказала она. Потом: "Насколько я помню, нет".

"Сегодня вы утверждаете, что никогда этого не делали", - сказал адвокат. "Верно?"

Тон Уайт изменился. "Я не помню, говорила я или нет", - сказала она. Затем она уточнила: "Возможно, в колледже".

Компания Purdue расследовала прошлое Карен Уайт. "Помните ли вы, что в колледже принимали "спид", который также известен как "крэнк"?" - спросил адвокат.

"Да", - сказал Уайт.

"Скорость запрещена, верно?"

"Совершенно верно".

"Вы можете описать его?" - нажал адвокат. "Оно было в форме таблеток?"

"Думаю, это были таблетки", - сказал Уайт.

Когда дело дошло до суда, адвокат Уайт подал ходатайство об исключении доказательств этой юношеской неосмотрительности, которые Пердью мог использовать, чтобы дискредитировать ее как свидетеля. Но это была типичная тактика Говарда Уделла. Как и в случае с Мартой Уэст, Purdue взяла человека, который поднял законные вопросы о поведении компании, и попыталась очернить ее как неуравновешенную, ненадежную, злоупотребляющую наркотиками.

Карен Уайт не требовала от Purdue каких-то больших выплат. Она просила $138 000 за потерянную зарплату и льготы, что составляло ничтожную долю денег, которые компания сейчас платит своим адвокатам и следователям за ведение дела. В зале суда за столом компании Purdue сидел целый штат высококлассных адвокатов. За противоположным столом сидели только Уайт и один адвокат-одиночка. "Эта маркетинговая система была коррумпирована", - сказал адвокат суду. "Она была развращена деньгами, развращена жадностью, и эта леди отказалась идти на это". Но в итоге присяжные встали на сторону компании Purdue.

"Я определенно считала себя аутсайдером, - сказала потом Уайт. Но она не ошиблась. В иске, поданном на сайте , она назвала тринадцать конкретных врачей, которые вызывали у нее опасения во время работы в Purdue. Одиннадцать из них в итоге были арестованы или лишены лицензии за безответственное назначение препаратов.

Саклеры и Purdue придерживались схожего подхода, когда дело касалось внимания прессы. Робин Хоген, отвечавший за управление PR-ответом компании на кризис, занял откровенно враждебную позицию по отношению к журналистам, с которыми он имел дело, предупреждая репортеров быть осторожными в освещении событий, потому что "мы будем следить за ними". В октябре 2003 года газета The Orlando Sentinel опубликовала большую серию статей об оксиконтине и его вреде: "Оксиконтин под огнем: Pain Pill Leaves Death Trail". Репортер-расследователь Дорис Бладсуорт, написавшая эту серию, предположила, что не все, кто умер от передозировки оксиконтином, были ритуальными "злоумышленниками", как утверждала компания Purdue. Напротив, она сообщила, что были случаи "случайной зависимости", когда пациенты, страдающие от боли, принимали препарат точно по назначению, но тем не менее подсели.

Работа над серией заняла у Бладсуорт девять месяцев. Когда она попыталась получить маркетинговые планы Purdue от следователей штата , которые вызвали их в суд, компания обратилась в суд, чтобы заблокировать их публикацию, утверждая, что они содержат "коммерческую тайну". Когда эта серия появилась, она выглядела как рассказ, который мог бы стать серьезным ударом для Purdue. Бладсуорт обратил внимание на главное утверждение защиты компании - что пациенты, которым врач прописал оксиконтин и которые принимают его только по назначению, не станут зависимыми - и нашел его сомнительным.

Но компания Purdue поручила это дело своему кризисному консультанту Эрику Дезенхолу. Одна из услуг , которую Дезенхолл предложил своим клиентам, заключалась в тщательном изучении любых враждебных материалов СМИ, поскольку, как он отметил, даже признанные журналисты иногда бывают "неаккуратны". Когда Дезенхолл и его помощники начали расследование, они обнаружили трещины в репортажах Бладсуорт. Оказалось, что двое из тех, о ком она писала и кого описывала как "случайно" попавших в зависимость, в прошлом злоупотребляли наркотиками. Внимательное изучение данных Бладсуорт о смертях от передозировки показало, что, хотя в организме многих погибших мог быть обнаружен оксиконтин, часто там присутствовали и другие наркотики. Так зачем же выделять именно оксиконтин? Уделл обсудил с подачу иска о клевете против Sentinel, предположив, что у него было "практически железное доказательство фактического злого умысла". Вместо этого компания Purdue добилась и в итоге получила от газеты крупное опровержение .

Конечно, главная мысль серии "Страж" была верна: пациенты, страдающие от боли, действительно становились зависимыми от Оксиконтина, а в некоторых случаях передозировка приводила к смерти. Но Бладсворт в своем несовершенном исполнении дала пиарщикам компании необходимый боеприпас, и они принялись за нее, причем жестко. Один журналист, симпатизировавший Purdue, написал в Slate статью о "мифе" о случайном наркомане, обвинив Бладсворт в распространении истерии и дезинформации и предположив, что на самом деле люди, умершие от оксиконтина, были "обычными наркоманами". В итоге Бладсуорт уволился из газеты и в конце концов совсем ушел из журналистики. Представитель Purdue признал, что компания удовлетворена возможностью "исправить ситуацию".

Еще одним объектом нападок со стороны Purdue стал Барри Майер. Он продолжал писать статьи о компании для Times, и его рассказы были сокрушительными. К концу 2001 года он решил, что превратит свои репортажи в книгу. В какой-то момент он отправился на поезде в Стэмфорд, чтобы встретиться в офисе Purdue с Фридманом, Голденхаймом и Уделлом. Все трое были сердечны, создавая впечатление неформальности. "До начала 2000 года мы не знали о существовании проблемы", - сказал Фридман. По поводу MS Contin Голденхейм сказал: "Я ничего не слышал о том, что наркоманы ищут этот препарат, чтобы употреблять его". Майера очень заинтересовала программа Purdue, которая тогда еще действовала, по выдаче пациентам "стартовых" купонов на бесплатный месячный запас Оксиконтина.

"Сейчас мы находимся в другой эпохе", - говорит Майер. "Любая невинность, с которой страна могла относиться к тому, что оксиконтином можно злоупотреблять, уже давно преодолена". Зная это, он задается вопросом: "Зачем продолжать раздавать бесплатные образцы?"

"Мы занимаемся тем, что учим врачей лечить боль и использовать наши продукты", - сказал Фридман. "И мы считаем, что у нас должна быть такая возможность".

Когда Майер приступил к работе над своей книгой, Уделл написал ему строгое письмо на , предложив представить рукопись перед публикацией в Purdue, чтобы Уделл мог ее просмотреть. Когда Майер отказался принять это предложение, Уделл написал президенту Rodale, издателя Майера, выражая свою "серьезную озабоченность" по поводу предвзятости автора и снова требуя ознакомиться с текстом. "Обе наши компании - и семьи, которые их основали, - долгое время упорно трудились, чтобы добиться заслуженно отличной репутации", - написал Уделл с намеком на угрозу. "Обеим компаниям будет нанесен серьезный ущерб, если эта книга будет опубликована без тщательной проверки на достоверность".

В материалах об оксиконтине, написанных Майером и другими журналистами, семья Саклер почти не упоминалась. Но это не значит, что семья не была обеспокоена этим. Возможно, общественность и не связывала имя Саклеров с OxyContin, но когда друзья и знакомые Саклеров читали негативную прессу, они понимали, кому принадлежит компания, о которой идет речь. "Держись, Ричард", - написал друг по имени Джей Веттлауфер, прочитав негативный отзыв в прессе в 2001 году. "Просто помни, что ты замечательный человек с добрыми намерениями. Ни один репортер или адвокат не сможет отнять у тебя этого".

"Спасибо за поддержку", - написал Ричард в ответ после полуночи в субботу. "Это очернение - дерьмо".

На следующий день Ричард продолжил разговор, написав: "Я хотел бы попытаться привести вам аргумент . Я считаю, что средства массовой информации недобросовестно выставляют наркомана жертвой, а не виктимологом". Людям, знавшим Ричарда, эта фраза, вероятно, уже порядком надоела. Но Веттлауфер выступил в роли сочувствующего слушателя. "Это преступники, - продолжал Ричард. "Почему они должны иметь право на наше сочувствие?"

"Я не считаю большинство наркоманов отъявленными преступниками, - ответил Веттлауфер, - и уверен, что, когда вы не в таком состоянии, вы тоже так не считаете". У таких людей жизнь "гораздо сложнее, чем у нас", - отметил Веттлауфер. "Они заслуживают жалости". В то же время он заверил Ричарда: "Вы не делаете НИЧЕГО НЕПРАВИЛЬНОГО. Это самое главное... Глубоко дышите, Ричард. Ты пройдешь через это, сохранив свою человечность. В последний час это все, что у тебя есть".

Никогда не уклонявшийся от спора, тем более такого, Ричард хотел пройти еще один круг. "Я понимаю, что вы говорите. Но мы не согласны", - написал он. "Злоумышленники ведут себя так, что знают, что это серьезное преступление. Они делают это, полностью игнорируя свои обязанности перед обществом, своей семьей и собой".

К этому моменту Веттлауфер начал терять терпение по отношению к своему другу. "У бедняков в центре города и в глубинке Кентукки почти никогда нет возможности задуматься о своем "долге перед обществом". Они выживают изо дня в день, - писал он. Их "преступные намерения" "продиктованы не жадностью или ненавистью, а сильной зависимостью. Я готов поспорить на любую сумму денег, что подавляющее большинство злоумышленников не хотят быть наркоманами".

"Не заключайте пари", - ответил Ричард. Наркоманы хотят быть зависимыми, - провозгласил он. "Они становятся зависимыми снова и снова".

Для такого умного парня Ричард был способен сохранять впечатляющую степень эмоциональной и когнитивной отрешенности от реальности. В 2002 году с ним связался еще один друг, анестезиолог. Он сообщил Ричарду, что в престижной частной школе, где учится его дочь, оксиконтин теперь считается "дизайнерским наркотиком, вроде героина". Анестезиолог сказал: "Мне неприятно это говорить, но ты можешь стать Пабло Эскобаром нового тысячелетия".

Ричард был не одинок среди Саклеров, считая, что семье не за что извиняться и нечего исправлять. Разные крылья семьи, сторона А и сторона Б, часто с трудом находили общий язык. Но в этом вопросе они были едины. Это было коллективное отрицание, которое пронизывало не только семью, но и все ряды компании. В какой-то момент Роберт Редер, руководитель Purdue , курировавший заявку FDA на OxyContin, отправил по электронной почте письмо некоторым членам высшего руководства, в котором рассказал им о больнице Сильвер-Хилл, психиатрической клинике в Коннектикуте, которая находилась недалеко от штаб-квартиры Purdue и специализировалась на лечении расстройств, вызванных злоупотреблением психоактивными веществами. Возможно, кому-то из Purdue стоит войти в совет директоров больницы, предложил Редер. Это был бы ловкий пиар-ход - сигнал о том, что, хотя компания может ругать людей, которые борются с зависимостью, это не означает, что Саклеры или Purdue не способны на сострадание. Есть желающие? поинтересовался Редер.

"Хотя я считаю, что это замечательное учреждение, у меня сейчас очень много дел", - ответил Майкл Фридман.

Тогда Говард Уделл ответил точно такой же фразой: "Хотя я считаю, что это замечательное учреждение, у меня сейчас очень много дел".

"То же самое", - написал Пол Голденхейм.

Не найдя желающих, Редер обратился напрямую к Кате Саклер. "Кате, ты хочешь, чтобы в совет директоров Silver Hill вошел кто-то из Пердью?"

"Роберт, - ответила она, - только если это будет полезно для нашего бизнеса".

Осенью 2003 года Барри Майер опубликовал свою книгу "Убийца боли: След зависимости и смерти от "чудодейственного" препарата". Это была новаторская журналистская работа и жестокая оценка воздействия Оксиконтина и вины компании Purdue. "С точки зрения наркотической огневой мощи, "Оксиконтин" был ядерным оружием", - пишет Майер. Руководители Purdue , "казалось, не могли или не хотели предпринимать драматические действия до тех пор, пока обстоятельства или неблагоприятная общественная огласка не заставили их действовать". Но к тому времени было уже "слишком поздно", пишет он. Препарат уже привел к "катастрофе".

Так случилось, что к моменту выхода книги Майера его газета столкнулась с одной из самых серьезных проблем за всю свою 152-летнюю историю. Times обнаружила, что молодой репортер по имени Джейсон Блэр тайно нарушал все правила профессии: Блэр выдумывал персонажей и цитаты, врал, что был там, где не был, плагиатил чужие работы. Это был грандиозный скандал для газеты, вызвавший множество организационных раздумий. Это было интересное исследование контрастных корпоративных культур. Компания Purdue Pharma никогда бы не признала свою ошибку, тем более не стала бы надевать рубашку с волосами и просить прощения. Но вместо того, чтобы не обращать внимания на проступки Блэра или списать их на отдельные преступления одного плохого яблока, Times охватил приступ экзистенциального раздражения и потряс до глубины души. Два главных редактора газеты подали в отставку. Один из них сравнил все произошедшее с тем, что "наступил на мину".

Внезапно почтенная "Нью-Йорк Таймс" стала карикатурой на ненадежность, предметом шуток на ночном телевидении. В период последовавшего за этим самоанализа "Таймс" собрала комитет из двадцати пяти журналистов, чтобы составить список рекомендаций о том, как газета может гарантировать, что подобное больше никогда не повторится. Одно из предложений заключалось в том, чтобы издатель назначил омбудсмена, который мог бы служить своего рода внутренним арбитром, сдерживающим ревностные порывы репортеров и редакторов. В октябре 2003 года газета назначила на своего первого "общественного редактора", журналиста-ветерана по имени Дэниел Окрент.

Окрент не был газетчиком. Он пришел из мира журналов. Но его работа, по его словам, должна была заключаться в том, чтобы внимательно изучить репортажи "Таймс" и выяснить, , "если с читателем обращаются прямо".

В те месяцы, когда он работал над "Убийцей боли", Барри Майер не публиковал в газете статьи об оксиконтине. Но после того как осенью 2003 года радиоведущий Раш Лимбо признался, что у него развилась зависимость от оксиконтина и других обезболивающих, которые ему прописали от болей в спине, Майер написал статью об этом эпизоде. Когда книга была закончена и вышла, казалось, что он снова в строю.

Для руководства Purdue это было тревожно. Они уже много лет жаловались на Майера и его освещение проблемы оксиконтина, утверждая, что он очернил компанию, написав на сайте "сенсационный и искаженный рассказ". Еще в 2001 году Уделл попытался обойти Майера, прибыв в редакцию Times с небольшим отрядом представителей Purdue, чтобы обратиться непосредственно к боссам Майера. Но, к большому разочарованию Уделла, редакторы остались на стороне своего репортера. Газета "отмахнулась от нас", как пожаловался один из коллег Уделла. И Майер не отступил от своей версии.

Теперь, когда "Таймс" была ослаблена, а Окрент искал корм для своей новой роли, Уделл и его военный совет увидели возможность. Они обратились непосредственно к Окренту, записавшись к нему на прием и толпясь в его маленьком офисе на пятнадцатом этаже "Таймс". Они утверждали, что Барри Майеру больше нельзя писать о Purdue или OxyContin для газеты, потому что теперь он опубликовал книгу на ту же тему, а это уже конфликт интересов. Все, что Майер писал в газете, фактически было рекламой книги, утверждал Уделл.

Это был несерьезный аргумент - из тех, которые приводят, когда других аргументов нет. Но были основания полагать, что, если Purdue удастся убрать Майера из этой истории, дела у компании пойдут гораздо лучше. В "Таймс" не было большой команды специалистов, занимающихся "Оксиконтином". Это была команда Майера. Если бы они могли просто убрать его, это дало бы компании гораздо больше свободы.

Уделл утверждал, что публикация "Убийцы боли" представляет собой вопиющий конфликт. Он сослался на письменную политику газеты, согласно которой "сотрудники никогда не должны создавать впечатление, что они могут получить финансовую выгоду от результатов новостных событий", и потребовал, чтобы Майер был снят с репортажа. После встречи Окрент отправил Майеру список вопросов по поводу его репортажа. Майер был в ярости. Ему казалось очевидным, что после скандала с Блэром "Таймс" испугалась собственной тени, а Пердью цинично воспользовался этой возможностью.

Вскоре после того, как он получил вопросы Окрента, Майера вызвали в кабинет Эла Сигала, одного из главных редакторов "Таймс", чтобы обсудить, уместно ли ему писать статью об обезболивающих, когда у него есть книга на ту же тему, которую нужно продать. Конечно, уместно, - воскликнул Майер. Он был экспертом в этом вопросе! Он знал историю досконально! У него были технические знания! У него были источники! И он не просто так упомянул свою книгу в статье Раша Лимбо. Он даже не упоминал Purdue до одиннадцатого абзаца. "Это было очень обидно", - вспоминал Майер много лет спустя. "Я чувствовал, что это было несправедливо".

Окрент опубликовал колонку под заголовком "Можно стоять на принципах и при этом упираться ногами", в которой заявил, что считает репортаж Майера "в целом точным и справедливым", но утверждает, что конфликт интересов действительно имел место. Кто-то может возразить, что Purdue "делает гору из крошечного холмика", - допустил Окрент. Но "репутации" газеты лучше всего послужит, заключил он, "устранение даже малейшего намека на конфликт".

"Ты не будешь писать об опиоидах", - сказал Майеру Эл Сигал. Times отстранила его от работы над статьей. Много позже Окрент укажет на тот факт, что он был еще новичком на своем посту в Times, когда написал колонку о Purdue, и признает, что за прошедшие годы он часто задавался вопросом, "не совершил ли я ошибку". Майер был в ярости - "в бешенстве", - сказал Окрент. По мнению Майера, Окрента "разыграли как лоха", а руководство "Таймс", парализованное страхом за целостность газеты, позволило корпоративным головорезам взять себя в руки . Компания Purdue Pharma совершила вопиющее нарушение, причем нарушение, которое, по мнению Майера, почти наверняка было преступным. В течение двух лет Уделл и другие приспешники Саклера пытались нейтрализовать его, чтобы он не смог рассказать правду о том, что творила их компания. Теперь, похоже, им это наконец удалось.

Глава 20

.

ПРИНЯТЬ ПАДЕНИЕ

Джон Браунли был молодым прокурором с политическими амбициями. Он вырос в Вирджинии, сын пехотного офицера, служившего во Вьетнаме. Браунли учился на юридическом факультете университета Уильяма и Мэри и провел четыре года на действительной службе в армии. За несколько недель до 11 сентября 2001 года Джордж Буш-младший назначил его прокурором Западного округа Вирджинии. Это была очень большая должность, но люди, знавшие Браунли в то время, говорят, что он рассматривал ее как ступеньку. На самом деле он хотел подняться по карьерной лестнице Республиканской партии и баллотироваться на пост генерального прокурора штата. А дальше - кто знает? Губернатор? Сенатором?

К тому времени, когда Браунли занял эту должность, его штат был наводнен оксиконтином. Он проработал на этом посту меньше месяца, когда его офис объявил о признании вины целой группы лиц, торговавших этим препаратом. Кризис не давал прокурорам покоя: казалось, каждую вторую неделю они выдвигали обвинения против врачей, дилеров, фармацевтов, воров, грабивших аптеки. И по мере того как появлялось все больше и больше таких дел, их объединяла одна общая черта - таблетки, которые, казалось, оказывали такое сильное влияние на общество. Кто ее производит? задался вопросом Браунли. Эта буря неприятностей обрушилась на его штат практически в одночасье. Но откуда она взялась?

Ответ, как сказали ему сотрудники, был найден в Коннектикуте. После первых нескольких месяцев работы Браунли в должности прокурора США его офис предъявил обвинения местному врачу Сесилу Ноксу в незаконном распространении оксиконтина. В каком-то смысле это был стандартный сценарий: клиника, в которой не задавали лишних вопросов, стала распространителем опиоидных обезболивающих. Но когда офис Браунли занялся Ноксом, они обнаружили, что у него была подработка в качестве платного оратора. "Мы знаем, что он выступал с рекламными речами", - сказал Браунли на пресс-конференции. "Для компании Purdue".

Браунли любил проводить пресс-конференции. На самом деле он был именно тем адвокатом, которого Говард Уделл любил называть "чрезмерно ретивым прокурором с политическими амбициями". Он явно наслаждался публичностью, которая сопутствовала оглашению обвинительных заключений и признанию вины. Это было немного комично: когда Браунли путешествовал по штату, он возил с собой в багажнике переносной пюпитр со складными ножками для импровизированных выступлений перед СМИ.

Так случилось, что пара прокуроров, работавших на Браунли, Рэнди Рэмсиер и Рик Маунткасл, , уже начали расследование в отношении Пердью. Рэмсиер и Маунткасл работали в офисе в Абингдоне, небольшом городке в горах Блу-Ридж. Это была скромная работа: их офис располагался в крошечной витрине рядом со стоматологическим кабинетом в торговом центре. Но оба они были суровыми, опытными федеральными прокурорами, и они воочию видели, какие страдания приносил оксиконтин их округе.

Любой прокурор руководствуется сложной смесью принципов и желаний. Для одних превыше всего императивы правосудия, для других - свет прожекторов. Но любой из этих порывов удовлетворяется перспективой большой игры. "Мы сидели и обсуждали, где будет самый большой взрыв", - вспоминает Рик Маунткасл. И решили: "Давайте посмотрим на Purdue". Эта семейная фармацевтическая компания, расположенная в Стамфорде, штат Коннектикут, вдруг стала зарабатывать миллиарды долларов на продаже оксиконтина и казалась крупным игроком. Конечно, были и другие плохие фармацевтические компании, другие фирмы, продающие опиоиды. Но в то время Purdue казалась главным виновником. Злоупотребление рецептурными препаратами всегда было проблемой в Аппалачах. Однако появление оксиконтина изменило ситуацию, и Маунткасл и Рэмсиер постоянно слышали на сайте истории об агрессивности торговых представителей Purdue и о том, как они заставляли местных фармацевтов заполнять рецепты. Фармацевт из небольшого городка, как правило, знает своих пациентов в лицо и понимает, у кого может быть законная потребность в большом количестве опиоидных обезболивающих, а у кого - явно нет. Какая бизнес-модель побудила бы представителей Purdue оказывать давление на местного фармацевта, чтобы тот продолжал отпускать таблетки людям, которые, как знал фармацевт, не являлись законными пациентами?

Когда прокуроры рассказали Браунли о своей идее напасть на Purdue, он сразу же поддержал их и сказал, чтобы они двигались "полным ходом". Это будет не гражданское дело, с которым компания уже сталкивалась во многих кругах и от которого отбивалась с большим успехом. Это будет уголовное расследование. Прокуроры начнут со сбора доказательств, опроса людей и запроса внутренних документов компании.

"А что, если мы ничего не найдем?" задался вопросом Рамзайер.

"По крайней мере, мы выглядели", - сказал Маунткасл.

3 декабря 2002 года прокуроры Абингдона прислали на адрес повестку в Коннектикут с требованием предоставить корпоративные документы о производстве, маркетинге и распространении оксиконтина. К тому времени Маунткасл уже двадцать лет был юристом. Он работал в Министерстве юстиции в Вашингтоне и вел дела по всей стране. Он не видел причин, по которым пара юристов, работающих в пристройке к торговому центру в захолустном районе Вирджинии, не могла возбудить новое уголовное дело против могущественной корпорации.

Но если они собирались это сделать, им нужно было больше офисных помещений. Примерно в миле от торгового центра, на другой стороне шоссе, кто-то построил современный офисный комплекс, совершенно непропорциональный окружающей обстановке и, по меркам Абингдона, довольно роскошный. Маунткасл назвал его Тадж-Махалом. Прокуроры оборудовали там несколько офисов, где могли работать над делом. Поскольку их штат был настолько скуден, они собрали команду из заемных работников других ведомств: специалиста по мошенничеству в сфере Medicaid из офиса генерального прокурора штата, пару следователей по уголовным делам из Управления по контролю за продуктами и лекарствами, специального агента из налоговой службы.

Если Purdue собираются принудить к передаче документов, Маунткасл полагает, что компания, скорее всего, прибегнет к старому судебному трюку: завалит обвинителей бумагами. Юристы Purdue ответят на повестку в суд, предоставив столько документов, что прокуроры не смогут и надеяться просмотреть их все. Если же в документах были уличающие факты, компания собиралась сделать так, чтобы их было как можно труднее найти. Конечно, в "Тадж-Махал" начали прибывать коробки с документами. Они прибывали в грузовиках FedEx, одна банковская коробка за другой, десятки тысяч страниц, затем сотни тысяч и, в конце концов, миллионы страниц. Это был океан бумаги. Больше, чем один человек - любая команда людей - может прочитать за всю жизнь. В какой-то момент кто-то сфотографировал комнату для хранения вещественных доказательств на сайте , где на стальных полках были аккуратно сложены около тысячи коробок с документами, девять вверх и двадцать поперек.

Но следователи предвидели эту проблему и решали ее систематически. По мере поступления каждого нового документа они сканировали его и вносили в базу данных. По мере того как они знакомились с внутренними документами Purdue и начинали составлять представление о внутреннем устройстве компании, следователи выдавали новые, более подробные повестки. В итоге прокуроры из Абингдона направили компании почти шестьсот различных повесток, изучая конфиденциальные документы Purdue и намечая конкретные области, представляющие интерес.

Для ведения дела Говард Уделл нанял влиятельного вашингтонского адвоката по имени Говард Шапиро, который ранее занимал должность главного юрисконсульта ФБР, а теперь был партнером в юридической фирме Wilmer Cutler Pickering Hale and Dorr. Сам работавший в Вашингтоне в начале своей карьеры, Рик Маунткасл скептически относился к явлению, которое иногда описывают как "вращающаяся дверь". В такой фирме, как Wilmer, многие партнеры занимали высокие посты в Министерстве юстиции, а в Министерстве юстиции многие высокопоставленные политические чиновники в прошлом работали (и, возможно, надеются когда-нибудь снова работать) в таких фирмах, как Wilmer. В результате между ведущими партнерами таких частных юридических фирм и политическими назначенцами в министерстве юстиции существовала неизбежная близость. Зайдите в будний день в модный ресторан рядом с Белым домом, и вы сможете увидеть, как сотрудники юстиции за обедом братаются с врагами. Возможно, у Маунткэстла и была своя фишка на плече; он любил остроумно шутить, что он всего лишь "адвокат из маленькой конторы". Но если Purdue пользовалась услугами такого адвоката, как Говард Шапиро, Маунткэсл опасался, что компания может попытаться выиграть дело не за счет победы по существу, а за счет того, что ее дорогостоящие адвокаты будут действовать через голову Маунткэсла - и через голову его босса, Джона Браунли, - чтобы убедить политическое руководство юстиции замять дело.

Именно так и поступила компания. Пока прокуроры рассылали повестки, команда защиты обратилась напрямую к одному из самых влиятельных чиновников в министерстве юстиции, заместителю генерального прокурора Джеймсу Коми. Послание Коми было простым: прокуроры в Абингдоне сбились с пути, и департаменту необходимо, как выразился бы Говард Шапиро, "обуздать Западный округ Вирджинии". Поэтому Коми поручил Джону Браунли приехать в Вашингтон для встречи. Перед встречей Маунткэсл и Рэнди Рэмсиер подробно рассказали Браунли о найденных ими доказательствах и причинах, по которым это расследование было законным. Затем Браунли отправился в Вашингтон. Но когда он вошел в большой кабинет заместителя генерального прокурора , Коми даже не захотел ознакомиться с доказательствами. Он попросил Браунли кратко изложить общие параметры расследования. Наступил момент замешательства, когда Браунли пришлось объяснять Коми, что речь идет о деле против компании Purdue Pharma, производителя препарата OxyContin, а не Perdue Farms, занимающейся переработкой куриного мяса. Когда он все прояснил, Коми сказал: "Возвращайтесь в Вирджинию и занимайтесь своим делом". Ему не нужно было выслушивать весь брифинг.

Это было большим облегчением. Прокуроры в Вирджинии получили доверие и поддержку Коми - его "верхнее прикрытие", как говорят в Вашингтоне. Поэтому они снова принялись за работу. Рик Маунткасл знал, что им противостоит целая бригада юристов - у Шапиро, вероятно, было двадцать помощников в его юридической фирме, работающих над этим делом, насколько знал Маунткасл, - поэтому он придумывал маленькие хитрости, чтобы держать своих противников в напряжении. Иногда Маунткэсл ставил будильник на четыре утра в воскресенье, затем просыпался, одевался, шел в офис и отправлял факс юристам Purdue. Таким образом, увидев временной штамп на факсе, они могли подумать, что у адвокатов в Абингдоне тоже есть армия помощников и что они работают круглосуточно.

В дополнение к миллионам страниц документов, которые они получили, следователи провели около трехсот интервью. То, что они обнаружили, было ошеломляющим. Руководство компании Purdue распространяло информацию о своей компании среди властей и общественности так же эффективно, как они распространяли оксиконтин среди врачей. Перед тем как ее уволили, юридический секретарь Говарда Уделла Марта Уэст заметила, что Уделл, похоже, стал параноиком в отношении хранения документов в Purdue и типов заявлений, которые сотрудники писали в письменном виде. Как выяснилось, у Уделла были веские причины для беспокойства. Получив повестки в суд, следователи Браунли собрали в компании электронные письма, служебные записки, протоколы совещаний и маркетинговые планы. Кроме того, они получили полевые заметки, написанные торговыми представителями, такими как Стивен Мэй, в которых фиксировалось каждое их взаимодействие с врачом или фармацевтом. Изучая эти материалы, следователи обнаружили, что почти все основные элементы истории, которую Purdue рассказывала о своем поведении, не соответствуют действительности.

Утверждение представителей Purdue о том, что у компании не было причин заранее предсказывать, что Оксиконтин может стать предметом злоупотребления, подрывается их собственными документами. Те самые руководители, которые давали показания о том, что у них не было никаких признаков значительного злоупотребления MS Contin, неоднократно переписывались по электронной почте на эту тему. "Когда я был менеджером на Среднем Западе... я постоянно и отовсюду получал подобные новости о MS Contin", - написал один из сотрудников компании, Марк Альфонсо, в электронном письме от июня 2000 года. "Некоторые аптеки даже не продавали MS Contin, опасаясь, что их ограбят". (Майкл Фридман, переслав письмо Говарду Уделлу, спросил: "Вы хотите, чтобы вся эта переписка велась по электронной почте?")

Но еще одна причина, по которой компания Purdue должна была предвидеть возможность злоупотребления препаратом, заключалась в том, что ее собственные внутренние исследования показали, что терапевтический эффект OxyContin часто не соответствует заявленному. В одном из клинических исследований Purdue, проведенных среди пациентов с остеоартритом, двое из семи испытуемых сообщили, что испытывают синдром отмены, когда прекращают принимать даже малые дозы препарата. Тем не менее, на сайте в окончательной упаковке OxyContin утверждалось, что пациенты, принимающие дозу 60 миллиграммов или меньше, могут прекратить прием препарата "резко и без происшествий", а обвинители Браунли обнаружили, что торговый отдел получил указание распространять статью, утверждающую, что при прекращении приема низких доз синдрома отмены не возникает.

Когда в 2001 году Барри Майер взял интервью у Фридмана, Голденхейма и Уделла, они сказали ему, что были совершенно удивлены, узнав, что люди могут растворять оксиконтин в воде, а затем вводить препарат внутривенно, и что они никогда не предполагали такой возможности. Но, как выяснили прокуроры, компания именно так и поступила, проведя так называемое исследование spoon and shoot, чтобы определить, какое количество оксикодона можно получить, растворив одну таблетку в жидкости. Исследование показало, что таким образом можно получить большую часть наркотического вещества, содержащегося в "Оксиконтине". (Согласно выводам прокуратуры, компания Purdue, тем не менее, обучила торговых представителей говорить врачам, что препарат нельзя вводить инъекционно).

Можно было бы надеяться, что Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и лекарственных препаратов предупредило бы об этих опасностях. Но следователи из Абингдона обнаружили тревожные сведения об отношениях между Purdue и экспертом FDA Кертисом Райтом. Контакты Райта с руководителями Purdue носили "в основном неофициальный характер", заключили прокуроры. Команда Браунли нашла электронное письмо от марта 1995 года, в котором Роберт Редер, руководитель Purdue, курировавший заявку в FDA, сообщал Говарду Уделлу, за девять месяцев до фактического одобрения, что Райт "подтвердил", что "Оксиконтин" будет одобрен. Рик Маунткасл начал подозревать, что Райт, должно быть, договорился с Purdue о возможности будущей работы еще до своего ухода из агентства. "Я думаю, что была заключена тайная сделка", - размышляет Маунткасл. "Я никогда не смогу доказать это, так что это только мое личное мнение. Но если посмотреть на все обстоятельства в целом, ничто другое не имеет смысла".

У Purdue не было никаких доказательств того, что OxyContin менее склонен к злоупотреблению, чем другие обезболивающие, но FDA разрешило компании сделать это заявление. Затем торговые представители приступили к разработке великолепной аферы. В записях, сделанных сотрудниками отдела продаж, было зафиксировано, как представители компании снова и снова рассказывали врачам и фармацевтам, что при приеме OxyContin нет никакого кайфа, меньше пиков и спадов, а зависимость возникает менее чем у 1 процента потребителей. Проанализировав эти записи, прокуроры пришли к выводу, что это была скоординированная и тщательно спланированная кампания. Защита в подобных случаях всегда говорит: "У нас было несколько плохих яиц", - отметил Браунли. "Но когда вы видите записи звонков, у вас начинает складываться впечатление, что это корпоративная политика". У следователей была карта Соединенных Штатов, и каждый раз, когда они находили в записях звонков доказательства мошеннических маркетинговых заявлений, они выделяли красным цветом штат, в котором был совершен звонок. "Внезапно все штаты стали красными", - вспоминает Браунли.

"Эти люди были обучены, - заключил он. Представители не сами придумывали эти преувеличенные заявления о безопасности препарата". И этому есть доказательства. Компания Purdue предоставила видеозаписи, на которых запечатлены их собственные инструктажи для сотрудников отдела продаж, где руководители компании недвусмысленно поощряли их делать заявления, которые, как знали сотрудники Purdue, не соответствовали действительности. Браунли был потрясен. "Они буквально учили людей лгать о продукте".

Следователи обнаружили свидетельства того, что торговые представители продолжали обращаться к врачам, даже когда знали, что их лицензии временно приостановлены. Они нашли записи представителя в Огайо, который сообщил компании в 1999 году о визите к врачу, который хотел говорить только об "уличной стоимости ОК". Они нашли расшифровку телефонного разговора Майкла Фридмана со специалистом по связям с общественностью в 1999 году, в котором Фридман сказал: "Я имею в виду, что у нас есть таблетки OC с содержанием 80 миллиграммов в одной таблетке. Это столько же оксикодона, сколько в 16 таблетках Percocet... Вот почему наркоманы хотят купить наши таблетки".

Даже заявления Purdue о собственном благородном вкладе в облегчение боли во многих случаях оказывались фиктивными. Еще в 1950-х годах компания Arthur выпустила рекламу препарата Sigmamycin с настоящими визитными карточками врачей, которые якобы одобрили продукт, а Джон Лир, журналист Saturday Review, обнаружил, что врачей не существует. После того как Ричард Саклер предложил выпустить коллекцию отзывов, компания обратилась к Алану Спаносу, специалисту по боли из Северной Каролины, чтобы тот снял видеоролик "Я вернул себе жизнь". Но оказалось, что эти свидетельства не так убедительны, как казалось. Джонни Салливан, строитель, который рассказывал о том, как ему стало лучше после приема OxyContin, в итоге перестал принимать препарат. "Теперь он принимает метадон вместо OC, чтобы снизить стоимость", - признал Спанос в электронном письме, которое обнаружили следователи. Но, несмотря на это, Спанос надеялся, что Джонни сможет сняться в последующем ролике Purdue "Я вернул свою жизнь, часть II". "Джонни так хорошо получился на пленке", - восторгается Спанос. "Надеюсь, это не лишит его права на повторное появление!" Джонни действительно появился во втором видео, хотя он больше не принимал оксиконтин. Он рассказал о том, что теперь может "ездить на мотоцикле" и "передвигать тяжелое оборудование". Он похвалил оксиконтин за отсутствие побочных эффектов, сказав: "У нас никогда не бывает сонливости".

Наследие видеороликов I Got My Life Back оказалось более страшным, чем могли себе представить прокуроры в Абингдоне. Для Саклеров всегда существовало предположение, что существует простая таксономия - пациенты с одной стороны, злоумышленники с другой - и что законные пациенты, страдающие от боли, не становятся зависимыми от Оксиконтина. Но некоторые пациенты действительно становились зависимыми, даже те, кто появлялся в рекламных роликах Purdue. Как сообщается на сайте в газете Milwaukee Journal Sentinel, трое из семи пациентов, снявшихся в оригинальном ролике "Я вернул свою жизнь", получили большую пользу от оксиконтина, используя его для снятия длительной боли. Но другим было сложнее. Одна из пациенток, Лорен, рассказала в ролике о своих сильных болях в спине. Но в конце концов доза оксиконтина была удвоена, затем еще раз удвоена. Она потеряла работу и больше не могла позволить себе 600 долларов в месяц, которые ей теперь требовались на оксиконтин. Когда она попыталась сократить дозу, у нее началась острая ломка. Лорен не могла оплачивать ипотеку и тратила деньги на оксиконтин, поэтому потеряла машину, потом дом и в конце концов подала заявление о банкротстве. Позже ей удалось отучить себя от наркотика. По ее словам, она пришла к выводу, что "если я не завяжу с этим лекарством, то, скорее всего, умру".

Другой пациент из видеоролика, Айра, страдал фибромиалгией и говорил, что благодаря оксиконтину он мог заниматься спортом и проходить физиотерапию. Через несколько лет его нашли мертвым в своей квартире в возрасте шестидесяти двух лет. Причиной смерти стало высокое кровяное давление и сердечно-сосудистые заболевания. Но, согласно токсикологическому заключению, в его крови были обнаружены два опиоида, один из которых был оксикодоном. Айра недавно вышел из центра детоксикации. В момент смерти у него в кармане были таблетки .

Джонни, строитель, также боролся с обезболивающими препаратами, пристрастившись к оксиконтину. В какой-то момент его жена Мэри Лу сказала их сыновьям: "Это лекарство его убьет". Он не раз попадал в больницу после случайной передозировки. Со временем он стал настолько недееспособным из-за своей зависимости от оксиконтина и морфина, что Мэри Лу была вынуждена ухаживать за ним как за инвалидом: надевать ему носки и обувь, брить его, мыть ему волосы. У Джонни был мешочек с таблетками, который он держал под сиденьем своего пикапа. Однажды он ехал домой с охоты, и машина перевернулась, убив его мгновенно. Ему было пятьдесят два года.

В то время как следователи в Вирджинии начинали расследование, семья Саклеров планировала большой праздник в Коннектикуте в честь пятидесятой годовщины владения Саклерами компанией Purdue. В 2002 году исполнилось полвека с тех пор, как Артур Саклер приобрел для своих братьев небольшой бизнес по производству патентованных лекарств в Гринвич-Виллидж. Корпорация, которую построили Мортимер и Рэймонд и которую впоследствии модернизировал Ричард, теперь представляла собой чрезвычайно прибыльное предприятие, приносящее более миллиарда долларов в год. Мортимер и Рэймонд все больше отходили от дел компании, чтобы сосредоточиться на своих различных филантропических начинаниях. Недавно Мортимер был награжден орденом Почетного легиона, высшей наградой, присуждаемой правительством Франции, в знак признания его щедрости. В 1999 году британская королева посвятила его в рыцари , как и Рэймонда несколькими годами ранее. (По словам одного человека, который знал их обоих, Мортимер был раздражен тем, что его младший брат, который даже не жил в Англии, должен был получить эти лавры раньше него). Один британский обозреватель в журнале Harpers & Queen ( ) предположил, что такие крупные пожертвования культурным и образовательным учреждениям, которыми братья теперь в основном занимались, - это способ "купить бессмертие".

В 2003 году, когда следователи из Вирджинии разбирали вызванные в суд документы в картотеке отеля Taj Mahal, Ричард Саклер ушел с поста президента Purdue. "Я был активным руководителем до 2003 года", - свидетельствовал он позже. "После этого я был просто членом совета директоров". По правде говоря, это было скорее изменение его формального титула, чем практической роли, и Ричард по-прежнему принимал самое непосредственное участие в повседневной деятельности компании. Он по-прежнему чувствовал огромную личную заинтересованность, когда речь заходила об OxyContin, и навязчиво следил за показателями препарата, требуя регулярных обновлений. "Доктор Ричард должен отступить", - жаловался один из руководителей во внутренней электронной переписке через несколько лет после того, как Ричард якобы "отошел" от дел компании. "Он тянет людей во все стороны, создавая много дополнительной работы и увеличивая давление и стресс". Чтобы занять место Ричарда на посту главы Purdue, Саклеры назначили Майкла Фридмана - того самого человека, который курировал маркетинговую кампанию по продвижению Оксиконтина, вызывавшую теперь столь пристальное внимание. Ричард нанял Фридмана. "Они с Майклом были очень близки", - вспоминает Робин Хоген. "Доктор Ричард был рядом с ним на каждом шагу, как советчик, критик, тренер, болельщик". Но Ричард никогда не был тем, кому можно передать руль. Однажды Фридман пожаловался Ричарду на то, что тот "часто общается с моими подчиненными": "Вы влияете на приоритеты своими сообщениями и подрываете руководство, которое я даю людям. Это подрывает мою эффективность. Ты не остановишься, но это не значит, что это правильно".

Брат Ричарда, Джонатан, и его двоюродные братья Кате и Мортимер со временем также уйдут с поста вице-президента. Но, как позже объяснил один из обвинителей, "эти шаги были для показухи. Саклеры сохранили контроль над компанией". Гордость семьи за OxyContin не уменьшилась ни от прилива смертей, ни от волны гражданских исков, ни от федерального расследования в Вирджинии. На самом деле, когда приближалось празднование пятидесятой годовщины, Кате Саклер больше всего беспокоило то, что Ричард, ее соперник в семье, присвоит себе заслугу того, что именно ему пришла в голову идея препарата - заслуга, по ее мнению, должна принадлежать ей по праву. Саклеры планировали выпустить специальный буклет в честь юбилея, и Кате беспокоило то, как в буклете будет представлена эта важная глава в истории семьи. Ознакомившись с черновым вариантом текста, она отправила отцу письмо с резкими словами: "Я буду решительно протестовать против одобрения любого документа, который предполагает или намекает, как это сделано в этом проекте, что Ричард Саклер был ответственен за идею разработки препарата оксикодона с контролируемым высвобождением. Как вы знаете, когда я рассказала Ричарду о своей идее в середине 80-х, он спросил меня, что такое оксикодон".

Первоначальное обращение юридической службы Purdue к Джеймсу Коми могло оказаться безуспешным, но это не было причиной для беспокойства Саклеров. У них был Говард Уделл, который защищал их, и Говард Шапиро в Вашингтоне, а также Мэри Джо Уайт. И как будто эта команда была недостаточно грозной, у них был "звонарь" - бывший мэр Нью-Йорка Руди Джулиани. Причина, по которой Purdue наняла Джулиани, заключалась в том, что в то время он считался впечатляющей фигурой с национальной известностью. Его имя часто называли в качестве возможного кандидата на президентских выборах 2008 года; многие рассматривали его как предполагаемого кандидата от республиканцев. Джулиани пользовался в Вашингтоне таким авторитетом и узнаваемостью, о которых политические претенденты вроде прокурора Джона Браунли могли только мечтать. В конце концов Джулиани выразил заинтересованность во встрече с Браунли, чтобы поговорить о деле. Прежде чем они сели за стол переговоров, Браунли купил и прочитал только что вышедшую книгу Джулиани под названием "Лидерство".

"Джулиани был хорош в этом деле", - заметил Браунли: бывший мэр не казался особенно хорошо осведомленным в тонкостях дела, но Purdue наняла его не для этого. "Он был очень личным, политическим, легким", - вспоминает Рик Маунткасл, который также встречался с ним. "Они хотели, чтобы дело замяли, а портфолио Джулиани заключалось в том, чтобы прийти и заключить сделку".

Браунли был вежлив. Но он не отступал. "Он не волшебник", - вспоминает он. "Он не мог изменить факты". Его обвинители собрали доказательства настолько вопиющего поведения, что сочли его основанием для предъявления обвинений в уголовном преступлении не только самой компании, но и трем руководителям, которых Саклеры выдвинули в качестве публичного лица "Оксиконтина": Майкла Фридмана, Пола Голденхейма и Говарда Уделла.

В Абингдоне Рик Маунткасл составил секретный документ , известный как , в котором собрал все улики, собранные обвинителями, и изложил суть дела. Документ был датирован 28 сентября 2006 года. Он состоял из более чем ста страниц, являлся результатом пятилетнего расследования и сопровождался скрупулезными сносками. Меморандум представлял собой зажигательный каталог корпоративных злоупотреблений. Дело не только в том, что в нем перечислялись подсудные проступки: в нем с криминалистической точностью обосновывалось, что об этих проступках знали и руководили ими на самом высоком уровне компании Purdue. "Заговорщики обучали продавцов Purdue и предоставляли им учебные и маркетинговые материалы", чтобы те делали мошеннические заявления, утверждалось в записке. Показания Фридмана, Голденхейма и Уделла, данные под присягой, полностью опровергаются документами самой компании, отмечается в докладе. Прокуроры не скрывали: руководители Purdue давали Конгрессу "ложные и мошеннические показания".

По словам пяти бывших сотрудников Министерства юстиции, знакомых с ходом этих обсуждений, Браунли хотел предъявить трем руководителям множество уголовных обвинений, в том числе в "недобросовестной маркировке" (мошенничество, связанное с неправильной маркировкой фармацевтической продукции), а также в мошенничестве с проводами, почтовом мошенничестве и отмывании денег. Прокуроры часто не хотят выдвигать уголовные обвинения против публично торгуемых компаний, опасаясь, что если цена акций упадет, это может привести к финансовым потерям для акционеров, которые, возможно, не знали о преступном поведении, о котором идет речь. Но в случае с Purdue не было никаких матерых акционеров. Были только Саклеры. В обвинительном меморандуме рассказывалась история сложного, многолетнего и чрезвычайно прибыльного преступного сговора. По данным компании, Purdue уже продала оксиконтина на сумму более 9 миллиардов долларов. Поэтому, помимо обвинений в уголовном преступлении против компании и ее высшего руководства, прокуроры потребовали бы выплатить штраф. Они обсуждали, какой будет разумная сумма, и любое требование должно было стать предметом напряженных переговоров с обвиняемыми. Но было решено, что на стол ляжет сумма в 1,6 миллиарда долларов.

Саклеры могли бы утешиться тем, что лично они не являются непосредственными объектами уголовного дела. Это была именно та ситуация, в которой десятилетиями применявшаяся Саклерами уловка по сокрытию связей между семьей и ее различными предприятиями действительно могла пригодиться. Но когда федеральные прокуроры возбуждают уголовное дело против корпорации, они редко начинают с предъявления обвинений генеральному директору или председателю совета директоров. Вместо этого они, как правило, начинают с членов высшего руководства, которые находятся на ступеньку или две ниже. Один из аргументов в пользу такого подхода заключается в том, что зачастую легче собрать доказательства против руководителей низшего звена, поскольку они играют более практическую оперативную роль и оставляют за собой более обширный бумажный след. Однако в уголовных делах, связанных с "белыми воротничками", такие обвиняемые также являются весьма легкой добычей. Как правило, это изнеженные мужчины среднего возраста с мягкими руками и незапятнанной репутацией. Если вы предъявляете им обвинение в совершении преступления, и они внезапно сталкиваются с перспективой реального тюремного заключения, самой мысли о лишении свободы достаточно, чтобы их охватил ужас. Как следствие, их часто можно убедить перевернуть обвинение генерального директора или председателя совета директоров в обмен на более мягкое обращение.

Имя Ричарда Саклера неоднократно всплывало в записках обвинения. Поскольку он сам занимал пост президента компании и поддерживал практически постоянный контакт с Фридманом и другими руководителями, было вполне естественно, что он попал в поле зрения следствия. В записке обвинения Маунткэсл назвал Саклеров "семьей" и отметил, что Фридман, Голденхейм и Уделл - все - "подчинялись непосредственно "семье"". Если прокурорам удастся предъявить руководителям обвинения в уголовном преступлении под угрозой реального тюремного заключения, то, похоже, велика вероятность того, что они смогут склонить хотя бы одного из них - или всех троих, если на то пошло, - предать Саклеров и выступить в качестве свидетеля обвинения.

Однако прежде чем уголовные обвинения против руководителей были утверждены, дело было отправлено на рассмотрение в Министерство юстиции в Вашингтоне. В уголовном отделе министерства дело попало на стол молодого адвоката по имени Кирк Огроски. Он поговорил с прокурорами из Вирджинии и провел десять дней, изучая меморандум. Затем он подготовил собственный меморандум по этому делу на сайте . В итоге он пришел к выводу, что дело было очень надежным. "Пожалуй, ни одно дело в нашей истории не сравнится с тем бременем, которое легло на здоровье и безопасность общества, как то, что было сформулировано нашими линейными прокурорами в Западном округе Вирджинии", - написал он, отметив, что "злоупотребление оксиконтином существенно повлияло на жизнь миллионов американцев". Это было "праведное дело", на жаргоне департамента, и Огроски рекомендовал своим коллегам выдвинуть многочисленные обвинения в тяжких преступлениях против руководителей и компании. Он подчеркнул, что это должно произойти без промедления, отметив на сайте , что у Purdue был "прямой финансовый стимул добиваться отсрочки", учитывая, что ее "мошеннические продажи и маркетинг" оксиконтина продолжали приносить еще 100 миллионов долларов каждый месяц.

Если бы дело действительно дошло до суда, с таким количеством улик, в здании суда Западного округа Вирджинии, где многие присяжные знают кого-то, чья жизнь была разрушена из-за оксиконтина, было бы несложно вынести обвинительный приговор. На самом деле, если бы трем руководителям компании было предъявлено хоть одно обвинение, они, скорее всего, взглянули бы на свои шансы, а затем поспешили бы подписать соглашение о сотрудничестве. Как заметил один из адвокатов, принимавших участие в этом деле: "Я чувствовал, что если кто-то из троих сделает это, то Саклеры пойдут ко дну".

Они не сделали этого. Однажды в октябре 2006 года Джону Браунли позвонили и сообщили, что назначена встреча с командой защиты, чтобы провести брифинг в офисе помощника генерального прокурора. Браунли и его команда были встревожены. Не каждый обвиняемый по уголовному делу имеет возможность пойти по головам преследующих его людей и обратиться с неофициальной жалобой непосредственно к высокопоставленным чиновникам Министерства юстиции, но такие прерогативы доступны американцам, обладающим достаточным состоянием и возможностями для их реализации. Однако даже в системе правосудия, подтасованной в пользу богатых и влиятельных, принято, чтобы прокуроры хотя бы имели возможность проинформировать своих боссов о деталях дела до того, как боссы встретятся с защитой.

Браунли, Маунткасл и Рэмсиер отправились в Вашингтон. Встреча проходила в большом конференц-зале, пристроенном к офису помощника генерального прокурора, женщины по имени Элис Фишер. Там стоял длинный дубовый стол, окруженный кожаными креслами. Вдоль стен стояли книги по юриспруденции, создавая атмосферу торжественной честности. Говард Шапиро вошел в кабинет вместе с Мэри Джо Уайт и другими адвокатами компании Purdue и трех руководителей. Встречей руководил Фишер, а также еще несколько младших чиновников, которые были политическими назначенцами в администрации Буша, включая заместителя главы администрации Фишера Роба Кофлина. Впоследствии Кофлин сам признает себя виновным по не связанному с этим делу по обвинению в уголовном преступлении, согласно которому в обмен на обеды в дорогих ресторанах, билеты на спортивные мероприятия и другие вознаграждения он оказывал услуги клиентам преступного лоббиста Джека Абрамоффа в органах юстиции. Но на он выглядел как авторитетный представитель правительства США, и они с Фишером дали адвокатам Purdue достаточно времени, чтобы привести свои аргументы. Адвокаты представили на сайте убедительную презентацию о том, что Браунли и его прокуроры слишком усердствуют в преследовании Purdue. В частности, они утверждали, что предъявление обвинений в тяжких преступлениях Фридману, Голденхейму и Уделлу было бы крайне неуместным. Эти люди не несут никакой реальной личной уголовной ответственности. В той степени, в которой можно утверждать, что Purdue совершила что-то предосудительное при сбыте Оксиконтина, это было делом нескольких недобросовестных торговых представителей - поведение, которое эти руководители не стали бы терпеть (тем более попустительствовать), если бы знали о нем (а они не знали).

По окончании встречи Браунли сообщили, что, несмотря на доказательства, на сбор которых он и его обвинители потратили пять лет, департамент не поддержит их в выдвижении обвинений в тяжких преступлениях против трех руководителей. Вместо этого компании могут быть предъявлены обвинения в фелонии за неправильную маркировку, а Фридману, Голденхейму и Уделлу - по одному проступку. "Браунли был вне себя от ярости", - вспоминает один из бывших сотрудников Министерства юстиции, который общался с ним в то время. Рик Маунткасл и Рэнди Рэмсиер были "в апоплексическом состоянии".

Спустя годы это решение, принятое за закрытыми дверями Министерства юстиции, станет вечной загадкой, поскольку ни один из чиновников, участвовавших в его принятии, не захотел признаться в этом. Решение о снятии обвинений в уголовном преступлении с Фридмана, Голденхейма и Уделла, судя по всему, было принято помощником генерального прокурора Элис Фишер. Но несколько адвокатов, работавших с Фишер в то время, подчеркивают, что у нее не было полномочий отменить решение такого прокурора США, как Браунли, и что, по сути, она должна была выполнять приказы своего начальника, заместителя генерального прокурора Пола Макналти. Фишер, которая редко говорит о внутренних обсуждениях во время ее работы в юстиции, сделала исключение, чтобы настоять на том, что "я не принимала и не отменяла никаких решений по обвинению в этом деле", что, казалось бы, указывает на то, что в конечном итоге решение должен был принять Макналти. Джон Браунли вспомнил, что лично встречался с Макналти, чтобы поговорить об этом деле. Но в интервью Макналти заявил, что не он принимал решение о смягчении обвинений против руководителей, и что с ним вообще не советовались по этому поводу. Это была сиротская директива: закулисная сделка, за которую никто из этих бывших государственных служащих не хочет нести ответственность.

Это был "политический результат, на который купилась компания Purdue", - сказал один из бывших сотрудников Министерства юстиции, занимавшийся этим делом. Пол Пеллетье, еще один бывший чиновник, изучивший меморандум обвинения в министерстве юстиции, размышляет: "Министерство юстиции для того и существует, чтобы преследовать в судебном порядке подобные дела. Когда я увидел доказательства, у меня не осталось никаких сомнений в том, что если бы мы предъявили обвинения этим людям, если бы эти парни попали в тюрьму, это изменило бы подход к ведению бизнеса".

Но у Пердью были другие идеи. Для Рика Маунткасла это был тот самый сценарий, которого он опасался: прокуроры в маленьком офисе в Абингдоне посвятили значительную часть своей карьеры созданию непробиваемого дела против Purdue, но горстка торгашей влиянием в Вашингтоне пошла у них на поводу и замяла всю затею. Согласно показаниям Говарда Шапиро, опубликованным на сайте , Purdue заплатила его фирме более 50 миллионов долларов за работу над этим делом.

Даже после того, как обвинение было успешно отклонено, адвокаты Purdue продолжали настаивать на преимуществах. Браунли хотел, чтобы компания, как минимум, признала свою вину, признав свое преступное поведение как корпорации, даже если никто из отдельных лиц не будет отбывать срок. Ему нужен был штраф, причем крупный, и признание вины тремя руководителями. Но Мэри Джо Уайт и другие адвокаты, убедившись, что полномочия Браунли в конечном итоге весьма ограничены, продолжали тихо работать, чтобы еще больше подорвать дело. Прокуроры по-прежнему требовали слишком многого, утверждали адвокаты Purdue; компания не спешила подписывать признание вины, и они продолжали бороться с идеей, что Фридман, Голденхейм и Уделл признают себя виновными даже в мелких правонарушениях.

Наконец, Браунли выдвинул ультиматум. Purdue и ее руководители могли подписать заявление о признании вины или столкнуться с уголовными обвинениями. У компании было пять дней на принятие решения. В тот вечер, когда срок действия предложения истекал, у Браунли все еще не было ответа. В тот вечер он был дома в Вирджинии, когда зазвонил телефон. Это был молодой человек по имени Майкл Элстон, который был начальником штаба Пола Макналти, заместителя генерального прокурора. Элстон сообщил Браунли, что адвокаты Purdue жалуются на то, что обвинение выдвигается слишком быстро. Его симпатии к Purdue были настолько очевидны, что Браунли почувствовал, что "спрашивает почти от их имени". Послание было безошибочным: Отмените это. Притормозите. Компания не хочет подписывать это признание вины. Не заставляйте их.

Элстон не сказал об этом Браунли, но он вмешался по поручению своего босса. Полу Макналти лично позвонила Мэри Джо Уайт. "Это Мэри Джо Уайт", - сказал Макналти. "Это кто-то, кто считал себя имеющим доступ к заместителю генерального прокурора". Он отметил, что для юриста такого уровня, как Уайт, "дерзость предположения не обязательно является чем-то из ряда вон выходящим". Поэтому Макналти сказал своему начальнику штаба: "Звонила Мэри Джо" и поручил ему поговорить с Джоном Браунли и "выяснить, сможет ли он принять ее".

Даже его собственные обвинители считали Джона Браунли политиком: хорошим и честным человеком, но с прозрачными амбициями на высший пост. Он был республиканцем, а администрация Джорджа Буша-младшего, как известно, ценит лояльность. Эта когорта хорошо связанных политических назначенцев, которые тихонько встали на сторону Purdue, была именно тем типом влиятельных лиц, которых должен был выращивать такой человек, как Джон Браунли. Ричард Саклер однажды похвастался, что может дозвониться до любого сенатора, и для Пердью это была элегантная и дьявольски эффективная игра: один телефонный звонок от Мэри Джо Уайт Макналти в суд, затем второй звонок от Элстона Браунли - человеку, который курировал обвинение, но который также, учитывая его личность и карьерные планы, мог быть уникально восприимчив к такого рода просьбе политически влиятельной фигуры об отсрочке исполнения приговора в одиннадцатый час.

Но Браунли отказался уступить. Он сказал Элстону, что как прокурор США он имеет право выдвигать эти обвинения, поэтому Элстону лучше "уйти с дороги", потому что дело продвигается вперед. Некоторые , знавшие Браунли, считали, что он просто достиг предела своей готовности к тому, чтобы им помыкали. Другие считали, что он, возможно, был вынужден поступиться принципами из-за огромного количества человеческих жертв, нанесенных оксиконтином его штату. Так или иначе, Рик Маунткасл говорит: "В тот день я проникся к нему большим уважением".

Дав понять Элстону, что не собирается отступать, Браунли повесил трубку. Позже вечером он получил сообщение, что Purdue и три руководителя подпишут заявление о признании вины. Но отказ Браунли играть в Вашингтоне не был забыт. Менее чем через две недели после их телефонного разговора Майкл Элстон подготовил список прокуроров США, которых администрация Буша должна была уволить по политическим причинам. Поскольку федеральные прокуроры по определению должны были быть неполитическими, это был крайне необычный шаг, который вызвал бурную реакцию в Вашингтоне, подтолкнул расследование Конгресса и в конечном итоге стоил Элстону работы. Подготовленный им список был охарактеризован как зависящий от политической "лояльности", а прокуроры США, попавшие в него, очевидно, проявили недостаточную преданность администрации Буша. Элстон добавил в список имя Браунли. Скандал разразился до того, как Браунли удалось уволить. Но Браунли позже дал показания, что он был уверен, что его имя попало в этот список из-за его отказа прекратить дело против Purdue Pharma.

Однажды весной следующего года Барри Майер находился в Нью-Йорке, когда получил сообщение от человека, работавшего в офисе Браунли: Purdue скоро признает свою вину в федеральном суде. Компания попросила, чтобы во время слушаний в зале суда не было репортеров. Конечно, конечный результат мог быть гораздо хуже для Purdue, но в любом случае это был бы позорный день для компании и особенно для Фридмана, Голденхейма и Уделла.

"Браунли хочет, чтобы вы были там", - сказал ему собеседник Майера. При составлении дела обвинители опирались на его книгу "Убийца боли" и на его репортажи для "Таймс". Поэтому из вежливости они сообщили ему об этом.

Майер не публиковал статей о Пердью с тех пор, как руководство "Таймс" по просьбе Уделла отстранило его от этой работы три года назад. Но в эти дни у него был новый редактор, и он объяснил, что хотел бы поехать в Вирджинию и сделать материал о признании вины.

"Все прощено", - сказал редактор. "Пишите об этом".

За день до судебного заседания Майер отправился на поезде в Вашингтон, затем взял напрокат машину и доехал до Роанока, где поужинал с Джоном Браунли. Возможно, исход дела был не таким, на какой рассчитывали обвинители, но Браунли отнесся к этому философски. В конце концов, компания согласилась сделать так, чтобы признал себя виновным по уголовному обвинению в преступной неправильной маркировке. Фридман, Голденхейм и Уделл признали себя виновными по одному из пунктов обвинения в неправильном брендинге и были лишены права в течение двадцати лет вести бизнес с любой программой здравоохранения, финансируемой налогоплательщиками, например Medicare. (Впоследствии этот срок был сокращен до двенадцати лет.) Мужчины согласятся с приговором , предусматривающим три года испытательного срока и четыреста часов общественных работ. А Purdue выплатит штраф в размере 600 миллионов долларов. Нечего было и нюхать.

На следующее утро Майер проснулся рано и поехал в Абингдон, где встретился с фотографом-фрилансером. Он знал, что Фридман, Голденхейм и Уделл прилетели накануне вечером и провели ночь в гостинице "Марта Вашингтон Инн", примыкавшей к зданию суда. Руководителей избавят от необходимости надевать наручники, но они будут совершать эквивалент прогулки преступников из отеля в здание суда, и Майер хотел сделать фото. Вместе с фотографом он присел в ряду машин, стоящих вдоль улицы. Затем они увидели приближающихся мужчин. Все они были в темных костюмах и с мрачными выражениями лиц. Фридман, казалось, немного утратил свою развязность. Уделл все еще боролся со своим весом. Руководители компании с удивлением и явным неудовольствием увидели Барри Майера, который выскочил из машины, а его фотограф делал снимки. Они не видели Майера с той встречи в штаб-квартире Purdue в Стэмфорде пять лет назад, на которой они рассказывали ему одну наглую ложь за другой. Теперь эти трое мужчин ничего не сказали ему и скрылись в здании суда. "В ходе сегодняшнего судебного разбирательства компания Purdue Pharma признала, что "с намерением обмануть или ввести в заблуждение" она рекламировала и продвигала оксиконтин как препарат, который вызывает меньшую зависимость, меньше подвержен злоупотреблению и реже вызывает побочные эффекты наркотического характера, чем другие обезболивающие препараты", - написал Майер в газете Times. Но подтекст его депеши был ясен: я же вам говорил. Пошел ты.

В дождливый день того же лета Фридман, Голденхейм и Уделл были вынуждены вернуться в Абингдон для вынесения приговора. Это было бы более публичное разбирательство. Большое количество зрителей приехало со всей страны, чтобы стать свидетелями этого события. Многие из них потеряли близких из-за оксиконтина, и судья по этому делу, Джеймс Джонс, которому было за шестьдесят, с доброй улыбкой и полной головой седых волос, предоставил этим жертвам возможность выступить.

"Джентльмены, - сказала женщина по имени Линн Локасио, обращаясь к Фридману, Голденхейму и Уделлу. "Вы ответственны за современную чуму". Зал суда был забит до отказа. Локасио приехала из Палм-Харбора, штат Флорида. Она рассказала о том, как ее сын пристрастился к оксиконтину после того, как его прописали ему после автомобильной аварии. Один за другим вставали другие родители, чтобы рассказать короткие, душераздирающие истории о своей боли. "Пожалуйста, не позволяйте этой сделке о признании вины", - обратился к судье мужчина по имени Эд Биш, потерявший своего восемнадцатилетнего сына Эдди. "Эти преступники заслуживают тюремного заключения". Одна мать принесла с собой в зал суда урну с прахом своего ребенка.

Некоторые родители откровенно рассказывали о том, как их дети сначала принимали оксиконтин в рекреационных целях, на вечеринках, а затем стали зависимыми и умерли. Другие же рассказывали о привычке, сформировавшейся под наблюдением врача. Мужчина по имени Кенни Кит рассказал о своей собственной зависимости, после того как препарат был прописан ему для лечения хронических болей. "Я один из тех пациентов, которые пристрастились к оксиконтину и пережили это", - сказал он. "Всякий раз, когда я пытался прекратить прием препарата, ломка была сильнее, чем боль, которую я испытывал". Он потерял свой дом. Он потерял семью. "Я был животным, вышедшим из-под контроля", - говорит он.

Марианна Сколек, медсестра, чья дочь, Джилл, умерла от передозировки, отправилась в Вирджинию. После смерти Джилл она стала активным участником кампании по привлечению компании Purdue к ответственности. Сколек рассказала о том, как ее дочери прописали оксиконтин в январе 2002 года, а через четыре месяца она умерла. "Она оставила после себя сына, которому на момент смерти было шесть лет", - сказала Сколек. "Брайан сегодня здесь, в зале суда, потому что он должен был увидеть, что плохие вещи случаются с плохими людьми". Обращаясь к Фридману, Голденхейму и Уделлу, Сколек сказал им, что они "абсолютное зло".

Бывший юридический секретарь Говарда Уделла Марта Уэст не присутствовала на даче показаний в тот день. Она была опрошена следователями Браунли, и они включили отчет о ее исследованиях 1999 года о злоупотреблении оксиконтином в свой обвинительный меморандум. Они даже договорились, что она предстанет перед большим жюри в Абингдоне. Но этого так и не произошло, потому что вечером накануне дачи показаний Марта Уэст исчезла. Адвокат нашел ее на следующее утро в приемном покое местной больницы, куда она явилась, чтобы выпросить у персонала обезболивающее.

Признав себя виновной, компания Purdue взяла на себя ответственность за мошеннические действия. Прокуроры и адвокаты защиты совместно выработали "Согласованное изложение фактов", в соответствии с которым Purdue признала свою вину и не стала оспаривать ее. В дополнение к штрафу в 600 миллионов долларов Фридман, Голденхейм и Уделл согласились выплатить 34 миллиона долларов в виде штрафа (хотя на практике эти деньги выплачивали не они, а компания).

Несмотря на это, на стадии вынесения приговора адвокаты Purdue утверждали, что подсудимые на самом деле не признают себя виновными в неправомерных действиях и что весь этот скандал - дело рук нескольких неустановленных злоумышленников. "Некоторые сотрудники делали или говорили другим делать заявления об оксиконтине некоторым медицинским работникам", - сказал Говард Шапиро суду. Но, по его словам, "эти ложные сведения не были повсеместными".

В преддверии слушаний судья Джонс получил множество писем от друзей и коллег руководителей, в которых они просили о снисхождении и выражали великое негодование по поводу того, что такие столпы общества должны быть подвергнуты клейму обвинения в мелком правонарушении. Брат Майкла Фридмана, Айра, фактически заявил, что это сфабрикованные обвинения и что Майкл не сделал ничего плохого, сказав: "СМИ совершили по отношению к нему ужасную несправедливость". Жена Голденхейма, Энн, вспомнила о "сильной приверженности", которую Пол почувствовал, когда поднял руку и принес клятву Гиппократа на выпускном в медицинском колледже в 1976 году.

"Проще говоря (и с извинениями перед моими родителями), Говард Уделл - самый лучший человек, которого я когда-либо знал", - написал Ричард Силберт, юрист из юридического отдела Purdue. Руководители компании периодически проявляли склонность намекать, что настоящими жертвами опиоидного кризиса являются не те, кто борется с зависимостью, а сама компания, и эти письма поддержки повторяют этот рефрен. Говард Уделл "терпел уколы и стрелы прессы", - писал его сын Джеффри, жалуясь, что его отца изображали "не лучше, чем толкача наркотиков". По его мнению, это была "ужасно неверная характеристика".

Согласно закону, по которому обвинялись руководители, они не должны были лично совершать никаких преступлений: если компания нарушила закон, ответственность несли они, как высшие должностные лица корпорации. Это было удобное различие для тех, кто защищал трех человек, поскольку можно было утверждать, что они признали себя виновными, несмотря на полную невиновность. Однако Рика Маунткасла и тех, кто работал над этим делом, раздражало напускное чувство праведности, которое демонстрировал . В конце концов, они собрали множество доказательств конкретной преступной деятельности этих людей. Они были полностью готовы предъявить каждому из троих обвинение в нескольких тяжких преступлениях.

Но в письмах прослеживалась скрытая тема, которая, не говоря прямо, намекала на то, что состоятельные белые руководители - мужчины с семьями и впечатляющей родословной, люди, которые занимаются благотворительностью и играют важную роль в местных сообществах, - по своему темпераменту не способны совершить те преступления, за которые следует сажать человека в тюрьму. Они не были теми людьми, которым место в тюрьме, говорилось в одном письме за другим. Джей Макклоски, бывший прокурор штата Мэн, который первым забил тревогу по поводу опиоидного кризиса в штате Мэн, а затем покинул правительство, чтобы работать на Purdue, укорял своих коллег-прокуроров, говоря, что "это случай необычного, если не беспрецедентного, прокурорского усмотрения", и сокрушаясь о "клейме", которое теперь будет нести Говард Уделл после такой долгой и "безупречной" карьеры.

"Нет никаких доказательств того, что мистер Уделл совершил какие-либо личные правонарушения", - заявила Мэри Джо Уайт во время оглашения приговора, назвав своего клиента "высокодуховным" и "тщательно соблюдающим этические нормы" человеком. "То, что произошло здесь, - сказала она, обращаясь к залу суда, полному семей, потерявших близких в результате опиоидного кризиса, - это личная трагедия для мистера Уделла".

Воспользовавшись тем, что ему выпала удача, Джон Браунли объявил: "Purdue и ее руководители привлечены к ответственности". В итоге в 2008 году он ушел с поста прокурора США и почти сразу же объявил, что будет баллотироваться на пост генерального прокурора штата. (Он не победил и вместо этого вернулся к частной практике).

С одной стороны, это дело можно назвать неудачей для Purdue. Однако на самом деле все было совсем иначе. Десятилетиями ранее, когда братья Саклер создали множество коммерческих организаций с разными названиями, они стали волшебниками в игре с корпоративной номенклатурой. Теперь компания смогла сыграть в эту игру с названиями в свою пользу. Если бы компания Purdue Pharma признала себя виновной в уголовном преступлении как корпорация, это имело бы разрушительные последствия для бизнеса, поскольку финансируемые государством программы, такие как Medicare, не имели бы права вести с ней дела. Поэтому было решено, что Purdue Pharma не будет признавать себя виновной ни по каким обвинениям, хотя виновной была именно Purdue Pharma. Вместо этого компания Purdue Frederick - наследственная корпорация, поставщик средств для удаления ушной серы и слабительных препаратов - должна была признать себя виновной. Purdue Frederick возьмет на себя обвинение и умрет, чтобы Purdue Pharma продолжала жить и процветать.

Что касается Саклеров, то никто из них не приехал в Вирджинию для признания вины или вынесения приговора, и их имена нигде не фигурируют в Согласованном заявлении о фактах. Браунли не упомянул Саклеров на своей пресс-конференции, посвященной этому делу, и ни в одном из материалов прессы, посвященных приговору или штрафу, они также не упоминались. Девять Саклеров, которые были членами совета директоров компании, проголосовали за то, чтобы Фридман, Голденхейм и Уделл признали себя виновными как частные лица, тем самым защитив семью и компанию. В своем письме судье о великой моральной чистоте Говарда Уделла адвокат Purdue Ричард Силберт предположил, что у Уделла не было другого выбора, кроме как "принять на себя ответственность за проступки других". Но ни в протоколе судебного заседания, ни в материалах прессы никто не высказал предположения, что, признавая себя виновными, руководители компании защищают Саклеров.

Внутри компании, однако, сложилось именно такое впечатление. Фридман, Голденхейм и Уделл "взяли ответственность на себя и признали вину", - позже скажет Кате Саклер. Тем самым они гарантировали, что семья не будет замешана. "Эти три парня, по сути, взяли на себя удар за семью, потому что семья должна была позаботиться о них", - вспоминал Гэри Ритчи, который одиннадцать лет проработал в Purdue химиком. "Держитесь подальше от тюрьмы, а мы позаботимся о вас за пределами бухгалтерии". Вот так они вели дела", - говорит он. Вскоре после признания вины Саклеры решили выплатить Майклу Фридману 3 миллиона долларов. Говард Уделл получил 5 миллионов долларов. Динамика развития событий напоминала фильм о мафии. Как сказал один из друзей Голденхейма, эти три человека были назначены "взять вину на себя".

В том же месяце, когда они выплатили Уделлу 5 миллионов долларов, Саклеры проголосовали за то, чтобы выплатить себе 325 миллионов долларов. Один из скорбящих родителей, присутствовавших на вынесении приговора, житель Флориды, потерявший сына менее чем за год до этого, сравнил все па-де-де между правительством и компанией с игрой. Штраф был "просто очередным ходом", сказал он. "Они ничего не изменили. Они работают так же упорно, как и раньше. Они собираются взять деньги из чековой книжки. Платите. Продолжайте".

Теоретически этот приговор должен был стать важным шагом в реформировании Purdue. Но внутри компании оно рассматривалось не более чем штраф за превышение скорости. На последующих слушаниях в Конгрессе , на которых Джон Браунли давал показания по этому делу, Арлен Спектер, сенатор-республиканец от Пенсильвании, заметил, что когда правительство штрафует корпорации, а не отправляет руководителей в тюрьму, это равносильно "дорогостоящим лицензиям на преступные проступки". Похоже, именно так санкции против Purdue были восприняты Саклерами и их руководителями. Вскоре после признания вины новая административная помощница Нэнси Кэмп подслушала разговор финансового директора Purdue Эда Махони о штрафе в 600 миллионов долларов. "Эта сумма лежит в банке уже много лет", - сказал он. "Для нас это ничто".

Вскоре после заключения соглашения в Вирджинии Саклеры проголосовали за расширение штата продавцов Purdue, наняв сотню дополнительных представителей. Пора было возвращаться к продаже оксиконтина. Что касается Согласованного заявления о фактах - изложения проступков Purdue, которое с такой тщательностью согласовывалось всеми адвокатами компании и Министерства юстиции и должно было стать основой для хорошего поведения Purdue в дальнейшем, - то на девятом этаже штаб-квартиры в Стэмфорде к нему отнеслись не очень серьезно.

Когда позже Ричарда Саклера спросили под присягой, не было ли в этом документе чего-нибудь, что удивило бы его в связи с корпоративными нарушениями, он, как ни странно, не был готов к ответу.

"Не могу сказать, - ответил Ричард.

"Сейчас, когда мы сидим здесь, вы когда-нибудь читали весь документ?" - спросил один из адвокатов.

"Нет, - сказал Ричард Саклер.

Глава 21. ТУРЦИЯ

Крошечная британская заморская территория Теркс и Кайкос - это архипелаг коралловых островов, разбросанных, словно горстка хлебных крошек, по опаловым водам между Багамами и Доминиканской Республикой. Большинство островов остаются необитаемыми, а благодаря прозрачной воде и пляжам с мучнистым песком Теркс сохраняет ауру уединения Робинзона Крузо, что является редкостью среди более застроенных уголков Карибского бассейна. Как следствие, он стал популярным местом отдыха для сверхбогатых людей. На Турках отдыхают такие звезды кино, как Брэд Питт, и спортсмены, как Дэвид Бекхэм. Музыкант Принс до своей смерти от передозировки опиоидов в 2016 году имел частный комплекс на главном острове Провиденсиалес. В высокий сезон, между Рождеством и Новым годом, маленький аэропорт на Провиденсьялесе переполнен: здесь взлетают и садятся элегантные частные самолеты.

В 2007 году на участке обдуваемого ветрами побережья строился новый курорт. Он назывался Amanyara и входил в небольшую цепочку неброских, суперроскошных отелей, зародившихся в Юго-Восточной Азии. Гостевые дома на курорте сдавались в аренду по цене от 10 000 долларов за ночь, а ряд роскошных частных резиденций предлагался на продажу по цене от 11 до 20 миллионов долларов. Одним из инвесторов в недвижимость, купившим резиденцию для себя и своей семьи, был старший из оставшихся в живых сыновей Мортимера Саклера, Мортимер-младший.

Младший Мортимер рос на Манхэттене, один из двух детей от короткого и бурного второго брака отца с австрийкой Джери Уиммер. После развода детей воспитывала в основном Джери, которая открыла собственный недолговечный бизнес - компанию по производству травяных кремов и тоников для кожи, которые, по ее заявлению, станут "самым дорогим косметическим продуктом на рынке". (Кремы были получены из средств для лечения кожи, которые использовались, по сомнительному описанию Джери, монахами "в итальянских монастырях восемнадцатого века").

Мортимер учился в Далтоне, шикарной частной школе в Верхнем Ист-Сайде. Он был хрупким ребенком с большими глазами и копной темных кудрей, и некоторые его одноклассники смеялись над ним, потому что даже по стандартам 1980-х годов имя Мортимер было карикатурно старобогатым. По воспоминаниям одного из учеников, который учился с ним в Далтоне, "он казался невинным и насмешливым, безруким и богатым". А Далтон был школой для богатых детей, "поэтому, чтобы подвергнуться остракизму на этой почве, нужно было быть чертовски богатым". В итоге Мортимер закончил среднюю школу в Эксетере, элитной подготовительной школе в Нью-Гэмпшире, затем поступил в Гарвард (где в честь его дяди назван музей), а в Нью-Йоркский университет (где в честь его отца назван институт) для получения степени в области бизнеса.

В Нью-Йоркском университете он познакомился со стройной светской девушкой по имени Жаклин Пью. Она тоже выросла на Манхэттене, и они поженились в 2002 году, поселившись в лофте в Челси, который спроектировал архитектор Питер Марино. "Мортимер и его семья сотрудничают с несколькими организациями в городе", - со значительным преуменьшением сказала Жаклин в интервью Vogue о некоммерческой организации, которую она основала для "молодых филантропов". "Но это утомительно - быть настолько общительными, насколько мы могли бы быть, а потом каждый день приходить в офис", - сказала она. "Мы изматываем себя до смерти".

Отец Мортимера, один из трех братьев Саклер, всегда отличался жаждой странствий и склонностью к приобретению шикарных домов. Первые несколько лет своего брака Мортимер и Жаклин предпочитали отдыхать в семейном поместье в Кап д'Антиб, но со временем приобрели обширное поместье в Амагансетте, в Хэмптоне, которое когда-то было деревенским клубом для игры в теннис на газоне, а затем было переделано в особняк. Они также увеличили свой дом на Манхэттене, заплатив 15 миллионов долларов за пятиэтажный таунхаус в стиле бохо на Семьдесят пятой улице, недалеко от парка, в нескольких минутах ходьбы от крыла Саклера в Метрополитен-музее.

Убежище на острове Теркс и Кайкос было наконец готово к заселению примерно в то время, когда компания Purdue окончательно признала свою вину в Вирджинии. Если этот прискорбный эпизод вызвал у Мортимера излишнее беспокойство, то Аманьяра стала отличным бальзамом. К этому времени у них с Жаклин уже было двое сыновей. После нескольких часов полета на самолете из Нью-Йорка Range Rover, укомплектованный ароматизированными влажными полотенцами, чтобы освежить их после перелета, забирал семью и переправлял на курорт, полный дзенских пейзажей и зарослей растительности и примыкающий к обширному природному заповеднику. Название Amanyara должно навевать мысли о месте покоя и нирваны, а архитектура курорта, состоящая из павильонов в стиле пагод, вдохновленных азиатскими мотивами, успокаивала. Здесь не было ни громкой музыки, ни гидроциклов, ни круизных лайнеров. Ни одного шумного, невзрачного пакетного туриста, который осквернил более доступные для потребителей части Карибского бассейна. Вместо этого Amanyara предлагала чистое уединение и спокойствие. Вилла Саклера была скорее комплексом, состоящим из нескольких зданий и частного бассейна. Дизайн был скромным, но элегантным, с ручной резьбой по камню из Индонезии, шелком из Таиланда и большим количеством тикового дерева (на каждой вилле использовались материалы, доставленные на Теркс и Кайкос из тридцати девяти разных стран). У Саклеров был свой личный шеф-повар, который дежурил двадцать четыре часа в сутки, и целая компания "дворецких" и прочего обслуживающего персонала, который парил и проносился, готовил и убирал, как придворные в Версале. Соотношение персонала и посетителей в Amanyara было примерно пять к одному.

В отеле есть помещения, посвященные здоровью и благополучию, со спа-процедурами и высококлассными инструкторами по йоге и пилатесу, которых привозили из Соединенных Штатов. Такие удобства были полезны для Мортимера, у которого с возрастом появились боли в спине. В отличие от опального адвоката Говарда Уделла, который принимал оксиконтин, Мортимер не стал пользоваться семейным препаратом. Вместо этого он прибег к массажу, акупунктуре и другим альтернативным средствам. По словам инструктора по йоге, которого семья неоднократно привозила в Аманьяру, во время одного из визитов на виллу боли в спине у Мортимера были настолько сильными, что Жаклин (имевшая репутацию грозного распорядителя) приказала нескольким дворецким сопровождать Мортимера, когда он ковылял, подпирая его как "человеческие костыли".

На другом курорте это могло бы показаться чем-то из ряда вон выходящим. Но Amanyara был привержен идее, что для состоятельного клиента обслуживание должно быть концепцией, не имеющей практических ограничений. В соответствии с азиатской тематикой курорта, персонал по большей части не был набран из местного населения или с близлежащих островов, если уж на то пошло. Вместо этого почти половина сотрудников были филиппинцами. Если песок на пляже становился слишком горячим под полуденным солнцем, сотрудники сбрызгивали его водой, чтобы гости могли прогуливаться там, где им хочется, не боясь обжечь ноги. Гаити находилось всего в паре сотен миль по воде, и время от времени мигранты, отчаянно пытавшиеся бежать из этой страны, садились на хлипкие суденышки и плыли в направлении Турков. Время от времени на берег выбрасывало мертвое тело - какую-нибудь несчастную душу, не пережившую плавание, ее мечты погасли, а легкие наполнились морской водой. Но служащие были специально проинструктированы на этот случай, и если за ночь на берег выносило труп, весь персонал мобилизовывался, чтобы успеть убрать с пляжа все следы до того, как гости поднимутся на следующее утро.

Уже стало клише замечать, что в любой семейной династии, в которой создается огромное богатство, второе поколение часто оказывается менее впечатляющим, чем первое. Но именно эта мысль часто поражала тех, кому доводилось общаться с молодым Мортимером Саклером в светской или профессиональной среде. По мере того как Мортимер становился старше, его линия волос редела, а подбородок смягчался. В его глазах появился нервный блеск, а когда они с Жаклин выходили в город на благотворительный аукцион или другие светские мероприятия, что случалось нередко, он расплывался в неловкой улыбке, как третьеклассник, которого попросили попозировать для классной фотографии. По семейной традиции он щедро жертвовал, войдя в совет директоров Музея Гуггенхайма и сделав подарки другим известным культурным учреждениям. Жаклин стала начинающей светской хозяйкой , "патроном" зимних танцев Американского музея естественной истории, наряду с другими молодыми светскими львицами, такими как Иванка Трамп.

Она шла мимо лампочек в платье Yves Saint Laurent без бретелек с принтом арлекина на гала-концерт Совета молодых коллекционеров в Гуггенхайме, где главный зал был украшен тысячей длинноцветковых роз и полдюжиной механических быков в натуральную величину. ( "Механические быки просто фантастические", - восторгалась Жаклин.) А рядом с ней на одном и том же приеме был Мортимер, выглядевший ухоженным и пустоглазым, как тот хорошо одетый молодой человек, которого, кажется, не беспокоит возможность того, что его единственным настоящим отличием в жизни могут быть деньги.

"Мортимер - это как версия самого себя в телевизионном персонаже", - заметил один из бывших сотрудников Purdue, имевший с ним дело. "Он сын миллиардера". Он присоединился к семейному бизнесу и стал вице-президентом вместе с Кате ( "Хотя у нас разные матери, - сказала однажды Кате, - он мой брат"), и они вдвоем отстаивали интересы A side, как называлось крыло Мортимера Саклера, в то время как Ричард и его брат Джонатан (который также занимал пост вице-президента) отстаивали интересы крыла Реймонда, B side. Мортимер был моложе своего кузена Ричарда более чем на два десятилетия, однако он не был врачом. Он был очень вовлечен в работу компании, но Purdue, возможно, не была для него столь фундаментальным фактором, каким она всегда была для Ричарда. У Мортимера были другие инвестиции, другие проекты, и он гораздо активнее, чем Ричард, участвовал в филантропических акциях. Он также, похоже, понимал, что негативные заголовки, связанные с оксиконтином, могут наложить определенный отпечаток на душную социальную экосистему, в которой жили он и Жаклин, поэтому в разговорах он старался не зацикливаться на Purdue. В Верхнем Ист-Сайде его друзья шептались между собой о гнусном происхождении семейного богатства. Как сказал один человек, близко знавший Мортимера, "я думаю, что в большинстве случаев он просто говорит: "Вау, мы действительно богаты. Это чертовски круто. Я не хочу особо задумываться о другой стороне вещей". "

Временами Мортимер выражал желание вообще выйти из фармацевтического бизнеса. "Фармацевтическая отрасль стала слишком волатильной и рискованной, чтобы семья могла держать в ней 95 % своего состояния", - писал он Ричарду и Джонатану вскоре после признания вины, в 2008 году. "Нам просто нецелесообразно оставаться в этом бизнесе, учитывая будущие риски, с которыми мы наверняка столкнемся". Саклеры и раньше обсуждали возможность продажи компании. Но всякий раз, когда эта идея поднималась, люди говорили: "Этого никогда не произойдет, пока жив доктор Рэймонд". Старик не хотел, чтобы компания, которую он и его брат построили, была просто продана. Поэтому семья решила остаться в бизнесе, хотя, по словам Мортимера, это был "не самый приятный опыт (мягко говоря)".

Тем не менее, после признания вины он позволил себе сказать, что "теперь все снова выглядит лучше". Так оно и было. Правда заключалась в том, что Саклеры никак не могли избавиться от торговли опиоидами. Она просто была слишком прибыльной. Годовой доход от продажи "Оксиконтина" продолжал расти, а после уголовного дела в Вирджинии он достиг нового максимума - в 3 миллиарда долларов. Противостоя потенциально смертельной угрозе своему существованию, "Оксиконтин" процветал. И дело было не только в том, что Purdue продолжала продавать препарат. Компания продолжала использовать ту же самую агрессивную маркетинговую тактику, с которой поклялась покончить.

После признания вины Purdue подписала соглашение , в котором обязалась улучшить свое поведение и подвергнуть себя независимому мониторингу. Публично компания хвасталась шагами, которые она предприняла, чтобы исправить все проблемы, которые могли возникнуть в прошлом: наняла новых сотрудников по соблюдению нормативных требований, подчеркнула торговым представителям, что они не должны делать необоснованных утверждений о препарате. Но на практике Саклеры и руководство компании очень быстро возродили старую манеру продажи "Оксиконтина". Торговые представители продолжали рекламировать препарат как безопасный опиоид, не вызывающий привыкания. Компания продолжала распространять литературу, в которой делались ложные заявления о безопасности опиоидов и утверждалось, что те, у кого наблюдаются признаки зависимости и синдрома отмены, просто страдают от "псевдозависимости". В Теннесси компания обучала своих торговых представителей "ABC", или "Всегда закрывать", ссылаясь на реплику Алека Болдуина в фильме 1992 года "Гленгарри Глен Росс", где продавцы используют обманные тактики, чтобы обмануть ничего не подозревающих покупателей и заставить их вложить деньги в бесполезную недвижимость. В своих блокнотах новые представители послушно записывали: "Всегда... будь... замыкающим".

Судя по всему, Саклеры не были опечалены тем, что им пришлось заплатить штраф в 600 миллионов долларов. Вместо этого семья и их адъютанты продолжали придерживаться философии Ричарда, согласно которой проблема заключается не в наркотиках. Через год после признания вины, в мае 2008 года, сотрудники отправили Саклерам серию писем с "ключевыми идеями, которые работают" в продвижении сильных опиоидов. "Это не зависимость, это злоупотребление", - гласило одно из посланий. "Речь идет о личной ответственности". В том же году компания распространила среди врачей брошюру, в которой утверждалось, что зависимость "не вызывается наркотиками". Скорее, "она возникает у восприимчивого человека под воздействием наркотиков, чаще всего в результате злоупотребления". В отдельной кампании на сайте компания Purdue советовала пациентам, страдающим от боли, "преодолеть" любые опасения, которые они могут испытывать по поводу зависимости. На заседании совета директоров осенью того года Саклеры были проинформированы о том, что собственные данные о продажах Purdue свидетельствуют о злоупотреблении и утечке OxyContin "по всей территории Соединенных Штатов" и что доступность препарата и "практика назначения" способствуют этому явлению. На той же встрече сотрудники объявили Саклерам, что был учрежден новый конкурс Toppers для поощрения тех самых торговых представителей, которые способствовали доступности и широкому назначению препарата.

К 2008 году в Соединенных Штатах разразилась полномасштабная опиоидная катастрофа, и люди начали говорить о ней как о кризисе общественного здравоохранения . Чума наркомании больше не ограничивалась сельскими районами. Смерть актера Хита Леджера в январе того года от передозировки длинного списка обезболивающих, включая оксикодон, привлекла к проблеме новое внимание на национальном уровне. Число смертельных случаев росло, и на Капитолийском холме сенатор Джо Байден созвал слушания по этой "тенденции, которая проникла в наши семьи и сообщества по всей стране".

Оксиконтин был на рынке уже двенадцать лет. Торговым представителям Purdue, работающим в полевых условиях, часто было до смешного легко заметить красные флажки, связанные с неправильным назначением препарата. В 2008 году преступная группировка в Лос-Анджелесе наняла пожилого врача по имени Элеонора Сантьяго, у которой было плохое здоровье и она боролась с долгами, для организации фальшивой клиники в районе парка Макартур под названием Lake Medical. Сантьяго начала выписывать большое количество рецептов на оксиконтин. За одну неделю в сентябре она выписала пятнадцать сотен таблеток - больше, чем многие аптеки могут продать за целый месяц. В следующем месяце эта цифра подскочила до одиннадцати тысяч таблеток. Непропорционально большое количество рецептов Сантьяго было выписано на 80-миллиграммовые таблетки оксиконтина - самую большую из доступных доз, которая, как оказалось, была также самой популярной на черном рынке, где они были известны как 80-е и продавались по 80 долларов за штуку. К концу 2008 года Сантьяго выписал семьдесят три тысячи таблеток.

Может быть, это и была теневая операция, но она отличалась промышленной эффективностью, которой трудно не восхищаться. Члены преступной группировки приезжали на Скид-Роу в центре Лос-Анджелеса, набирали бездомных, перевозили их в фургонах и платили им по 25 долларов за то, чтобы они пришли в Lake Medical на фиктивный осмотр. Затем они сопровождали этих фальшивых пациентов в аптеку, предъявляли рецепт, который только что выписал доктор Сантьяго, и получали бутылку OxyContin 80s, которую затем продавали оптом наркоторговцам, которые распространяли их на черном рынке по всему Западному побережью и даже в Чикаго.

В Стэмфорде компания Purdue отслеживала эти заказы, используя подробные данные, предоставляемые IMS. Представители компании видели, что Lake Medical генерирует такие необычные объемы рецептов, но не предприняли никаких шагов, чтобы вмешаться. В сентябре региональный менеджер Purdue по имени Мишель Ринглер посетила клинику вместе с одним из своих торговых представителей. Снаружи здание выглядело заброшенным. Но внутри они обнаружили небольшой офис , который был полон людей. Позже Ринглер сказала, что некоторые из стоящих вокруг людей выглядели так, как будто "только что вышли из окружной тюрьмы Лос-Анджелеса". Волнуясь за свою безопасность, она и ее торговый представитель решили уйти еще до того, как им удалось поговорить с доктором Сантьяго.

"Я совершенно уверен, что это организованная наркогруппировка", - написал Ринглер сотруднику компании Purdue. "Не следует ли по этому поводу связаться с Управлением по борьбе с наркотиками?"

"Что касается сообщения в DEA - это серьезно рассматривается", - ответил Джек Кроули, сотрудник отдела по соблюдению нормативных требований в Стэмфорде. Но компания не сообщила властям о Lake Medical, даже когда на сайт начали поступать жалобы - около дюжины - от фармацевтов из Лос-Анджелеса, выражавших свои собственные подозрения по поводу этой операции. Purdue пришла к выводу, что по крайней мере одна из аптек, выполнявших заказы для Lake Medical, сама была коррумпирована и являлась частью преступной группировки. Но компания не предприняла никаких мер, чтобы пресечь поставки таблеток. Позднее Кроули признал, что за пять лет, которые он провел в Purdue, расследуя деятельность подозрительных аптек, компания не приостановила поставки таблеток ни в одну из них.

Компания Purdue вела собственный секретный список потенциально проблемных врачей. В компании он был известен как "Регион ноль". Должностные лица Purdue отметили Сантьяго и внесли ее имя в этот список. Но компания ничего не сделала, чтобы предупредить правоохранительные органы о своих подозрениях. На самом деле, только в 2010 году Purdue сообщила властям о своих подозрениях относительно Lake Medical. К тому времени клиника была закрыта, а доктору Сантьяго и другим членам группировки были предъявлены обвинения. (Она признала себя виновной в мошенничестве в сфере здравоохранения и была приговорена к двадцати месяцам тюремного заключения). Следователи наконец-то вышли на Lake Medical без помощи Purdue, получив информацию о проблеме от местных жителей. Джек Кроули в своем электронном письме отметил, что правительству потребовалось "очень много времени, чтобы догнать этих шутников".

Юрист Purdue защитил поведение компании, заявив, что сообщения о ненадлежащих назначениях часто являются "анекдотическими" и "неподтвержденными", и если Purdue будет действовать слишком быстро, чтобы прекратить поставки, это может поставить под угрозу доступность препарата для законных пациентов, страдающих от боли. Но сдержанность Purdue, когда дело доходило до того, чтобы что-то предпринять для решения проблемы, была также весьма выгодной корпоративной политикой. Согласно расследованию, проведенному газетой Los Angeles Times ( ), за два года между тем, как Мишель Ринглер, окружной менеджер Purdue, забила тревогу внутри компании, и тем, как Lake Medical была закрыта, компания поставила более миллиона таблеток оксиконтина этому преступному предприятию.

В той мере, в какой Саклеры были вынуждены решать эту растущую волну страданий и смертей, они были склонны рассматривать ее как проблему бизнеса, одну из ряда "давлений", с которыми сталкивалась их компания. В 2008 году Кате Саклер разослала сотрудникам электронное письмо с указанием перечислить эти различные факторы давления и предоставить по адресу "количественную оценку их негативного влияния на прогнозируемые продажи". Purdue все еще боролась с множеством частных исков, связанных с оксиконтином, и тратила огромные деньги на борьбу с ними. В течение некоторого времени после признания вины в Вирджинии Говард Уделл продолжал работать в компании. Но, согласившись вместе со своими коллегами по обвинению, Полом Голденхеймом и Майклом Фридманом, на признание вины, согласно которому они больше не могли работать ни в одной компании, ведущей дела с федеральным правительством, Уделлу в конце концов не оставалось ничего другого, как навсегда покинуть Purdue. (Он очень жаловался на это исключение, как и Голденхайм с Фридманом. Эти три руководителя пытались оспорить наказание в суде, но безуспешно).

Вместо тюремного заключения руководители получили условный срок и обязались отработать несколько сотен часов на общественных работах. Уделл решил работать с ветеранами и в итоге основал в Коннектикуте организацию , оказывающую юридические услуги и предоставляющую столь необходимую помощь ветеранскому сообществу. В этот период компания Purdue Pharma также вела работу с ветеранами, организуя специальные мероприятия с врачами, чтобы побудить их выписывать опиоиды американским военнослужащим и военнослужащим, возвращающимся с войны в Ираке и Афганистане. Компания спонсировала публикацию книги "Выходные раны: A Survival Guide to Pain Management for Returning Veterans and Their Families" ("Руководство по лечению боли для возвращающихся ветеранов и их семей"). Автор книги, Дерек Макгиннис, - бывший санитар военно-морского флота, потерявший ногу в битве за Фаллуджу в 2004 году. Книга была опубликована якобы независимой организацией American Pain Foundation ("Единый голос надежды и власти над болью"). Лишь мелким шрифтом на странице, посвященной авторским правам, было указано на "щедрую поддержку" компании Purdue Pharma.

Многие ветераны операции "Несокрушимая свобода" наверняка видели цветы опийного мака", - написал Макгиннис, отметив, что это растение широко культивируется в Афганистане. "Обезболивающие свойства опиоидов непревзойденны", - продолжил он, утверждая, что эти препараты "считаются "золотым стандартом", когда речь идет об обезболивании". Однако, несмотря на их огромные преимущества, удивляется он, опиоиды все еще "недостаточно используются". Что касается опасений раненых ветеранов по поводу зависимости, то в Exit Wounds успокаивают. "Многолетний опыт применения опиоидов показывает, что люди, не предрасположенные к зависимости, вряд ли станут наркоманами", - утверждается в книге.

Говард Уделл умер от инсульта в возрасте семидесяти двух лет в 2013 году. Женщина, которая вместе с ним основала юридический центр для ветеранов, Маргарет Миддлтон, назвала его благотворительную деятельность "самым удивительным искуплением". Но на самом деле Уделл никогда не чувствовал, что нуждается в искуплении, потому что лично он не сделал ничего плохого. После его смерти в сочувственной статье в Hartford Courant было высказано предположение, что Уделл не знал о каких-либо искажениях со стороны Purdue, "которые сводились к замечаниям, сделанным несколькими представителями компании некоторым врачам".

Саклеры разделяли это благожелательное отношение к человеку, который представлял их интересы на протяжении четырех десятилетий и в конце концов решил пасть на меч ради семьи. На восьмом этаже штаб-квартиры Purdue в One Stamford Forum семья переименовала небольшую юридическую библиотеку в Мемориальную библиотеку Говарда Уделла и повесила в знак уважения фотографию Уделла в расцвете сил. Для некоторых сотрудников постоянное присутствие святыни, посвященной бывшему главному юристу, который был вынужден уйти на пенсию после того, как компания признала себя виновной в федеральном преступлении, в какой-то степени подрывало любые банальности, которые Саклеры или их нынешняя свита топ-менеджеров могли бы произнести о своей приверженности борьбе с опиоидным кризисом. "Я имею в виду, что этот парень признал себя виновным. О чем это говорит?" - заметил один из бывших руководителей Purdue. Если говорить об институциональной культуре и негласных сигналах сотрудникам о том, какое поведение может быть приемлемым, а какое нет, то продолжающееся почитание Говарда Уделла говорит о многом.

Отставка и последующая смерть Уделла, казалось бы, должны были оставить в Purdue вакуум, но у Саклеров был целый штат способных адвокатов, готовых занять его место. Главным среди них был человек по имени Стюарт Бейкер. Классический корпоративный "серый человек", Бейкер был почти невидим для внешнего мира. Но за кулисами он был твердым и расчетливым защитником Саклеров. Номинально Бейкер был партнером Chadbourne & Parke (впоследствии переименованной в Norton Rose Fulbright), нью-йоркской юридической фирмы, которая представляла интересы семьи на протяжении десятилетий, где партнером был адвокат Ричард Лезер, составивший мушкетерское соглашение между братьями Саклер и Биллом Фролихом. Фирма долгое время была ярым защитником табачной промышленности. Но Бейкер, похоже, почти все свое время посвящал представлению интересов одного конкретного клиента. На самом деле у него был собственный офис на девятом этаже штаб-квартиры Purdue и собственный штатный административный помощник в компании. Кате Саклер однажды описала Бейкера как "связного" между советом директоров и высшим руководством Purdue. Но он часто служил связным и между двумя крыльями семьи. На заседаниях совета директоров, которые иногда переходили в обзывательства из-за частых и яростных разногласий между стороной "А" и стороной "Б", Бейкер старался поддерживать мир, физически располагаясь между ссорящимися крыльями семьи. Иногда Кате начинала бурно обсуждать какую-нибудь тему на заседании совета директоров, и ее кузен Джонатан прерывал ее, говоря, что она ведет себя неловко и должна прекратить разговор. Бейкер спокойно пытался вернуть заседание в нужное русло, но Кате отвечала: "Нет, Стюарт. Я не думаю, что это должно продолжаться, пока Джонатан не принесет мне извинения".

"Я не собираюсь извиняться за ваше поведение", - сказал бы Джонатан, оставив Бейкера пытаться сгладить ситуацию, пока двадцать или около того человек, присутствовавших на заседании совета директоров, избегали зрительного контакта и пытались скрыть свое смущение. "У него было несколько ролей, - говорит Кате о Стюарте Бейкере. Некоторые руководители компании называли его "консьержем".

"Стюарт обладал большей властью, чем кто-либо в компании, включая генерального директора", - вспоминает один из бывших сотрудников Purdue. Поскольку он служил связующим звеном между Саклерами в совете директоров и руководством компании, он являлся "центром давления". Он входил в советы директоров множества различных компаний, принадлежащих Саклерам, по всему миру. "Он был своего рода клеем, который держал все вместе", - заключил бывший сотрудник. Однажды на встрече в компании Бейкер упомянул о признании вины Уделлом, Голденхеймом и Фридманом. "Эти люди должны были взять на себя вину, чтобы защитить семью", - признал Бейкер. Стратегия компании, по его словам, , заключалась в том, чтобы "защитить семью любой ценой". (Два бывших сотрудника вспоминают, что были свидетелями этого обмена мнениями. После этого один из них сказал: "Я помню, как шел домой и говорил: "Где, черт возьми, я работаю?"". ")

Ричард Саклер, возможно, и не хотел продавать Purdue, но он был согласен с мнением своего кузена Мортимера о том, что семья вложила в компанию значительные средства и в результате сконцентрировала риски. Поэтому он предложил альтернативу. В служебной записке на сайте , направленной родственникам в 2008 году, Ричард предложил им назначить генерального директора Purdue, который был бы "лоялен" семье. Тогда, вместо того чтобы продавать компанию, они смогут просто "распределить больше свободного денежного потока" между собой. На практике это означало частые раздачи денег различным наследникам Раймонда и Мортимера Саклеров. Помимо самих братьев, в совет директоров входили восемь членов семьи из трех поколений: Британская жена Мортимера, Тереза, его дети Илен, Кате и Мортимер, а также жена Раймонда, Беверли, ее дети, Ричард и Джонатан, и, в конце концов, сын Ричарда, Дэвид. Совет директоров проводил частые встречи в роскошных зарубежных странах: Бермуды, Португалия, Швейцария, Ирландия.

Ричард Саклер был непредсказуемым присутствием на заседаниях совета директоров. Часто он не обращал внимания на тех, кто проводил презентацию, и настолько сосредоточивался на своем ноутбуке, что Джонатан срывался с места: "Ричард, оторвись от своего компьютера. Убери это". Если младшего Мортимера больше всего занимали финансовые подробности того или иного пункта повестки дня, то Ричарда больше интересовала наука. "Он задаст вопрос", - вспоминал один из руководителей, который иногда выступал перед советом директоров. "И если вы ответите на него, он задаст другой. А если вы ответите на этот, он задаст еще один. И так до тех пор, пока он не дойдет до вопроса, на который вы не сможете ответить, и тогда он победит. Потому что он самый умный в комнате. И он задаст сотню вопросов, если это потребуется, чтобы добраться до того, на который у вас нет ответа". Затем, продолжил руководитель, "если Ричард получит свой вопрос, Кате придется задать свой". По словам руководителя, Кате всегда хотелось превзойти Ричарда. Но Ричард не выказывал ей ничего, кроме презрения. "Создавалось впечатление, что на заседаниях совета директоров каждая сторона семьи пытается доказать другой, что она умнее".

Проблема, по мнению Джонатана Саклера, заключалась в том, что на сайте существовали "лагерь Мортимера" и "лагерь Раймонда", и эти группировки стали зеркальным отражением "дисфункциональных отношений" между самими братьями. "Мы унаследовали их и в какой-то степени воплотили в своей собственной рутине", - считает он.

Заседания совета директоров, как правило, заканчивались заседанием, на котором присутствовали только члены семьи, а все остальные руководители, кроме Стюарта Бейкера, были исключены. И на каждом заседании Саклеры голосовали за то, чтобы заплатить самим себе. Сто миллионов здесь, сто миллионов там. Если младший Мортимер чувствовал, что ему платят не сразу и не в том размере, который он ожидал, он жаловался. "Почему вы ОБА уменьшаете сумму выплаты, задерживаете ее и делите на две части?" - возмущался он в 2010 году, узнав, что компании придется сократить ежеквартальную выплату семье с 320 до 260 миллионов долларов и выплатить деньги двумя траншами. Поскольку у старшего Мортимера было семеро детей от трех браков, а у Рэймонда, который все еще был женат на Беверли, - только двое, установилась динамика, при которой члены "стороны А" всегда требовали больших выплат, потому что им нужно было кормить больше ртов. К счастью, недостатка в денежных средствах не было. В июне 2010 года компания Purdue представила Саклерам десятилетний план , согласно которому семья должна была ежегодно получать 700 миллионов долларов в течение следующих десяти лет.

Недостатком этой стратегии было то, что она не оставляла Purdue большого запаса средств для реинвестирования в бизнес. В публично торгуемой компании это могло бы рассматриваться как потенциальный риск существования. Но Саклеры владели Purdue и могли делать с ней все, что хотели. Мортимер лично распорядился сократить расходы компании на исследования и разработки. Ученых, работавших в Purdue, это огорчало: Оксиконтин по-прежнему приносил огромные доходы, но Саклеры, похоже, больше стремились вытащить деньги из Purdue, чем развивать или диверсифицировать компанию. Возможно, семья приняла на себя чрезмерную концентрацию риска, поставив все свои фишки на фармацевтический бизнес. Но и сама Purdue теперь имела неоправданную концентрацию риска, поскольку все ее фишки были поставлены на OxyContin. Джонатан Саклер охарактеризовал стратегию компании скорее как "программу доения, чем программу роста".

Это был особенно неосмотрительный план, потому что неизбежная реальность фармацевтического бизнеса заключается в том, что пик прибыльности любого препарата рано или поздно пройдет, когда патент закончится, уступив место конкурентам-дженерикам. Саклеры обнаружили это, причем пугающим образом, всего несколькими годами ранее. Один из конкурентов Purdue, компания Endo, в 2000 году подала патентную заявку на создание непатентованной версии OxyContin. Патент Purdue еще не закончился, поэтому компания подала в суд на Endo, чтобы не позволить ей продавать этот более дешевый заменитель. Для Purdue было очень важно отбить этот вызов: две другие компании следили за ходом дела и готовили свои собственные непатентованные версии OxyContin. Но в 2004 году судья на Манхэттене постановил, что оригинальный патент на OxyContin недействителен, поскольку Purdue ввела в заблуждение Бюро по патентам и товарным знакам при подаче заявки. Компания добилась получения патентов, утверждая, что "Оксиконтин" уникален, поскольку 90 процентов пациентов якобы получают облегчение, принимая относительно небольшие дозы. Но Пол Голденхайм признал под присягой, что на тот момент, когда Purdue подала эти заявления в ВТО, исследователи компании "и близко не стояли" к тому, чтобы доказать это. По словам Голденхайма, эти смелые утверждения были скорее выражением "видения" Роберта Кайко, а не научным фактом. Внезапно перед Purdue возникла перспектива конкуренции с дженериками, и казалось, что продажи резко упадут. В компании начались болезненные увольнения. Казалось, что история "Оксиконтина" может закончиться, и этот поворот событий обойдется Purdue и Саклерам в миллиарды долларов. Но Говард Уделл вложил деньги в очень хороших патентных юристов, и они убедили апелляционный суд отменить решение 2004 года, так что Purdue смогла восстановить свою монополию на препарат. Компания вернулась к бизнесу, но как никогда ранее помнила о том, что должна получить максимальную прибыль от "Оксиконтина", прежде чем окончательно потеряет эксклюзивность.

После признания вины в 2007 году Саклеры обратились в консалтинговую фирму McKinsey, которая начала консультировать компанию по вопросам дальнейшего роста рынка оксиконтина. Команда аналитиков McKinsey работала в штате, расположившись в конференц-зале штаб-квартиры Purdue. Продажи OxyContin были на высоте, но количество оксикодона, выписываемого американскими врачами, начало выравниваться. Эд Махони, финансовый директор Purdue, предупредил Саклеров, что, согласно прогнозам, продажи OxyContin могут достичь плато. В этом случае обещанное десятилетие ежегодных выплат в размере 700 миллионов долларов почти наверняка не оправдается, и это беспокоило семью. Летом 2009 года Ричард собрал совещание, чтобы выработать стратегию, как "обратить спад вспять". Он потребовал еженедельных отчетов о состоянии дел о продажах оксиконтина. (Это вызвало замешательство среди сотрудников, которые обычно не готовили такие отчеты, какие требовал Ричард. Они размышляли, стоит ли говорить ему, что таких отчетов не существует, но в итоге решили создать новый вид еженедельного отчета о продажах, специально для Ричарда.) McKinsey дала Саклерам серию рекомендаций о том, как Purdue может "подстегнуть" продажи OxyContin. По мнению консультантов, важно убедить врачей, что опиоиды обеспечивают "свободу" для пациентов и "наилучший возможный шанс жить полной и активной жизнью".

Для этих внешних консультантов задание стало причудливым краш-курсом по любопытной корпоративной антропологии Purdue. Когда консультанты McKinsey опросили сотрудников компании, они узнали, что хотя официально Саклеры были всего лишь членами совета директоров, на практике они по-прежнему маниакально руководили повседневной деятельностью. Совет директоров "принимает слишком много решений, которые ему не следует принимать", - сказали консультантам сотрудники. По мнению одного из руководителей McKinsey, "братья, основавшие компанию, рассматривали всех сотрудников как людей, которые "подстригают живую изгородь", - сотрудники должны делать то, что от них требуется, и не говорить лишнего".

Мортимеру Саклеру было уже за девяносто, и он по-прежнему жил полной и активной жизнью. На заседаниях совета директоров он выглядел задумчивым, хмурясь за прямоугольными очками. Сотрудники Purdue находили его гораздо менее теплым и любезным, чем Рэймонд. Но он всегда наслаждался своим досугом больше, чем работой. Он по-прежнему летал на самолете между своими роскошными резиденциями. Он любил играть в нарды и продолжал играть в теннис до восьмидесяти лет. В последний вечер 2009 года на сайте Мортимер принимал свою обширную семью и сотни гостей в своем огромном загородном поместье в Беркшире, за пределами Лондона, которое называлось Rooksnest и располагалось на десяти акрах ухоженных садов и лесных массивов. Огромный шатер был возведен для свадьбы его дочери Софи. Невесте было двадцать семь лет, и она была очень красива. Она выросла в Лондоне и училась в Оксфордском университете, где в честь ее отца была названа библиотека. Там она познакомилась с молодым игроком в крикет Джейми Далримплом, который впоследствии будет выступать за сборную Англии. Для музыкального сопровождения свадьбы Саклеры организовали хор из семидесяти человек , приехавший из Суонси в Уэльсе. Они исполнили гимн "Веди меня, о Великий Искупитель":

Откройте хрустальный фонтан

Откуда текут целебные потоки.

Мортимеру всегда нравились вечеринки. Он засиживался на вечеринках до полуночи. Через три месяца он умер. Он пережил своего старшего брата, Арти, почти на четверть века и затмил его в бизнесе и, возможно, в своем влиянии на мир. Смерть Мортимера оплакивали по обе стороны Атлантики, но в многочисленных воспоминаниях тех, кто его знал, его жизнь была отмечена главным образом его филантропическим вкладом. "Мортимер Д. Саклер, меценат" - так назывался некролог на сайте в газете The New York Times, в котором отмечалось, что он был "крупным спонсором Оксфордского университета, Эдинбургского университета, университета Глазго, галереи Тейт в Лондоне, Королевского колледжа искусств, Лувра, Еврейского музея в Берлине и Зальцбургского университета, а также других учреждений". И только в девятом абзаце статьи упоминается оксиконтин, "широко распространенный уличный наркотик, ответственный за ряд смертей от передозировки", а затем добавляется: "Никто из Саклеров никогда не обвинялся в каких-либо правонарушениях". В другом обширном некрологе, опубликованном в лондонской газете "Таймс", много говорится о благодеяниях Мортимера не только университетам и художественным музеям, но и "садоводческому миру". Так, например, в лондонском Кью-Гарденс был построен Саклер-Кроссинг - прекрасный изгибающийся мост из черного гранита над озером. А когда Тереза Саклер (которая к этому времени стала "дамой" Терезой и все еще была членом совета директоров Purdue) сделала выигрышную ставку на благотворительном аукционе, чтобы назвать новый вид розы. Дама Тереза, увлекавшаяся садоводством, решила назвать цветок в честь своего мужа. В некрологе ее цитируют, проводя аналогию между розой Mortimer Sackler и ее тезкой. "Цветы производят впечатление нежности и мягкости, - сказала она, - но на самом деле они очень прочные и мало страдают от плохой погоды". В некрологе не было ни одного упоминания об оксиконтине.

Глава 22.

TAMPERPROOF

Однажды летом 2010 года компания Purdue Pharma без шума и предупреждения прекратила поставки таблеток OxyContin, которые она выпускала и распространяла по Соединенным Штатам почти пятнадцать лет, и заменила их на новый вид OxyContin, который был тонко изменен. С первого взгляда таблетки, которые начали поставляться в августе этого года, выглядели почти так же, как и те, что были выпущены ранее. Единственное видимое отличие заключалось в том, что новые таблетки были немного толще, и на каждой из них было выбито не "OC", которое традиционно украшало каждую таблетку, а "OP". Полезная нагрузка в этих новых таблетках была точно такой же: чистый оксикодон. Но вот оболочку изобрели заново.

Еще в 2001 году сотрудники компании Purdue говорили о возможности создания серебряной пули для решения проблем, с которыми сталкивался препарат OxyContin. Что, если им удастся разработать версию таблетки, которую нельзя будет раздробить? Если бы злоумышленники разламывали таблетку, чтобы отменить механизм временного высвобождения и высвободить всю наркотическую силу препарата, то, возможно, ученые Purdue смогли бы разработать таблетку, которая помешала бы "преступным наркоманам", которых так презирал Ричард Саклер, - таблетку, которой нельзя было бы злоупотреблять.

Это был деликатный проект для компании, поскольку частью этики семьи Саклер (и, как следствие, частью культуры семейной компании) было нежелание допускать, даже гипотетически, возможность ошибки или правонарушения. Если бы компания Purdue слишком много шумела о том, что она разрабатывает устойчивую к злоупотреблению версию OxyContin, это можно было бы расценить как риторическую уступку в том, что препарат, который они продавали все эти годы, действительно, как утверждали критики, опасно склонен к злоупотреблению.

Но идея о том, что Purdue может изобрести таблетку оксиконтина, которую можно только проглотить, бросив вызов тем, кто ищет немедленного кайфа, была неотразима, и некоторые сотрудники компании стали считать этот проект "выстрелом в луну". Исследования заняли годы и потребовали большого количества проб и ошибок. По словам одного из ключевых руководителей, Purdue выделила "очень большую часть" своего и без того ограниченного бюджета на исследования и разработки. Частью мотивации, несомненно, было искреннее желание защитить свой главный продукт от злоупотреблений. Но еще одним мотивом мог быть тот факт, что некоторые конкуренты Purdue также участвовали в гонке за создание несокрушимой таблетки оксикодона. Если бы одна из этих компаний опередила Purdue на рынке, она могла бы рекламировать свои таблетки как более безопасную альтернативу OxyContin. "Purdue должна быть лидером в подобных исследованиях", - сказал младший Мортимер Саклер Ричарду в 2008 году. "Почему мы играем в догонялки?"

Ричард уже давно отошел от роли титулованного главы компании, но по-прежнему принимал самое активное участие в бизнесе. Он продолжал приходить в офис каждый день. У него был бульдог, которого он часто брал с собой. Собаку назвали UNCH, в честь биржевой аббревиатуры "Unchanged", которая означает, что цена акций компании заканчивает торговый день на том же уровне, с которого он начался. Иногда сотрудник наряжался в свой лучший костюм для встречи с Ричардом, но, придя в заставленный книгами кабинет босса, замечал под стеклянным столом, что UNCH размазывает слюни по свежевыглаженной штанине его брюк. У UNCH была склонность гадить в коридорах, а у Ричарда была склонность не подбирать за ним. Поэтому посетители девятого этажа учились обходить стороной случайные следы, оставленные собакой на королевском пурпурном ковре.

Ричард проводил собственные исследования в области несанкционированного вскрытия таблеток, получил несколько патентов, в которых он был указан в качестве изобретателя, и поддерживал тесную связь с командой Purdue, занимавшейся подачей заявок на новый продукт в FDA. Он даже участвовал в обсуждении возможных названий для таблеток. (В конечном итоге она была названа просто OxyContin OP.) Компания подала заявку на одобрение FDA в конце 2007 года, но только в 2010 году агентство выдало Purdue разрешение на продажу этого нового "устойчивого к злоупотреблению" OxyContin.

Новые таблетки были чудом науки. Если их раздробить, они не распадались на фрагменты и не превращались в мелкий порошок, который можно было нюхать или растворять в жидкости и вводить внутривенно. Вместо этого они раздавливались, как кусок конфеты. По одной из таблеток можно было ударить молотком, и она трескалась, но не рассыпалась. Приложив некоторое усилие, можно было расколоть ее на кусочки, но если попытаться раскусить отколовшиеся кусочки, они застревали в ноздре. Это было маленькое чудо, в своем роде более инновационное, чем Оксиконтин. Как сказал один бывший руководитель Purdue, когда вы подделывали измененный Оксиконтин, он превращался "в мишку Гамми".

Purdue Pharma никогда не стеснялась делать смелые заявления в FDA, и компания превозносила эту новую таблетку за ее беспрецедентную безопасность. Проявив в прошлом удивительную склонность идти навстречу Purdue, одобряя преувеличенные маркетинговые заявления, FDA в конце концов преподнесло компании еще один подарок: впервые в своей истории агентство разрешило включить в упаковку реформулированного OxyContin заявление о "сдерживающих злоупотребление" свойствах таблетки. Ричард Саклер хвастался, когда OxyContin только появился в продаже, тем, как компания добилась от агентства одобрения этикетки с большим количеством маркетинговых заявлений, чем когда-либо прежде, и теперь агентство снова разрешило Purdue утверждать, что ее новый продукт безопаснее, чем конкуренты. Еще одним отголоском первоначального запуска "Оксиконтина" стало утверждение о преимуществах, препятствующих злоупотреблению, которые на данный момент носили в основном рекомендательный характер. В пресс-релизе FDA отмечалось, что компания Purdue должна будет провести "послепродажное" исследование, чтобы собрать данные о том, "насколько новая формула снижает злоупотребление и неправильное использование этого опиоида" - то есть, насколько утверждение, которое FDA уже одобрило для этикетки, может оказаться правдой. А пока компания Purdue имела право внушать всем желающим, что реформулированный "Оксиконтин" менее склонен к злоупотреблению, чем другие опиоиды, представленные на рынке.

Случайному наблюдателю могло показаться, что изменение формулы препарата OxyContin - это случай, когда Саклеры, годами препятствовавшие усилиям по ограничению разрушительного воздействия своего обезболивающего, наконец-то осознали ошибочность своего пути. Однако время проведения реформулирования было интересным и указывало на то, что компания могла руководствоваться и другими соображениями. Изначально компания Purdue получила патенты, дающие эксклюзивное право на продажу OxyContin, еще в 1990-х годах. Продолжительная эксклюзивность патентов означала, что компания могла помешать конкурирующим фармацевтическим фирмам выпустить непатентованную версию "Оксиконтина". Но все это время, на заднем плане, в эти годы эпической прибыльности, патентные часы тикали. Перспектива прекращения действия патента на лекарство пугает производителя, но есть определенные маневры, которые хитрая корпорация может использовать, чтобы продлить срок действия патента. У такой тактики есть название: "вечнозеленый". Часто компании ждут, пока срок действия оригинального патента почти закончится, а затем вносят небольшие изменения в продукт, получая тем самым новый патент и фактически перезапуская часы. Почти за десять лет до этого, в январе 2001 года, Майкл Фридман обсуждал с другим руководителем Purdue, Марком Альфонсо, планы компании по разработке препарата OxyContin, устойчивого к злоупотреблению, который они назвали "продолжением линии". Вывод на рынок этой новой версии, писал Альфонсо, станет способом "закрыть дверь для конкурентов". До появления OxyContin OP срок действия патента на оригинальную формулу препарата истекал в 2013 году.

Все дело было в интеллектуальной собственности на "Окси", - вспоминает один из руководителей, пришедший в компанию в этот период. Purdue продавала и другие продукты, но никто не питал иллюзий. "Это на 100 процентов была история с оксиконтином. Вот откуда шли деньги", - продолжает руководитель. Поскольку у них не было тех навыков, которые есть у интегрированной фармацевтической компании, их целью было "Защитить патенты любой ценой". Поэтому инвестиционная часть, таланты внутри компании - все это было направлено на защиту и сохранение OxyContin". Руководство Purdue было настолько сосредоточено на продлении жизни OxyContin, что иногда этому руководителю казалось, будто компания вовсе не фармацевтический бизнес, а "юридическая фирма, занимающаяся интеллектуальной собственностью, у которой есть отдел исследований и разработок и отдел маркетинга".

Более десяти лет, перед лицом постоянно расширяющегося кризиса общественного здравоохранения, Саклеры и Purdue демонстративно утверждали, что оригинальная формула OxyContin была безопасной и эффективной. Говард Уделл сошел в могилу, настаивая на этом. Но после того как Purdue выпустила модифицированную версию OxyContin в 2010 году, когда срок действия патента на оригинальную формулу истекал, компания сделала дерзкий шаг вперед. Purdue подала документы в FDA с просьбой отказать в приеме генерических версий оригинальной формулы OxyContin - версии, которую компания продавала все эти годы, - на том основании, что она небезопасна. Компания заявила, что добровольно отзывает оригинальный препарат с рынка по соображениям "безопасности". В тот самый день, когда срок действия патента на оригинальную формулу должен был истечь, FDA, всегда услужливое, заявило, что преимущества старой версии OxyContin "больше не перевешивают" риски. "Компания Purdue рада, что Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США приняло решение об изъятии из продажи таблеток пролонгированного действия OxyContin по соображениям безопасности", - говорится в пресс-релизе компании, где отмечается, что FDA "не примет и не одобрит" никаких заявок на генерическую версию препарата.

Было бы не совсем справедливо полагать, что у Purdue нет других продуктов в разработке. На самом деле, вскоре после выпуска OxyContin OP компания представила еще одно опиоидное обезболивающее - трансдермальный пластырь под названием Butrans. Саклеры могли бы отреагировать на широкую критику в адрес Purdue, уголовное обвинение и множество судебных исков, предприняв шаги по диверсификации своей компании в сторону от опиоидов. Вместо этого они предпочли удвоить свои усилия, позиционируя Purdue как "интегрированную компанию по лечению боли".

Ричард Саклер с годами отдалился от своей жены Бет. В 2013 году они развелись, и Ричард переехал в Остин, штат Техас, где купил современный особняк на вершине холма на окраине города, в районе, облюбованном технологическими миллиардерами. Но он по-прежнему был склонен фанатично вмешиваться в мельчайшие детали работы своей компании. Возможно, тоскуя по славным дням "Метели 96-го", когда он руководил бурным запуском оригинального препарата "Оксиконтин", Ричард теперь тщательно проверял каждую деталь запуска "Бутранса". Он требовал от руководителя Purdue Рассела Гасдиа "оперативной информации" об эффективности препарата. Он хотел знать, "сталкивается ли отдел продаж с сопротивлением, которое мы ожидали, и насколько успешно мы его преодолеваем, а также похожи ли эти реакции на те, что были при продаже таблеток OxyContin®, лучше или хуже?". (Даже в электронных письмах Ричард позаботился о том, чтобы добавить к OxyContin символ зарегистрированного товарного знака, что, возможно, свидетельствует о его высоком уважении к закону об интеллектуальной собственности).

Ричард не просто хотел получать свежие данные о продажах практически в режиме реального времени. Он также просил сотрудников предоставлять ему электронные таблицы с исходными данными о продажах, чтобы он мог самостоятельно провести экзотические расчеты . У него было много мыслей о том, как следует продвигать "Бутранс" на рынке и каким врачам его следует рекламировать. "Кого вы выбрали для меня, чтобы я отправился с ним в поле на следующей неделе после бюджетных совещаний?" - писал он Гасдиа в 2011 году. Чтобы получить действительно полное представление о работе отдела продаж, Ричард попросил лично сопровождать отдельных торговых представителей во время их обходов. "Сможем ли мы с удобством обходить по два представителя в день?" - задавался он вопросом.

Опасаясь, вероятно, что доктор Ричард, не в силах сдержаться, начнет продавать опиоиды случайным врачам, Гасдиа забил тихую тревогу, подняв этот вопрос перед начальником отдела соблюдения требований компании Purdue Бертом Вайнштейном.

"Лол", - ответил Вайнштейн с легкомыслием, которое могло бы показаться бесцеремонным для внутреннего наблюдателя компании, признавшей себя виновной в мошенничестве с маркетингом. Ричард должен был быть Ричардом: это был непреложный закон жизни в Purdue, с которым все в компании были вынуждены смириться. Вайнштейн дал понять Гасдиа, что он, со своей стороны, не будет упираться, пытаясь предотвратить уход босса. Но он посоветовал, что во время таких поездок "Ричард должен быть молчаливым и анонимным", как будто речь идет о камео в реалити-шоу, где руководители компании надевают парики и фальшивые усы, чтобы инкогнито посетить склад компании. (В итоге Ричард решил не ехать, хотя в тот же год он поехал вместе с торговым представителем из Коннектикута).

"Все, что вы можете сделать, чтобы уменьшить количество прямых контактов Ричарда с организацией, будет оценено по достоинству", - написал Гасдиа Джону Стюарту, новому генеральному директору компании, который занял этот пост после того, как Майкл Фридман был вынужден уйти в отставку. "Я понимаю, что он имеет право знать и обладает высокой аналитической способностью, но погружение в организацию не всегда продуктивно".

"Я работаю над этим практически каждый день, - написал Стюарт в ответ, - иногда с большим успехом, чем в других случаях".

Бутранс был наркотиком, включенным в список, - сильнодействующим опиоидом, как Оксиконтин, с соответствующим риском привыкания. Но Ричарда расстраивало то, что мнение о потенциальной опасности препарата могло повлиять на продажи. Он жаловался на излишне тревожные, по его мнению, предупреждения о негативных сторонах препарата. Предупреждение "подразумевает опасность нежелательных реакций и опасностей, которых просто нет", - протестовал Ричард, предлагая компании найти "менее угрожающие" способы описания своих опиоидов.

Запуск "Батранса" был в меру успешным. Если Саклеры и умели что-то делать, кроме пожертвования денег, так это продавать опиоиды. Но по сравнению с "Оксиконтином" "Бутранс" не был большим триумфом, и это беспокоило Ричарда и других членов совета директоров. "Разделяете ли вы мое разочарование?" - спросил он своих сотрудников весной 2011 года на сайте . "Что еще мы можем сделать, чтобы активизировать продажи и расти более быстрыми темпами?" Мортимер присоединился к своему кузену в выражении беспокойства и попросил предоставить больше информации о показателях продаж. Но в июне этого года сотрудники сообщили Саклерам, что доходы на сотни миллионов долларов меньше их прежних прогнозов. По мнению Ричарда, компания допустила ошибку, не сумев найти "высокопотенциальных" покупателей. Он потребовал объяснить, как "наши менеджеры допустили такое".

В частном порядке Гасдиа жаловался на то, что семья "близоруко сосредоточилась" на опиоидах. "Было трудно убедить коллег и совет директоров, что наш успех на этом рынке закончился", - написал он другу. Четыре месяца спустя Саклеры уволили его.

OxyContin продолжал хорошо продаваться в новой формуле. Он стал самым продаваемым обезболивающим в Америке с годовым объемом продаж более 3 миллиардов долларов, что почти вдвое больше, чем у ближайшего конкурента. Но действительно ли эта новая версия сдерживает злоупотребление? Это был уже другой вопрос. Внутри компании признавали, что заявления Purdue о сдерживании злоупотребления были, в лучшем случае, теоретическими. Саклеры знали, потому что их сотрудники сообщили им, что основным способом злоупотребления оксиконтином было не нюхание или расстрел таблеток, а проглатывание их целиком, чего новая формула не предотвратит. Джон Стюарт в свое время прямо сказал Ричарду Саклеру, что изменение состава препарата "Оксиконтин" "не остановит пациентов от простого акта приема слишком большого количества таблеток". На встрече в начале 2011 года сотрудники продемонстрировали совету данные, согласно которым 83 процента пациентов, поступивших в центры лечения наркомании, начали употреблять опиоиды, проглотив их.

В то же время были признаки того, что для многих людей, уже подсевших на OxyContin, изменение состава препарата сделало его более сложным для употребления. На интернет-форумах давние потребители OxyContin рассказывали о том, на что они шли, чтобы получить удовольствие от новых таблеток. Люди разогревали таблетки в микроволновке, запекали их в духовке, засовывали в морозилку, вымачивали во всевозможных растворителях. Но если узкая цель компании Purdue заключалась в том, чтобы не дать людям расщепить таблетки, то новое покрытие, похоже, сработало. На самом деле в данных о продажах компании Purdue почти сразу же появились признаки, свидетельствующие о том, что некоторые привычные потребители оксиконтина были разочарованы защитой таблеток от взлома. Несмотря на то, что компания сообщила FDA о том, что оригинальная формула теперь должна считаться небезопасной, Purdue продолжала продавать старую версию OxyContin в Канаде в течение года после выпуска новой версии в Соединенных Штатах. Согласно данным последующего исследования , в течение нескольких месяцев после изменения состава препарата в 2010 году продажи традиционного "Оксиконтина" в Виндзоре, Онтарио, неожиданно выросли в четыре раза. Виндзор находится прямо через границу с Детройтом. Это было явным признаком того, что таблетки покупались в Канаде, а затем контрабандой ввозились в Соединенные Штаты для продажи на черном рынке, поскольку они были предпочтительнее новых таблеток. Благодаря данным IMS компания Purdue смогла бы отследить этот резкий всплеск продаж в Канаде и определить его причину. (Компания в конце концов признала, что знала о резком скачке, а сайт утверждает, что она предупредила власти, но отказалась сообщить, когда именно она это сделала).

Вскоре количество смертей в Соединенных Штатах, связанных с передозировкой оксиконтином, начало уменьшаться. Пока еще слишком рано говорить о том, можно ли назвать измененный препарат "сдерживающим злоупотребление", поскольку многие люди, злоупотреблявшие оксиконтином, глотали таблетки и не обязательно умирали. Центр по контролю за заболеваниями в конечном итоге пришел к выводу, что нет исследований, свидетельствующих о том, что "технологии, сдерживающие злоупотребление", действительно являются эффективной стратегией для "сдерживания или предотвращения злоупотребления". Управление по контролю за продуктами и лекарствами США (FDA) согласилось с этим выводом в выводах, которые были опубликованы только в 2020 году, заявив, что, хотя изменение состава препарата могло уменьшить число людей, которые нюхали или вводили его инъекционно, "доказательства того, что изменение состава привело к значительному снижению общего уровня злоупотребления оксиконтином, не являются убедительными".

Тем не менее, если изменение состава заставило какое-то количество людей отказаться от нюхания или инъекций оксиконтина, это, по-видимому, шаг в правильном направлении. И Purdue не нужно было проводить сложные исследования, чтобы понять, насколько эффективны новые таблетки. Компания могла просто взглянуть на свою прибыль. По данным сайта , в котором группа ученых из Purdue опубликовала реферат о результатах исследования, после изменения состава продажи 80-миллиграммовых таблеток OxyContin упали на 25 процентов по всей стране.

С одной стороны, это было впечатляющим показателем успеха компании Purdue в борьбе со злоупотреблением оксиконтином путем разработки новых небьющихся таблеток, и компания могла бы превозносить инвестиции, сделанные в изменение состава препарата, как свидетельство своих усилий по борьбе с опиоидным кризисом. С другой стороны, это падение продаж было ярким свидетельством того, что на протяжении многих лет Purdue получала четверть дохода от продажи самой высокой дозы Оксиконтина на черном рынке. Компания изучила этот феномен; Ричард пожаловался на "внезапный спад" и хотел знать, какие "корректирующие действия" можно предпринять. Согласно судебным документам, Purdue пришла к внутреннему выводу, что упущенная выгода может быть в значительной степени объяснена "сокращением числа ненужных с медицинской точки зрения рецептов".

Критики утверждали, что компанию Purdue не стоит чествовать за новые таблетки, потому что это было слишком мало и слишком поздно. "Это не должно очистить их совесть", - заявил вскоре после изменения состава Стивен Толман, сенатор штата Массачусетс, возглавлявший комиссию по расследованию злоупотребления оксиконтином. "Почему они не сделали этого много лет назад?"

И, как оказалось, этот вопрос времени оказался очень важным, потому что изменение состава препарата Purdue имело одно важное непредвиденное последствие. Если бы Саклеры заменили оригинальный OxyContin на устойчивую к вскрытию альтернативу десятилетием раньше, это могло бы действительно сдержать злоупотребление, поскольку меньше людей узнали бы об одурманивающей силе препарата. Но к 2010 году страна выглядела совсем иначе, чем в 2000 году. Теперь она находилась в тисках полномасштабной опиоидной эпидемии. Миллионы американцев стали зависимыми от "Оксиконтина" и других опиоидов, независимо от того, сделали они это в результате злоупотребления или под наблюдением врача. И действительно, что бы ни хотели сказать себе Саклеры о своих намерениях и характере бизнеса, в котором они работали, эта большая популяция людей с зависимостью была одной из причин того, что продажи Purdue оставались такими высокими. Цифры не лгали. Старый маркетинговый слоган компании оказался более верным, чем кто-либо мог предположить: Оксиконтин действительно был тем препаратом, с которого нужно начинать и на котором нужно оставаться, и теперь существовал огромный рынок, который уже был зависим от этого препарата.

К тому времени, когда был выпущен OxyContin OP, некоторым привычным потребителям уже стало сложнее получить доступ к препарату. Власти закрыли фабрики по производству таблеток и привлекли к ответственности врачей, а многие медики стали задавать больше вопросов, прежде чем выписать рецепт на Оксиконтин или другие сильные опиоиды. Теперь же, в дополнение ко всем этим проблемам, таблетки упорно отказывались сразу же вызывать полный прилив сил от оксикодона. Как следствие, многие люди просто отказались от оксиконтина. В идеальном мире они бы просто бросили "холодную индейку", пройдя через пытку ломки, или обратились бы за лечением и тщательно сократили прием препарата. Но реальность такова, что многие из этих людей уже были зависимы. Многие из них были зависимы годами. Они прошли точку невозврата. И так случилось, что появился недорогой заменитель оксиконтина, который был дешевле, сильнее и широко доступен: героин.

Для некоторых потребителей изменение состава препарата "Оксиконтин" стало толчком к переходу на другие, более легкоусвояемые опиоиды рецептурного отпуска. Но многие вместо этого перешли на героин. С химической точки зрения эти два наркотика были тесно связаны. В некотором смысле героин всегда был эталоном для оксиконтина. Огромная сила действия "Окси" привела к тому, что его стали называть "героином в таблетке". Когда он впервые стал популярен в качестве рекреационного кайфа в Аппалачах, оксиконтин получил прозвище "героин деревенщины". Поэтому вполне логично, что, когда на оксиконтин уже нельзя было рассчитывать, люди, уже страдающие опиоидным расстройством, переходили к самому героину.

В книге "Страна грез" журналист Сэм Квинонес описывает, как примерно в это время наркосиндикаты Мексики, почувствовав появление рынка в Соединенных Штатах, начали ввозить в страну беспрецедентные объемы дешевого героина. Почти в одночасье в населенных пунктах Соединенных Штатов стали появляться бригады чистеньких, безоружных, высокопрофессиональных торговцев героином, которые предлагали пакетики с героином, собранным с мака в горах Наярита, на тихоокеанском побережье Мексики. Подобно тому как компания Purdue в свое время выявила гигантский потенциальный рынок людей, страдающих от хронических болей, не поддающихся лечению, эти молодые предприниматели из Мексики теперь заметили еще одну огромную группу населения, которую можно побудить попробовать новый наркотик. У них не было возможности учиться в Гарвардской школе бизнеса, как у Ричарда Саклера, или в Нью-Йоркском университете, как у Мортимера. Вместо этого они были в основном самоучками. Но, пытаясь создать прочный рынок сбыта мексиканского героина, наркоторговцы из Наярита использовали тактику продаж, которая в некоторых случаях до жути напоминала маркетинговый план компании Purdue по продаже "Оксиконтина". Саклеры выбрали группы населения, которые казались им особенно восприимчивыми к их наркотику, сосредоточив первоначальные маркетинговые усилия на сообществах, где многие люди страдали от производственных травм, инвалидности и хронических болей. Героиновые бригады часто искали новых клиентов поблизости от метадоновых клиник, где можно было встретить людей, уже страдающих опиоидным расстройством. Компания Purdue предлагала пациентам купоны на бесплатный месячный рецепт на оксиконтин. Торговцы героином также предлагали своим клиентам бесплатные образцы.

Кроме того, существовал вопрос, который в Purdue называли "преодолением возражений". Саклеры еще с первых дней своей работы в опиоидной отрасли знали, что одной из проблем, с которой необходимо справиться, является сдерживание потребителей. С этими продуктами было связано клеймо, иррациональный хобгоблин опиофобии. Когда английская компания Napp, принадлежащая Саклерам, впервые разработала MS Contin, одним из обоснований препарата было то, что таблетка морфина кажется более безопасной и доступной, чем то, что вводится с помощью иглы. То же самое отвращение к внутривенному употреблению наркотиков - к наркотикам, вводимым через иглу, - послужило естественным ограничителем размера рынка героина в Соединенных Штатах. Но когда человек, уже пристрастившийся к опиоидам, начинает ощущать первые приступы абстиненции, все жизненные запреты могут быть быстро отброшены. Такова логика зависимости. Возможно, от иголок вас тошнит. Но если ваше тело ведет себя так, будто вы можете умереть, если не сделаете укол, вы начнете делать все то, что раньше могли поклясться, что никогда не сделаете.

Так национальная эпидемия рецептурных лекарств, продолжавшаяся десятилетие, примерно в 2010 году превратилась в эпидемию героина. В последующие годы некоторые члены семьи Саклер обращали внимание именно на этот переход, выставляя переход на героин (а со временем и на другой, еще более смертоносный заменитель, фентанил) в качестве оправдательного козыря для семьи. Вот доказательство того, что люди, пристрастившиеся к "Оксиконтину", были не законными пациентами, страдающими от боли, а всеядными наркоманами. И героин был уличным наркотиком, который продавали с заднего сиденья машины анонимные молодые мексиканцы с неопределенным иммиграционным статусом, в то время как Оксиконтин был одобрен не менее авторитетным органом, чем Управление по контролю за продуктами и лекарствами. Саклеры были законными бизнесменами, столпами американского общества. Даже после вынесения обвинительного приговора компании Purdue, когда вокруг оксиконтина продолжали разгораться споры, Ричард Саклер входил в консультативный совет Йельского онкологического центра. Незадолго до изменения формулы препарата он и Бет, а также Джонатан и его жена Мэри Корсон пожертвовали 3 миллиона долларов на учреждение в Йеле профессорства Ричарда Саклера и Джонатана Саклера в области внутренней медицины. "Мой отец воспитал нас с Джоном в убеждении, что филантропия - это важная часть того, как мы должны заполнять свои дни", - сказал Ричард в редком публичном заявлении в то время. До переезда в Техас Ричард также был назначен адъюнкт-профессором генетики в Рокфеллеровском университете на Манхэттене - еще одном учебном заведении, которому он делал щедрые пожертвования. Его и его семью до сих пор регулярно отмечают как образец самых высоких традиций американских ценностей и американской медицины. Он не был каким-то приграничным героиновым бароном. Тот факт, что эти наркоманы, ранее злоупотреблявшие оксиконтином, теперь перешли на героин, только укрепил семью в мысли, что они вне всякого порицания.

Но Ричард всегда гордился своим умением работать с данными, и в данном случае эти данные говорили о том, что хотя Саклеры, конечно, не торговали героином, было бы неверно считать, что они не имеют никакого отношения к героиновому кризису. В последующие годы ученые проанализировали статистику, связанную с внезапным ростом передозировок героина, начавшимся в 2010 году, и пришли к выводу, что многие из американцев, принимавших героин, начинали с приема оксиконтина и других рецептурных препаратов. По данным Американского общества наркологии, четверо из пяти человек, начавших употреблять героин в этот период, сделали это после того, как изначально злоупотребляли рецептурными болеутоляющими средствами. Обследование 244 человек, обратившихся за помощью в связи со злоупотреблением оксиконтином после изменения состава препарата в 2010 году, показало, что треть из них перешла на другие наркотики. Семьдесят процентов из них перешли на героин. Додд Дэвис, бывший торговый представитель Purdue из Луизианы, теперь работает консультантом по лечению наркомании. Когда-то он зарабатывал на жизнь продажей оксиконтина, а теперь работает с людьми, страдающими героиновой зависимостью. По его мнению, "Причина появления героина в том, что вся сделка с оксиконтином развалилась". В 2019 году группа экономистов из Нотр-Дама, Бостонского университета и Национального бюро экономических исследований опубликовала плотную исследовательскую работу о сроках "стремительного роста смертности от героина" в годы после 2010 года. Статья называлась "Как реформулирование препарата "Оксиконтин" вызвало эпидемию героина".

Глава 23. АМБАССАДОРЫ

Единственным членом семьи Саклеров, который провел какое-то время в тюрьме, была племянница Ричарда Саклера Мадлен. Невысокая молодая женщина с узким лицом и темными серьезными глазами была дочерью брата Ричарда, Джонатана, и его жены, Мэри Корсон. У них было трое детей - Мадлен, Клэр и Майлз, и они жили в ветхом особняке на Филд-Пойнт-Серкл, в том же эксклюзивном анклаве в Гринвиче, штат Коннектикут, где Рэймонд и Беверли жили в поместье на берегу моря, которое Рэймонд приобрел еще в 1973 году. Джонатан сильно отличался от своего брата Ричарда: он был более общительным и доступным, и они с Мэри культивировали несколько богемные, интеллектуальные чувства. Джонатан носил много одежды Patagonia и был приятным собеседником, принимавшим в своем доме бродячий салон интересных художников и мыслителей. Одним из его особых пристрастий был вопрос реформы образования, и он активно участвовал в движении за чартерные школы, жертвуя деньги и сочиняя статьи. "Я считаю, что мы можем сделать гораздо лучше для детей, особенно для детей, растущих в наших городах", - говорил он, добавляя: "Это большая честь - поддерживать важные дела наших дней". Он и Мэри помогали финансировать чартерную сеть, которая строила школы по всему Коннектикуту.

Мадлен, родившаяся в 1983 году, посещала государственные школы в Гринвиче. Ей было тринадцать лет, когда был выпущен оксиконтин, и она стала подростком в те годы, когда многие американские подростки, даже в таких местах, как Гринвич, начали злоупотреблять этим наркотиком. Умная и способная к учебе, она поступила в Дьюк, где изучала биопсихологию (предмет, который мог понравиться только ее дедушке). Мадлен предполагала, что пойдет по стопам Рэймонда или своего дяди Ричарда и поступит в медицинскую школу. Но в колледже она обнаружила, что любит фотографию. В итоге она занялась кинематографом, а не медициной, и сняла свой первый полнометражный документальный фильм в возрасте двадцати восьми лет. Фильм назывался "Лотерея" и рассказывал о чартерной школе в Гарлеме. (Фильм, вышедший на экраны в 2010 году, в тот же год, когда компания Purdue выпустила модифицированный препарат OxyContin, рассказывает о четырех семьях рабочего класса в Гарлеме и Бронксе, которые ищут лучшие образовательные возможности для своих детей. Это "морально неправильно", что обездоленные американцы не имеют надежного доступа к хорошему образованию, - заявила Мадлен в интервью на канале C-SPAN. Фильм был показан на кинофестивале Tribeca и попал в шорт-лист премии "Оскар".

Пока Мадлен снимала "Лотерею", она начала задумываться о роли тюрьмы в американском обществе. "Это своего рода обратная сторона", - заметила она. "Это то, что происходит, когда люди не получают хорошего образования. Я знала, что у нас в тюрьмах сидит больше людей, чем где-либо в мире". Мадлен решила, что будет исследовать наболевшую проблему массового лишения свободы, сняв вымышленный художественный фильм о пожилом заключенном накануне его освобождения. Однако, будучи документалистом, она хотела, чтобы фильм был основан на реальном мире. Поэтому она решила, что попробует снять фильм в настоящей действующей тюрьме - "с заключенными в роли".

Другому молодому режиссеру это могло бы показаться художественно амбициозной, но логистически невыполнимой идеей. Но Мадлен Саклер демонстрировала в искусстве семейную черту, которую ее двоюродный дед Артур проявил в медицинской рекламе, а дядя Ричард - в фармацевтике: чувство, что любая мечта может стать твоей, какой бы необычной она ни казалась, и что иногда нужно просто идти вперед и спрашивать: "Почему бы и нет?" В 2015 году, после долгих переговоров, Мадлен была принята в исправительное учреждение Пендлтон, тюрьму строгого режима в штате Индиана, вместе с небольшой съемочной группой и горсткой профессиональных актеров, среди которых был удостоенный наград актер театра и кино Джеффри Райт. Райт посетил Пендлтон вместе с Мадлен во время нескольких исследовательских поездок, которые показались ему "невероятно трогательными". Он сблизился с заключенными, с которыми познакомился во время этих визитов, и принял участие в проекте. Тюрьма была построена в 1920-х годах в основном силами заключенных. Это было мрачное место, "самая тяжелая обстановка, в которой я когда-либо работал", - говорит Райт. В течение нескольких недель Мадлен снимала сцены внутри внушительных камер.

Еще одну важную роль в фильме сыграл человек по имени Теотус Картер, который на самом деле был заключенным в тюрьме. Картер большую часть своей жизни то попадал в тюрьму, то выходил из нее, часто по обвинениям, связанным с наркотиками, и теперь отбывал шестидесятипятилетний срок за вооруженную кражу со взломом и попытку убийства. Но благодаря наставничеству друга Мадлен, актера Бойда Холбрука, который снимался в сериале Netflix "Наркос" и помогал продюсировать фильм, Картер выступил с захватывающим представлением. ("Тюрьма - это как съезд характерных актеров", - пошутила Мадлен.) В конце концов, актер Джордж Клуни, открытый сторонник прогрессивных социальных вопросов, присоединился к проекту в качестве продюсера. Готовый фильм, получивший название O.G., был приобретен телеканалом HBO.

Как будто создание фильма было недостаточно сложным, Мадлен одновременно создала полнометражный документальный фильм о жизни в Пендлтоне под названием It's a Hard Truth, Ain't It, который в итоге был номинирован на премию "Эмми". За работу над обоими фильмами она получила награду Билла Веббера за общественную работу, за то, что использовала свою платформу (как она выразилась на своем личном сайте) "для повышения голоса тех, кто находится в заключении".

Когда выходили фильмы Мадлен, HBO организовывал показы только по приглашениям и приглашал журналистов, занимающихся вопросами гражданских прав и расовой справедливости, общественных активистов и такие группы, как Американский союз гражданских свобод. Мадлен была эффективным пропагандистом своей собственной работы, сдержанным, но внятным и очень уверенным в себе. Помогало то, что, когда она рекламировала свои фильмы и заявляла о себе как о человеке, глубоко задумавшемся о последствиях определенных видов системной дисфункции общества в жизни обычных людей, ее почти никогда не просили рассказать о своих собственных предположениях.

По меркам своей семьи Мадлен вела относительно скромную жизнь; она жила в Лос-Анджелесе, где заплатила 3 миллиона долларов наличными за дом в хипстерском анклаве Лос-Фелиз. Но факт оставался фактом: она была наследницей Оксиконтина. Ее отец, Джонатан, возможно, и был гениальным интеллектуалом, но он также был многолетним директором Purdue, одно время вице-президентом и чрезвычайно активным членом совета директоров, который руководил огромным успехом OxyContin и все еще преследовал руководителей компании, требуя прогнозов прибыли и обновлений продаж. Мадлен не подавала никаких признаков публичного разрыва со своей семьей или даже явного дискомфорта, когда речь заходила о наследии препарата, который сделал их всех такими богатыми. Среди ее социальных и профессиональных знакомых было известно, что она презирает любые разговоры о Purdue. Когда речь заходила о семейном бизнесе, она, как правило, презрительно отмахивалась от предположений о том, что она может быть воспринята как имеющая какое-либо отношение к компании, указывая, что сама она не играет никакой роли в бизнесе.

В Индиане, где Мадлен снимала свои фильмы о тюрьме, смертность от передозировки опиоидов неуклонно росла с 2010 года. Врачи штата выписывали рецепты на опиоиды с частотой, значительно превышающей среднюю по стране. В год, когда она снимала фильм, в округе Мэдисон, где находится тюрьма, на 100 жителей приходилось 116 рецептов на опиоиды, что является заоблачным показателем даже для штата. В той самой тюрьме, где Мадлен организовала съемки, ежегодно 1000 заключенных из 1800 человек проходили лечение от наркотической или алкогольной зависимости. Согласно статистике самой тюрьмы , почти 80 процентов заключенных имели в прошлом "проблемное употребление психоактивных веществ".

Афроамериканцы не испытали на себе всю тяжесть опиоидной эпидемии: врачи реже выписывали опиоидные обезболивающие чернокожим пациентам, либо потому, что не доверяли им в том, что они ответственно отнесутся к приему препаратов, либо потому, что меньше сочувствовали этим пациентам и стремились лечить их боль агрессивно. В результате уровень наркомании и смертности среди афроамериканцев был статистически низким. Казалось бы, это редкий случай, когда системный расизм, можно сказать, защитил общество. Но цветные люди непропорционально пострадали от войны с наркотиками. Руководители Purdue могли бы избежать тюремного заключения за свою роль в схеме, которая принесла миллиарды долларов семье Мадлен, но в 2016 году губернатор Индианы Майк Пенс подписал закон , восстанавливающий обязательный минимальный срок для любого уличного дилера, пойманного на продаже героина и имеющего судимость: десять лет. По всей стране 82 процента обвиняемых в торговле героином были чернокожими или латиноамериканцами.

Невозможно честно говорить о массовом лишении свободы, не говоря также о войне с наркотиками. И невозможно честно говорить о войне с наркотиками, не обращаясь к опиоидному кризису. Однако Мадлен Саклер каким-то образом удалось продеть нитку именно в эту риторическую иглу. Это было искусное выступление. В основном ей удавалось мудрено рассуждать о тяжелом положении американских заключенных, не требуя при этом объяснять, что ее собственная семья связана с одной из основных причин этого кризиса. Финансировались ли ее фильмы, в той или иной степени, деньгами от OxyContin? Этот вопрос почти никогда не поднимался, а когда поднимался, она туманно заявляла, что не тратила собственных денег на создание фильмов, но не предлагала никаких дальнейших подробностей. В течение лет, которые она потратила на разработку "О.Г.", до того как производство было профинансировано, у Джеффри Райта сложилось четкое впечатление, что она сама финансировала разработку.

Джонатан Саклер всегда скрупулезно следил за освещением проблемы OxyContin в прессе, просматривая вырезки из газет и ожесточаясь по поводу любых несправедливых, на его взгляд, характеристик. Внутри компании он выражал обеспокоенность тем, что кампании общественного здравоохранения по предотвращению опиоидной зависимости могут в итоге навредить продажам OxyContin. Вся семья была чувствительна к негативной прессе. Даже будучи пожилым человеком, Рэймонд все еще спрашивал, можно ли сделать что-нибудь, чтобы заставить Times "меньше внимания уделять Оксиконтину". Но Джонатан также был особенно заинтересован в том, чтобы, если журналисты будут говорить об опиоидной эпидемии и потенциально упоминать OxyContin и Purdue, они, по крайней мере, не упоминали о связи с семьей Саклер. Компания наняла множество специалистов по связям с общественностью, чтобы помочь в этой деликатной кампании, чтобы имя семьи фигурировало во всех позитивных историях о филантропии и кинопремьерах, но не попадало в негативные материалы, связанные с опиоидами, которые они продавали по рецепту. Эти усилия оказались на редкость успешными. Семья по большей части не упоминалась в негативных материалах о Purdue. Источник богатства Саклеров по-прежнему казался неясным и далеким, как будто состояние было приобретено давным-давно.

В тех редких случаях, когда Мадлен напрямую спрашивали о явном несоответствии между посылом социальной справедливости в ее фильмах и конкретным происхождением ее личного состояния, она отмахивалась. На сайте в щедрой характеристике Мадлен, опубликованной в журнале The New Yorker, Джеффри Райт отметил, что многие из тех, кто сидит в тюрьме Пендлтон, не имели особой личной заинтересованности в том, чтобы оказаться там, где они оказались. "Халатность, жестокое обращение, зависимость", - сказал он, - "у многих из этих парней не было ни единого шанса". Однако когда автор статьи Ник Паумгартен вслух высказал Мадлен мысль о том, что фильм может представлять собой некую форму искупления - тонкое признание грехов ее семьи и попытка искупить их с помощью искусства, - она поставила под сомнение предпосылку вопроса. Ей не в чем оправдываться, ответила она, заявив, что, когда речь заходит об опиоидном кризисе, она не чувствует ни моральной ответственности, ни даже личной связи. Ее семейное происхождение было просто отвлекающим фактором, настаивала она. Разве она, как режиссер, не имеет права на то, чтобы ее работу оценивали по ее собственным достоинствам? "Ей больно, - пишет Паумгартен , - думать, что восприятие ее проекта... может быть каким-то образом запятнано ее родословной".

Джеффри Райт узнал о семье Мадлен во время работы над проектом. В какой-то момент он спросил ее о ее происхождении, но она уклонилась, явно предпочитая не говорить об этом. Когда Райт посмотрел ее документальный фильм, его поразил момент, когда один из заключенных, бородатый мужчина по имени Клифф, рассказывает о своем трудном детстве и о том, что у его матери "были проблемы с рецептурными препаратами". Райта обеспокоило, что Мадлен могла включить в фильм такую сцену, не раскрывая своей собственной связи с этой историей. "Все становится грязным, когда ты не признаешь, кто ты есть, когда ты скрываешь свое место во всем этом", - подумал он. Истории мужчин в фильме были важны, считал он, и порыв рассказать эти истории был достойным, даже настоятельным. "Но когда вы убираете из уравнения элемент прозрачности, когда это скрывает значимость вашей истории по отношению к их историям, тогда есть что-то гнилое, что невозможно изгнать", - сказал он. Как следствие, фильм "в корне порочен", - заключил Райт, - "потому что в этом есть что-то невероятно мошенническое и обманчивое".

Когда состоялась премьера O.G., Мадлен появилась на красной дорожке в элегантном полностью черном ансамбле и была отмечена на вечеринках. Она позировала для фотографий с бывшим сотрудником администрации Обамы и телеведущим CNN Ваном Джонсом и активистом движения Black Lives Matter Шоном Кингом. Перед премьерой Райт отправил Мадлен электронное письмо, в котором похвалил "честность и открытость" мужчин в ее документальном фильме. Но в комнате есть "слон", написал он. "Вы сделали огромный подарок этим мужчинам. Такой, какой им редко, если вообще когда-либо, давали". Но они "ничего не знают о вашей истории", отметил он. "Вы никогда не говорили со мной ни о чем подобном. Я был в курсе и лишь однажды попытался затронуть эту тему с вами. Вы не открылись. Я продолжал работать". Однако Райт хотел затронуть эту тему сейчас. "Как вы думаете, вам следует принять во внимание, что это станет частью диалога вокруг этих фильмов?" - спросил он.

Мадлен так и не ответила.

Мадлен в некотором смысле была типичной представительницей третьего поколения Саклеров. Многие из них проходили летнюю практику в Пердью, но единственным представителем этого поколения, который в дальнейшем принимал непосредственное участие в работе семейной компании, был двоюродный брат Мадлен Дэвид, сын Ричарда Саклера. Еще будучи школьником, Дэвид проходил практику в Пердью. Он изучал бизнес в Принстоне и стал инвестором. Ему были свойственны некоторые извращенные межличностные наклонности отца: он мог быть грубым и властным, сидел на совещаниях, уткнувшись глазами в телефон, и казалось, что он чем-то занят, но потом внезапно поднимал глаза и вставлял сложный вопрос. Он основал собственную инвестиционную группу, офис которой располагался по адресу 15 East Sixty-Second Street, в старом известняковом доме, где его отец и Ричард Капит покупали мебель для своей студенческой квартиры в 1960-х годах. Семья до сих пор владеет этим зданием.

Дэвид занял место в совете директоров Purdue в 2012 году. "Думаю, мой отец предполагал, что в какой-то момент я приду ему на смену", - говорил он позже, предполагая, что Ричард видел прямую линию преемственности, по которой он передаст собственному сыну бизнес, который передал ему отец. Дэвид был предан Ричарду и, похоже, разделял его боевую предвзятость в отношении компании. Он называл критиков Purdue "циниками". По его словам, признание вины в 2007 году было делом рук "нескольких торговых представителей", которые сделали несколько неверных заявлений, прежде чем компания смогла их отсеять.

Войдя в совет директоров, Дэвид занял свое место в самоизбранной части семьи, которая продолжала управлять Purdue. "Рэймонд и Мортимер так много работали, чтобы построить эту компанию", - заметил один из давних руководителей Purdue. "Они видели неудачи и провалы". Но молодые поколения "выросли, думая, что они самые умные люди в комнате, потому что им всю жизнь так говорили". Они ездили на автомобилях, которые предоставляла компания, и пользовались сотовыми телефонами, оплаченными компанией. (Согласно последующему судебному документу , Purdue в итоге заплатила 477 000 долларов за личные телефонные счета нескольких Саклеров). Когда у Кате возникали проблемы с компьютером в ее особняке в Вестпорте, она звонила в штаб-квартиру Purdue, чтобы они прислали техника компании. Ричард говорил: "Я собираюсь в Европу через две недели, у меня уже готов рейс, но я только что увидел, что цены на бензин снизились, а Delta проводит акцию, не могли бы вы посмотреть, что будет дешевле?" вспоминает Нэнси Кэмп, бывший административный помощник. "И все это ради того, чтобы сэкономить 200 долларов. И после того, как я провела исследование, он в итоге остался на прежнем рейсе".

"Они просто издевались над нами", - вспоминает бывший руководитель Purdue, имевший дело с этой семьей. "Кате нравилось вызывать вас в свой офис поздно вечером и часами читать вам лекции", - сказал он. "Никто из бизнесменов никогда не втягивал ее в деловые дискуссии, потому что она не была полезной ни в каком смысле этого слова. Все называли ее "доктор Кате", но я не знаю, чтобы кто-то был впечатлен ее врачебными заслугами".

Некоторым сотрудникам эта атмосфера собственной значимости могла показаться комичной. "Им нравилось чувствовать себя серьезными бизнесменами", - заметил один из бывших сотрудников, работавших с семьей. "Они путали умение хорошо разбираться в чем-то с умением вляпаться в дерьмо и получить удачу". Что я обнаружил именно в этой семье, так это то, что следующее поколение, по сути, нашло золото на заднем дворе. Это как если бы вы переехали в Одессу, штат Техас, и спросили: "Что это за черная штука выходит из-под земли?". За пределами "Оксиконтина" компания никогда не была столь успешной. Без "Оксиконтина" это была бы сонная фармацевтическая компания с оборотом в 50 миллионов долларов, о которой вы никогда не слышали". Но успех одного препарата породил самодовольную ауру сверхчеловеческой деловой доблести, продолжает сотрудник. Саклеры стали считать себя "умными миллиардерами, которые знали, как лучше". Не один человек, работавший в Purdue в ту эпоху, сравнивал этот опыт с едко-юмористическим шоу HBO "Наследство", в котором троица взрослых детей, страдающих от избытка чувств, безуспешно пытается захватить контроль над конгломератом, созданным их жестким отцом.

Мортимер обратился за советом к психиатру и психоаналитику Керри Сулковичу, востребованному "доверенному лицу руководителя", который выступал в роли гуру для руководителей компаний. Хотя Мортимер был богат по любым меркам, он, тем не менее, обнаружил, что иногда может перенапрягаться. Когда отец был жив, Мортимер мог обратиться к нему за "промежуточным" кредитом, но теперь, оказавшись в затруднительном положении, он вынужден был просить срочных денежных вливаний у одного из семейных трастов. В какой-то момент он поделился с доктором Сулковичем набором тезисов, которые он составил для неловкого разговора с попечителями. "Начните с того, что я недоволен", - написал он. "Я значительно отстаю в финансовом плане". Он был готов продать "произведения искусства, драгоценности, акции", но даже в этом случае ему нужна помощь в решении "более краткосрочной проблемы с денежными потоками". По его словам, Мортимеру требовалось "10 миллионов долларов в ближайшее время и, возможно, еще 10 миллионов долларов". Это, пообещал он, и есть "МАКС".

Частично проблема, по его словам, заключалась в том, что он был так занят работой на благо семейного бизнеса и вынужден был "вести жесткую игру с Ричардом и Джоном", что вызывало стресс и, возможно, было не самым продуктивным использованием его энергии. "Я годами работал в Purdue по значительно заниженной, по моему мнению, стоимости по сравнению с тем, чего стоит мое время", - написал он. "Я теряю деньги, работая в фармацевтическом бизнесе". Он предположил, что заем может быть "отражен на трастовых счетах как заем/помощь членам семьи, но не конкретизирован". Он не хотел, чтобы все члены семьи знали о его проблемах. "Я не хочу слышать мнения моих братьев и сестер по этому поводу, и мне не нужен дополнительный стресс из-за этого. Мне нужно, чтобы все разрешилось", - написал он. "Это должно произойти, вопрос только в том, сколько ДРАМЫ потребуется для этого". Он отметил, что "исторически" его отец был "более чем готов помочь мне".

Дэвид Саклер с презрением относился к своему кузену Мортимеру. Его семья была более бережной в отношении денег. Это было предметом гордости. Его дядя Джонатан хвастался тем, как мало денег он тратит; Дэвид шутил, что в гардероб Джонатана "за десять лет не было вложено ни доллара". Когда Дэвид женился и захотел купить квартиру побольше, Ричард выразил свое неодобрение, и Дэвид отправил отцу и матери эмоциональное письмо. "Я понимаю, что у папы не очень хорошо с электронной почтой, поэтому он может это не прочитать", - написал он, но ему хотелось "высказать некоторые мысли". Он много работал, чтобы "управлять семейным состоянием", и это было нелегко. "Помимо того, что я заставляю себя добиваться высоких результатов, я работаю на начальника (отца), который мало понимает, чем я занимаюсь". Вместо того чтобы поддержать его усилия, Ричард охарактеризовал его работу как "ужасную, плохую, дерьмовую, дрянную, сломанную, в упадке" или любым другим уничижительным термином, который вы захотите бросить в мой адрес". Дэвид признал, что часть его работы заключалась в "управлении отцом". Он был "правой рукой Ричарда во всем" и неустанно работал, чтобы "сделать семью богаче". Это может показаться простым, сказал Дэвид. Но это "буквально самая тяжелая работа в мире".

По словам Дэвида, в семье Саклеров были определенные патологии, которые передавались по наследству. Его дед, Рэймонд, "заложил модель поведения, которая очень ранит. Удерживая деньги над головами людей и заставляя их работать на семейные предприятия, он мог оказывать огромное влияние". Сам Ричард неоднократно говорил, что ненавидит такую динамику, отметил Дэвид. И все же Ричард ожидал полной преданности семейному бизнесу, а пытался контролировать расходы Дэвида. Дэвид не хотел "жить как Мортимер-младший или его братья и сестры", - ворчал он. "У меня нет жизненных целей в виде самолета, яхты или чего-то подобного". Он просто хотел иметь дом побольше! Кроме того, даже Ричард летал на частном самолете, и никто не укорял его за это.

"Я как папа", - написал Дэвид. "Я выстоял ради семьи и принял на себя стресс, который за этим последовал. Я принял манипуляцию, чтобы работать над своими целями и помогать семье". Большинство Саклеров, отметил он, так не поступали. На самом деле большинство Саклеров были похожи на Мадлен: они преследовали свои собственные интересы вне фармацевтической индустрии и вели жизнь, которая не имела никакой видимой связи с опиоидами, кроме того, что получали от них субсидии. Брат Мадлен, Майлз, работал программистом в Калифорнии; ее сестра, Клэр, тоже была режиссером. Дочь Ричарда Ребекка была ветеринаром. Другая его дочь, Марианна, несколько лет проработала в компаниях Purdue и Mundipharma, но в конце концов прекратила работать ("У нее нет карьеры и, скорее всего, никогда не будет", - заметил Дэвид) и теперь жила в доме стоимостью 12 миллионов долларов в районе Пасифик-Хайтс в Сан-Франциско. Один из внуков Мортимера, Джеффри, чья мать, Илин, до сих пор входит в совет директоров Purdue, открыл в Нью-Йорке популярную сеть ресторанов под названием Smith.

Но наследники Мортимера были сосредоточены в основном в Лондоне. Саманта, его дочь от брака с Джери Уиммер, вышла замуж за предпринимателя, занимающегося кофейным бизнесом, и приобрела за 26 миллионов фунтов стерлингов дом в Челси, который ранее принадлежал актеру Хью Гранту и кинопродюсеру Джемайме Хан. Саманте очень понравился дизайн в стиле ар-деко, и она взялась за восстановление дома с большим уединенным садом в первозданном виде 1930-х годов. В доме жил сын Мортимера от третьего брака, Майкл Саклер, который, как и Мадлен с Клэр, занялся кинобизнесом и основал компанию по финансированию под названием Rooks Nest Ventures, в честь семейного поместья в Беркшире. Офисы компании располагались недалеко от площади Сохо. Сестра Майкла Марисса основала, по ее словам, "некоммерческий инкубатор" под названием Beespace, который поддерживал фонд Малалы и другие проекты. Марисса не любит термин "филантроп", сказала она журналу W. Она предпочитает думать о себе как о "социальном предпринимателе". Она делала "социальные инвестиции", выступала с программными речами и говорила на непроницаемом языке корпоративных слов.

Когда Ричард Саклер заканчивал медицинскую школу, Феликс Марти-Ибаньес пытался внушить ему, что он будет пользоваться уважением в жизни, потому что носит фамилию Саклер. Сейчас это было еще более верно, и, пожалуй, нигде так не было, как в Лондоне. В Соединенном Королевстве это имя было повсюду. Здесь было здание Саклера в Королевском колледже искусств, образовательный центр Саклера в Музее Виктории и Альберта, комната Саклера в Национальной галерее, зал Саклера в Лондонском музее, павильон Саклера в Национальном театре, студия Саклера в театре "Глобус". В 2013 году галерея Serpentine была переименована в Serpentine Sackler, а на состоялось торжественное открытие, организованное журналом Vanity Fair и мэром Нью-Йорка Майком Блумбергом (который был другом семьи). Один из витражей в Вестминстерском аббатстве был посвящен Мортимеру и Терезе. Он был оформлен в прекрасных красных и синих тонах с изображением печатей Гарварда, Колумбийского университета, Нью-Йоркского университета и других получателей щедрой помощи семьи. "M&T Sackler Family", - гласила надпись на витрине. "Мир через образование". Стремление Саклеров наклеить свое имя на любое завещание, неважно, большое или маленькое, могло бы найти свою сюрреалистическую кульминацию в Тейт Модерн, пещерном храме современного искусства, занимающем здание старой электростанции на южном берегу Темзы, где серебряная табличка информирует посетителей о том, что они едут на эскалаторе Саклеров.

Мортимер и Тереза Саклер пожертвовали более 100 миллионов долларов на искусство и науку в Великобритании. После смерти Мортимера Тереза была награждена медалью принца Уэльского за благотворительность в сфере искусства. При вручении этой награды Ян Дежарден, директор картинной галереи в Дулвиче, заметил: "Будет трудно не сделать так, чтобы она звучала совершенно свято".

Большая часть этих благотворительных пожертвований находилась в ведении лондонского фонда Sackler Trust, а наследники Рэймонда и Мортимера получали выгоду от целого ряда других трастов, в которых хранились доходы от OxyContin - те самые регулярные выплаты в сотни миллионов долларов. С момента выпуска препарата "Оксиконтин" почти два десятилетия назад доход от его продажи составил около 35 миллиардов долларов. Значительная часть этих доходов шла не через Лондон или Нью-Йорк, а через налоговую гавань Бермудских островов, где на протяжении десятилетий безымянное современное офисное здание на узкой улице, засаженной пальмами, служило центром хранения семейного богатства. Это здание было известно как Mundipharma House.

Проводя деньги через Бермудские острова, Саклеры избегали уплаты сотен миллионов долларов налогов, по словам одного из бывших финансовых советников семьи. В этом не было ничего противозаконного, и не то чтобы семья не одаривала страны, в которых проживали ее члены. Просто они предпочитали, чтобы эти подарки были сделаны на их собственных условиях - в области искусства и науки, с правом присвоения имен, - а не оставлены на усмотрение государства.

Дом Mundipharma был назван в честь сети международных компаний, которые Саклеры контролировали и которые были известны как Mundipharma и продавали различные продукты компании за рубежом. Когда продажи "Оксиконтина" в США начали сходить на нет, Саклеры обратили свое внимание на новые рынки в других частях света. На заседаниях совета директоров сотрудники часто сообщали семье, что дальнейший рост в Соединенных Штатах может быть нереальным, особенно потому, что врачи и пациенты, похоже, все больше осознают потенциальную опасность сильных опиоидов. Но для компании Mundipharma будущее выглядело более многообещающим. В Латинской Америке и Азии сотни миллионов людей присоединялись к среднему классу. У этих людей внезапно появился доступ к лучшему медицинскому обслуживанию и больше денег, которые они могли потратить на здоровье и хорошее самочувствие. Поэтому, даже когда Purdue столкнулась с множеством судебных исков в Соединенных Штатах, Mundipharma начала осваивать новый рынок обезболивающих за рубежом. Чтобы преуспеть в этом деле, компания использовала привычную схему действий. Присматриваясь к новому рынку, Mundipharma начинала с подготовки статистических данных, которые свидетельствовали о том, что регион страдает от кризиса, связанного с невылеченной болью. Когда в 2014 году Mundipharma вышла на рынок Мексики, представители компании на сайте заявили, что в стране двадцать восемь миллионов человек страдают от хронической боли. И это еще ничего по сравнению с Бразилией, где эта цифра составляла восемьдесят миллионов. В Колумбии, по данным компании, двадцать два миллиона человек - 47 процентов населения - страдают от этой "молчаливой эпидемии".

Двумя десятилетиями ранее компания Purdue привлекала врачей в качестве платных докладчиков, выступая с лекциями на конференциях, распространяя евангелие обезболивания и утверждая, что лучшим и самым безопасным средством для лечения хронической незлокачественной боли являются опиоиды. Теперь компания сделала то же самое за рубежом, обратившись в некоторых случаях к тем самым врачам, которые были так любезны в первый раз. Этих платных представителей назвали "послами боли", и компания отправила их на развивающиеся рынки, чтобы продвигать опиоиды и предупреждать об опасности опиофобии. "Ты появляешься, проводишь презентацию, а потом садишься в самолет", - рассказал в интервью газете Los Angeles Times доктор Барри Коул, специалист по боли из Рино, штат Невада. Коул помогал компании продвигать оксиконтин в США еще в 1990-х годах, но теперь у него появилось новое занятие - он стал послом боли и путешествовал по миру, рассказывая другим врачам о пользе сильных опиоидов в таких странах, как Колумбия, Бразилия, Южная Корея и Филиппины.

Некоторые из врачей, которых отправляла компания, были, возможно, не самыми уважаемыми представителями своей области. Например, врач из Флориды, Джозеф Перголицци-младший, который рекламировал по кабельному телевидению обезболивающий крем собственного изобретения и летал в Бразилию, чтобы компания Mundipharma проконсультировала практикующих врачей по поводу "средств, необходимых для правильного устранения боли". В своих выступлениях компания Mundipharma часто опиралась на ту же дискредитированную литературу, что и Purdue десятилетиями ранее, ссылаясь на письмо редактору в журнале New England Journal of Medicine, в котором утверждалось, что менее чем у 1 процента пациентов развиваются проблемы с опиоидами, и говоря врачам, что "практически невозможно, чтобы люди с хронической или сильной болью стали зависимыми".

В 2014 году Ричард Саклер восторженно заявил, что рост компании на развивающихся рынках "исключителен и опережает прогнозы". Джонатан Саклер был настроен столь же оптимистично, заявив в том же году в электронном письме, что если семья будет "умна и усердна в отношении развивающихся рынков", то сможет продолжать делать деньги на опиоидах "в течение десятилетий". Саклеры назначили руководителя по имени Раман Сингх генеральным директором азиатского подразделения компании, расположенного в Сингапуре. С длинными черными волосами, в блестящих костюмах и с озорной улыбкой, Сингх являл собой пример определенной суетливости. "Вот откуда идет рост", - объявил Сингх. В период с 2011 по 2016 год годовой доход компании Mundipharma Emerging Markets, которую он курировал, вырос на 800 процентов и достиг 600 миллионов долларов. В Индии "Мундифарма" продвигала собственные дорогие опиоиды в качестве альтернативы дешевому морфину индийского производства. Но настоящим призом, как отметил Сингх, был Китай. "Китай очень важен для нашей траектории", - сказал он, пояснив, что компания продает в Китае пять различных опиоидов, включая OxyContin, . "Мы очень и очень преуспели в коммерциализации обезболивающих препаратов", - сказал Сингх. Он надеется, что к 2025 году Китай сможет обогнать Соединенные Штаты как рынок номер один для продукции Sacklers.

Учитывая непростую историю Китая с опиоидами - в XIX веке страна вела Опиумные войны, чтобы помешать Британии ввозить туда наркотик, который породил бедствие наркомании, - можно предположить, что для попытки Mundipharma изменить культуру назначения лекарств возникнут серьезные препятствия. Но компания жаждала новых клиентов и была готова применить маркетинговую тактику, экстремальную даже по меркам Purdue. Компания Mundipharma China была основана в 1993 году, в тот же год, когда в Пекине открылся Музей искусства и археологии Артура М. Саклера. Основанная Артуром газета China Medical Tribune теперь насчитывала более миллиона читателей из числа китайских врачей. Стремясь убедить врачей и пациентов в Китае в том, что опиоиды на самом деле не вызывают опасного привыкания, компания Mundipharma собрала огромный штат продавцов. На них оказывалось сильное давление со стороны компании, и их поощряли с помощью агрессивной структуры мотивации, которую всегда поддерживали Саклеры. Если вы превысите квартальные показатели продаж компании, то сможете удвоить свою зарплату. Превысишь - можешь потерять работу. Mundipharma снабжала представителей маркетинговыми материалами, в которых содержались утверждения о безопасности и эффективности OxyContin, которые уже давно были опровергнуты. Компания утверждала, что оксиконтин является предпочтительным препаратом Всемирной организации здравоохранения для лечения раковых болей (это не так). Согласно расследованию Associated Press, проведенному на сайте , представители Mundipharma в больницах надевали белые халаты и выдавали себя за врачей. Они напрямую консультировали пациентов по вопросам их здоровья и делали копии конфиденциальных медицинских карт.

Компания Mundipharma выпустила на сайте серию ярких рекламных видеороликов о своей продукции и глобальных амбициях, в которых запечатлены улыбающиеся пациенты самых разных национальностей. "Мы только начинаем", - говорится в одном из роликов.

В 2013 году сотрудники компании Purdue сообщили членам совета директоров Sackler, что с 1990 года число смертей от передозировки увеличилось более чем в три раза и что эти смерти - лишь "верхушка айсберга", поскольку на каждого человека, умершего от передозировки на сайте , приходится сотня других, страдающих от зависимости или злоупотребления опиоидами рецептурного отпуска. Когда в 2015 году Сэм Куинонес опубликовал свою книгу о кризисе "Страна грез", он прямо указал на причастность семьи Саклер, как и Барри Майер в своей книге "Убийца боли" двенадцатью годами ранее. Но эта критика, похоже, не устояла. Саклеры продолжали жить в мире, практически не ассоциируясь с опиоидным кризисом. В Университете Тафтса, где Саклеры десятилетиями делали щедрые пожертвования, а Школа высших биомедицинских наук была названа в честь семьи, комитет проголосовал против того, чтобы читать "Страну грез" студентам-медикам, потому что школа посчитала, что должна проявить "почтение" к своим донорам и не поддерживать книгу, которая может подорвать имя семьи. Когда журнал Forbes включил Саклеров в список самых богатых семей США и признал источник их богатства, назвав их "кланом Оксиконтина", ни один университет или художественный музей не выразил неудобства по поводу принятия денег Саклеров. "Я рад, что они выбрали очень красивую фотографию", - сказал Ричард, вспоминая сопроводительную фотографию, на которой его мать и отец, сияющие, запечатлены на церемонии вручения наград в Европе. В статье состояние семьи оценивалось в 14 миллиардов долларов, но Ричард не мог сказать, точно ли это так. Никто никогда "не садился и... не проводил инвентаризацию", - сказал он.

Подобное освещение в прессе - список богачей в Forbes - может вызвать неловкость. Но Саклеры могли с этим смириться. А сотрудники Purdue упорно работали над тем, чтобы фамилия оставалась незапятнанной в более провокационных материалах, которые время от времени появлялись об оксиконтине. "Я вполне доволен тем, к чему мы пришли", - заключил Рауль Дамас, руководитель отдела по связям с общественностью, во внутреннем электронном письме после публикации в прессе статьи о судебном процессе, связанном с оксиконтином. "На Sacklers почти ничего нет, а то, что есть, минимально и запрятано в глубине". Таков был статус-кво, к которому компания уже привыкла. Дама Тереза Саклер все еще могла появляться на разрезании ленточек с шампанским, чтобы сказать несколько слов и сверкнуть великодушной улыбкой. Мадлен Саклер по-прежнему могла появляться на кинофестивалях и высказывать язвительные замечания о реабилитации бывших заключенных и дилемме городской бедноты. Семья могла противостоять негативному освещению деятельности компании, даже если имя Саклер появлялось в них, но только на периферии. Но все это должно было измениться.

Глава 24. ЭТО СУРОВАЯ ПРАВДА, НЕ ТАК ЛИ?

Однажды в августе 2015 года самолет приземлился в Луисвилле, штат Кентукки, и Ричард Саклер вышел из него в окружении адвокатов. Штат Кентукки подал в суд на Purdue по делу, начатому восемь лет назад, обвинив компанию в обманчивом маркетинге. Грег Стамбо, генеральный прокурор штата, инициировавший иск, потерял родственника из-за смертельной передозировки оксиконтина. Целый регион был уничтожен этим препаратом.

Компания Purdue вела дело со свойственной ей жесткостью, настаивая на переносе судебного разбирательства в другое место на том основании, что компания не сможет добиться справедливого суда в округе Пайк, штат Кентукки, - сельской части угольной страны, где штат намеревался рассматривать дело. В поддержку этого ходатайства компания Purdue заказала демографическое исследование округа Пайк и представила его суду в качестве иллюстрации потенциальной предвзятости присяжных. Отчет оказался откровенным, чего Purdue, возможно, не предполагала. Согласно отчету, 29 % жителей округа заявили, что они или члены их семей знали кого-то, кто умер от употребления оксиконтина. Семь из десяти респондентов охарактеризовали влияние оксиконтина на их округу как "разрушительное".

Судья постановил, что Purdue не может изменить место проведения судебного разбирательства, и, похоже, компании действительно придется вести дело в зале суда округа Пайк. Адвокаты, ведущие дело, потребовали, чтобы Ричард Саклер дал показания. Такого не случалось ни в одном из сотен дел, связанных со злоупотреблением оксиконтином, хотя семья Ричарда владела компанией Purdue, а сам он был президентом и председателем совета директоров. Адвокаты компании яростно сопротивлялись идее, что Ричарда могут заставить прилететь в такое место, как Кентукки, и под присягой отвечать на вопросы об оксиконтине. Но в конце концов у команды защиты не осталось другого выхода, и судья постановил дать показания.

Ричард жил в Остине. В городе, где заметно преобладают богатые умные эксцентрики, он почти вписался в общую картину. У него завязалась дружба с любезным профессором права Филипом Боббитом, который был примерно ровесником Ричарда и тоже вырос в привилегированном обществе. Боббитт обладал огромным опытом, что не могло не понравиться Ричарду: он консультировал многих президентов по вопросам внешней политики, а теперь преподавал на юридическом факультете Техасского университета, в Колумбийском университете и Оксфорде, перелетая из одного высшего учебного заведения в другое, чтобы прочитать лекции, и был автором десяти нудных томов по военной стратегии и конституционному праву. Боббитт любил ситцевые костюмы и толстые сигары, ему нравилось пускать кольца дыма, рассказывать заунывные анекдоты о своем "знаменитом дядюшке" Линдоне Джонсоне и с размахом рассуждать на важные темы. Он был в духе Ричарда Саклера.

"Ричард - странная утка", - сказал один из бывших сотрудников Purdue, описывая человека, который, казалось, все чаще обитает в альтернативной реальности, созданной им самим. "Его жизнь разваливается на части, а он рекомендует книгу, которую вам стоит прочитать". Теоретически его физическое изгнание за две тысячи миль в Техас могло бы дать руководству Purdue некоторую передышку от его навязчивых вмешательств. В начале 2014 года они наняли нового генерального директора по имени Марк Тимни. Тимни пришел из Merck, и это был первый случай, когда для управления Purdue был приглашен человек со стороны - не член семьи и не давний приверженец. Одной из целей Тимни, о которой он объявил по прибытии, было изменение корпоративной культуры в Purdue. Он признавал, что в прошлом некоторые вещи шли не так, как надо, и считал, что дисфункция компании обусловлена ее происхождением как семейного предприятия. Он хотел, по словам человека, тесно сотрудничавшего с ним, "сделать компанию такой, чтобы ее узнавали", чтобы она больше походила на Merck. Для этого он хотел, чтобы семья Саклеров меньше вмешивалась в дела компании. Но это было, мягко говоря, непростое поручение, поскольку в Purdue всегда все делалось определенным образом. Отделить семью от семейного бизнеса очень быстро оказалось бы невозможно.

В Техасе Ричард был постоянно на связи, и даже на расстоянии он продолжал оказывать огромное влияние на компанию. "Нашей главной проблемой была неспособность диверсифицировать американскую линейку продуктов и ослабить давление на OxyContin", - писал он в 2014 году в электронном письме другим членам семьи. "Однако в те годы, когда бизнес приносил огромные суммы наличности, акционеры отошли от практики наших коллег по отрасли и вывели эти деньги из бизнеса. Теперь, к сожалению, снижение продаж OxyContin в США привело к сокращению наших доходов и свободного денежного потока". Несмотря на это, Ричард не теряет надежды и решимости. "Компании обеспечивали семью на протяжении более 60 лет", - написал он. Семья Рэймонд с оптимизмом смотрит на перспективы всего бизнеса", и он уверен, что "упорство будет вознаграждено".

Когда речь зашла о Purdue, Ричард столкнулся с проблемой: нужно было убедить членов семьи Мортимер не сворачивать с намеченного пути и реинвестировать в бизнес. Поскольку наследников Мортимеров было так много, в этой части семьи наблюдалась явная тенденция сосредоточиться на периодическом распределении денежных средств. В частном порядке сын Ричарда, Дэвид, который становился все более влиятельным членом совета директоров, жаловался отцу и своему дяде Джонатану на попытки стороны "А" "грабить" наличность из компании. Он высмеивал причудливую "бюрократическую" манеру их работы, уподобляя процесс принятия решений "автоинспекции".

Раймонду Саклеру было уже девяносто пять лет. Но и в свои сумерки он продолжал ездить на своем Jaguar из поместья в Гринвиче на Филд-Пойнт-Серкл в офис в Стэмфорде. Перспектива того, как этот древний префект, держа руки на руле, продирается сквозь пробки на шоссе I-95, настолько обескураживала службу безопасности Purdue Pharma, что иногда они отправляли две машины сопровождения для сопровождения Рэймонда - одну впереди, другую сзади, чтобы убедиться, что он никого не собьет. Некоторые люди в компании считали, что Рэймонд находится на грани дряхлости, сидя за своим столом в костюме и галстуке, с улыбкой музея восковых фигур на лице. Он предлагал случайным посетителям печенье, но, похоже, ничего особенного не делал. Среди тех, кто знал семью Саклер на протяжении десятилетий и высоко ценил старшее поколение, ходили слухи, что безрассудная приверженность Purdue к опиоидам была пристрастием Ричарда и младшей группы, тогда как Рэймонд, если бы он только знал, никогда бы этого не допустил.

Но правда заключалась в том, что Рэймонд прекрасно знал, что происходит в компании. За год до того, как Ричард прилетел в Кентукки для дачи показаний, его отец переслал ему служебную записку о стратегии Purdue, в которой говорилось о планах компании увеличить прибыль, добиваясь того, чтобы пациенты принимали более высокие дозы опиоидов в течение более длительного времени , и признавалось, что такая стратегия основана на преодолении возражений врачей, считавших, что это может быть не лучшим решением для самих пациентов. "Мы должны обсудить это, когда у вас будет время", - написал Рэймонд. Когда McKinsey представила совету директоров презентацию о том, как Саклеры могут обратить вспять падение прибыли от OxyContin, увеличив количество звонков по продажам наиболее часто выписываемых лекарств, Рэймонд председательствовал на заседании. "Комната была заполнена только членами семьи, включая старшего государственного деятеля доктора Рэймонда", - написал один из руководителей McKinsey в электронном письме, отметив, что семья "чрезвычайно благосклонно" отнеслась к рекомендациям консультантов. По словам другого члена команды McKinsey, Саклеры "горячо поддержали идею "быстро двигаться вперед". "

Сразу после девяти часов утра в Луисвилле Ричард устроился в кресле за столом для совещаний в адвокатской конторе "Дольт, Томпсон, Шепард и Кинни" на окраине города. На нем был неприметный синий костюм и отглаженная белая рубашка, а к галстуку был прикреплен микрофон на лацкане. Ричарду недавно исполнилось семьдесят, но он по-прежнему выглядел здоровым и энергичным. Он подвинулся в своем кресле, его маленькие глаза были далекими и вопросительными. Готов к бою. Для одного из адвокатов, представлявших интересы штата Кентукки, молодого прокурора Митчела Денхэма, этот поединок, который назревал так долго, был наполнен смыслом. "Мы оказались лицом к лицу с человеком, чья компания помогла создать опиоидную эпидемию, - вспоминает он.

Допрос будет вести Тайлер Томпсон, опытный адвокат по делам о травмах, работавший в Луисвилле и обладавший приветливой уверенностью в себе и богатым кентуккийским говором. Ричард уставился на Томпсона, его глаза были зажмурены, а на лице застыла маска изысканной снисходительности. Он не собирался делать это легко.

"30 июля 2014 года вы были директором компании Purdue Pharma?" спросил Томпсон.

"Насколько мне известно, нет", - ответил Ричард.

Томпсон достал документ и протянул его Ричарду. "Похоже, это ваше имя?"

"Так и есть".

"Датировано 30 июля 2014 года. В нем говорится: "Декларация доктора Ричарда Саклера. Я являюсь директором компании Purdue Pharma". "

"Если так написано, - сказал Ричард, пожав плечами, - значит, так оно и есть".

"Я видел около шестидесяти девяти различных корпораций, которыми владеет семья Саклер", - продолжил Томпсон. "Это правда?"

"Если вы их считали", - сказал Ричард. "Я не знаю".

Томпсон не питал иллюзий по поводу того, что этот фармацевтический барон окажется сговорчивым свидетелем. Но даже в этом случае его поразил тон Ричарда. В нем не было ни слова о страданиях, которые препарат Саклеров причинил Кентукки. Ричард даже не смог притвориться сострадательным. Томпсону показалось, что не только ответы, но и тон его голоса и язык тела создают впечатление, что Ричард выше всего этого. "Ухмылка и "так себе" отношение, абсолютное отсутствие угрызений совести", - удивлялся Томпсон позже. "Это напомнило мне о тех горнодобывающих компаниях, которые приходят сюда и проводят работы по удалению горных вершин, оставляют после себя беспорядок и просто уходят. "Это не на моем заднем дворе, так что мне все равно". "

"Вы когда-нибудь возвращались к истории наркомании и изучали ее?" Томпсон спросил Ричарда.

"Я не изучаю эту литературу, - ответил Ричард.

"Проводили ли вы исследования ответственности за злоупотребление "Оксиконтином", прежде чем выпустили его на рынок?"

"Мне ничего не известно".

Голос Ричарда был глубоким и грубым. Его поведение было угрюмым и наполненным презрением. Он попытался преуменьшить свою роль в компании, заявив, что участвовал в ее работе "на уровне надзора, а не на активном уровне". Он "не выполнял никакой работы", - утверждал он. "Я не был продавцом". Но в ходе расследования адвокаты из Кентукки получили множество внутренних документов компании, которые рассказывали другую историю. Томпсон начал расспрашивать Ричарда о его собственных электронных письмах, подчеркивая решающую роль, которую он сыграл в маркетинговой кампании по продвижению OxyContin, и даже цитируя речь "Метель 96-го года", которую Ричард произнес на курорте Wigwam в Аризоне по случаю запуска препарата почти двадцатью годами ранее. Просматривая свои старые записки и заявления, Ричард столкнулся с доказательствами того, что он сам был архитектором и главарем кампании по продаже оксиконтина, - так, как никогда не сталкивался во время рассмотрения федерального дела в Вирджинии или любого другого из бесчисленных исков, поданных против компании. В какой-то момент он, казалось, почти признал это, заявив с неким язвительным недоумением, что "весь этот опыт", когда его заставили вернуться назад и проанализировать все детали запуска OxyContin, был "как будто заново прожил треть своей жизни".

"Я не жалею о том, что пытался зарядить энергией наших продавцов", - вызывающе заявил он Томпсону. "Думаю, это была моя миссия". Он не "смущен" своим тоном, продолжил он. "Я думаю, что он был очень разумным". Отвечая на вопрос о рекламной кампании OxyContin, в которой говорилось, что это препарат, с которого "надо начинать и на котором надо остановиться", Ричард сказал, что эту фразу придумал не он, но добавил: "Я хотел бы претендовать на нее".

"Считаете ли вы, что маркетинг Purdue был слишком агрессивным?"

"Нет".

"Как вы думаете, включение этих трех тысяч врачей в ваше спикерское бюро привело к тому, что они стали выписывать больше рецептов на оксиконтин?"

"Я не думаю, что это оказало бы влияние".

По мере того как показания затягивались, Ричард становился все более загадочным и уклончивым. "Я не знаю", - бормотал он, снова и снова отвечая на вопросы Томпсона. "Я не помню".

"Вы когда-нибудь выясняли, действительно ли участники видеоролика "Я вернул себе жизнь" вернули себе жизнь или у них возникли проблемы с зависимостью от оксиконтина?" спросил Томпсон.

Ричард сказал, что это не так. Но "Оксиконтин" был очень эффективным обезболивающим, настаивал он.

"Но эффективность или неэффективность зависит и от других факторов, например, от злоупотребления", - отмечает Томпсон. "Вы можете убить человека и избавить его от боли. Но это будет неэффективно, не так ли?"

Нет, - согласился Ричард с сухим смешком. "Не думаю, что смерть можно считать признаком эффективности".

Готовясь к судебному процессу, Митчел Денэм обнаружил старую фотографию футбольной команды средней школы Пайквилля 1997 года. Почти половина молодых людей на снимке либо умерли от передозировки, либо были наркоманами. По его словам, "это должно было стать отличным наглядным пособием". Но Денхам так и не смог представить фотографию присяжным, потому что, прежде чем дело дошло до суда, компания Purdue выплатила 24 миллиона долларов, чтобы урегулировать его.

Это был переворот для Саклеров. Урегулирование было больше, чем первоначальное предложение Purdue - изначально компания предлагала выплатить штату всего полмиллиона долларов, - но оно все равно было совершенно несопоставимо с потребностями округа Пайк. Урегулировав дело, Purdue не признала никаких правонарушений. Одним из ключевых условий этого решения, на котором настаивала компания Purdue, было то, что все миллионы страниц доказательств, которые адвокаты из Кентукки собрали в ходе расследования, включая видеозапись показаний Тайлера Томпсона на сайте Ричарда Саклера, будут навсегда закрыты от посторонних глаз. Это был важный элемент стратегии компании. Дюжина или около того судей по разным делам по всей стране в конечном итоге подписывали аналогичные запросы на опечатывание записей. В Кентукки компания Purdue поручила прокурорам "полностью уничтожить" все файлы.

"Это главная причина, по которой эти люди не идут в суд", - заключил Митчел Денэм. Саклеры всегда предпочитали улаживать дела, а не разбирать вину компании (или, что еще хуже, семьи) в открытом суде. Если дело дойдет до того, что адвокаты будут представлять доказательства присяжным, - заметил Денхэм, - все эти документы могут стать достоянием общественности". После заключения мирового соглашения сайт медицинских новостей STAT подал в суд , чтобы добиться оглашения показаний Ричарда. Судья штата вынес решение в пользу STAT. Но компания Purdue немедленно подала апелляцию. Эти показания представляли собой самые подробные высказывания, когда-либо сделанные членом семьи Саклер о спорах вокруг Оксиконтина. Семья приложила немало усилий, чтобы не допустить его огласки.

В зиккурате из отражающего стекла главного офиса компании Purdue в Стэмфорде все чаще возникало ощущение, что избежать внимания общественности становится невозможно. В 2013 году газета Los Angeles Times опубликовала на сайте большую статью о том, как Purdue отслеживала подозрительные назначения сомнительных врачей. "За последнее десятилетие производитель сильнодействующего обезболивающего препарата OxyContin составил базу данных сотен врачей, подозреваемых в безрассудном назначении таблеток наркоманам и наркодилерам, но мало что сделал, чтобы предупредить правоохранительные органы или медицинские учреждения", - сообщала газета. Так называемый список Region Zero, включавший более восемнадцатисот имен, был тщательно охраняемым секретом. Компания Purdue защищала свое поведение, указывая, что вела эту базу данных, чтобы отвадить своих торговых представителей от таких врачей, и заявила газете, что сообщила правоохранительным органам о 8 процентах врачей из этого списка. Но когда речь зашла об остальных 92 процентах врачей, которые, как оказалось, неправомерно выписывали рецепты, компания заявила, что не обязана предпринимать никаких действий. "У нас нет возможности вырвать блокнот с рецептами из их рук", - сказал адвокат Purdue Робин Абрамс.

Конечно, до тех пор, пока "фабрика таблеток" не была закрыта медицинской комиссией или полицией, Purdue продолжала получать прибыль от всех этих мошеннических рецептов на оксиконтин, и хотя представители компании, возможно, хотели бы похлопать себя по спине за то, что отвадили торговых представителей от таких заведений, "фабрики таблеток", в общем-то, были довольно надежными поставщиками рецептов. "Никому не нужно было обращаться к действительно сомнительным врачам", - заметил бывший представитель штата Луизиана Додд Дэвис. "Этот бизнес все равно бы пошел". Эти врачи - "золотая жила", - сказал в интервью газете Times Кит Хамфрис, профессор психологии из Стэнфорда, работавший советником по лекарственной политике в администрации Обамы. "И все это время они берут деньги, зная, что что-то не так", - продолжил он. "Это действительно отвратительно".

Как будто разоблачение "Региона Зеро" было недостаточно разрушительным, к моменту поездки Ричарда Саклера в Кентукки отдел по связям с общественностью Purdue узнал, что это была не отдельная статья; газета готовила серию. Рауль Дамас, руководитель отдела по связям с общественностью Purdue, по адресу отправил Саклерам обновленную информацию о "попытке смягчить последствия", чтобы помешать выпуску серии, "маргинализируя несбалансированное освещение LAT". Но компания мало что могла сделать. Однажды одному из репортеров, Скотту Гловеру, удалось дозвониться до Ричарда Саклера по его личному телефону. Напуганный, Ричард быстро прервал разговор.

Ричард потребовал показать ему всю переписку между "Таймс" и компанией. Но Саклеры, как казалось даже их собственным сотрудникам, жили в состоянии намеренного отчуждения. Ричард установил в Google оповещение по слову "Оксиконтин", чтобы быть уверенным, что получает все последние новости о препарате. Но в один прекрасный момент он пожаловался Раулю Дамасу: "Почему все оповещения посвящены негативу и ни одного о положительных сторонах Оксиконтина?". Дамас предложил изменить условия поиска, чтобы Ричард получал только положительные новости.

В 2016 году газета Los Angeles Times опубликовала еще одну громкую историю - о том, что препарат OxyContin, который на протяжении двадцати лет рекламировался как обезболивающее, принимаемое по двенадцатичасовому графику, на самом деле может не действовать в течение двенадцати часов. Purdue знала об этой проблеме еще до выпуска препарата, когда пациенты, участвовавшие в клинических испытаниях, жаловались на то, что боль возвращается раньше двенадцатичасовой отметки, говорится в статье. Но компания пыталась затушевать этот вопрос, поскольку вся маркетинговая предпосылка OxyContin заключалась в том, что пациенты должны были принимать его только два раза в день. В статье отмечалось, что за годы, прошедшие с момента выпуска препарата, "более 7 миллионов американцев злоупотребляли оксиконтином".

Затем "Таймс" опубликовала на сайте третий материал-расследование, который был, пожалуй, еще более зажигательным. Под заголовком "OxyContin Goes Global" рассказывалось о том, как Саклеры переключили свое внимание на продвижение опиоидов на развивающихся рынках через компанию Mundipharma. "Это прямо из книги игр Big Tobacco", - сказал газете бывший комиссар FDA Дэвид Кесслер. "Пока Соединенные Штаты принимают меры по ограничению продаж здесь, компания выходит за рубеж".

После публикации статьи несколько членов Конгресса написали открытое письмо Всемирной организации здравоохранения по адресу , призывая ее помочь остановить распространение оксиконтина и называя Саклеров по имени. "У международного сообщества здравоохранения есть редкая возможность заглянуть в будущее", - написали законодатели. "Не позволяйте Purdue уйти от трагедии, которую они причинили бесчисленным американским семьям, просто чтобы найти новые рынки и новые жертвы в другом месте".

За два десятилетия продаж оксиконтина в компании Purdue наблюдалась тенденция к принятию менталитета бункера. Во время периодических всплесков негативной рекламы высшее руководство рассылало электронные письма по всей компании, успокаивая сотрудников, что их в очередной раз оболгали "предвзятые" СМИ и недобросовестные репортеры, которые всегда предполагали о Purdue самое худшее, упуская из виду все то замечательное, что делала компания. Однако статьи в Los Angeles Times вызвали внутреннее несогласие, что могло стать переломным моментом для компании. Некоторые сотрудники были встревожены, когда прочитали статьи. Они знали, что Mundipharma продвигает опиоиды за рубежом, но не знали, что она использует именно те методы, которые привели Purdue к проблемам в США. На просьбу некоторых сотрудников объяснить эти обвинения Стюарт Бейкер, юрист компании, ответил отказом. По его словам, Mundipharma не нарушала закон в других странах. Поэтому он не видит проблемы.

Между молодым поколением руководителей, пришедших с новым генеральным директором Марком Тимни и считавших, что для выживания Purdue необходимо срочно перестроиться, и старой гвардией, проработавшей у Саклеров десятилетия и настаивавшей на том, что компании не за что извиняться, наметился раскол. Многим из более молодого лагеря Purdue казалась дико неблагополучной и антикварной. "Вы не пришли бы сюда с улицы и не сказали: "О Боже! Вот как надо управлять компанией! Все статьи в Harvard Business Review были неправильными! " - с усмешкой говорит один из бывших руководителей. В публичной компании, торгующейся на бирже, после признания вины в 2007 году, возможно, наступила бы настоящая расплата, и куча людей была бы уволена, а также была бы принята реальная приверженность системным реформам. Но в Purdue даже Дэвид Хэддокс, который придумал термин "псевдозависимость", все еще занимал руководящий пост. "По сей день я просто ошарашен тем, что все эти годы он не проходил проверку на нюх", - сказал другой новый сотрудник о концепции псевдозависимости. "Решение - просто "Дайте им больше опиоидов!". Не думаю, что нужно быть доктором фармакологии, чтобы понять, что это неправильно".

Некоторые представители нового режима были шокированы, обнаружив старожилов компании, которые занимали свои должности десятилетиями и, казалось, не обладали никакими заметными талантами, кроме преданности Саклерам. Никто не мог с уверенностью сказать, чем эти люди занимались в течение дня. Однако их работа казалась абсолютно гарантированной. В реальном мире они вполне могли быть непригодны для работы, но они оставались в штате, и это только укрепляло преданность, которую многие сотрудники испытывали к семье. Когда в компанию пришел Марк Тимни, он попытался ввести процедуры оценки, основанные на стандартах, такие, какие можно встретить в обычной компании. "Многие люди уйдут", - объявил Тимни на собрании в аудитории на первом этаже. "Некоторых отпустят. Другие решат, что это больше не место для них. И это нормально".

Но если Тимни думал, что давние сотрудники Purdue, многие из которых поддерживали прямые отношения с Саклерами, позволят ему преобразовать компанию без борьбы, он ошибался. "Было два лагеря, - вспоминает один из руководителей, принимавший участие в этих обсуждениях. Среди новой гвардии было ощущение, что опиоидный кризис приобрел такие катастрофические масштабы, что продолжать продавать опиоиды, не делая даже жеста примирения, больше не представляется возможным (если вообще возможно). На данный момент более 165 000 американцев погибли от злоупотребления опиоидами по рецепту с 1999 года. Теперь передозировка обогнала автомобильные аварии и стала основной причиной предотвратимой смерти в Америке. В полугодовом информационном письме , направленном Саклерам в июне 2016 года, сотрудники сообщили семье, что, согласно опросам, почти половина американцев знает кого-то, кто пристрастился к рецептурным опиоидам.

"Purdue нужен новый подход", - предложили некоторые из руководителей новой гвардии. На собрании они выступили с презентацией "Новый подход: Соответствующее использование". То, что для Purdue Pharma было бы резким отступлением от прецедента начать пропагандировать "надлежащее" использование опиоидов, возможно, свидетельствовало о том, насколько Саклеры утратили дар речи. Как бы то ни было, они отклонили это предложение по адресу .

Одна из негласных опасностей в жизни плутократа заключается в том, что окружающие вас люди могут быть склонны к подхалимству. Теоретически, вы должны иметь возможность пользоваться самыми современными советами. Но вместо этого вы часто получаете паршивые советы, потому что ваши придворные стараются говорить вам только то, что, по их мнению, вы хотите услышать. Опасность, будь вы миллиардером или президентом Соединенных Штатов, заключается в том, что вы сами усугубляете эту проблему, оттесняя на второй план инакомыслие и создавая пузырь, в котором лояльность вознаграждается превыше всего. Саклеры гордились тем, что были лояльны к тем, кто проявлял большую лояльность к ним. Если вы поддерживали семью, они заботились о вас. Но в компании существовало негласное правило, что любой, кто уволится и перейдет на другую работу, будет пожизненно занесен в черный список. Таким образом, Саклеры оставались в изоляции, опираясь на свиту преданных сторонников, которые разделяли и подкрепляли мнение семьи о том, что компанию несправедливо обижают и что она не сделала ничего плохого. Среди членов этой фракции один бывший руководитель вспоминал: "Никто не был возмущен тем, что раскрыла газета L.A. Times. Реакцией было молчание".

Марк Тимни выступал за то, чтобы сделать некоторые поблажки, когда дело касалось опиоидного кризиса. Он привел нового главного юрисконсульта Марию Бартон, бывшего федерального прокурора, и она тоже настаивала на изменениях в корпоративной культуре. В качестве небольшой ереси по традиционным стандартам Purdue Бартон высказала мнение, что портрет ее предшественника Говарда Уделла, возможно, не совсем уместно вешать в библиотеке компании. Рауль Дамас, служивший в Белом доме при Джордже Буше-младшем, и другой руководитель по связям с общественностью, Роберт Джозефсон, ранее работавший в World Wrestling Entertainment, посоветовали Саклерам найти способ преодолеть кризис.

Но против этих ревизионистских голосов выступал хор старожилов компании, таких как Хэддокс, юрист Стюарт Бейкер, пара лоббистов, Берт Розен и Алан Муст, и руководитель по имени Крейг Ландау, который занимал в компании различные должности, включая должность медицинского директора, а сейчас руководил канадскими операциями Purdue. Сотрудники предложили Саклерам основать фонд для борьбы с опиоидным кризисом и направить часть своей филантропической энергии на центры лечения наркомании и другие средства. Семья отказалась. Среди старой гвардии сложилось устойчивое мнение, что любой благотворительный жест, связанный с последствиями выпуска "Оксиконтина", может быть истолкован как признание неправоты. "Если вы делаете что-то для борьбы с зависимостью, - говорили семье сторонники старой гвардии, - вы признаете свою вину".

Говард Уделл мог умереть, но его призрак продолжал жить. "Это была философия Уделла", - заметил один бывший руководитель. "Не уступать абсолютно ни в чем". Саклеры отказались даже выпустить общее заявление от своего имени, признающее существование опиоидного кризиса и выражающее толику сострадания. Сотрудники подготовили дюжину различных вариантов такого заявления и настоятельно попросили семью подписать один из них и опубликовать его. Но Саклеры отказались.

Эта сдержанность была тем более поразительной, что в других кругах того, что Ричард назвал "сообществом боли", некоторые союзники Саклеров начали сомневаться. "Преподавал ли я курс о лечении боли, в частности об опиоидной терапии, таким образом, чтобы отразить дезинформацию? Думаю, да", - заявил в 2012 году король боли доктор Рассел Портеной. Как оказалось, риск привыкания к этим препаратам значительно выше, чем он думал, признал Портеной. Более того, возможно, они не являются оптимальным методом лечения длительной хронической боли. За свою карьеру Портеной прочитал "бесчисленное количество" лекций о зависимости, которые, как он теперь признает, "не соответствовали действительности". Реальность, сказал он в интервью The Wall Street Journal, такова, что "данных об эффективности опиоидов не существует". Портеной также не был одинок в своем неприятии некоторых классических бромидов большой кампании за увеличение количества назначений обезболивающих. "Безусловно, безумие думать, что только 1% населения подвержен риску опиоидной зависимости", - признала Линн Вебстер, представитель Американской академии медицины боли, спонсируемой Purdue. "Это просто неправда".

Ричарду не нравилось негативное освещение в прессе. "Ты читал какие-нибудь статьи обо мне?" - написал он другу в 2016 году. "Если да, есть ли причина, по которой ты не спросил меня о них? Это любопытно, потому что не было бы больше тишины по электронной почте, SMS или телефону, если бы "Глоб" опубликовал мой некролог !" Но вместо того чтобы публично выступить в защиту своей семьи и компании, Ричард предпочел культивируемую безвестность, которую всегда предпочитали Саклеры. В частном порядке семья могла гневаться по поводу абсолютной праведности своего поведения, но это не означало, что они были готовы публично ассоциировать себя с Purdue. Новое поколение лакеев компании все еще играло в старую игру, придуманную Артуром Саклером и его братьями еще в 1950-х годах, хотя с каждой новой публикацией в прессе это становилось все сложнее. "Члены семьи Саклер не занимают руководящих должностей в компаниях, принадлежащих семейному трасту", - говорилось в одном из проектов заявления для прессы. Но это казалось слишком вопиющей и неправдой, поэтому сотрудники изменили его на более умеренное утверждение, что члены семьи "не занимают руководящих должностей". Но даже это вводило в заблуждение - восемь членов семьи по-прежнему входят в совет директоров, и некоторые из них проявляют маниакальное вмешательство, когда дело доходит до управления. Поэтому, подготовив заявление самостоятельно, PR-команда Purdue решила, что его выпустит одна из зарубежных структур семьи, поскольку последний раунд вопросов касался практики Mundipharma за рубежом, и, таким образом, никто в США не хотел нести ответственность. "Заявление выйдет из Сингапура", - решили они.

Одним из оправданий, которое Саклеры часто повторяли себе и другим, говоря о своей роли в спорах вокруг "Оксиконтина", было то, что препарат был одобрен Управлением по контролю за продуктами и лекарствами. В Управлении по контролю за продуктами и лекарствами США (FDA) были люди, которые считали, что одобрение препарата и связанных с ним маркетинговых заявлений Purdue было большой ошибкой. На встрече с представителями Purdue, состоявшейся в 2001 году на сайте , сотрудница FDA Синтия Маккормик заявила компании, что некоторые из проведенных ею клинических исследований вводят в заблуждение и "никогда не должны были попасть в этикетку OxyContin". Она пожаловалась, что из-за того, что компания Purdue заявила, что препарат "хорош для того, что вас не беспокоит", оксиконтин "проникает в целые группы людей, где ему не место". Дэвид Кесслер, возглавлявший FDA в момент утверждения OxyContin, назвал дестигматизацию опиоидов, начало которой положил OxyContin, одной из "великих ошибок современной медицины".

Однако, за исключением нескольких несогласных, FDA на протяжении многих лет было надежным союзником Purdue. Крейг Ландау, многолетний руководитель компании Purdue на сайте , который был протеже Саклеров и занимал должность медицинского директора, часто звонил чиновнику, отвечающему в агентстве за анальгетики. "Он звонил ему", - вспоминает один из сотрудников, работавших с Ландау. "Это совершенно необычно. Вы не звоните главе отдела, с которым у вас есть продукты, просто чтобы поболтать". У сотрудника сложилось впечатление, что у Purdue были "очень неподобающие отношения с этим отделом FDA".

Представитель компании Purdue решительно опроверг эту характеристику, заявив, что "все отношения доктора Ландау в FDA были формальными и надлежащими". Но еще со времен Артура Саклера и Генри Уэлча фармацевтическая промышленность нашла множество способов скомпрометировать сотрудников FDA. Не всегда злоупотребления влекли за собой взятки или какие-то другие очевидные условия. Иногда переобразованным сотрудникам, получавшим в FDA зарплату госслужащего, было достаточно знать, что, когда они решат покинуть правительство, как это сделал Кертис Райт после того, как одобрил препарат OxyContin, их будут ждать выгодные вакансии и возможности консалтинга.

На самом деле, когда федеральное агентство, наконец, попыталось взяться за опиоидную индустрию, это было вовсе не Управление по контролю за продуктами и лекарствами, и не какое-либо другое вашингтонское агентство, а Центры по контролю и профилактике заболеваний в Атланте. В 2011 году Центр по контролю и профилактике заболеваний назвал кризис наркомании и смертности, охвативший страну, эпидемией. Одним из факторов, способствовавших возникновению этой проблемы общественного здравоохранения, по мнению многих наблюдателей, было то, что многие американские врачи узнали все, что они знали о назначении опиоидов, от самих фармацевтических компаний. Поэтому Центр по контролю и профилактике заболеваний (CDC) задался целью создать набор необязательных рекомендаций, которые помогли бы врачам определить, когда следует назначать опиоиды, и, как надеются в этом процессе, сократить избыточное назначение этих препаратов. Агентство созвало группу экспертов и постаралось найти специалистов, не получающих финансирования от фармацевтической промышленности.

Это сразу же вызвало тревогу в компании Purdue. "CDC не хочет слушать фармацевтические компании", - написал во внутреннем электронном письме Берт Розен, лоббист Purdue в Вашингтоне. Эксперты, составляющие рекомендации, "должны быть свободны от любого финансирования со стороны фармкомпаний", отметил он, что затруднит их влияние. Руководство "должно быть ограничительным", - предупредил Розен. После завершения работы они могут стать "национальным юридическим стандартом для назначения опиоидов".

"Уже занимаемся", - ответил Дэвид Хэддокс. Поскольку с годами опасения по поводу опиоидов усилились, компания Purdue стала очень активно, за кулисами, лоббировать любые меры, как на уровне штата, так и на федеральном уровне, которые могли бы повлиять на ее бизнес. Согласно исследованию , проведенному Ассошиэйтед Пресс и Центром общественной честности, Purdue и другие фармацевтические компании, производящие опиоидные обезболивающие, в период с 2006 по 2015 год потратили более 700 миллионов долларов на лоббирование в Вашингтоне и во всех пятидесяти штатах. Совокупные расходы этих групп составили , что примерно в восемь раз больше, чем потратило оружейное лобби. (Для сравнения, за тот же период небольшая горстка групп, выступающих за ограничения на назначение опиоидов , потратила 4 миллиона долларов). Один из бывших сотрудников DEA назвал влияние, которое это лобби оказывало на Конгресс, "удушающим". На уровне штатов компания Purdue также боролась с мерами, призванными помочь закрыть фабрики по производству таблеток, утверждая, что такие шаги могут ограничить доступность опиоидов для пациентов, страдающих от боли. Ричард Саклер лично следил за развитием событий и вместе с сотрудниками разрабатывал стратегии борьбы с инициативами штатов по борьбе с кризисом.

Помимо лоббистских групп, Purdue могла рассчитывать на целый ряд финансируемых промышленностью астротурфических организаций. Розен создал Форум по лечению боли, чтобы, как он выразился в 2005 году в электронном письме Говарду Уделлу, "обеспечить некое единое направление" в "болевом сообществе". Форум объединил многие группы защиты интересов пациентов и их корпоративных спонсоров. Теперь у них была новая единая директива: начать войну с рекомендациями CDC.

"Мы не знаем другого лекарства, которое регулярно используется для лечения несмертельных заболеваний и от которого так часто умирают пациенты", - сказал об опиоидах Том Фриден, директор Центра по контролю и профилактике заболеваний. Он отметил, что из-за воздействия опиоидов, отпускаемых по рецепту, все больше американцев "готовы" начать употреблять героин. По мнению Фридена, изменение состава препарата "Оксиконтин" на самом деле было очень опасным, поскольку создало представление (подкрепленное, опять же, Управлением по контролю за продуктами и лекарствами), что эти препараты безопасны. "Он не вызывал меньшего привыкания. Люди думали, что он вызывает меньшее привыкание, но это было большим отвлечением", - сказал Фриден. "Компания прекрасно знала, что она продает, и я думаю, что это правильное слово - продает".

Проект рекомендаций советует врачам назначать эти препараты не как средство "для начала и надолго", а в качестве последнего средства, после того как будут испробованы другие лекарства или физиотерапия. CDC также советует врачам назначать наименьшее количество препаратов и кратчайший курс лечения при острой боли. Это могло бы показаться разумным и относительно скромным ответом на чрезвычайную ситуацию в области общественного здравоохранения. Но это прямо противоречило стратегии Purdue, побуждавшей врачей выписывать OxyContin в более сильных дозах и на более длительный срок. Для Purdue и других фармацевтических компаний рекомендации CDC казались угрожающими, поскольку, хотя эти рекомендации и не носили обязательного характера, если бы они были приняты страховщиками или больницами, это могло бы существенно повлиять на их бизнес. Поэтому Purdue нашла общий язык со своими конкурентами в индустрии обезболивающих и начала полномасштабную кампанию.

Дэвид Хэддокс долгое время спорил с Центром по контролю и профилактике заболеваний. Опиоидной эпидемии не существует, утверждал он в подготовленном им для агентства документе . Чиновникам CDC, возможно, нравится разбрасываться "провокационными формулировками", но Хэддоксу было непонятно, "почему именно эти проблемы считаются эпидемическими". Он допускает, что эпидемия действительно существует, но не та, о которой постоянно говорят в CDC. Настоящей эпидемией, по словам Хэддокса, фактически "проблемой № 1 в области общественного здравоохранения в США", является нелеченая боль. Почему хроническую боль не изображают как эпидемию? задался вопросом Хэддокс. Еще в 1990-х годах компания Purdue подсчитала, что 50 миллионов человек страдают от недиагностированной хронической боли. В наши дни, предположил Хэддокс, эта цифра может достигать 116 миллионов. Более трети всей страны! Чем это не эпидемия? А нелеченая боль, добавил он, может быть столь же "разрушительной и инвалидизирующей для человека, как и последствия злоупотребления и зависимости, вплоть до смерти".

Когда проект руководства был первоначально опубликован, члены форума the Pain Care Forum выступили против него, заявив, что он не основан на убедительных доказательствах, и раскритиковав CDC за то, что он не раскрыл имена внешних экспертов, которые консультировали агентство. Одна из групп-участниц, Вашингтонский юридический фонд, утверждала, что нераскрытие имен является "явным нарушением" федерального закона. Другая группа, Академия интегративного лечения боли, обратилась в Конгресс с просьбой провести расследование в отношении CDC. Для Ричарда Саклера было важно, чтобы эти подставные группы воспринимались как независимые от Purdue. Когда Берта Розена спросили в последующих показаниях, играл ли он какую-либо роль во вмешательстве Вашингтонского юридического фонда, он ответил: "Я не помню, чтобы я участвовал". На вопрос о том, играла ли Purdue какую-то роль, он ответил: "Я не знаю ничего сверх того, что я заявил". (В 2016 году, в год, когда он выступил с обвинением в адрес CDC, Юридический фонд Вашингтона получил более крупный, чем обычно, взнос от Purdue в размере 200 000 долларов).

Форум по лечению боли выпустил собственный свод "консенсусных рекомендаций" , в котором выступил против любых мер, способных создать "новые барьеры" для приема лекарств, и подготовил петицию с четырьмя тысячами подписей, предупреждающую об опасности стигматизации пациентов с болью. Аргументом группы было то, что все эксперты, собранные CDC, были предвзяты. Но, разумеется, те самые группы, которые выдвигали это обвинение, финансировались компанией Big Pharma. В итоге CDC отложила выпуск рекомендаций, но в итоге они были опубликованы в 2016 году. Опиоиды не должны рассматриваться как "терапия первой линии", - говорится в рекомендациях. "Как цивилизация, мы каким-то образом смогли прожить 50 000 лет без оксиконтина", - сказал один из врачей, Льюис Нельсон, который консультировал агентство по рекомендациям. "Думаю, мы выживем и дальше".

Но не лишено оснований и опасение, что перед лицом новых рекомендаций и усиленного контроля со стороны властей врачи могут слишком сильно отклониться в другую сторону, резко прекратив прием пациентов, которые стали зависимы от этих препаратов. Это тоже может иметь серьезные негативные последствия для здоровья населения, привести к тому, что пациенты выйдут на черный рынок, или к игнорированию законных страданий людей, живущих с хронической болью. Это была мучительно деликатная проблема как с политической, так и с медицинской точки зрения, и она усугублялась тем, что большинство врачей не были обучены тому, как постепенно отучить пациента от опиоидов. Индустрия научила врачей, как подсаживать людей на эти препараты, но не как от них отвыкать.

В 2017 году у Марка Тимни закончился контракт на должность генерального директора Purdue Pharma. Саклеры решили не продлевать его. "Были люди, которые подталкивали семью к переменам", - вспоминает один из руководителей, работавший с Тимни. "Но в конце концов они не захотели меняться". Старая гвардия отпраздновала отстранение Тимни, а оставшиеся члены новой гвардии начали планировать свой уход. Посыл был ясен: попытка реформировать компанию - хороший способ оказаться на обочине или быть уволенным. Лоялисты поставили свои судьбы на Саклеров. Некоторые из тех, кого Тимни вытеснил из компании, теперь вернулись. По словам другого сотрудника, работавшего в компании в этот период, корпоративная этика снова говорила о том, что лояльность будет вознаграждена: "Вся эта группа людей оглядывалась на то, что произошло с Уделлом, Голденхеймом и Фридманом, и говорила: "Они позаботились о них". "

Саклеры выбрали в качестве замены Тимни генерального директора канадского бизнеса Крейга Ландау. Проведя большую часть своей карьеры в Purdue, Ландау воспринимался как абсолютный лоялист Саклеров. В качестве медицинского директора он сыграл важную роль в изменении формулы препарата OxyContin. Он не собирался бросать вызов Саклерам, призывать их к извинениям или благотворительным взносам, которые они не хотели делать. Ландау также не собирался, как Тимни, пытаться сократить прямое вмешательство семьи в дела компании. Напротив, когда он готовил свой бизнес-план для работы в компании, Ландау, казалось, признавал, что его роль в качестве генерального директора будет в основном церемониальной. Он назвал Purdue "фармацевтическим предприятием Саклера". На случай, если бы оставалась хоть какая-то неуверенность в том, кто будет руководить, он назвал совет директоров компании, в котором по-прежнему доминируют Саклеры, "фактическим генеральным директором". Другие компании могут отказаться от опиоидов, признал Ландау, потому что юридические и репутационные издержки просто не стоят того. Но для Purdue это была возможность. По мнению Ландау, вместо того чтобы диверсифицировать бизнес, который принес им столько богатства и проблем, компания должна придерживаться "стратегии консолидации опиоидов", поскольку другие компании "отказываются от этого направления".

Одной из новаторских идей, которую обсуждала компания, было предложение, разработанное McKinsey, предлагать возврат средств каждый раз, когда пациент, которому был прописан OxyContin, впоследствии получает передозировку или заболевает опиоидным расстройством. Эти выплаты в размере до 14 000 долларов доставались бы не пострадавшему пациенту, а крупным аптечным сетям и страховым компаниям, таким как CVS и Anthem, чтобы побудить аптеки продолжать продавать "Оксиконтин", а страховщиков - оплачивать его, даже несмотря на такие потенциально смертельные побочные эффекты. (В итоге компания не реализовала эту идею).

Через месяц после назначения Ландау умер Раймонд Саклер. Ему было девяносто семь лет. "Он работал за день до того, как заболел", - с гордостью сказал Ричард. Это была последняя связь с первоначальным владельцем компании. И, похоже, молодые Саклеры чувствовали, что они будут идти вперед, бросая вызов и отбиваясь от тех, кто попытается остановить семью или замедлить ее развитие".

Глава 25. ХРАМ ЖАДНОСТИ

В 2016 году Нан Голдин делила свое время между квартирами в Берлине, Париже и Нью-Йорке. Невысокая женщина лет шестидесяти, с бледной кожей, вьющейся короной рыжевато-коричневых локонов и вечной сигаретой, Голдин занималась фотографией уже полвека и считалась одним из самых значимых американских фотографов. Она выросла в пригороде Вашингтона, округ Колумбия, в семье среднего класса, придававшей большое значение приличиям. Оба ее родителя выросли в бедности, но отцу удалось поступить в Гарвард, в то время как в университет принимали лишь немногих студентов-евреев. "Больше всего мой отец заботился о Гарварде", - заметила она однажды. То, что ему удалось заслужить это безупречное звание, было "самым большим событием в его жизни".

Когда Нэн было одиннадцать лет, ее старшая сестра Барбара, которой было восемнадцать, легла на пути встречного поезда недалеко от Силвер-Спринг, штат Мэриленд, и покончила с собой. Нэн боготворила старшую сестру, но Барбара была проблемным, нестандартным ребенком, склонным к диким вспышкам. Их родители решили поместить ее против ее воли в ряд психиатрических клиник. Это были не государственные больницы, такие как Creedmoor asylum, а небольшие частные заведения, и Барбара провела в их мрачных палатах шесть лет, прежде чем решила покончить с собой. Когда полицейские пришли в дом, чтобы сообщить семье о случившемся, Нэн услышала, как ее мать сказала: "Скажите детям, что это был несчастный случай". Опустошенная и переполненная обидой на родителей, Нэн ушла из дома в возрасте четырнадцати лет. Некоторое время она жила в приемных семьях и в коммуне. Она посещала школу хиппи в Массачусетсе, где кто-то дал ей фотоаппарат, и она начала фотографировать. У нее это хорошо получалось. В девятнадцать лет она устроила свою первую выставку в маленькой галерее в Кембридже.

Фотография Голдин была вызывающим отказом от того, как ее родители видели мир - или, скорее, предпочитали его не видеть. В удушающей устремленной экосистеме пригорода Мэриленда самоубийство Барбары, как и ее нестандартность в жизни, стало источником смущения и стыда для семьи Голдин. Побуждаемая, в частности, "всем отрицанием вокруг ее самоубийства", Нэн решила "сделать запись, которую никто не сможет пересмотреть". Она не будет скрывать правду о своей жизни, какой бы нетипичной, маргинальной или уязвимой она ни была. Она обнародует ее. Она начала делать откровенные снимки себя, своих друзей, своих любовников и любовников своих друзей, в тускло освещенных спальнях и в барах. Она жила жизнью битника на задворках общества, среди драг-куин в Провинстауне, художников и секс-работников в Нью-Йорке. Ее фотографии отличались светлой палитрой и запечатлевали объекты в сырых, обескураживающе интимных моментах. Кроме того, ее работы отличались смелой откровенностью. На, пожалуй, самой известной ее фотографии, Nan One Month After Being Battered, она смотрит прямо в камеру, ее лицо накрашено вишнево-красной помадой и подведены карандашом брови, ее левый глаз в синяках и полузакрыт от побоев, нанесенных ее парнем.

Голдин жила в лофте на Бауэри, в Ист-Виллидж, когда разразился кризис СПИДа. Многие из ее ближайших друзей и творческих авторитетов были геями, и один за другим они начали умирать. Внезапно она обнаружила, что фотографирует в больничных палатах и хосписах. В итоге она сблизилась с гей-художником и активистом Дэвидом Войнаровичем, который был близок с другим ее другом и наставником, фотографом Питером Худжаром. В 1987 году Худжар умер. В эти годы Нэн столкнулась с собственным демоном. Наркотики были постоянным элементом мира, в котором она жила с тех пор, как ушла из дома подростком, а в 1970-е годы она начала употреблять героин. Как и многие люди, употребляющие героин, она находила в этом определенный шик, пока не перестала. В течение многих лет она употребляла наркотик время от времени, но в конце 1980-х годов он взял верх. Войнарович тоже употреблял героин, но ему удалось завязать. Так в 1988 году Голдин попала в реабилитационный центр.

На следующий год она вернулась к жизни трезвой и с нетерпением ждала встречи с друзьями. Но когда она вернулась в город, все изменилось. Темпы смерти ускорились. В 1989 году она стала куратором важнейшей выставки в одной из галерей в центре города под названием "Свидетели: Против нашего исчезновения". На выставке были представлены работы людей, чьи жизни были затронуты СПИДом. Войнарович написал для каталога эссе, в котором обвинил правый политический истеблишмент в отказе финансировать исследования ВИЧ, что позволило эпидемии развиваться бесконтрольно. Отчасти причиной того, что американские политические лидеры так долго бездействовали и ничего не предпринимали, было морализаторское отношение к тому, что геи и потребители внутривенных наркотиков, которые заболевали в таком большом количестве, не виноваты ни в чем, кроме самих себя - СПИД, по сути, был выбором образа жизни. Некоторые работы на выставке были написаны друзьями, которые уже умерли, например, автопортрет Худжара. Другой художник, друг Голдин Куки Мюллер, умер всего за несколько дней до открытия выставки. Словно великая чума охватила все сообщество Голдин. Войнарович умер три года спустя.

Нэн Голдин жила. Но она часто испытывала нечто вроде вины выжившего, думая о друзьях, многих из которых уже нет в живых, которые смотрели на нее с ее собственных фотографий. Ее работы находили новых поклонников. Музеи проводили ретроспективы. В конце концов, фотографии ее погибших друзей будут висеть на стенах самых известных галерей мира. В 2011 году Лувр открыл свои дворцовые залы для Голдин в нерабочее время, чтобы она могла прогуляться по широким мраморным галереям, босиком, и сфотографировать выставленные произведения искусства, для инсталляции, в которой она сопоставила изображения картин из коллекции музея с фотографиями из своего собственного творчества. Летописец жизни на обочине стал каноническим.

В 2014 году Голдин была в Берлине, когда у нее развился тяжелый тендинит левого запястья, причинявший ей сильную боль. Она обратилась к врачу, который выписал ей рецепт на оксиконтин. Голдин знала об этом препарате, знала о его репутации как средства, вызывающего опасное привыкание. Но ее собственная история употребления тяжелых наркотиков, вместо того чтобы сделать ее более осторожной, иногда означала, что она была беспечной. Я справлюсь с этим, думала она.

Как только она приняла таблетки, то поняла, из-за чего поднялась шумиха. Оксиконтин не просто облегчал боль в запястье; он словно создавал химическую изоляцию не только от боли, но и от тревог и расстройств. По ее словам, препарат ощущался как "прокладка между вами и миром". Прошло совсем немного времени, и она стала принимать таблетки быстрее, чем положено. Две таблетки в день превратились в четыре, потом в восемь, потом в шестнадцать. Чтобы справляться с собственными потребностями, ей приходилось обращаться к другим врачам и жонглировать многочисленными рецептами. У нее были деньги: она получила крупный грант на работу над новым материалом и готовилась к выставке в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Но ее усилия по добыче таблеток стали ощущаться как работа на полную ставку. Она начала дробить таблетки и нюхать их. Она нашла услужливого дилера в Нью-Йорке, который отправлял ей таблетки через FedEx.

Три года ее жизни исчезли. Она все это время работала, но сидела в своей квартире, полностью изолированная от общения с людьми, практически ни с кем не видясь, кроме тех, кого ей нужно было видеть, чтобы получить свои таблетки. Она проводила дни, подсчитывая и пересчитывая свою коллекцию таблеток, принимая решения, а затем нарушая их. Ее удерживала в этой спирали не эйфория от кайфа, а страх перед ломкой. Когда он наступал, она не могла подобрать слов, чтобы передать душевную и физическую агонию. Все ее тело бушевало от жгучей, раскаленной боли. Казалось, будто с нее содрали кожу. В этот период она написала картину, на которой изобразила несчастного молодого человека в зеленой майке, его руки покрыты нарывами и ранами. Она назвала ее "Вывод из запоя/Зыбучие пески". В какой-то момент врачи ее раскусили, и ей стало трудно достать достаточное количество оксиконтина на черном рынке, поэтому она вернулась к употреблению героина. Однажды ночью она купила партию, которая, сама того не зная, была на самом деле фентанилом, и у нее случилась передозировка.

Она не умерла, но пережитое испугало ее. Поэтому в 2017 году, в возрасте шестидесяти двух лет, Голдин снова отправилась на реабилитацию. Она сделала это в отличной клинике в сельской местности штата Массачусетс, связанной с больницей Маклейн. Она знала, что ей повезло, что у нее есть доступ к лечению; на сайте только один из десяти человек, страдающих опиоидной зависимостью, имеет такой доступ. И ей повезло, что она смогла позволить себе такой уровень лечения, который не по карману большинству: программа McLean стоила 2000 долларов в день. Она работала с тем же врачом, который помог ей обрести трезвость в 1980-х годах. Через два месяца Голдин удалось вывести наркотик из организма. В чем-то это было похоже на ее опыт выхода из реабилитационной клиники тремя десятилетиями ранее: первые шаткие шаги после долгого периода уединения, возвращение в русло жизни. Но сейчас, как и в 1989 году, она чувствовала, что возвращается в мир, который разрушила чума. Число погибших от передозировки опиоидов, отпускаемых по рецепту, перевалило за 200 000. Согласно последним данным Центра по контролю и профилактике заболеваний , если учесть нелегальный героин и фентанил в дополнение к рецептурным опиоидам, каждый день умирало 115 американцев. Однажды, осенью 2017 года, когда она еще проходила курс реабилитации, она прочитала в журнале The New Yorker статью о препарате, который чуть не убил ее, о компании, которая его производила, и о семье, которая владела этой компанией.

Нельзя сказать, что о Саклерах не писали раньше. Барри Майер и Сэм Квинонес подробно описали историю семьи и компании в своих книгах. Но до тех пор Саклеры, как правило, представлялись как одна из нитей сложного повествования, в котором фигурировали Оксиконтин, Purdue, врачи-болельщики, пациенты и разрастающийся опиоидный кризис. В этом нет ничего удивительного, как нет и недостатка в предыдущих репортажах: поскольку Саклеры были настолько скрытными, а Purdue - частной компанией, до этого момента было трудно рассказать историю, в которой вина семьи была бы на первом месте.

В статье New Yorker, которую я написал, использовался другой подход: основное внимание уделялось семье и подчеркивалась как роль, которую они сыграли в управлении компанией, так и диссонанс между безупречной репутацией Саклеров в филантропических кругах и гнусной реальностью их состояния. "Я не знаю, сколько комнат в разных частях света, в которых я выступал с докладами, были названы в честь Саклеров", - сказал в статье Аллен Фрэнсис, бывший заведующий кафедрой психиатрии в Медицинской школе Университета Дьюка. "Их имя проталкивается как олицетворение добрых дел и плодов капиталистической системы. Но, когда дело доходит до дела, они заработали это состояние за счет миллионов людей, страдающих от зависимости. Шокирует то, как им это сошло с рук".

По случайному совпадению, статья в New Yorker вышла в ту же неделю, когда на сайте Esquire был опубликован материал Кристофера Глазека о Саклерах с удивительно похожей предпосылкой. "Нам было приказано лгать. Зачем об этом умалчивать?" - сказал Глазеку бывший торговый представитель Purdue. "Форды, Хьюлетты, Паккарды, Джонсоны - все эти семьи ставили свое имя на свой продукт, потому что гордились им", - сказал профессор психиатрии из Стэнфорда Кит Хамфрис. "Саклеры же скрывают свою связь с продуктом".

Внезапно семья оказалась под пристальным вниманием, совершенно несопоставимым с тем, с чем она сталкивалась в прошлом. В течение нескольких недель после публикации статей впервые публично обозначилась трещина между крылом семьи Артура и крылом Мортимера и Раймонда. Работая над статьей, я пытался узнать мнение членов семьи Артура о наследии Purdue, компании, которую Артур приобрел для своих братьев. Но они не делали никаких официальных заявлений, выражающих даже малейшую критику деловых решений других ветвей семьи.

После новой волны публичности все изменилось. Элизабет Саклер, которая основала Центр феминистского искусства имени Элизабет А. Саклер в Бруклинском музее и вела в Twitter ленту, полную настоятельных восклицаний о коварстве Дональда Трампа и своей преданности организации Black Lives Matter, с запозданием сделала заявление, в котором дистанцировалась от своих кузенов. В интервью сайту Hyperallergic она сказала, что роль Purdue в опиоидном кризисе "вызывает у меня моральное отвращение". Ее отец умер в 1987 году, отметила она, задолго до появления оксиконтина, и вскоре после этого она и ее братья и сестры согласились продать третью часть акций Purdue своим дядям. Таким образом, ни один из наследников Артура не получил прибыли от "Оксиконтина", настаивала она.

Джиллиан Саклер, вдова Артура, была еще жива, она жила в квартире во весь этаж в неоклассическом здании на Парк-авеню, окруженная картинами и скульптурами. Она также впервые выступила с речью, заявив, что Артур "не одобрил бы широкую продажу оксиконтина". По ее словам, наследники братьев Артура "несут моральный долг помочь исправить ситуацию и искупить все допущенные ошибки". И Элизабет, и Джиллиан согласились с тем, что Артур был абсолютно безупречен. Он "был удивительным человеком, который сделал огромное добро, и я просто горжусь им", - сказала Джиллиан. Вдове Артура М. Саклера она раздала журналистам плотное резюме с именами членов совета директоров и фондов, в которые она внесла свой вклад.

Вопрос о том, справедливо ли, чтобы потомки Артура Саклера оказались запятнаны спорами вокруг OxyContin, был интересным. С одной стороны, бесспорно, что Артур действительно умер до запуска препарата и к концу жизни почти не общался со своими братьями. С другой стороны, именно Артур создал мир, в котором "Оксиконтин" мог делать то, что делал. Он стал пионером медицинской рекламы и маркетинга, кооптации Управления по контролю за продуктами и лекарствами, слияния медицины и коммерции. В жизни Артура Саклера можно найти множество предвестников саги об Оксиконтине. Наследники Артура попали в сложный переплет, созданный ими самими. При жизни Артура и в еще большей степени после его смерти такие люди, как Джиллиан и Элизабет, служили хранителями его наследия, сжигая память о нем и бесконечно перечисляя (и часто преувеличивая) его достижения. При жизни Артур считал, что ему принадлежит большая заслуга в том, что построили его братья, и это мнение еще долго после его смерти повторяли его поклонники. "Саклер основал династию", - говорилось в жизнеописании, опубликованном фондом Джиллиан Саклер в частном порядке, и объяснялось, что он создал бизнес своих братьев и несет личную ответственность за успех Purdue. В описании жизни Артура на сайте Sackler.org, поддерживаемом Джиллиан, говорится, что он "положил начало медицинской рекламе, основанной на фактах", затем "приобрел фармацевтическую компанию Purdue Frederick и основал все остальные семейные предприятия".

В январе 2018 года Нан Голдин опубликовала несколько новых работ в журнале Artforum. В ней была представлена серия ее фотографий, сделанных во время пребывания в Берлине. Она вела хронику своей зависимости, фотографируя бутылочки с таблетками и рецепты, банальные атрибуты своего злоупотребления и автопортреты, когда она была под кайфом. Она противопоставила эти снимки новым фотографиям, сделанным ею для чистых геометрических вывесок с именем Саклера в различных художественных галереях по всему миру. "Я пережила опиоидный кризис", - написала Голдин в сопроводительном эссе, в котором она вспоминает о своей ранней активизации во время кризиса СПИДа. "Я не могу стоять в стороне и смотреть, как исчезает еще одно поколение". Вместо этого она хотела призвать к оружию. "Саклеры сделали свое состояние на пропаганде наркомании", - заявила она. "Они отмыли свои кровавые деньги в залах музеев и университетов по всему миру". Пришло время, по ее словам, "призвать их к ответу".

Если Голдин собиралась начать какую-то кампанию, это поставило бы Элизабет Саклер в затруднительное положение. Она считает себя не просто прогрессивным человеком и меценатом, но и активистом. "Я восхищаюсь смелостью Нэн Голдин, рассказавшей о своей истории, и ее стремлением действовать", - написала Элизабет в письме в Artforum. "Я солидарна с художниками и мыслителями, чьи работы и голоса должны быть услышаны".

Но Голдин, с ее особой аллергией на бредовые истории, которые рассказывают родственники, ничего не могла с этим поделать. Артур мог умереть до появления "Оксиконтина", сказала она, но "он был архитектором рекламной модели, которая так эффективно использовалась для продвижения препарата". И он сделал свои деньги на транквилизаторах! По ее мнению, валиумным Саклерам не пристало морализировать по поводу своих кузенов с оксиконтином. "Братья сделали миллиарды на трупах сотен тысяч людей", - говорит Голдин. "Весь клан Саклеров - зло".

Саклеры были в ярости от такого нового освещения. Некоторых членов семьи возмутила одна статья в журнале The New Yorker. В статье говорилось о том, что Purdue, "столкнувшись с сокращением рынка и растущим осуждением", не отказалась от поиска новых потребителей, и указывалось, что "в августе 2015 года, несмотря на возражения критиков, компания получила разрешение F.D.A. на продажу Оксиконтина детям в возрасте до одиннадцати лет".

Это было правдой. Компания Purdue получила разрешение от Управления по контролю за продуктами и лекарствами США (FDA) на продажу "Оксиконтина" несовершеннолетним, несмотря на долгую историю случаев передозировки и смерти детей от этого препарата. Но Саклеры возразили, что Purdue не просила этого разрешения. Напротив, компания просто выполняла предписания FDA, которые требовали от нее проведения клинических испытаний, чтобы выяснить, можно ли назначать препарат детям. В возмущенном письме на адрес в The New Yorker адвокат семьи Рэймонда Саклера Том Клэр утверждал, что Purdue не "добровольно" проводила эти испытания, а "в ближайшее время, чтобы выполнить предписание FDA" (выделено мной). Более того, подчеркнул он, компания по собственной инициативе пообещала, что не будет активно продвигать препарат для детей.

Можно понять, почему семья может быть чувствительна к подобным умозаключениям. Но если оставить в стороне тот факт, что на данном этапе компания Purdue ожидала получить какой-то знак отличия за то, что не стала прямо рекламировать опиоид, предназначенный непосредственно для использования детьми, то просто неправда, что этот процесс был начат исключительно для того, чтобы умиротворить FDA. На самом деле, во внутренних документах Purdue есть множество примеров того, как представители компании описывали "педиатрические показания" как нечто, что они очень сильно преследовали. В январе 2011 года, когда Крейг Ландау составлял свои "цели и задачи" на год в качестве главного медицинского директора, одним из пунктов списка было получение разрешения FDA на продажу "Оксиконтина" детям.

Настоящая причина, по которой Саклеры разозлились из-за этого отрывка о показаниях к применению в педиатрии, была более сложной. По словам людей, работавших в Purdue в то время, компания хотела получить показания к применению в педиатрии в течение многих лет. Но причина была не в том, что FDA требовало от них этого или что Саклеры считали, что существует огромный новый рынок для обезболивающего среди детей. Скорее, дело в том, что получение показаний к применению в педиатрии от FDA - это еще один хитрый способ продлить патент на лекарство. В паре законов - "Закон о лучших лекарствах для детей" и "Закон о равенстве педиатрических исследований" - Конгресс разрешил FDA предоставлять определенные льготы фармацевтическим компаниям, если они проводят клинические испытания своих препаратов на детях. К этому моменту "Оксиконтин" пользовался патентной эксклюзивностью в течение двадцати лет - гораздо дольше, чем большинство фармацевтических препаратов. Это была заслуга хитроумных адвокатов Purdue. Теперь, если бы им удалось добиться показаний к применению в педиатрии, это дало бы им право на дополнительные шесть месяцев эксклюзивности. Саклеры утверждали, что закон обязывает их проводить клинические испытания, но их не столько заставляли, сколько стимулировали. Один из бывших руководителей компании отметил, что в 2011 году еще шесть месяцев эксклюзивности могли "означать более миллиарда долларов" дохода. Поэтому, продолжил руководитель, было принято решение, что "это стоит плохой оптики". Еще в 2009 году на сайте в презентации бюджета обсуждалась идея обеспечения педиатрических показаний с точки зрения "влияния на эксклюзивность и создаваемую стоимость". В том же году в электронном письме от более молодого Мортимера Саклера (Mortimer Sackler) был поднят вопрос о "патентном обрыве" для препарата OxyContin и задан вопрос о том, как "продлить срок проведения педиатрических испытаний".

В итоге компания получила педиатрическое показание. Но по техническим причинам им было отказано в продлении срока эксклюзивности, что оставило их очень недовольными и, возможно, готовыми воспринять неприятные сообщения в прессе о том, что семья хотела продавать опиоиды детям, хотя на самом деле они хотели получить дополнительные шесть месяцев монопольного ценообразования. И даже перед лицом беспрецедентного прилива плохой прессы семья все еще искала другие способы продажи опиоидов. Через несколько недель после выхода статьи в New Yorker Джонатан Саклер в ярости от негативных публикаций, изображающих его семью как жадных спекулянтов таблетками, предложил компании Purdue рассмотреть возможность запуска еще одного опиоида. Ричард продолжал требовать информацию о продажах, и сотрудники компании не знали, как на это реагировать. "Я думаю, нам нужно найти баланс, - писал один сотрудник другому, - между тем, чтобы ясно представлять себе реальное положение дел... и тем, чтобы сообщать столько плохих новостей о будущем, что все будет выглядеть безнадежно". Семья придерживалась своей стратегии, призывая пациентов принимать большие дозы в течение длительного времени. В McKinsey посоветовали, что так можно защитить прибыль компании. Но этот совет противоречил формирующемуся медицинскому консенсусу о том, что такой подход не является лучшим способом лечения хронической боли. Центр по контролю и профилактике заболеваний недавно заявил, что "недостаточно доказательств" того, что эти препараты продолжают снимать боль у пациентов, принимающих их более трех месяцев, и предупредил, что почти четверть всех пациентов, длительно принимающих опиоидные обезболивающие, могут стать зависимыми.

Некоторые руководители призвали совет директоров признать, что стратегия интегрированной компании по лечению боли не работает и что им необходимо диверсифицировать свою деятельность. В 2014 году Кате Саклер участвовала в обсуждении инициативы под названием Project Tango. Идея заключалась в том, что одной из естественных сфер, в которой Purdue могла бы развиваться, была продажа препаратов для лечения опиоидной зависимости. Сам Ричард Саклер входил в команду изобретателей, которые подали заявку на патент для лечения зависимости. ( В патентной заявке люди, пристрастившиеся к опиоидам, названы "наркоманами" и выражается сожаление по поводу "преступной деятельности, связанной с наркотиками, к которой прибегают такие наркоманы, чтобы собрать достаточно денег для финансирования своей зависимости"). Согласно презентации PowerPoint для Project Tango, "Рынок злоупотреблений и зависимостей" был бы "хорошим вариантом и следующим естественным шагом для Purdue". В некотором роде эта инициатива представляла собой рифму на бизнес-модель, которую Purdue уже давно использует. Одним из побочных эффектов употребления опиоидов является запор, и в течение многих лет торговые представители Purdue рекламировали надежное слабительное "Сенокот" как полезную добавку к "Оксиконтину". С откровенностью, которая могла бы насторожить даже Саклеров, в презентации Project Tango говорилось: "Лечение боли и зависимость естественным образом связаны". В презентации отмечалось, что "опиоидная наркомания может стать для Purdue интересной точкой входа".

Но в итоге совет директоров решил отказаться от проекта "Танго". Это было частью закономерности. Похоже, в Purdue понимали, что компании необходимо разрабатывать или лицензировать другие линейки продуктов. Но всякий раз, когда совету директоров представлялись потенциальные кандидаты, не являющиеся опиоидами, Саклеры интересовались, насколько прибыльными они будут. "Они пытались заставить их диверсифицировать свою деятельность, - вспоминает один из бывших руководителей. Они рассматривали препараты для лечения болезни Паркинсона. От мигрени. От бессонницы. "Но совет директоров не был заинтересован. Прибыль была не такой, как в случае с опиоидами". Это была высокая планка - немногие фармацевтические препараты приносят такую же прибыль, как "Оксиконтин", - поэтому Саклеры пропускали на одно предложение за другим. "Они совсем не были заинтересованы в разработке неопиоидных продуктов", - вспоминает другой бывший руководитель. "Их больше всего интересовала продажа как можно большего количества оксиконтина". Крейг Ландау, после того как его назначили генеральным директором, на словах поддерживал идею о разработке других продуктов, но на деле, по словам одного из руководителей, "Крейг - бизнесмен". Все, о чем говорил Крейг, - это о том, какую долю в бизнесе занимает определенный сегмент населения, страдающего от боли. 'Это 10 процентов нашего бизнеса'. 'Это 15 процентов нашего бизнеса'. Он никогда не произносил слово "пациент", но постоянно говорил о бизнесе".

Третий бывший руководитель вспоминает, как ему приходилось выступать перед членами семьи с новыми бизнес-идеями: "Прийти на заседание совета директоров Sackler - все равно что попасть на плохой ужин в День благодарения, когда две стороны семьи просто не ладят друг с другом. Ричард со стороны Рэймонда тянет в одну сторону, а Кате со стороны Мортимера - в другую, и все они ссорятся, а вы стоите перед залом и просите перейти к слайду 2". Но это было бесполезно. Бывший руководитель вспоминает, что "не было никакого интереса к развитию других линий продуктов". Каким бы новаторским ни было предложение, "это был не Оксиконтин".

Хорошей новостью для Саклеров стало то, что даже после разоблачений в Esquire и The New Yorker оказалось, что негативная огласка мало повлияет на филантропические связи семьи и ее положение в вежливом обществе. После публикации статей в журналах газета The New York Times связалась с двадцатью одним культурным учреждением, получившим от Саклеров значительные суммы, в том числе с Гуггенхаймом, Бруклинским музеем и Метрополитен-музеем. "Но мало кто из них, похоже, обеспокоен тем, что полученные ими деньги могут быть каким-то образом связаны с семейным состоянием, построенным на продаже опиоидов", - сообщает газета. Ни один из музеев или галерей не выступил с заявлением о Саклерах, которое было бы менее чем благожелательным, и не указал, что вернет пожертвования или откажется принимать подарки от этой семьи в будущем. Некоторые открыто выступили с защитой. "Семья Саклеров продолжает оставаться важным и ценным донором", - заявила газете представительница Музея Виктории и Альберта, добавив, что сотрудники музея "благодарны за их постоянную поддержку". Оксфордский университет был так же непоколебим, заявив, что "не намерен пересматривать отношения с семьей Саклер и трастами".

Прохладным субботним днем в марте 2018 года Нэн Голдин вошла в Метрополитен-музей. Она была одета в черное с ног до головы, на шее у нее был длинный черный кашне, губы накрашены ярко-красной помадой, а пунцовые волосы спадали на глаза. Оказавшись внутри музея, она направилась в крыло Саклера.

Она пришла не одна. Попав в зал с огромной стеной из стекла, выходящей на парк, она влилась в толпу посетителей музея, но при этом спокойно координировала свои действия с группой из сотни или около того человек, которые прибыли инкогнито, как и она. Внезапно, в 16:00, они начали кричать: "Храм жадности! Храм Окси!" Кто-то развернул черный плакат с надписью "Финансируйте реабилитацию".

Голдин создала группу по образцу активистов борьбы со СПИДом 1980-х годов, которыми она так восхищалась. Они называли себя PAIN, что расшифровывалось как Prescription Addiction Intervention Now, и собирались в бруклинской квартире Голдин, планируя эффектную акцию. Пока десятки протестующих скандировали, сотни людей стояли вокруг и глазели, снимая видео на свои телефоны. Несколько фотокорреспондентов, которых заранее предупредили о том, что они будут присутствовать на акции, делали снимки. Голдин решила, что хочет нанести удар по Саклерам там, где они живут, - в элитной среде художественного музея. В постоянной коллекции Метрополитен-музея есть несколько фотографий Голдин, и теперь она будет использовать свое положение в этом мире и свою индивидуальность как признанного художника, который, как оказалось, выздоравливает от оксиконтиновой зависимости, чтобы призвать учреждения культуры отказаться от денег Саклеров и потребовать, чтобы семья использовала свое состояние для финансирования лечения наркомании.

"Мы - художники, активисты, наркоманы", - объявила она, заняв позицию между парой внушительных статуй из черного камня. Несколько ее коллег-активистов вывесили плакат с надписью "Позор Саклеру", и теперь Голдин стояла перед ним. "Мы сыты по горло", - сказала она. Протестующие расположились вокруг большого отражающего бассейна, который был центральным элементом стольких блестящих вечеринок. Они полезли в сумки и достали оранжевые бутылочки с таблетками, а затем бросили их в бассейн. "Посмотрите на факты!" - кричали они. "Читайте статистику!"

Охранники Met набросились на протестующих, пытаясь заставить их успокоиться и уйти, но вместо этого они рухнули на пол в символической "акции смерти" . В течение нескольких минут они лежали там, как разбросанные трупы, символизируя смерть от оксиконтина. Затем они поднялись и пошли к выходу, мимо Храма Дендура, через мраморные залы Метрополитен-музея, который Артур, Мортимер и Рэймонд так старались сделать своим. Они размахивали знаменами и скандировали, их голоса звенели в галереях. "Саклеры лгут! Тысячи умирают!" Когда они выходили из здания и спускались по ступеням, Нэн Голдин обернулась и крикнула: "Мы вернемся!"

В крыле Саклера в отражающем бассейне покачивались около тысячи оранжевых бутылочек с таблетками. Они были по-своему скромными произведениями искусства, на каждом была специально разработанная, очень реалистично выглядящая водонепроницаемая этикетка. Она гласила,

Оксиконтин

Выписано вам Саклерами.

Глава 26. ВАРПАТХ

Остров Тасмания лежит в 150 милях от южного побережья материковой Австралии, в одном из самых отдаленных мест на Земле. В местечке под названием Уэстбери, расположенном в северной части острова, поля длинностебельных опийных маков трепещут на ветру вокруг Тасманского предприятия по производству алкалоидов. Цветы в основном розовые, изредка встречаются сиреневые или белые. Но это не обычные маки. Это особый сорт супермака, который был генетически модифицирован для производства большей доли тебаина, алкалоида, являющегося ключевым химическим предшественником оксикодона. На заводе в Уэстбери мак собирают, затем перерабатывают в концентрированный экстракт, который отправляют в США, где наркотическое сырье перерабатывают в оксикодон и другие опиоиды.

Это житница опиоидного бума. Несмотря на то что Тасмания по площади равна Западной Вирджинии, здесь выращивается 85 процентов всего тебаина в мире. В 1990-х годах, когда компания Purdue Pharma разрабатывала препарат OxyContin, компания, принадлежащая фармацевтическому гиганту Johnson & Johnson, вывела новый сорт опийного мака. Компания Johnson & Johnson, как и Purdue, начинала свою деятельность как семейный бизнес. Люди обычно ассоциируют этот бренд с такими полезными товарами, как пластыри и детский шампунь. Но компания также сыграла важнейшую роль в опиоидном кризисе. После запуска препарата OxyContin тасманское подразделение Johnson & Johnson, которому принадлежал завод, увеличило объемы производства. В соглашении от 1998 года компания обязалась поставлять "все мировые потребности" Purdue в наркотическом сырье для производства OxyContin.

Это оказалось довольно сложным делом. Когда спрос вырос, Тасманскому заводу алкалоидов пришлось убеждать местных фермеров, которые раньше выращивали другие культуры, например цветную капусту или морковь, перейти на мак. Они делали это примерно так же, как компания Purdue пыталась стимулировать своих торговых представителей, создавая программы поощрения и предоставляя оплачиваемые отпуска и роскошные автомобили. Странная экономика макового ажиотажа была такова, что измученный непогодой тасманский фермер мог провести долгий рабочий день, обрабатывая поля на тракторе под палящим солнцем, а затем забраться в свой навороченный Mercedes с климат-контролем, чтобы доехать до дома. На пике бума, в 2013 году, под эту культуру в Тасмании было отведено семьдесят четыре тысячи акров. Мак стал настолько прибыльным, пошутил один из бухгалтеров компании, что можно было повысить ставки на стимулы и "дать им 747", и если это заставит фермеров выращивать больше опийного мака, то это будет стоить того.

Исторически сложилось так, что DEA регулировало количество этих наркотиков, которые можно было легально ввозить в Соединенные Штаты. Но развивающаяся опиоидная индустрия настойчиво требовала повышения этих лимитов, настойчиво лоббируя свои интересы, и со временем Управление по борьбе с наркотиками пошло на уступки. Опиоидный кризис - это, помимо прочего, притча о потрясающей способности частной промышленности подмять под себя государственные институты. Подобно тому, как FDA было скомпрометировано, а Конгресс нейтрализован или откровенно кооптирован щедрыми пожертвованиями, как некоторые федеральные прокуроры были подорваны обращением к Вашингтону по задним каналам, а другие успокоены обещанием работы в корпорации, как законодатели штатов и Центр по контролю заболеваний препятствовали и саботировали попытки ограничить назначение опиоидов, DEA не осталось в стороне от этого давления и продолжало смягчать свою позицию под непрерывным шквалом поощрений со стороны промышленности. В период с 1994 по 2015 год квота на легальное производство оксикодона, разрешенная DEA, была увеличена по адресу тридцать шесть раз. В последующем отчете генеральный инспектор Министерства юстиции раскритиковал DEA за то, что оно "медленно реагировало на резкий рост злоупотребления опиоидами".

Конечно, не только "Пердью" оказывал давление. Это станет центральным планом в защите семьи Саклер. В 2016 году компания Johnson & Johnson продала предприятие Tasmanian Alkaloids. Врачи стали более осторожно назначать опиоиды. И к тому времени многие американцы, глядя на кровавую бойню, которую породили два десятилетия повсеместного назначения опиоидов, искали, кого бы обвинить. Как Артур Саклер в 1961 году, когда он настаивал перед сенаторами США, что агентство МакАдамса было всего лишь незначительной проблемой, Саклеры протестовали против того, что доля OxyContin на рынке никогда не превышала 4 процентов.

В этом была доля правды. У Janssen, фармацевтического подразделения Johnson & Johnson, были свои опиоиды - таблетки под названием Nucynta и фентаниловый пластырь Duragesic, о злоупотреблении которым компания знала еще в 2001 году. Затем были Endo (у нее была Opana), Mallinckrodt (с Roxicodone), Teva (с Fentora и фентаниловым леденцом Actiq). Были и другие. Это было переполненное поле. "Мы не единственная компания, которая продает опиоиды", - говорил Дэвид Саклер. "Johnson & Johnson была огромной", - восклицал он, в то время как OxyContin был всего лишь "крошечным, нишевым продуктом с крошечной долей рынка".

Семье было обидно чувствовать себя обособленной. В юридических документах адвокаты Purdue жаловались на "козни отпущения". Их крупнейшие конкуренты также были втянуты в судебные разбирательства. Но никто не писал нелестных разоблачений о генеральном директоре Endo или правлении Mallinckrodt.

Хотя этот рефрен о малости Purdue всегда занимал видное место в репертуаре защитных аргументов, которые использовали Саклеры и их компания, он заведомо вводил в заблуждение в нескольких важных аспектах. Начнем с того, что процент от общего числа рецептов на опиоиды был, пожалуй, не самым лучшим показателем для понимания реальной роли Purdue на рынке, поскольку эта статистика рассматривает каждую таблетку одинаково и не учитывает ни размер дозы, ни длительность рецепта. Единственный способ, которым Саклеры смогли прийти к своей цифре в 4 процента доли рынка, - это включить в категорию опиоидных рецептов даже краткосрочные рецепты на лекарства с низкой дозировкой, такие как тайленол-кодеин. Оксиконтин - невероятно мощный препарат. Что сделало его революционным, чем так гордились Саклеры, так это инновационный механизм, который позволял Purdue упаковывать сорок или восемьдесят миллиграммов оксикодона в одну таблетку. Более того, "Оксиконтин" был препаратом, с которого "начинали и на котором оставались". Бизнес-модель Purdue строилась на пациентах, страдающих от боли, которые принимали препарат из месяца в месяц. Годами. В некоторых случаях - всю жизнь. Purdue устанавливала агрессивные цены на свои таблетки, а торговые представители были заинтересованы в том, чтобы пациенты "повышали" дозировку, в немалой степени потому, что чем больше доза, тем больше прибыль компании. Согласно исследованию The Wall Street Journal, если принять во внимание силу дозы каждой таблетки, на долю Purdue пришлось 27 процентов всего проданного оксикодона, лидирующего на рынке . В отдельном анализе, проведенном изданием ProPublica, , было обнаружено, что при корректировке дозировки в некоторых штатах доля компании Purdue на рынке всех опиоидных обезболивающих - не только оксикодона - достигает 30 процентов.

Приводя доводы в пользу того, что они всегда были лишь незначительными игроками, Sacklers и Purdue указывали пальцем на своих старых противников - производителей дженериков. Если вы хотите знать, откуда поступает большая часть опиоидов, отпускаемых по рецепту, то, по их мнению, вам следует искать именно там. "Оксиконтин" появился на рынке, где доминируют опиоиды-дженерики, - заявил представитель Purdue изданию The New Yorker в 2017 году. По его словам, подавляющее большинство рецептов на опиоидные обезболивающие препараты выписываются на дженерики. Но тем, кто работал в Purdue и был знаком с запутанной структурой клана Саклеров, этот тезис показался вопиюще неискренним, поскольку Саклеры тайно владели еще одной фармацевтической компанией, помимо Purdue, и она была одним из крупнейших производителей дженериков опиоидов в США.

Компания Rhodes Pharmaceuticals располагалась на проселочной дороге в городе Ковентри, штат Род-Айленд, и была окружена внушительной охраной. Судя по всему, компания старалась держаться в тени; в течение нескольких лет ее веб-сайт находился "в стадии разработки". История семьи Саклер с компанией Rhodes, которую в конце концов раскрыла газета Financial Times, началась после того, как Purdue признала себя виновной в федеральном деле в Вирджинии. Через четыре месяца после признания вины Саклеры основали компанию Rhodes. По словам бывшего топ-менеджера Purdue, компания была создана как "посадочная площадка" для семьи на случай, если им понадобится начать все сначала после кризиса, связанного с оксиконтином. Компания Rhodes стала седьмым по величине производителем опиоидов в США, сразу после гиганта-производителя дженериков Teva и намного опередив Johnson & Johnson и Endo. Компания Rhodes выпускала непатентованную версию MS Contin, а также оксикодон с немедленным высвобождением - препарат, которым широко злоупотребляли. В статье на сайте Purdue "Распространенные мифы об оксиконтине" жаловались на "ошибочное мнение, что все злоупотребления оксикодоном связаны с оксиконтином", предполагая, что в этом виноват и оксикодон немедленного высвобождения, не признавая того неловкого факта, что Саклеры производили оба препарата.

После изменения состава препарата "Оксиконтин" в 2010 году сотрудники Purdue поняли, что хвастовство компании о безопасности своего опиоида, устойчивого к вскрытию, может оказаться пустым звуком, если общественность поймет, что родственная компания, Rhodes, по-прежнему занимается производством оксикодона с немедленным высвобождением, который не устойчив к вскрытию. В одном из внутренних электронных писем один из руководителей Purdue, Тодд Баумгартнер, рассказал о "секретном" способе, с помощью которого компания пыталась затушевать это противоречие.

Несколько Саклеров играли активную роль в Родосе. Дама Тереза и Кате входили в один комитет. Мортимер входил в другой. Но, по словам одного из руководителей Purdue, долгое время тесно сотрудничавшего с Саклерами, самым близким членом семьи был Джонатан. "Джонатан стал защитником родосского дженерика", - сказал этот руководитель. "Это было его детище".

Однако самым решающим недостатком аргументации Саклеров о сравнительном размере их доли рынка было то, что когда все эти конкурирующие фармацевтические компании начали продвигать свои мощные опиоиды, они шли по следу, проложенному Purdue. Оксиконтин был "наконечником копья", по словам одного химика Purdue, работавшего над препаратом. Ричард Саклер и его команда в 1990-х годах распознали существенный барьер на рынке - широко распространенное клеймо, связанное с сильными опиоидами в медицинских учреждениях, - и разработали блестящую стратегию, чтобы устранить этот барьер и расчистить путь. Сама Purdue в 2001 году признала, что рекламные усилия компании помогли осуществить "смену парадигмы". Конкурирующие производители лекарств могли вытеснить Purdue на рынке. Но они были последователями, а не лидерами. В 2002 году в презентации для компании Johnson & Johnson группа консультантов из McKinsey признала это. По их словам, "Оксиконтин" "создал" рынок.

По мнению адвоката Майка Мура, компания Purdue Pharma и семья Саклер были "главным виновником". Они "обманули FDA, заявив, что действие оксиконтина длится двенадцать часов", - говорит Мур. "Они лгали о свойствах, вызывающих привыкание. И они сделали все это, чтобы расширить рынок опиоидов, чтобы можно было прыгать в воду. Потом некоторые из этих других компаний увидели, что вода стала теплой. И они сказали: "Ладно, мы тоже можем прыгнуть в воду". "

Муру было за шестьдесят, но выглядел он моложе, худощавый, с легким акцентом. Он приехал из Миссисипи, где с 1988 по 2004 год занимал пост генерального прокурора. В 1990-е годы Мур считался перспективной фигурой в Демократической партии, южным либералом с репутацией борца за закон и порядок, которого часто сравнивали с Биллом Клинтоном и который, по мнению некоторых, мог бы в один прекрасный день стать кандидатом в президенты. На посту генерального прокурора он преуспел в привлечении внимания общественности и в грязной закулисной политике, связанной с созданием коалиций. По его собственному признанию, Мур был человеком с большой буквы. Тонкие нюансы и бесконечные цитаты из юридической записки не были его сильной стороной. Но он обладал страстью, энергией и харизмой, а также праведным пылом.

В 1994 году Мур вместе с коалицией других юристов решил выступить против компании Big Tobacco. Применив нетрадиционную и рискованную юридическую стратегию, он стал первым прокурором штата, подавшим иск против сигаретных компаний в попытке привлечь их к ответственности за ложь, которую они говорили о последствиях курения для здоровья. Он и его единомышленники начали серию судебных процессов, в которых частные адвокаты совместно со штатами подавали иски против табачных компаний. Это дело, которое Барри Майер освещал в "Таймс", закончилось оглушительной победой Мура. Компании-ответчики согласились на крупнейшее в истории США корпоративное судебное урегулирование. Мур и его коллеги из прокуратуры штата и адвокаты истцов заставили компании признать, что они лгали о рисках, связанных с курением. Они добились снятия рекламных щитов, запрета автоматов по продаже сигарет, отмены спортивных промо-акций. Они избавились от Джо Кэмела, культового мультяшного талисмана, а также от Человека Мальборо. И заставили компании выплатить знаковый штраф в размере более 200 миллиардов долларов.

В 2004 году Мур ушел с поста генерального прокурора и открыл собственную юридическую фирму. После разлива нефти на месторождении Deepwater Horizon он помог добиться от компании BP урегулирования спора на сумму 20 миллиардов долларов. У него сложилась репутация истребителя гигантов, человека, способного привести в чувство даже самую свирепую корпоративную бегемотиху. Он сражался с лучшими юристами планеты и побеждал. Он сколотил немалое состояние на выплате гонораров. Когда режиссер Майкл Манн захотел снять фильм под названием "Инсайдер" о табачном процессе, большинство реальных персонажей сыграли актеры, такие как Рассел Кроу и Аль Пачино. Майк Мур сыграл самого себя. У него была определенная развязность.

У него также был племянник , который пристрастился к опиоидам. Однажды вечером в 2006 году племянник получил огнестрельное ранение после ссоры с женой (его воспоминания о том вечере были настолько туманны, что он не мог с уверенностью сказать, стрелял ли он сам или она в него). Врач прописал Перкоцет. Это стало зависимостью, и к 2010 году он покупал фентанил на улице. Мур делал все возможное, чтобы помочь, но племянник то и дело попадал в реабилитационные центры, впадал в передозировку и выздоравливал, а потом снова впадал в передозировку.

Мур участвовал в серии гражданских дел против Purdue еще в 2007 году, завершившихся урегулированием спора на сумму 75 миллионов долларов, в ходе которого компания не признала никаких правонарушений, а все внутренние документы, полученные в ходе расследования, были запечатаны. Теперь он обсуждает с некоторыми из своих старых коллег по табачным делам попытку применить эту модель к производителям опиоидов. По мнению Мура, сходство было очевидным. "Они оба наживаются на убийстве людей, - сказал он.

Но это вызвало интересный вопрос. Саклеры всегда придерживались фундаментально либертарианских взглядов, когда дело касалось сферы их деятельности. Семья производила продукт и продавала его. То, что люди делали с этим продуктом, не входило в обязанности семьи. Критики Purdue утверждали, что это очень похоже на дело Big Tobacco: если вы лжете о рисках, связанных с вашим продуктом, то вы должны нести определенную ответственность, когда люди полагаются на эти заверения и принимают его, что приводит к фатальным последствиям. Однако другие считают, что уместна аналогия не с сигаретами, а с огнестрельным оружием: в Соединенных Штатах практически невозможно привлечь производителей оружия к ответственности за смерть, вызванную их продукцией. Можно сказать, что оружие в еще большей степени, чем фармацевтические препараты, вызывающие привыкание, приводит к плохим последствиям, которые нетрудно предсказать. Тем не менее, производители оружия (и их адвокаты и лоббисты) успешно доказывают, что они не должны нести никакой ответственности за то, что их клиенты делают с их продукцией. Когда кто-то получает ранение или погибает от оружия, всегда находится безответственный человек, который нажимает на курок, что, как утверждают производители оружия, должно освободить от ответственности тех, кто изготовил и продал это оружие. Саклеры считают, что то же самое должно происходить и с оксиконтином. В той степени, в которой люди злоупотребляют препаратом и получают передозировку, вина лежит на любом количестве потенциально безответственных сторон - на враче, выписывающем рецепт, оптовике, фармацевте, торговце, злоупотребляющем, зависимом человеке - но не на производителе. Не с компанией Purdue. И уж тем более не Саклеры.

В сотрудничестве с небольшим консорциумом юристов, некоторые из которых были ветеранами табачных войн, Мур изучил все дела, возбужденные в прошлом против Purdue и других производителей опиоидов. Они рассмотрели дело о признании вины в Вирджинии в 2007 году и все другие дела, в которых Purdue заключала мировые соглашения, чтобы избежать суда (а затем хоронила доказательства). Ни один из этих результатов не выглядел особенно удовлетворительным, особенно если принять во внимание пагубное воздействие, которое Оксиконтин и другие опиоиды оказывали на сообщества по всей стране, и астрономические прибыли, которые получали компании. Поэтому Мур и его коллеги-юристы инициировали новую волну судебных исков. Иски подавали не только генеральные прокуроры штатов, но и города и округа, а также племена коренных американцев. Они договорились объединить свои ресурсы, обмениваться информацией и документами и преследовать не только Purdue, но и других крупных производителей, оптовиков и аптеки. "Компании могут выиграть одно дело, но они не смогут выиграть пятьдесят", - сказал Мур. "Где-то обязательно найдется суд присяжных, который вынесет им самый крупный вердикт в истории страны".

Вскоре количество дел против Purdue и других компаний достигло такого уровня, что их пришлось объединить в так называемое многосудное разбирательство. Ответчиков было несколько: Purdue и другие производители, такие как Johnson & Johnson и Endo; крупные фармацевтические дистрибьюторы, такие как McKesson, которые поставляли лекарства оптом в аптеки; и сами аптечные сети, такие как Walmart, Walgreens и CVS. Теория этих исков заключалась в том, что компания Purdue стала первопроходцем в тактике обманчивого маркетинга, а за ней последовали и другие. По данным Центра по контролю и профилактике заболеваний, опиоидный кризис обходится экономике США почти в 80 миллиардов долларов в год. По мнению Мура и его коллег-адвокатов, если американские налогоплательщики собираются взять на себя эти расходы, то вполне справедливо, что это должны сделать и фармацевтические компании. В на судебном заседании в январе 2018 года Дэн Аарон Полстер, федеральный судья из Огайо, назначенный следить за ходом многосудебного разбирательства, отметил чрезвычайную срочность этих разбирательств. "Ежегодно мы теряем более пятидесяти тысяч наших граждан", - сказал он. "Сто пятьдесят американцев умрут сегодня, только сегодня, пока мы заседаем".

Огайо стал подходящим форумом для этой дискуссии. К 2016 году 2,3 миллиона человек в штате - примерно 20 процентов всего населения - получали рецепт на опиоиды. Половина детей, находящихся в приемных семьях по всему штату, имели родителей, страдающих опиоидной зависимостью. Люди умирали от передозировки с такой скоростью, что у местных коронеров закончились места для хранения тел, и они были вынуждены искать временные альтернативы. Ни у одного из штатов не было достаточно денег или ресурсов, чтобы справиться с проблемой. В свете такой срочности и сложности судебного процесса Полстер призвал стороны прийти к какому-то урегулированию, а не вести эти дела одно за другим. Purdue и другие корпоративные ответчики также стремились избежать судебного разбирательства.

Когда угроза судебного разбирательства усилилась, представители Purdue в Стэмфорде привлекли к сотрудничеству небольшую PR-фирму Herald Group, которая специализировалась на раскапывании информации об оппозиции. Группа предложила план, который должен заставить прокуроров штата "дважды подумать" о вступлении в судебный процесс, начав с "глубокого погружения в Майка Мура и его нынешних и прошлых соратников". По мнению одного из руководителей Herald Group, если им удастся дискредитировать Мура, это может "заставить задуматься" других адвокатов, которые подумывают о присоединении к судебным процессам. "Мур и ему подобные - богатые, жадные судебные адвокаты, которые зарабатывают сотни миллионов долларов, судясь с компаниями", - отметили в группе. Одна из идей, которую они предложили, заключалась в создании веб-сайта под названием LearJetLawyers.com. "Learjet Lawyers" ассоциирует адвокатов истцов с богатством и связывает их с Уолл-стрит, а не с Главной улицей", - предложили они. "Этот образ еще больше подрывает доверие к ним и усиливает впечатление, что они не борются за интересы простых людей".

Когда в The Wall Street Journal появилась редакционная статья, критикующая судебные иски и утверждающая, что генеральные прокуроры штатов просто хотят "пополнить свои бюджеты" за счет фармацевтической промышленности, руководители Purdue торжествовали. Представитель Herald Group сообщил, что они "работали с" автором статьи.

Майк Мур не скрывал, что ему нужны деньги. Однажды он назвал компанию Johnson & Johnson "огромным карманом". Вполне обоснованно можно критиковать и мотивы адвокатов по делам о травмах, которые работают по контракту и получают огромные гонорары в случае успеха. Но гораздо сложнее было нападать на десятки генеральных прокуроров, инициировавших судебные дела, которые, как и Мур, утверждали, что цель этих исков - получить крайне необходимые средства для строительства лечебных центров, финансирования исследований в области науки о зависимости и закупки налоксона, препарата, который может быть использован для устранения последствий передозировки опиоидами.

В интервью, данном в феврале 2018 года, Мур отметил, что "Саклеры не были названы" ответчиками ни по одному из дел. Похоже, они оставались изолированными от искусно культивируемого мнения, что, кроме как время от времени голосовать за решения совета директоров, они не играли особой роли в семейном бизнесе. Но в тот самый момент, отметил Мур, адвокаты пытались найти способ "прорвать корпоративную завесу, чтобы назвать владельцев".

Саклеры, в свою очередь, начали окончательно сходить с ума. "Сегодня мне позвонила Мэри Вулли", - сообщил Джонатан другим членам семьи, имея в виду главу группы Research!America, которой Саклеры сделали щедрое пожертвование. Всего за семь месяцев до этого Вулли на сайте написала хвалебную речь об отце Джонатана, Рэймонде, восхваляя его "острую деловую проницательность, личную доброту, необычайную щедрость и решимость продвигать исследования". Его "наследие", по ее мнению, "является примером для всех, кто стремится служить общественному благу". Но теперь Вулли сообщила Джонатану, что ее организация изменила свое мнение. "По всей видимости, дурная слава вокруг Purdue и семьи привела к тому, что совет директоров решил переименовать премию Рэймонда и Беверли Саклер", - написал Джонатан. Решение было принято после того, как некоторые прошлые лауреаты премии ("она не стала разглашать, кто именно") выразили дискомфорт от того, что их ассоциируют с именем Саклера, и поинтересовались, могут ли они назвать премию как-то иначе в своих резюме.

"Очевидно, что это усилит давление на другие советы директоров, чтобы они выбрали аналогичный курс", - предупредил Джонатан, добавив: "Мы должны быть готовы". Один из музеев, Галерея Южного Лондона, уже отступился от семьи, тихо вернув пожертвование. Актер Марк Райлэнс, лауреат премии "Оскар" , ранее занимавший пост художественного руководителя лондонского театра "Глобус", публично призвал "Глобус" отказаться от дальнейших пожертвований Саклеров. Джонатан беспокоился о том, что, как он сообщил юристу компании, "эффект домино".

Семья собирала еженедельную конференц-связь в восемь утра каждый вторник, чтобы обсудить кризис со своей постоянно расширяющейся свитой юристов и советников по связям с общественностью. Казалось, у каждого были свои представители, и число участников постоянно росло. Мортимер отправлялся на вечеринку и знакомился с кем-то, кто рекомендовал нового консультанта; затем этот человек появлялся на звонке. "Вдруг в кассу звонят шесть разных PR-фирм и говорят: "За 50 000 долларов в месяц я сделаю все, что вы захотите"", - рассказал один из тех, кто консультировал семью в этот период. Джонатан Саклер лично писал слова для рекламы, которую компания выпускала, чтобы защитить себя.

"Проблема заключалась в том, что семья ни за что не хотела признавать свою вину", - вспоминает человек, консультировавший Саклеров. В какой-то момент Мария Бартон, главный юрисконсульт Purdue, сказала им: "Пока семья не начнет что-то говорить, все, что будет делать компания, будет заглушаться молчанием семьи". Некоторые из Саклеров считали, что настало время выступить с каким-то заявлением, но никто не мог прийти к соглашению о том, что в нем должно быть написано. Когда стенограмма показаний Ричарда Саклера в Кентукки , которую семья так упорно пыталась сохранить в тайне, просочилась на сайт , на сайте STAT, поднялась волна публикаций о бессердечных высказываниях Ричарда о людях, которые стали зависимы от его наркотика. Мортимер и его жена, Жаклин, были смущены этими откровениями и в ужасе от того, что они стали достоянием общественности. Они хотели, чтобы Ричард раскаялся в своих высказываниях.

Мать Ричарда, Беверли, вышла из состава совета директоров в возрасте девяноста трех лет, примерно в то время, когда в 2017 году были опубликованы статьи в Esquire и New Yorker. Она никогда не принимала особого участия в бизнесе, даже когда была членом совета директоров. Когда однажды журналист позвонил Беверли домой в Коннектикут, чтобы спросить о спорах, охвативших Purdue, она ответила: "Я не знаю, что я могу сказать о компании, кроме того, что они всегда были так осторожны, чтобы никому не навредить". По мере усиления внимания остальные члены совета директоров Саклеры один за другим выходили из состава совета. Первым был Ричард. Затем Дэвид. Затем Тереза, а в конце концов Илен, Джонатан, Кате и Мортимер.

Нэн Голдин организовала собственную еженедельную встречу. Ее группа PAIN собиралась по вечерам в среду в ее квартире. Это была дружная и разнообразная коалиция, состоящая из художников, активистов, давних друзей Голдин, выздоравливающих и тех, кто потерял близких из-за эпидемии. Встречи проходили в свободной, отвлеченной атмосфере, которая не соответствовала тому факту, что группа планировала серию все более амбициозных демонстраций. Как военизированная ячейка, они общались через зашифрованные телефонные приложения и держали свои "акции" в секрете. Они составили на сайте "черный список" музеев, получивших финансирование Саклера. Голдин была на тропе войны.

В апреле 2018 года она появилась на Национальном молле и вошла в галерею Артура М. Саклера. В сопровождении группы протестующих она заняла позицию под скульптурой из лакового дерева "Обезьяны хватаются за луну", которая свисала с потолка. Семья Артура по-прежнему настаивала на том, что на нем не должно быть следов оксиконтина, но Нэн Голдин не согласилась. "Артур умел продавать таблетки!" - кричала она. "Наркомания равна прибыли!" Ее последователи достали оранжевые бутылочки с таблетками, на некоторых из них было написано "Валиум", и бросили их в фонтан.

Однажды вечером в феврале 2019 года съемочная группа проникла в Гуггенхайм, где Мортимер Саклер долгое время был попечителем. Они поднялись на знаменитую аллею, змеившуюся вокруг центрального атриума. Затем, по сигналу, протестующие на разных уровнях развернули кроваво-красные транспаранты с черным текстом:

ПОЗОР САКЛЕРУ

200 ПОГИБШИХ КАЖДЫЙ ДЕНЬ

УБРАТЬ ИХ ИМЯ

С самых высоких этажей Гуггенхайма члены группы подбросили в воздух тысячи маленьких листочков бумаги. Словно бегущая лента на параде, бумага трепетала и кружилась, образуя облако. Каждая из них была маленьким "рецептом", призванным напомнить о метели рецептов, которую Ричард Саклер вызвал во время запуска OxyContin.

"Пора, Гуггенхайм!" прокричала Голдин. Она не была харизматичным оратором от природы. Она была застенчивой от природы, нервничала при публичных выступлениях; даже с мегафоном в руках она часто выглядела застенчивой и растерянной. И в ней было что-то змеиное. Что-то хрупкое. Она была трезва всего два года. Она чувствовала глубокое родство с людьми, с которыми сталкивалась, которые боролись с зависимостью или потеряли близких из-за нее. Члены PAIN ухаживали за матерью Голдин, заботились о ней. В группе ощущалось, что ее активизм стал организующим принципом, с помощью которого она управляла своим выздоровлением.

Самым мощным оружием Голдин как активистки был ее глаз. Кто-то оповестил The New York Times, и фотограф явился в Гуггенхайм, занял позицию на первом этаже, а затем направил камеру на потолок, когда рецепты поплыли вниз в ротонду. Получился необычный кадр, когда белые листки мерцали в белом интерьере музея, мимо ярко-красных баннеров протеста. Голдин и ее коллеги-активисты хотели, чтобы это выглядело как настоящий снежный шквал, поэтому они напечатали восемь тысяч рецептов, чтобы обеспечить достаточное количество рецептов для заполнения пространства. Фотография была опубликована вместе со статьей в газете : "Гуггенхайм подвергся нападкам протестующих за то, что принял деньги от семьи, связанной с оксиконтином".

В следующем месяце Гуггенхайм объявил, что после двух десятилетий сотрудничества, в течение которых Саклеры пожертвовали 9 миллионов долларов, музей больше не будет принимать пожертвования от этой семьи. На той же неделе Национальная портретная галерея в Лондоне сообщила, что отклонила дар Саклеров в размере 1,3 миллиона долларов. Через два дня после Национальной портретной галереи Тейт объявила, что не будет "искать или принимать дальнейшие пожертвования от Саклеров".

Это был тот самый эффект домино, о котором беспокоился Джонатан Саклер. Музеи не стали "убирать название", как того требовала Голдин: "Мы не намерены удалять упоминания об этой исторической благотворительной организации", - заявили в Тейт; на сайте Гуггенхайм дал понять, что существуют "контрактные" условия, согласно которым Центр художественного образования Саклера должен продолжать носить это имя. Но этот беспрецедентный шаг культурных институций по дистанцированию от Саклеров явно произошел благодаря влиянию Голдин. Помимо того, что каждый протест подавался как фотография, она смело использовала свои собственные рычаги влияния как видная фигура в мире искусства. Еще до решения Национальной портретной галереи Голдин дала понять, что музей обращался к ней по поводу проведения ретроспективы. "Я не буду делать выставку, - сказала она в интервью The Observer, - если они возьмут деньги Саклера". Когда стало известно, что музей отказался от подарка, Голдин почувствовала себя оправданной. "Я поздравляю их с мужеством", - сказала она.

В следующем месяце на открытии персональной выставки немецкой художницы Хито Штайерль в галерее Serpentine Sackler Gallery в Лондоне Штайерль произнесла неожиданную речь. "Я хотела бы обратиться к слону в комнате", - сказала она, а затем продолжила обличать Саклеров, призывая других художников объединиться в борьбе за отсоединение музеев от семьи. Она сравнила отношения между миром искусства и его токсичными покровителями с "браком с серийным убийцей". По ее словам, необходимо "развестись". Музей незамедлительно объявил, что, хотя он и может быть назван в честь Саклеров, Serpentine "не планирует в будущем" принимать подарки от этой семьи.

Эти протесты не остались без последствий для протестующих. Однажды вечером одна из близких помощниц Голдина в PAIN, Меган Каплер, выходила из бруклинской квартиры Голдина, когда заметила мужчину средних лет, который сидел за рулем своей машины и наблюдал за ней. Через несколько дней Каплер вышла из своего дома в другом районе Бруклина, чтобы выгулять собаку, и увидела того же мужчину. Они встретились взглядами. Она продолжила идти. Когда она обернулась, чтобы посмотреть на него, мужчина фотографировал ее на свой телефон.

Члены PAIN предположили, что Саклеры, должно быть, организовали слежку за ними, но также и то, что этот человек, вероятно, был каким-то субподрядчиком, и им будет очень трудно доказать, на кого он работает. Через несколько дней он снова появился перед домом Голдина. На этот раз члены группы вышли на улицу и сняли его на камеру. Он не стал с ними разговаривать, но и не стал прятаться. Он стоял, облокотившись на машину, с ухмылкой на лице и начинал стричь ногти. Его послали следить за ними или запугивать? В каком-то смысле это не имело значения. Его присутствие было подтверждением. Их кампания работала. В мае Метрополитен-музей, где находится оригинальное крыло Саклера, объявил, что будет "отказываться" от подарков, которые, по его мнению, "не отвечают общественным интересам".

В какой-то момент Голдин узнала, что премьера документального фильма о тюрьме Мадлен Саклер "Суровая правда, не правда ли" состоится на кинофестивале Tribeca. Она договорилась посетить показ вместе с несколькими своими товарищами. Они взяли с собой бутылочки с таблетками, вошли отдельно и сели в зале. После фильма должны были состояться вопросы и ответы, но Мадлен было заметно, что ей не по себе. Видимо, ее насторожили непрошеные гости. Вскоре к Голдин подошел охранник и выпроводил ее из кинотеатра.

"Вы знаете, кто снял этот фильм?" обратилась Голдин к прохожим на улице. Она протягивала бутылочки с таблетками любопытным незнакомцам и осуждала документальный фильм как "подмывание репутации". О Мадлен Голдин сказала: "Она выдает себя за социальную активистку, но она обогатилась за счет зависимости сотен тысяч людей". По ее мнению, любой наследник Саклер, который "взял деньги" и не предпринял никаких усилий, чтобы рассказать об этом, был "виновен".

Когда репортер The Guardian спросил Мадлен о ее семье, она ответила, что работает над фильмами "более чем полный рабочий день", и работа - это ее "единственное внимание". Она не захотела говорить о своей семье. На вопрос о том, что она стала очень богатой благодаря оксиконтину, и на вопрос, есть ли у нее с этим проблемы, она ответила: "С чем именно?"

Аргументы Мадлен, насколько она смогла их сформулировать, сводились к тому, что ее следует оценивать исключительно по ее работе, а не по тому, каким бизнесом владеет ее семья. Она "никогда не работала в компании и не имела в ней никакого влияния", - сказала она. (После этого интервью пресс-приглашение The Guardian на торжества было отозвано).

"Имя Саклер стало синонимом опиоидного кризиса", - сказала Нэн Голдин. "Я хочу спросить Мадлен: вы хотите получить именно такое наследие? Почему бы не использовать свое имя, деньги и влияние для решения проблемы кризиса и не взять на себя ответственность?"

Purdue была на волоске от гибели. В феврале 2018 года компания объявила, что уволит половину своего торгового персонала и больше не будет продвигать опиоиды среди врачей. Со стороны это могло показаться значительной уступкой, но внутри компании уже подсчитали, что, поскольку "Оксиконтин" был "зрелым" продуктом, бизнес все равно получит сотни миллионов долларов прибыли от так называемых переходящих продаж препарата, даже без отдела продаж. Тем летом компания пошла дальше, полностью ликвидировав отдел продаж и заявив, что Purdue "предпринимает значительные шаги по трансформации и диверсификации, выходя за рамки нашей исторической специализации на обезболивающих препаратах".

Но теперь уже было слишком поздно изобретать что-то новое. Рассел Портной, король боли, подписался на участие в многостороннем судебном процессе в качестве свидетеля против Purdue и других компаний в обмен на то, что его самого отстранят от участия в качестве ответчика. Он признал, что лично ему стало известно о "серьезных неблагоприятных исходах, связанных с опиоидами", еще в конце 1990-х годов, хотя он продолжал публично преуменьшать опасность этих препаратов. Что касается компании Purdue, то, по его словам, даже среди ответчиков по многосудному делу она заслуживает особого внимания. Ни одна другая компания "ранее не продвигала опиоидный препарат так агрессивно и не поощряла использование опиоидов неспециалистами", - сказал он.

Но самая большая угроза для Саклеров возникла в январе 2019 года, когда генеральный прокурор штата Массачусетс представил на сайте судебную жалобу, в которой было сделано то, чего не делал ни один прокурор за двадцать лет судебных разбирательств против Purdue: в качестве ответчиков были названы восемь членов семьи Саклеров - Ричард, Беверли, Джонатан, Дэвид, Тереза, Кате, Мортимер и Илен.

Глава 27

.

НАЗВАННЫЕ ОТВЕТЧИКИ

Невестка Ричарда Саклера, Джосс Саклер, была замужем за его сыном Дэвидом. Она жила в Парк-Слоуп, в Бруклине, когда познакомилась со своим будущим мужем на свидании вслепую. Джосс считала Дэвида "финансовым парнем" - серьезным, пунктуальным, может быть, немного обычным, - в то время как она была чем-то более экзотическим. Дочь канадского дипломата, она училась в средней школе в Японии и в юности мечтала стать шпионкой. Вместо этого она поступила в аспирантуру по лингвистике в Городском университете Нью-Йорка. Когда Рэймонд Саклер был еще жив, Джосс и Дэвид проводили выходные с ним и Беверли в семейном комплексе в Гринвиче. Джосс находил Рэймонда ( или "Поппи", как называли его внуки) очень впечатляющим. Он был "высокоуважаемым ученым и бизнесменом", - говорила она. "Он был посвящен в рыцари во Франции и в Англии". В особняке с видом на Лонг-Айленд-Саунд Рэймонд принимал именитых гостей. Он пользовался огромным уважением, как казалось Джосс, и просто "излиянием любви". Рэймонд был таким светилом, что Джосс решила, что до окончания аспирантуры ей следует оставить свою девичью фамилию Джаселин Рагглз, потому что она не хочет, чтобы к ней относились "с преференциями". Ее диссертация была посвящена "наркопропаганде" наркокартелей в Мексике и тому, как эти преступные наркогруппировки пытаются, по ее словам, "заручиться общественной поддержкой местных сообществ".

С диссертацией в руках Джаселин Рагглз стала Джосс Саклер. Она могла выглядеть как жена миллиардера - стройная, светловолосая, очень подтянутая, с надутыми и сжатыми губами. Но она не была простым трофеем, настаивала она. Она основала клуб для молодых богатых женщин, которые пьют вино, или, как она его называла, "женский коллектив, состоящий только из членов и празднующий пересечение искусства, вина, моды и культуры". Она была обучена сомелье ("Уровень II") и называла группу Les Bouledogues Vigneronnes, "винодельческие бульдоги". LBV - сокращение от . "По образованию Джосс - специалист по оценке угроз, и ее исследования посвящены оценке рисков, связанных с угрозами насилия со стороны мексиканских картелей", - говорилось в биографии (которая была удалена) на ее сайте. Она также была "заядлой авантюристкой", "стреляла по мишеням, занималась скалолазанием и альпинизмом", говорила на "английском, французском, испанском и фарси".

Как и Мадлен Саклер, Джосс твердо решила, что, поскольку она лично не входит в совет директоров Purdue, у нее нет никакой значимой связи с фармацевтической империей, и это не должно ограничивать ее возможности реализовывать собственные мечты. Но от этой связи было трудно избавиться. По случайному стечению обстоятельств именно в тот период, когда Саклеры столкнулись с новым уровнем пристального внимания со стороны юридических органов и прессы, Джосс решила реализовать свою давнюю амбицию - превратить LBV в модный бренд. Она выпустила серию спортивных ансамблей в цветах Day-Glo, которые были вдохновлены ее страстью к альпинизму. "Я намерена добиться успеха", - пообещала она, отметив, что LBV может стать "следующим всеамериканским брендом готовой одежды от кутюр". В своем сообщении на Facebook она описала это предприятие как "мою собственную женскую инициативу, не связанную с Purdue, направленную на расширение прав и возможностей женщин".

Но если Мадлен удалось убедить людей в профессиональных кругах, что ее искусство должно оцениваться по достоинству, без ссылки на ее статус наследницы опиоидов, то Джосс пришлось нелегко. После того как модный репортер из The New York Times заинтересовался ее коллекцией, она согласилась на интервью, но была завалена дерзкими вопросами о своей семье. В своем возмущенном посте на сайте Джосс объяснила эту ситуацию гендерными проблемами: "Хватит говорить о том, кто мужчины в моей жизни, и пересмотрите эти чертовы неоновые толстовки". (Автор модного журнала Times Мэтью Шнайер в частном порядке забавлялся этим, заметив другу, что если бы он действительно сосредоточился на самой одежде, статья могла бы быть гораздо более жесткой).

Джосс оказалась в затруднительном положении: если представить себе членов клана Саклеров, расставленных по концентрическим кругам виновности, то она жила в неудобной близости от яблочка. Ее свекор был отцом Оксиконтина. Ее муж был единственным представителем третьего поколения Саклеров в совете директоров. И ее положение усугублялось тем, что в отличие от семьи, в которой она вышла замуж, Джосс Саклер упорно отказывалась молчать. Она устраивала вечеринки ("700 долларов за гостя, вина LBV Curated Wines"). Они с Дэвидом заплатили 22 миллиона долларов наличными за особняк в Бель-Эйр, а затем заявили, что злятся на то, что о продаже было сообщено в TMZ и других СМИ, несмотря на то, что для проведения сделки выбрали известного агента по недвижимости из телешоу Million Dollar Listing. И она продолжала давать интервью. "Я поддерживаю свою семью на 500 процентов", - сказала Джосс в интервью изданию Town & Country. "Я верю, что они будут полностью оправданы. Но они не имеют никакого отношения к LBV". Для этой статьи Джосс встретился с репортером в ресторане на Греймерси-парк. "Они еще пожалеют, что связались с лингвистом", - сказала она о своих недоброжелателях. "Они уже жалеют". Во время интервью, без всякого поощрения со стороны репортера, она буквально заказала молочного поросенка. Этот образ Марии-Антуанетты был настолько чрезмерным (могла ли она быть искренней? Или это было что-то вроде концептуального арт-перформанса?), что казалось, что она специально создана для страниц сплетен, и вскоре Page Six уже описывала каждое нелепое высказывание Джосс. Газета провозгласила ее "леди Макбет опиоидов". В ответ она отправила одному из репортеров текстовое сообщение с эмодзи среднего пальца .

Одним из главных источников проблем Джосса была женщина по имени Мора Хили, которая уже второй срок занимала пост генерального прокурора штата Массачусетс. Хили было около сорока лет. Она выросла в Нью-Гэмпшире, за границей штата, и была старшей из пяти детей, которых воспитывала мать-одиночка. Она играла в баскетбол в Гарварде, а затем несколько лет профессионально занималась этим видом спорта в Европе. Она не была высокой - пять футов четыре дюйма, улыбка с ямочками и неформальная манера поведения, - но она была крепкой, и это стало стандартной фразой в ее репертуаре односложных высказываний, что, будучи невысокой женщиной, играющей в профессиональный баскетбол, она научилась "брать верх над большими парнями". Хили всегда говорила это в шутку. Но если это была шутка, то это было и предупреждение.

Опиоиды особенно сильно ударили по Массачусетсу. Хили начала расследование в 2015 году, сразу после вступления в должность на свой первый срок, потому что во время предвыборной кампании люди со всего штата постоянно рассказывали ей о том, как эти фармацевтические препараты разрушают их общины. У одного из волонтеров кампании Хили был сын, страдающий опиоидной зависимостью. Женщина, которую Хили назначила ответственной за новое расследование, заместитель генерального прокурора Джоанна Лидгейт, была близка с человеком, у которого была передозировка. Вместе со своими сотрудниками Хили начала фокусироваться на компании Purdue. Один из ее адвокатов, Сэнди Александр, начал с посещения офиса медицинского эксперта и запроса свидетельств о смерти людей в Массачусетсе, умерших от передозировки опиоидов с 2009 года. Он сверил эти имена с именами людей, имевших рецепты на болеутоляющие средства Purdue. Компания всегда утверждала, что случаи так называемой ятрогенной зависимости - люди становятся зависимыми, когда врач выписывает им препарат и они принимают его по назначению - практически не встречаются. Но Александр смог подтвердить, что за последнее десятилетие только в Массачусетсе 671 человек выписал рецепт на обезболивающие Purdue и впоследствии умер от передозировки, связанной с опиоидами.

В июне 2018 года Хили провела пресс-конференцию в Бостоне. Она пригласила представителей группы, помогающей семьям, потерявшим близких в результате смерти от опиоидов, и объявила, что подает в суд не только на Purdue Pharma, но и на восемь членов семьи, входивших в совет директоров компании. Корпорации не управляются сами собой, рассудила она. Ими управляют люди. И она хотела назвать имена. "Общественность заслуживает ответов", - сказала Хили. "Именно об этом и идет речь в этом иске". Через несколько месяцев, перед Рождеством, Хили объявила о своем намерении подать измененную версию иска, которая предоставит общественности некоторые из этих ответов.

Пердью и Саклеры использовали свою обычную тактику. В качестве местного адвоката они наняли женщину по имени Джоан Люки, которая оказалась подругой и наставницей Хили и занимала должность председателя финансового отдела в ее предвыборной кампании. Это не показалось Хили совпадением. Прежде чем Хили смогла официально назвать Саклеров в иске, Мэри Джо Уайт отправилась в Бостон с командой юристов, чтобы объяснить ей, почему это было бы ошибкой. Но Хили, которая в начале своей карьеры работала в Wilmer, одной из тех самых "белых" юридических фирм, которые представляли интересы Purdue, с явным сомнением отнеслась к подобным закулисным маневрам. Хили знала об Уайт по репутации и восхищалась ею как человеком, который проложил тропу для других женщин в юриспруденции. "Мне больно смотреть на такую женщину, как Мэри Джо Уайт, которая представляла их интересы в 2007 году и продолжает их представлять", - сказала она. "Не то чтобы не было возможности представлять корпорации, это достойная работа. Но эта корпорация? Эти люди? По-моему, это ничем не отличается от представления интересов наркокартеля". Когда Purdue прислала своих юристов, Хили решила сама не присутствовать на встрече, отправив вместо себя своих судебных адвокатов. "Мне было неинтересно встречаться с ними на сайте , особенно потому, что некоторые из них - люди, с которыми у меня личные отношения", - сказала она. "Я хотела отстраниться от этого. Пусть они поговорят с моими адвокатами".

В ходе многостороннего судебного разбирательства был создан огромный массив запечатанных документов, которые были получены от Purdue и других фармацевтических компаний. Дэн Аарон Полстер, федеральный судья из Огайо, курирующий судебный процесс, постановил, что адвокаты, участвующие в разбирательстве, могут иметь доступ к документам, но в противном случае они должны оставаться скрытыми от посторонних глаз. "Я не думаю, что кто-то в этой стране заинтересован в том, чтобы на сайте было много пальцев", - утверждал Полстер. "Люди не заинтересованы в показаниях, раскрытии информации и судебных процессах". Но теперь Хили и ее прокуроры запросили доступ к опечатанным файлам и получили около двенадцати миллионов документов, связанных с Purdue.

В опечатанных документах рассказывается история "Оксиконтина", как она развивалась внутри компании, и команда Хили обнаружила, что, хотя Саклерам долгие годы удавалось держать фамилию в стороне от опиоидного кризиса, в личных бумагах Purdue она была повсюду. Здесь были и электронные письма Ричарда, управлявшего маркетинговым персоналом, и письма Кате, обсуждавшей проект "Танго", и письма Мортимера, жаловавшегося на свои расходы, и письма Джонатана, интересовавшегося, что компания может сделать, чтобы остановить падение прибыли от продажи опиоидов. Не один руководитель Purdue жаловался на то, что постоянное вмешательство семьи не позволяет генеральному директору выполнять свою работу. Саклеры не просто владели Purdue, поняли прокуроры Массачусетса. Они ею управляли. Команда Хили обновила свою жалобу, включив в нее новые взрывоопасные материалы.

Но прежде чем они успели обнародовать жалобу, в дело вмешались адвокаты Purdue, которые попросили судью штата Массачусетс Джанет Сандерс "конфисковать" документ, не позволяя его обнародовать. На слушаниях адвокат Purdue предположил, что Хили "выбрала" доказательства. Но судья Сандерс, ссылаясь на общественные интересы, заявила: "У меня поднимаются антенны, когда поступает запрос на значительное редактирование любого публичного документа по такому делу". Она вынесла решение, согласно которому жалоба Хили без сокращений должна быть опубликована. В своем заключении судья Сандерс отметила, что опасения Purdue - что публикация "поставит в неловкое положение отдельных лиц и вызовет возмущение общественности" - не являются убедительным основанием для того, чтобы замалчивать жалобу. Она также сослалась на мрачный прецедент в Массачусетсе: позорную историю "конфискации" местными судами информации по делам, связанным с обвинениями в сексуальном насилии над детьми со стороны католических священников.

Это решение могло стать шоком для компании Purdue, которая на протяжении десятилетий так успешно убеждала судей держать в секрете свои компрометирующие внутренние документы. Судья Полстер в Огайо был гораздо сговорчивее, и теперь адвокаты компании направили на экстренное обращение к нему, чтобы узнать, сможет ли он вмешаться и предотвратить обнародование жалобы на Саклеров. "Мы не предоставляли эти документы прокурору штата Массачусетс", - пожаловался юрист Purdue Марк Чеффо в ходе телеконференции с судьей. Компания передала документы в рамках федерального судебного процесса, но теперь они используются на другой арене, с другими правилами".

"Я тоже не очень доволен окружным прокурором Массачусетса", - ворчал судья Полстер. Но у него были связаны руки, сказал он. Если судья штата Массачусетс распорядился опубликовать полный текст жалобы, Полстер, как федеральный судья в Огайо, не имел права ослушаться этого распоряжения. "Я не могу контролировать действия судьи суда штата", - сказал он.

Чеффо был в ярости. Если жалоба будет обнародована, поклялся он, то на следующее утро все они проснутся от "невероятного цикла новостей".

Он был прав. Маура Хили считала, что помимо того, что закон является механизмом правосудия и ответственности, у него есть еще одна функция: поиск истины. На протяжении десятилетий компания Purdue скрывала характер и степень своей вины, улаживая дела и запечатывая записи. В отличие от этого, когда судебный процесс против Big Tobacco завершился, записи не были запечатаны или уничтожены. Вместо этого был создан архив с четырнадцатью миллионами документов сигаретных компаний, который стал незаменимым ресурсом для историков, журналистов и специалистов по общественному здравоохранению. Включив в свою жалобу большое количество конфиденциальной, никогда ранее не публиковавшейся информации, а затем добившись ее обнародования, Хили стремилась создать неопровержимый отчет о том, как зародился этот исторический кризис наркомании.

31 января Хили опубликовала на сайте 274-страничную жалобу. В ней утверждалось, что названные Саклеры "сделали выбор, который во многом стал причиной опиоидной эпидемии". Документ был усыпан протоколами заседаний, презентациями совета директоров и внутренней электронной почтой и представлял собой каталог захватывающей дух продажности. Сотрудники Purdue в прошлом предупреждали Саклеров, что внутренние документы компании могут однажды вернуться, чтобы преследовать их, и вот этот день настал. Хили использовал собственные электронные письма Саклеров, чтобы изложить субординацию, по которой семья управляла компанией. (Ответчиками в иске также названы восемь нынешних и бывших руководителей и членов совета директоров Purdue, которые не входили в состав семьи). В исковом заявлении в ярких деталях показана демонизация Ричардом Саклером тех, кому посчастливилось стать зависимым от главного продукта Purdue. В ней воспроизводился обмен мнениями, в ходе которого Ричард поинтересовался возможностью продажи "Оксиконтина" в Германии в качестве безрецептурного препарата, и электронное письмо, в котором он выразил свое разочарование ("Blah, humbug"), узнав, что Purdue продает "Оксиконтин" всего на 20 миллионов долларов в неделю. В нем содержатся многочисленные примеры, многие из которых были получены совсем недавно, когда Саклеры выражали заинтересованность в том, чтобы убедить врачей назначать пациентам более высокие дозы опиоидов на более длительный срок, несмотря на широко распространенный медицинский консенсус (и рекомендации Центра контроля заболеваний), что это резко повышает риск привыкания.

Некоторые из самых шокирующих деталей жалобы касались того, как спустя годы после признания вины в Вирджинии торговые представители Purdue продолжали обращаться к сомнительным врачам. Один из врачей, Фатхалла Машали, управлявший сетью клиник в Массачусетсе и Род-Айленде, был охарактеризован представителями Purdue в 2010 году как "очень хорошая новая цель". Когда компания узнала, что Машали находится под следствием властей Род-Айленда, она велела представителям продолжать звонить ему в Массачусетс. Один из представителей Purdue описал сцену в офисе доктора в 2013 году как настолько переполненную, что пациенты принесли на "свои собственные складные стулья "пляжного типа", чтобы сидеть на них, потому что в любой момент у него может быть 35 или более пациентов, ожидающих приема". В итоге Машали лишился медицинской лицензии, признал себя виновным по двадцати семи пунктам обвинения в мошенничестве в сфере здравоохранения и был приговорен к семи годам тюремного заключения.

С 2008 по 2012 год, говорится в жалобе, главным рецептурным врачом Purdue во всем Массачусетсе был врач из Северного Андовера по имени Уолтер Джейкобс. "Он практиковал в одиночку", - отметил Хили. "Часто он работал всего три дня в неделю. Тем не менее, за пять лет он выписал более 347 000 таблеток опиоидов Purdue". Двести тысяч из этих таблеток были Oxy 80s. В итоге Purdue предложила Джейкобсу контракт на 50 000 долларов для выступлений. Врач поддерживал миссию Саклеров по поддержанию пациентов на высоких дозах в течение длительного времени. Согласно жалобе, до того как он лишился медицинской лицензии, Джейкобс держал одного пациента на оксиконтине в течение двух лет, выписывая ему рецепт на двадцать четыре 80-миллиграммовые таблетки каждый день.

"Purdue воспользовалась зависимостью, чтобы заработать деньги", - написала Хили. "Для пациентов это была резня". Люди, умершие в Массачусетсе, "работали пожарными, домохозяйками, плотниками, водителями грузовиков, медсестрами, парикмахерами, рыбаками, официантками, студентами, механиками, поварами, электриками, железными рабочими, социальными работниками, бухгалтерами, художниками, лаборантами и барменами", - говорилось в жалобе. "Самый старый умер в возрасте 87 лет. Самый младший начал принимать опиоиды Purdue в 16 лет и умер, когда ему было 18 лет".

Саклеры были в ярости от заявления, поданного в Массачусетсе. До этого момента они были шифром в глазах общественности. Семья могла открыто говорить о своей благотворительности, но никогда не давала интервью о своем бизнесе, а Purdue, как частная компания, всегда была "черным ящиком". Но вот безвкусная реальность обнажилась. Адвокат семьи Рэймонд назвал заявление Хили "гистрионным". Мэри Джо Уайт, представлявшая сторону Мортимеров, утверждала, что заявления "неточны и вводят в заблуждение". Саклеры, представлявшие , составили собственное заявление, в котором порицали жалобу за "многословность", высмеивали ее как "сотни страниц судебного мусора" и призывали судью прекратить дело. Семья никому ничего не поручала, утверждали их адвокаты. И в любом случае суд в Массачусетсе не имеет над ними юрисдикции. Компания, возможно, и предпринимала действия, затрагивающие Массачусетс, но ее бизнес затрагивает все штаты. Аргумент выглядел так: Purdue была везде и в то же время нигде. По мнению адвокатов, если бы Массачусетс осуществлял юрисдикцию над Саклерами, это нарушило бы их конституционные права на надлежащую правовую процедуру.

Семья утверждала, что их собственные слова были вырваны из контекста. Но когда они предоставили дополнительный контекст, он вряд ли был оправдательным. Оспаривая использование в жалобе речевого оборота "метель рецептов", адвокаты семьи указали, что Ричард использовал этот образ как "намек на то, что он задержался на этом мероприятии из-за известной метели 1996 года", курсив их, как будто это имело какое-то существенное значение. Адвокаты также воспользовались электронной почтой, которую Хили использовала для иллюстрации склонности Ричарда к микроменеджменту. Она процитировала переписку между Ричардом и подчиненным, в которой Ричард в воскресенье потребовал от сотрудника прислать ему конкретные данные за этот день. "Это вполне уместное письмо от директора", - утверждали адвокаты Ричарда. Когда многострадальный сотрудник в конце концов написал Ричарду в ответ: "Я сделал все, что мог", это было сделано не потому, что Ричард приставал к нему, а потому, что у сотрудника "гостила семья". Эта дополнительная деталь лишь усугубила впечатление, что Ричард был бесчувственным руководителем.

Ходатайство Саклеров о прекращении дела было отклонено. В офисе генерального прокурора, расположенном на высоком этаже небоскреба в центре Бостона, Мора Хили ходила из комнаты в комнату, широко улыбаясь, обнимая Сэнди Александер, женщину по имени Джиллиан Файнер, которая была ведущим адвокатом по этому делу, и других сотрудников. Хили выложила видео с празднования в Instagram. Вслед за жалобой из Массачусетса генеральный прокурор Нью-Йорка Летиция Джеймс подала свой собственный иск против Purdue, в котором она также назвала ответчиками отдельных членов совета директоров Sackler. Джеймс назвала оксиконтин "корнем" кризиса и отметила, что Саклеры платили себе "сотни миллионов долларов каждый год". В своем иске она особо выделила один интригующий фактор. По словам Джеймс, к 2014 году Саклеры знали, что в отношении их компании ведется расследование и в конечном итоге они могут столкнуться с перспективой вынесения судебных решений, наносящих ущерб. Понимая, что день расплаты близок, Саклеры усердно выкачивали деньги из Purdue, говорится в иске, и переводили их в оффшор, вне досягаемости американских властей.

Это было правдой. На самом деле, еще в 2007 году, через неделю после признания вины в Вирджинии, Джонатан Саклер написал Ричарду и Дэвиду, что один инвестиционный банкир однажды сказал ему: "Ваша семья уже богата. Единственное, чего вы не хотите, - это стать бедным".

"Как вы думаете, что сейчас происходит во всех этих залах суда?" написал в ответ Дэвид Саклер. "Мы богаты? Надолго ли?" По мнению Дэвида, это лишь вопрос времени, когда какой-нибудь судебный процесс "дойдет до семьи". По его мнению, им следует "поднапрячься, где только можно, и попытаться получить дополнительный доход. Он нам вполне может понадобиться... Даже если придется хранить его в наличных". Так семья начала планомерно выводить из компании все больше и больше денег. С 1997 года до признания вины в 2007 году Purdue передала Саклерам только 126 миллионов долларов наличными. Начиная с 2008 года, она начала распределять миллиарды. В 2014 году в электронном письме Мортимеру Джонатан признал: "Мы вывели из бизнеса фантастическое количество денег". Если Саклеры взяли деньги у Purdue и вывезли их из страны, потому что знали, что в конечном итоге судебный иск может "дойти до семьи", то это может быть формой мошенничества, утверждает Джеймс, и теперь она хочет попытаться вернуть часть этих средств.

В McKinsey высокооплачиваемые консультанты, которые столько лет помогали Саклерам придумывать новые способы продажи опиоидов, начали беспокоиться. Вероятно, фирме пора задуматься о том, чтобы "ликвидировать все наши документы и электронную почту", - написал один из консультантов, Мартин Эллинг, другому. "Сделаем", - ответил его коллега Арнаб Гхатак.

В том же месяце, когда Джеймс подала иск, британский фонд Sackler Trust объявил, что приостанавливает дальнейшую благотворительную деятельность. В своем заявлении дама Тереза обвинила во "внимании прессы, которое вызывают эти судебные дела в Соединенных Штатах". Имя семьи все чаще рассматривается как знак дурной славы. "Пять лет назад семья Саклеров считалась одной из самых уважаемых и щедрых династий Нью-Йорка", - пишет New York Post. "Теперь они не могут уговорить музей взять их деньги".

Не только музейный мир стал считать Саклеров ядовитыми. Achievement First, сеть чартерных школ, крупным спонсором которой был Джонатан Саклер, объявила, что "решила не обращаться за дальнейшим финансированием к семье Саклеров". Хедж-фонд Hildene Capital Management, который инвестировал часть состояния семьи, заявил, что ему больше не удобно вести дела с Саклерами. Бретт Джефферсон, управляющий фондом, рассказал, что кто-то из близких фирмы пережил "трагедию, связанную с опиоидами", и сказал: "Моя совесть заставила меня прекратить отношения". Даже банкир Purdue, JPMorgan Chase, разорвал связи с компанией.

Для большинства Саклеров, которые с детства считали, что их имя обеспечивает определенный престиж, если не право, внезапность, с которой они стали изгоями в обществе, должна была быть тревожной. Но этот шок, похоже, не вызвал особых душевных терзаний по поводу компании и ее поступков. В частной семейной беседе по WhatsApp на сайте наследники Мортимера Саклера обсуждали свои злоключения исключительно с точки зрения сложной PR-оптики. Дама Тереза жаловалась, что "судебные адвокаты ведут кампанию в СМИ против семьи". Марисса Саклер назвала протесты Нэн Голдин "трюком". Саманта Саклер говорила о необходимости срочно выдвинуть "альтернативный нарратив". За месяцы откровенных текстовых сообщений ни один член семьи не выразил никаких личных опасений и не поднял никаких сложных вопросов о поведении семьи.

Крылья Мортимера и Рэймонда могли конфликтовать по многим вопросам, но их объединяла озлобленная убежденность в том, что они не сделали ничего плохого. "Средства массовой информации стремятся исказить и представить гротескным и злым все, что мы говорим или делаем", - жаловался Джонатан Саклер в своем электронном письме. Джонатану показалось, что компания оказалась втянута в более широкую культуру "обвинения" в Америке. "Рамки вины" привели к массовому лишению свободы и государственным расходам", - предположил он. Вдохновленный, возможно, фильмами своей дочери Мадлен, Джонатан теперь видел параллели между тяжелым положением американцев, попавших в тюрьму, и тем вниманием, с которым его семья столкнулась из-за миллиардов долларов, заработанных на продаже опиоидов. "Адвокатская палата в своей гениальности придумала, как выставить фармацевтическую промышленность в качестве последнего (и удивительно богатого) "плохого парня", - пишет Джонатан. Почему никто не сосредоточился на фентаниле, который очень смертоносен и продолжает расти?" - задается он вопросом. Возможно, Purdue следует добавить "программу Бюро ораторов", чтобы помочь донести информацию до людей. По его словам, важно подчеркнуть, что компания "заслуживает доверия".

Дэвид Саклер согласился. По его мнению, основная проблема заключалась не в том, что сделали Пердью или семья, а в том, как это преподносится. "Мы не очень-то хорошо рассказывали об этом", - сказал он. "Вот о чем я сожалею больше всего". У семьи была убедительная история, которую нужно было рассказать, подумал Дэвид. Вместо того чтобы обороняться, они должны выйти и рассказать ее.

Мортимеру казалось, что Саклеры ввязались в "битву". Он разделял мнение Джонатана о том, что часть проблемы заключается в "системе правонарушений". Но что более важно, утверждал он в электронном письме другим членам семьи, рецептурные опиоиды "НЕ ЯВЛЯЮТСЯ ПРИЧИНОЙ наркомании, зависимости или так называемого "опиоидного кризиса". "Показательно, что в 2019 году Мортимер Саклер все еще использует пугающие кавычки для описания эпидемии. "Я также не думаю, что нам следует использовать термин "опиоидный кризис" или даже "кризис опиоидной зависимости" в наших сообщениях", - продолжил он. В качестве альтернативы, по мнению Мортимера, им следует говорить о "наркомании и зависимости". В частном порядке Саклеры все еще придерживались своего старого и заветного мнения, что проблема не в наркотиках, а в злоупотребляющих ими.

В какой-то момент Мортимер написал новому главному юрисконсульту Purdue Марку Кессельману, а также Мэри Джо Уайт и нескольким другим людям, чтобы запросить некоторые статистические данные, которые, по его мнению, могли бы помочь в аргументации семьи. Он хотел узнать, можно ли собрать информацию о людях, умерших от передозировки, как жертвы, упомянутые в деле Массачусетса, чтобы выяснить, есть ли у них полисы страхования жизни. Кто-то сказал ему, что такие полисы часто выплачивают при "случайной передозировке наркотиков", но не при самоубийствах. И это заставило Мортимера задуматься. "Я считаю справедливым предположить, что некоторая часть передозировок на самом деле является самоубийством", - написал он.

Мортимер также тихо обращался к влиятельным людям в Нью-Йорке, ища поддержки. "Завтра я встречаюсь с Майклом Блумбергом", - сообщил он руководителям компании Purdue, заявив, что одной из тем для обсуждения будет "текущий нарратив против правды". Семья пыталась перевести разговор на героин и фентанил; возможно, у Блумберга найдутся идеи. Они встретились в офисе Блумберга, и бывший мэр посоветовал Мортимеру, как вести дискуссию, сказав, что семья должна разработать список из десяти тезисов, которые нужно повторять. (После встречи Мортимер передал этот проект сотрудникам отдела коммуникаций Purdue, поручив им подготовить список для его рассмотрения).

Еще одним человеком, которому Мортимер сделал предложение в этот период, был Джордж Сорос. Он хотел получить совет от миллиардера, финансиста и филантропа, который стал мишенью диких (и часто антисемитских) теорий заговора, выставляющих его всемогущим глобальным кукловодом. Может быть, Сорос увидит в судьбе Саклеров что-то от своих собственных проблем и подскажет, как справиться с этой бурей негативной рекламы. Мортимер обратился к кому-то из сотрудников организации Сороса и попросил назначить беседу с самим Соросом. Но Сорос отказался отвечать на звонок.

В какой-то момент Дэвид и Джосс решили продать свою нью-йоркскую квартиру на Восточной Шестьдесят шестой улице и переехать во Флориду. "Я не из пугливых", - говорит Джосс, ссылаясь на свои альпинистские заслуги. "Если К2 меня не пугает, то и Флорида меня не пугает". (Она не поднималась на К2.) "Саклеры бегут из Нью-Йорка", - пестрели колонки сплетников. Пара купила особняк недалеко от Бока-Ратона за 7,4 миллиона долларов. К тому времени судебный процесс против Саклеров стал настолько всеобъемлющим, что Дэвид и Джосс переехали из Нью-Йорка, где судилась семья, в округ Палм-Бич, где судились и с ними.

О том, насколько сильным стало поношение, свидетельствует тот факт, что мужчина из Нью-Джерси, которого также звали Дэвид Саклер, подал иск против ряда СМИ, использовавших его фотографию, а не другого Дэвида Саклера, в материалах о семье. В иске утверждалось, что использование "не того Дэвида Саклера подорвало его репутацию", и упоминалось, что этот Дэвид Саклер был вынужден взять себе псевдоним, чтобы получить столик в ресторане. Чтобы не остаться в стороне, Университет Пердью в Вест-Лафайетте, штат Индиана, выпустил пресс-релиз, в котором разъяснил, что он "никогда не был связан каким-либо образом с компанией Purdue Pharma".

История достигла переломного момента. Ведущий поздней ночи Стивен Колберт сделал сегмент, посвященный Саклерам, пошутив, что они изменили клятву Гиппократа на "Прежде всего, не навреди. Если только причинение вреда не приносит невероятной прибыли". Он показал фотографию Ричарда, Джонатана, Рэймонда и Беверли, "на которой видно, что им все по барабану". Джон Оливер из сатирической новостной программы Last Week Tonight также показал сегмент, посвященный этой семье. В том, что Саклеры долгое время оставались невидимыми, "чувствуется умысел", отметил Оливер. Он отметил, что Ричард Саклер никогда не давал интервью. Но судебный процесс позволяет "увидеть глубину участия Ричарда". Оливер упомянул об утечке показаний Ричарда в Кентукки и отметил тонкий момент: поскольку утекла только стенограмма, а не видеозапись, в ночных новостях было сложно что-либо сделать с показаниями. Как проиллюстрировать слова на странице?

Шоу придумало дьявольски креативное решение. Оливер привлек ряд известных актеров для драматического воспроизведения показаний и переписки Ричарда. Актер Майкл Китон с безразличным хмурым видом воспроизвел момент, когда Ричарду прислали статью о том, что пятьдесят девять человек из одного штата умерли от передозировки, и ответил: "Это не так уж плохо". Брайан Крэнстон, сыгравший метамфетаминового шантажиста Уолтера Уайта в сериале Breaking Bad, повторил речь Ричарда на презентации OxyContin в Wigwam. Майкл К. Уильямс, сыгравший Омара Литтла в сериале The Wire, предложил третью интерпретацию, его черты лица исказились в бескровную гримасу. А четвертый актер, Ричард Кинд, сделал комедийную инсценировку всех тех случаев, когда Саклер отвечал на вопросы о своей компании и собственном поведении словами "Я не знаю". Оливер рассказал зрителям, что он создал сайт sacklergallery.com, на котором они могут посмотреть больше таких роликов. По его словам, он выбрал этот веб-адрес, потому что "им нравится, когда их имя указывают на гребаных галереях".

Семья заранее узнала о том, что Last Week Tonight готовит соответствующий сегмент. Жена Мортимера, Жаклин, запаниковала. Обратившись к продюсерам, представители семьи заявили, что Жаклин хотела бы лично встретиться с Джоном Оливером, чтобы изложить свою позицию. Но Оливер обычно не встречается с участниками своих программ, и он отказался принять предложение Саклеров. Жаклин отправила возмущенное письмо другим членам семьи. "Это любимое шоу моего сына", - написала она. "Он смотрит его каждую неделю вместе со всеми своими друзьями. Эта ситуация разрушает нашу работу, наши дружеские отношения, нашу репутацию и нашу способность функционировать в обществе. И что еще хуже, она обрекает на гибель моих детей. Как мой сын сможет поступить в среднюю школу в сентябре?"

Как и ее муж и другие члены семьи, Жаклин испытывала яркое чувство преследования, гневное убеждение, что ее и ее родственников заставляют страдать. "Я больше не хочу, чтобы наша семья служила национальной грушей для битья за проблемы, которые существовали задолго до появления OxyContin и будут существовать еще долго", - написала она. "Я еще не видела НИЧЕГО противозаконного или даже аморального в действиях этой компании". Это очернение было "наказанием", которое "раздается каждому мужчине, женщине и ребенку, в прошлом, настоящем и будущем целой семьи", - заявила Жаклин Саклер. "Разрушаются жизни детей".

Глава 28. ФЕНИКС

Однажды в августе 2019 года Дэвид Саклер прилетел в Кливленд, чтобы представить свою семью на саммите многочисленных адвокатов, участвующих в многостороннем судебном процессе. Он прибыл с предложением. Дэвид был коренастым и медлительным, с темно-каштановыми волосами, светлыми глазами своего деда Раймонда, тяжелой челюстью своего отца Ричарда и бородой, в которой пробивалась седина. Он стал центральной фигурой в попытках его семьи решить проблему судебного разбирательства. Дэвид был несколько более общительным, чем Ричард, но не более извиняющимся. Он был зол: зол на прокуроров и адвокатов, подавших иск против его семьи, зол на прессу, зол на музеи, которые отказывались от подарков Саклеров. По его мнению, великая щедрость семьи внезапно была "обращена против нас".

Дэвид был убежден, что Саклеры не сделали ничего плохого. Как он любил говорить, наука развивалась. Изменилось понимание людьми зависимости. Это был сложный бизнес. Фармацевтическая промышленность была очень сложной. Управление по контролю за продуктами и лекарствами одобрило все, что делали Саклеры. И в любом случае все их конкуренты делали то же самое. Дэвид считал, что семья должна быть более откровенной, чтобы рассказать свою историю. Совсем недавно он дал интервью Бетани Маклейн, опытной финансовой журналистке, которая писала для Vanity Fair. Это был первый случай за шесть десятилетий владения Саклерами компанией Purdue, когда кто-то из членов семьи дал содержательное интервью о бизнесе. Дэвид рассказал Маклейну о "язвительной гиперболе" и "бесконечных нападках", которым подвергалась его семья. "У меня трое маленьких детей", - сказал он. Мой четырехлетний ребенок пришел домой из детского сада и спросил: "Почему мои друзья говорят мне, что работа нашей семьи убивает людей? "

Дэвид перешел к стандартным тезисам. В основе исков лежала идея о том, что Саклеры на самом деле руководили Purdue, а это "просто неправда". Консультанты компании Purdue из McKinsey , возможно, в частном порядке пришли к выводу, что Саклеры "еженедельно участвовали в принятии решений на всех уровнях". Но теперь Дэвид утверждает, что, будучи членом совета директоров с 2012 по 2018 год, он делал не больше, чем голосовал на основании "предоставленной мне информации". Это не было похоже на то, что семья на самом деле руководила процессом. "Не мы вызвали кризис", - категорично заявил он. На самом деле самым большим промахом, который он готов был признать, была неспособность Саклеров исправить ошибочное мнение о том, что они стали причиной. По его словам, сейчас он выступает в рамках кампании, направленной на то, чтобы "начать очеловечивать себя как семью".

Но все могло сложиться не так, как предполагал Дэвид. Маклин была грозным репортером, который, будучи молодым журналистом в Fortune, написал первую большую статью , в которой высказал сомнения по поводу Enron, а затем продолжил вести хронику краха компании. Она была не из тех журналистов, которые могут просто поверить Дэвиду на слово. В своей статье она тщательно разбирала каждый его аргумент, принимая его всерьез, обдумывая его, а затем объясняя, почему он ошибочен. Мнение о том, что зависимость от опиоидов возникает менее чем у 1 процента пациентов, на самом деле не было каким-то научным консенсусом, как предполагал Дэвид. Если он ссылался на то, что Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов (FDA) подписало решения Purdue, то это означало, что он упустил из виду степень компрометации FDA со стороны "Большой Фармы" в целом и Purdue Pharma в частности. На вопрос о судебных исках против компании Дэвид отмахнулся от них, предположив, что жалобы сводятся к "О, вам вообще не следовало выпускать эти препараты на рынок", на что он лишь нетерпеливо ответил: "Полагаю, это можно обсуждать задним числом".

К этому моменту на сайте почти все штаты Союза подали иски против Purdue. Две дюжины штатов присоединились к Массачусетсу и Нью-Йорку и подали иски против Саклеров лично. Кроме того, были тысячи других исков, поданных городами и округами, больницами, школьными округами и племенами. Когда Калифорния подала иск в начале лета, генеральный прокурор штата особо отметил отца Дэвида, заявив, что Ричард "разжег огонь". В начале того года в Стэмфорде Ричард был допрошен новым набором адвокатов. Он выглядел постаревшим и утратил часть своей энергичности. Но не похоже, чтобы он смягчил свои взгляды. На вопрос о том, должен ли он был, прежде чем выпускать на рынок наркотик и утверждать, что им реже злоупотребляют, иметь какие-то научные основания полагать, что это действительно так, он произнес отрывочное солилоквио, которое мог бы написать Дэвид Мамет: "Я думаю, что, оглядываясь назад, вы могли бы - при каждом несчастье в жизни - задать вопрос: если бы вы знали, что произойдет, что бы вы сделали, разве вы не сделали бы что-нибудь, чтобы предотвратить это? Ответ: конечно. Но мы не ожидали такого события".

Отвечая на вопрос о том, что компания не проводила никаких исследований на предмет зависимости или ответственности за злоупотребление, прежде чем выпустить на рынок "Оксиконтин" как препарат, не вызывающий привыкания и не подверженный злоупотреблению, Ричард размышляет: "С течением времени, возможно, это была бы хорошая идея. Возможно, это предотвратило бы некоторые... некоторые несчастья. Но это умозрительно. Я не знаю".

В том же месяце, когда Ричард давал показания, компания Purdue заключила мировое соглашение с одним из штатов, согласившись выплатить Оклахоме 270 миллионов долларов, большая часть которых пойдет на финансирование центра по изучению и лечению наркомании. Вероятно, Саклеры считали, что у них не было выбора: была назначена дата судебного разбирательства, и предполагалось, что оно будет транслироваться по телевидению, а свидетельские показания могли бы нанести ужасный ущерб компании Purdue. Кроме того, присяжные непредсказуемы. Известно, что они выносили запредельные приговоры в делах с участием сочувствующих истцов-мам и ответчиков-корпораций. Тем не менее, в своем заявлении Саклеры дали понять, что сделка в Оклахоме не является жизнеспособной "финансовой моделью для будущих обсуждений урегулирования".

"Вы говорите о двух тысячах дел", - сказала Мэри Джо Уайт. "Сколько времени уйдет на то, чтобы пройти через систему?" Семья не хотела бороться с этими делами по отдельности, да и вообще бороться с ними, если уж на то пошло. На протяжении почти четверти века Саклеры процветали благодаря своей способности не передавать дела в суд. Теперь клан хотел получить то, что Уайт назвал "глобальным разрешением" . Компания Purdue, по данным сайта , должна была предстать перед очередным судебным процессом, который начнется в октябре в Огайо, если только им не удастся заключить сделку раньше.

Поэтому Дэвиду Саклеру было поручено отправиться в Кливленд и на сайте сделать предложение от имени семьи. На встречу, которая проходила в здании федерального суда в центре города, собралось около десяти генеральных прокуроров штатов. Дэвид и его команда юристов представили свое предложение. Штаты подавали свои иски по отдельности, но Саклеры предложили общее решение, которое охватило бы всех истцов по разным искам. Концепция, которую изложили Дэвид и его команда, заключалась в том, что Саклеры откажутся от контроля над Purdue и превратят компанию в общественный фонд, а семья пожертвует крупную сумму денег на борьбу с опиоидным кризисом. В обмен на это Саклеры получат иммунитет от "всей потенциальной федеральной ответственности", связанной с оксиконтином. Это была грандиозная сделка, единый договор, который должен был решить все дела разом и обеспечить Саклерам душевное спокойствие от осознания того, что они не проведут остаток своей жизни в судебных тяжбах. Почти сразу после того, как предложение было сделано, его условия просочились в прессу. Волна заголовков возвестила об этом: "Purdue Pharma предлагает 10-12 миллиардов долларов для урегулирования претензий по опиоидам".

Эта сумма казалась действительно значительной - гораздо больше, чем все те, о которых говорилось в прошлом. Возможно, ее не хватит, чтобы полностью покрыть расходы, связанные с опиоидной эпидемией, но она составит львиную долю оставшегося состояния Саклеров. На первый взгляд, это предложение означало крупную победу Моры Хили в Массачусетсе, Летиции Джеймс в Нью-Йорке, адвоката Майка Мура и всех многочисленных истцов и их адвокатов. Но по мере того как выяснялись подробности предложения Кливленда, предложение Саклеров оказалось более сложным и гораздо менее эффектным. План заключался в том, чтобы Purdue объявила о банкротстве, а затем была преобразована в "общественно-полезный траст" . По словам юристов Purdue, траст включал бы в себя более 4 миллиардов долларов на новые лекарства для лечения зависимости и борьбы с передозировками, которые были бы предоставлены в качестве натурального дара. К ним добавились бы еще 3-4 миллиарда долларов от продажи лекарств той версией Purdue, которая выйдет из банкротства в качестве общественного траста. Таким образом, личный вклад Саклеров составил бы не $10 млрд (и тем более не $12 млрд) , а $3 млрд. И даже эти деньги были бы не из кармана. Вместо этого Саклеры предложили финансировать свой вклад за счет продажи Mundipharma, глобального фармацевтического концерна, который продолжал осваивать новые рынки для опиоидов за рубежом. В качестве уступки Саклеры заявили, что готовы выделить еще 1,5 миллиарда долларов, доведя общий взнос до 4,5 миллиарда долларов. Но только в том случае, если им удастся продать Mundipharma более чем за 3 миллиарда долларов. Было также одно очень примечательное неденежное положение. По условиям сделки, предложенной Дэвидом Саклером, его семья не должна была признавать никаких правонарушений.

Первоначальное освещение этого предложения в прессе выглядело так, будто оно означало некую безоговорочную капитуляцию. Но Море Хили и ее адвокатам сделка показалась глубоко ошибочной. "Это шутка, - сказала главный обвинитель Хили Джиллиан Файнер. Предложение было основано на ряде серьезных непредвиденных обстоятельств, отметила Файнер. И очень важно , что Саклеры, будучи разоблаченными как образцы алчной жадности, не были готовы внести какие-либо собственные средства, помимо тех, что могли быть получены от продажи Mundipharma. (Для сравнения: только с 2008 по 2016 год семья выплатила себе почти 4,3 миллиарда долларов, вырученных от продажи OxyContin). Но и на более символическом уровне Файнера поразил тот факт, что в ходе судебного спора о том, насколько разрушительной была безудержная продажа оксиконтина, один из основных пунктов предложения Дэвида Саклера заключался в том, что после создания благотворительного фонда Purdue истцы будут собирать деньги на борьбу с опиоидным кризисом за счет текущих доходов от Purdue - то есть за счет продажи того самого препарата, с которого начался кризис. Это создало бы порочный стимул, при котором штаты, унаследовав компанию, внезапно оказались бы в опиоидном бизнесе. "Это была бы окончательная победа Саклеров", - заметил коллега Файнера Сэнди Александер. "Если штаты встанут на их место и будут продавать те же препараты тем же пациентам с теми же врачами, а люди будут продолжать умирать с той же частотой, Саклеры представят это как очень убедительное оправдание для себя".

Летиция Джеймс, генеральный прокурор Нью-Йорка, не стала отнекиваться, назвав предложение Дэвида "оскорблением, простым и явным". Мауре Хили показалось очень важным, что предложение не предполагает признания правонарушений. Это позволило бы Саклерам купить молчание, как они всегда делали в прошлом. "Очень важно, чтобы все факты о том, что сделали эта компания, ее руководители и директора, стали известны, чтобы они извинились за причиненный вред и чтобы никто не наживался на нарушении закона", - сказала Хили. В какой-то момент во время переговоров в Кливленде она и ее заместитель Джоанна Лидгейт направлялись к лифту, когда на сайте они столкнулись с Дэвидом Саклером и его окружением. Он представился и сказал: "Я очень рад, что вы смогли прийти". По мнению Хили, в его словах чувствовалась уверенность в себе, как будто он привык вызывать уважение.

"Что ж, Дэвид, - отрывисто произнесла Хили, - твоя семья причинила боль многим людям". Затем они с Лидгейтом вошли в лифт, не пожав ему руку.

Некоторые участники переговоров сделали встречное предложение Саклерам, предложив им выделить больше своих личных средств. Они хотели, чтобы семья взяла на себя обязательство выделить дополнительные 1,5 миллиарда долларов вперед, а не обусловливать это более высокой продажей Mundipharma. Но Саклеры не захотели уступать. "Почти все штаты согласились бы на сделку , если бы семья Саклеров гарантировала ее на 100 %", - сказал прокурор Северной Каролины Джош Стайн, который вел переговоры с семьей. Но позиция Саклеров, по словам Стейна, была такой: "Бери или не бери".

Такая неуступчивость вызвала у участников переговоров со стороны истцов откровенное отвращение. "Я считаю их группой ханжеских миллиардеров, которые лгали и обманывали, чтобы получить хорошую прибыль", - заявил генеральный прокурор Пенсильвании Джош Шапиро. "Я искренне верю, что на их руках кровь".

Судья Полстер, председательствовавший на переговорах, заявил, что ему нужно, чтобы по крайней мере тридцать пять штатов были согласны на урегулирование. Если Саклеры не смогут заставить стороны подписать соглашение, осенью им предстояло судебное разбирательство в Огайо. Но у семьи был один мощный рычаг давления. Поскольку Purdue так и не смогла разработать другой успешный продукт после OxyContin, и поскольку компания теряла деньги на оплату астрономических судебных счетов, и поскольку Саклеры выводили деньги из бизнеса при каждой возможности, казна Purdue Pharma была почти пуста. Продав за два десятилетия оксиконтина на сумму около 35 миллиардов долларов, компания, по сообщениям прессы, теперь могла иметь всего 500 миллионов долларов наличными. 19 августа Purdue разослала бывшим торговым представителям письмо, в котором сообщала, что компания может оказаться не в состоянии финансировать их пенсионные выплаты.

Если штаты не захотят подписаться под их щедрым предложением, указали Саклеры, то Purdue просто объявит о банкротстве без заключения сделки. В этом случае у Саклеров будет одно большое преимущество: после того как компания подает заявление о банкротстве, судья, ведущий процесс, обычно замораживает все судебные разбирательства против компании, чтобы ее можно было реструктурировать. Саклеры не хотели, чтобы дело Purdue дошло до суда в октябре. Если их предложение об урегулировании не позволило бы компании избежать судебного разбирательства, то банкротство помогло бы. А если Purdue обанкротится, то практически все штаты и все другие организации, подавшие иски против компании, останутся без выбора, кроме как бороться за оставшиеся активы в суде по делам о банкротстве. Возьмите деньги сейчас, предупреждает Мэри Джо Уайт, иначе придется "платить гонорары адвокатам еще много лет и много лет".

Это была угроза, завернутая в бархат. Убеждая истцов подписать предложение Кливленда, адвокаты Purdue сообщили им, что общая сумма, которую они могут надеяться получить в ходе процедуры банкротства (а затем каким-то образом разделить), может составить всего 1 миллиард долларов. Действительно, Purdue уже не стоила таких денег. Саклерам удавалось снова и снова продлевать патентную эксклюзивность "Оксиконтина" с 1996 года - гораздо дольше, чем кто-либо мог предположить. Но утес наконец приблизился: срок действия патентов на модифицированный "Оксиконтин" скоро истекал. "Вечеринка закончилась", - сказал один из бывших руководителей Purdue. Публичное заявление звучит так: "Хорошо, общество. Вы победили". Но мне кажется, что так и было задумано с самого начала".

8 сентября в прессе появились сообщения о том, что переговоры между двумя сторонами сорвались. Семья отказывалась выделять больше денег, а слишком многие прокуроры штата выступали против сделки. Саклеры отклонили два альтернативных предложения штатов о том, как могут быть организованы выплаты, и отказались от встречных предложений. "В результате переговоры зашли в тупик, - заявили переговорщики истцов, - и мы ожидаем, что Purdue в ближайшее время подаст заявление о защите от банкротства".

На следующий день, когда люди, следившие за ходом дела, ждали, объявит ли Purdue о своем банкротстве, Джосс Саклер прибыла в отель Bowery в нижнем Манхэттене на подиумный показ весенней коллекции 2020 года своего бренда LBV. В Нью-Йорке проходила Неделя моды, и Джосс с волнением представляла свою новую линию. Она наняла дизайнера Элизабет Кеннеди, которая ранее работала с Айзеком Мизрахи и другими известными брендами. Эти две женщины познакомились на одном из винных вечеров Джосс, и Кеннеди подписалась на разработку ее коллекции, сказав: "Мы с Джосс пытаемся создать что-то новое и свежее". Кеннеди не постеснялась взять деньги Джосс, заявив, что лейбл "не имеет ничего общего с оксиконтином". Джосс прибыла в Bowery в красном платье без рукавов в сопровождении двух частных охранников. Ее муж мог быть вовлечен в деликатный процесс, пытаясь добиться кворума из тридцати пяти штатов, чтобы подписать предложение Саклеров об урегулировании. Возможно, он тестировал новую публичную позу мрачного сострадания (Саклеры испытывали сочувствие, утверждал он в Vanity Fair, "так много сочувствия"). Но Джосс не собиралась позволить всему этому шуму помешать ее моменту. В приглашениях на показ, которые были широко распространены среди представителей СМИ и моды, Джосс Саклер была названа "неустрашимым фениксом". "Она не участвовала в интервью Vanity Fair: кураторы семьи могли опасаться, что она скажет что-нибудь неполиткорректное. Но Джосс все же удалось появиться на фотографии , позируя в профиль; она статно стоит рядом со своим мужчиной, а Дэвид смотрит прямо в камеру. Джосс опубликовала фотографию в Instagram и написала: "Мощные слова моего мужа".

В преддверии шоу издание Page Six пестрило заголовками: "Модницы "пропускают" показ Джосс Саклер на Неделе моды в Нью-Йорке". Но Джосс и ее сотрудники (у нее был штат) работали сверхурочно, чтобы убедить людей прийти. Для этого они предлагали бесплатные услуги автомобиля, прически и макияж самым разным влиятельным молодым деятелям моды, некоторые из которых никогда не слышали ни о споре вокруг Саклер, ни тем более о самой Джосс. Нередко на таких мероприятиях дизайнеры искали знаменитостей, которые могли бы сидеть в первом ряду, создавая себе рекламу и получая неявное одобрение. Одной из знаменитостей, которую Джосс хотела пригласить на показ, была певица, икона таблоидов и известная любительница адских развлечений Кортни Лав. Ее сотрудники отправили Лав приглашение по адресу , в котором говорилось, что Джосс и Элизабет Кеннеди были ее "большими поклонницами" и что Лав олицетворяла собой ту "сильную и неустрашимую" женщину, для которой и было создано LBV. В качестве поощрения они предложили Лав 100 000 долларов и "сшитое на заказ платье "Феникс" от LBV, расшитое 24-каратной золотой нитью".

Кортни Лав не была чужда такого рода приглашениям, и 100 000 долларов казались ей более чем разумной суммой за двадцатиминутное посещение модного показа. Но когда Лав узнала, кем именно является Джосс Саклер, она была шокирована. В электронном письме представители Джосс подчеркнули, что "бренд не имеет никакого отношения к Purdue... кроме того, что Джосс замужем за этой семьей". Но это было похоже на связь! А то, что Джосс Саклер (из всех людей) пригласила Кортни Лав (из всех людей) на свой показ мод, было так странно: Лав, как известно, сама имела более чем случайное отношение к опиоидам. Курт Кобейн, ее покойный муж и отец ее дочери, был зависим от героина. Он покончил с собой в 1994 году. Лав и сама боролась с зависимостью - не только от героина, но и от оксиконтина. Когда Джосс пригласил ее на шоу LBV, она была трезва всего год. Ирония была слишком сильна, чтобы ее осознавать.

Подобно тому, как Нэн Голдин, выйдя из запоя, направила свой праведный гнев на семью, из-за наркотиков которой она оказалась там, Кортни Лав теперь набросилась на нее саму. "Я одна из самых известных исправившихся наркоманов на планете", - заявила она заклятому врагу Джосса изданию Page Six. Что во мне такого, что говорит Джоссу Саклеру: "Я продамся тебе"? "Она высмеяла винный клуб Джосс (с его "филантропической рукой") и осудила ее линию одежды. "Эта просьба Джосс Саклер бесстыдна и оскорбительна после всего, через что я, многие мои друзья и миллионы других наркоманов прошли с оксиконтином", - заявила она. "Я трезвая, но я всегда буду опиоидной наркоманкой". В конце концов, сказала Лав, моральное пятно на семье Саклер не может быть скрыто никакими "золотыми нитями в 24 карата".

Любви не было на месте, когда зазвучала музыка и модели на шатких каблуках начали спускаться и подниматься по импровизированному подиуму на террасе Bowery. Дэвида Саклера тоже не было. Но многие друзья и сторонники Джосс все же пришли, и когда репортеры задавали им вопросы о спорах, они, как правило, описывали бизнес Джосс на языке расширения прав и возможностей женщин. "Это несправедливо", - сказал один из присутствующих изданию Daily Beast. "Она сама по себе женщина, и люди должны видеть грань, прежде чем открывать рот. Все, что в ней видят, - это жена мужчины. То, что она управляет бизнесом, просто потрясающе". Джосс тоже так считает. Она обменивалась колкостями с Кортни Лав в Instagram и цитировала ей слова самой певицы: "Притормози своего тролля @courtney love. Я не работаю на Purdue и никогда не работала. Разве это не твои слова: "Мы не те, кого мы трахаем"? "Когда шоу закончилось, Джосс торжествующе сияла, в окружении своих охранников. "Это был такой успех, - сказала она.

Шесть дней спустя компания Purdue Pharma подала заявление о банкротстве. Одна из особенностей американского законодательства о банкротстве заключается в том, что корпорация может выбрать судью, который будет вести дело. В один из дней марта предыдущего года - за полгода до того, как компания подала заявление о банкротстве, - компания Purdue заплатила 30 долларов за то, чтобы изменить свой адрес для судебных документов на анонимное офисное здание в Уайт-Плейнс, штат Нью-Йорк. В Уайт-Плейнс находится здание федерального суда, и там председательствовал только один судья по делам о банкротстве, человек по имени Роберт Дрейн. До назначения на должность судьи в 2002 году он работал партнером в корпоративной юридической фирме Paul, Weiss. Компания тщательно выбирала Дрейна. Теперь он будет оказывать огромное влияние на конечный результат для Саклеров и Purdue.

Первое, чего можно было ожидать от Дрейна, что было обычным делом при банкротстве, - это заморозить все судебные иски против Purdue до разрешения дела о банкротстве. Теперь компания была бы избавлена от череды судебных процессов, которые вот-вот должны были начаться в Огайо. Но на спешно организованной пресс-конференции в Бостоне Мора Хили призвала людей задуматься о том, как именно эта некогда могущественная компания могла оказаться в состоянии банкротства. "Саклеры проделали отличную работу по высасыванию жизни из Purdue", - сказала она. "Год за годом, месяц за месяцем они высасывали сотни миллионов долларов". По ее словам, все, что осталось на данный момент, - это "по сути, оболочка".

Хили не пыталась скрыть возмущения, которое она испытывала при мысли о том, что Саклеры доведут свою компанию до банкротства, когда она перестанет приносить им пользу, а затем уйдут с миллиардами, которые они из нее вытащили. Адвокаты Саклеров подчеркнули, что их предложение о глобальном урегулировании все еще в силе. Но Хили скептически отнесся к их заверениям о том, что семья сделает все возможное, если штаты просто примут их план. "У них годами была масса возможностей сделать что-то конструктивное", - отметила она. Но вместо этого "они продолжают бороться с нами на каждом шагу". Члены семьи все еще "работают над своим брендом", - насмехается она. Но тот вид тщательного управления имиджем, в котором семья преуспела в течение долгого времени, просто больше не жизнеспособен. "Мы знаем, кто такие Саклеры", - заключила Хили.

Тем не менее, она пыталась сохранить свою коалицию штатов, выступающих против предложения семьи об урегулировании. Проблема заключалась в том, что, хотя многие генеральные прокуроры сочли предложение оскорбительно низким, если рассматривать его в сравнении с состоянием Саклеров или масштабами их вины, тем не менее это были огромные деньги. Многие штаты, охваченные эпидемией и отчаянно нуждающиеся в средствах, были склонны взять все, что им удастся получить. "По-моему, это лучшая сделка, которую можно заключить", - сказал Дейв Йост, генеральный прокурор штата Огайо. Генеральный прокурор штата Теннесси Герберт Слэтери согласился с ним, отметив, что план "обеспечит миллиарды" на борьбу с эпидемией и "приведет к тому, что семья Саклер навсегда избавится от своих деловых интересов в фармацевтической промышленности".

Любопытно, что среди прокуроров штатов возникло партийное разделение. Прокуроры красных штатов были более склонны пойти на сделку, предложенную Саклерами, в то время как прокуроры синих штатов хотели добиться большего. Некоторые предполагали, что это может быть связано с тем, насколько острой была потребность в чрезвычайных средствах в красных штатах, или с разной политической культурой - республиканцы более склонны к удовлетворению корпоративных интересов, а демократы более склонны к перераспределительному рвению. Но еще одним фактором могло быть то, что за кулисами Саклеры активно подталкивали голоса избирателей. Семья давно поняла физику политического влияния и ценность хорошо налаженных связей. Когда в 2006 году им понадобилось отвести угрозу обвинения в уголовном преступлении, они прибегли к помощи бывшего федерального прокурора Руди Джулиани. Теперь, когда им пришлось столкнуться с целым рядом разгневанных генеральных прокуроров, они привлекли к работе нового специалиста: бывшего сенатора США от Алабамы Лютера Стрэнджа, который ранее занимал пост генерального прокурора штата. До 2017 года Стрэндж был председателем национальной группы под названием RAGA, или Республиканская ассоциация генеральных прокуроров. В прошлом компания Purdue делала щедрые пожертвования этой группе, а также ее демократическому коллеге, передав обеим организациям в период с 2014 по 2018 год в общей сложности 800 000 долларов. Примечательно, что компания продолжала делать взносы в обе группы, даже объявив о своем банкротстве и даже когда практически все генеральные прокуроры штатов, демократы и республиканцы, подавали на них в суд. Летом 2019 года Лютер Стрэндж принял участие во встрече RAGA в Западной Вирджинии в качестве эмиссара Саклеров и лично лоббировал присутствовавших там республиканских генеральных прокуроров, чтобы они поддержали соглашение.

Все осложнялось тем, что адвокаты истцов, такие как Майк Мур, которые подавали иски против Purdue от имени местных властей и служили ключевыми союзниками тех, кто пытался призвать Саклеров к ответу, похоже, тоже были склонны согласиться на урегулирование. Адвокаты истцов работают по принципу условного вознаграждения, получая до трети гонорара от любого окончательного решения, а это значит, что у них иногда есть свои стимулы, чтобы захватить многомиллиардное решение, когда оно лежит на столе, вместо того чтобы рисковать, добиваясь более значительного и справедливого результата, и в итоге остаться ни с чем. Кроме того, эти адвокаты рассматривали дело Purdue как один из кусочков большой судебной головоломки, в которой они вели отдельные дела против других производителей лекарств, оптовых продавцов и аптек. Некоторые юристы, участвовавшие в банкротстве, подозревали, что сам Майк Мур мог сыграть закулисную роль в разработке сделки, которую Саклеры предложили в Кливленде. Это был бы компромисс, в котором штаты получили бы столь необходимые средства для преодоления кризиса, Саклеры добились бы результата, с которым они могли бы жить, а адвокаты истцов получили бы сотни миллионов гонораров. Эти подозрения оказались верными: В одном из последующих интервью Мур признал, что, работая с другим адвокатом истцов, Дрейком Мартином, он "заключил эту сделку" для Purdue.

Одним из главных камней преткновения для прокуроров-демократов стало то, что Purdue, возможно, и плачет о бедности, но Саклеры остаются одной из самых богатых семей в США. "Когда ваша незаконная маркетинговая кампания вызывает национальный кризис, вы не должны оставлять себе большую часть денег", - написала в своем заявлении коалиция штатов, не согласных с решением Хили, утверждая, что то, что предлагали Саклеры, просто "не соответствует тому, что они должны".

Именно на этом строился иск Нью-Йорка к Саклерам - семья разграбила собственную компанию, и даже во время процедуры банкротства Летиция Джеймс хотела собрать более подробную информацию об их финансах. Состояние Саклеров было рассредоточено в обширной глобальной сети , состоящей из сотен подставных компаний, трастов и ООО, многие из которых были созданы в налоговых гаванях и юрисдикциях с мощными законами о банковской тайне. Структура их финансовых механизмов могла показаться нарочито запутанной, с бесконечным количеством анонимных корпоративных структур, вложенных друг в друга, как матрешки. В августе Летиция Джеймс запросила по адресу документы тридцати трех финансовых учреждений и инвестиционных консультантов, которые были связаны с семьей. Она преследовала юридическую теорию "мошеннической передачи", утверждая, что семья намеренно скрывала деньги, чтобы уклониться от потенциальных кредиторов. Повестки получили не только крупные учреждения, такие как Citibank, Goldman Sachs и HSBC, но и более мелкие холдинговые компании, связанные с семьей и зарегистрированные в офшорных налоговых гаванях, таких как Британские Виргинские острова и остров Джерси.

Саклеры боролись с повестками в суд, утверждая, что они представляют собой форму "преследования". Представитель Мортимера выступил с заявлением, в котором назвал этот гамбит "циничной попыткой враждебной прокуратуры создать клеветнические заголовки". Но судья утвердил повестки, и уже через несколько недель Летиция Джеймс получила важную информацию. Ответ от одного финансового учреждения позволил ее офису отследить электронные переводы Саклеров на сумму около 1 миллиарда долларов, включая средства, которые сам Мортимер переводил на счета в швейцарских банках.

Когда судья Дрейн приостановил все судебные разбирательства против компании Purdue, Мауре Хили показалось, что она, Летиция Джеймс и другие прокуроры штата могут продолжать свои дела против Саклеров. В конце концов, семья не подавала заявление о банкротстве. По словам Джоша Штайна, прокурора Северной Каролины, на сайте "Саклеры извлекли почти все деньги из Purdue и довели компанию до банкротства". "Мультимиллиардеры - это противоположность банкротам". Но 18 сентября Purdue подала на специальное обращение к судье Дрейну. Десятилетиями поддерживая уловку, что Саклеры и Purdue существуют отдельно, их адвокаты теперь утверждали, что Саклеры "неразрывно связаны" в любых исках против их компании. На данный момент Саклеры готовы осуществить сделку, которую они предложили в Кливленде, считают их юристы. Но если судья Дрейн разрешит продолжить судебное разбирательство против их семьи, они, возможно, будут вынуждены пересмотреть свое решение и "не захотят" отдавать даже 3 миллиарда долларов.

Мауру Хили возмутила не только скрытая угроза. Дело было в том, что Саклеры вели подковерную игру: они бросали вызов Purdue, когда им это было выгодно, и дистанцировались от компании, когда это было не нужно. Им не нужна была никакая ответственность, связанная с владением корпорацией и членством в совете директоров, но зато нужна была вся защита. Одно дело - просить защиты от судебных разбирательств, если бы в процессе банкротства речь шла об их собственных деньгах, но они не объявляли о банкротстве! Вместо этого семья пыталась играть с правилами банкротства в попытке "избежать своей личной ответственности", - написали Хили и другие прокуроры в своем обращении к суду . "Саклеры хотят, чтобы суд по делам о банкротстве прекратил наши иски, чтобы они могли оставить себе миллиарды долларов, которые они прикарманили от Оксиконтина, и уйти, не понеся никакой ответственности", - заявила Хили. "Это неприемлемо".

В законодательстве о банкротстве уже был прецедент для такого маневра. В 1985 году виргинская фармацевтическая корпорация A. H. Robins Company, , подала заявление о банкротстве. Она производила противозачаточный внутриматочный контрацептив под названием Dalkon Shield, который оказался чрезвычайно опасным, вызвал множество травм и смертей и стал причиной тысяч судебных исков, требующих от компании сотни миллионов долларов. Как и Purdue, компания A. H. Robins была семейным предприятием , и были выдвинуты обвинения в том, что члены семьи Робинс знали и скрывали доказательства опасности своего продукта. Клан Робинсов был известен своей филантропией; в Ричмондском университете атлетический центр и бизнес-школа были названы в честь членов семьи. По мере накопления доказательств того, что их продукт причиняет вред людям, компания утверждала, что устройство безопасно и эффективно "при правильном использовании". (Столкнувшись с сообщениями о том, что Dalkon Shield вызывает инфекции матки, юристы компании попытались подорвать позиции женщин, столкнувшихся с такими последствиями, предположив, что проблема не в устройстве, а в их собственных "гигиенических привычках" и "беспорядочных половых связях"). Когда компания Робинс объявила о банкротстве, семья Робинс этого не сделала. Однако суд по делам о банкротстве согласился приостановить все судебные разбирательства не только против компании, но и против ее семьи. В Массачусетсе Сэнди Александр, адвокат, работавший на Мауру Хили, обнаружил вышедшую из печати книгу о деле Dalkon Shield. Он купил десять подержанных экземпляров и раздал их своим коллегам в качестве представления о парадигме, с которой им, возможно, придется столкнуться в Уайт-Плейнс. Книга называлась "Наклоняясь к закону".

Как оказалось, судья Дрейн уже как минимум один раз рассматривал этот вопрос. В 2014 году в деле о банкротстве он предоставил сайту аналогичное освобождение третьих лиц, которые на самом деле не объявляли о банкротстве. Возникает соблазн задаться вопросом, не была ли продемонстрированная Дрейном открытость к этой концепции частью обоснования выбора Purdue в первую очередь. В одном из документов крыло семьи Рэймонд предложило Дрейну, что если он согласится прекратить все судебные разбирательства против Саклеров, то это даст семье "передышку" и позволит им завершить сделку со штатами. На судебном заседании один из юристов компании сказал: "Судебный процесс против Саклеров - это судебный процесс против Purdue".

11 октября 2019 года судья Дрейн встал на сторону Саклеров. Это был "экстраординарный" шаг, признал он со скамьи подсудимых, но он счел его уместным. Адвокаты спорили по этому вопросу несколько часов, в течение которых Дрэйн часто проявлял нетерпение по отношению к адвокатам, выступающим против переезда. Он дал Саклерам временную отсрочку, но с возможностью продления. В своем заявлении компания Purdue отметила это решение, предположив, что оно будет размещено на сайте "для конечного блага американской общественности".

Глава 29

.

НЕНАЗЫВАЕМЫЙ

Через два месяца после того, как компания Purdue Pharma объявила о банкротстве, в ноябре 2019 года, группа экономистов опубликовала увлекательное исследование. "Количество смертей от передозировки опиоидами резко возросло с середины 1990-х годов, что привело к самой страшной эпидемии передозировки наркотиков в истории США", - пишут они. Но "эмпирические данные о первоначальных причинах ограничены". Они хотели выяснить с помощью академических методов, как на самом деле начался кризис . Существуют различные теории о катализаторе. Люди в целом соглашались с тем, что важным фактором было изменение культуры назначения лекарств американскими врачами, но было трудно определить, что послужило толчком к этим изменениям. В последние годы некоторые наблюдатели стали высказывать предположение, что опиоидный кризис на самом деле является лишь симптомом более глубокого комплекса социальных и экономических проблем в США, что число самоубийств и смертей от алкоголя также растет и что все эти смертельные случаи следует рассматривать как часть более широкой категории "смертей от отчаяния".

Но этих экономистов - Эбби Альперт из Уортонской школы, Уильяма Эванса и Итана Либера из Нотр-Дама и Дэвида Пауэлла из Рэнд - особенно интересовала роль компании Purdue Pharma. Многие эксперты в области общественного здравоохранения, журналисты и прокуроры, такие как Мора Хили, в анекдотической форме высказывали предположение, что именно маркетинг "Оксиконтина" компанией Purdue спровоцировал кризис. Экономисты хотели проверить, подтверждают ли это данные.

Но как вы могли это сделать? Существует так много социальных, медицинских и экономических переменных, которые могли повлиять на ситуацию. Как можно выделить влияние OxyContin? Экономистам было интересно узнать о роли маркетинга препарата, и когда они получили некоторые внутренние документы Purdue, которые были раскрыты в ходе судебного процесса, они сделали интересное открытие. Когда в 1996 году компания Purdue только начала продавать препарат, она обнаружила существенный барьер на рынке в нескольких штатах США. В некоторых штатах действовала так называемая программа "тройного рецепта", которая требовала от врачей заполнять специальные рецептурные бланки в трех экземплярах каждый раз, когда они хотели выписать наркотик из Списка II. Копия каждого бланка подавалась в штат, что позволяло государственным органам вести базу данных рецептов, чтобы отслеживать утечку или другие нарушения. Эти программы появились за несколько десятилетий до опиоидного кризиса; первая была создана в Калифорнии в 1939 году, поскольку уже тогда существовала обеспокоенность по поводу утечки лекарств на основе опиума. В конце концов, в 2004 году тройные программы были полностью отменены. Но на момент выпуска оксиконтина такие ограничения действовали в пяти штатах: Калифорния, Айдахо, Иллинойс, Нью-Йорк и Техас.

Когда экономисты ознакомились с документами Purdue, они обнаружили многочисленные упоминания о программах-триплетах. Компания определила их как проблему. Фокус-группы предположили, что врачи в штатах с трехсторонней программой избегали выписывать рецепты на опиоиды, поскольку считали бумажную работу обременительной и "не хотели давать правительству повод контролировать их деятельность". Сотрудники сообщили, что "врачи в штатах с тройным набором не были в восторге от продукта". Поэтому во время первоначального запуска OxyContin компания Purdue решила ограничить свои маркетинговые усилия в этих штатах, сосредоточив свои ресурсы в других штатах с более мягким регулированием, где компания могла рассчитывать на более высокую отдачу от инвестиций. В результате такого сравнительно умеренного маркетинга (и самих ограничений на тройную упаковку) ученые установили, что в течение нескольких лет после запуска распространение "Оксиконтина" в этих пяти штатах было примерно на 50 процентов ниже среднего.

Это казалось многообещающим набором данных, на основе которого можно было бы сделать серьезные эмпирические выводы о воздействии наркотика. Географически штаты не имели ничего общего. Они состояли из четырех самых густонаселенных штатов, но при этом были одними из самых малонаселенных. Их экономики были разными. Иными словами, не было никакой общей нити, связывающей эти пять штатов (но ни один из других), которая могла бы иметь какое-либо объяснительное значение, кроме тройных программ и того факта, что в первые годы в этих штатах оксиконтин был гораздо менее доступен, чем в других. Как же они пережили опиоидный кризис по сравнению с остальной страной?

До 1996 года в трех штатах количество смертей от передозировки было выше, чем в остальной части страны. Однако группа экономистов обнаружила, что вскоре после начала выпуска препарата OxyContin эта зависимость внезапно изменилась. Показатели передозировки в других штатах стали расти гораздо быстрее, чем в штатах с тройной дозой. Эти пять штатов были защищены, в них наблюдался "уникально низкий" рост смертности от передозировки, обнаружили ученые. Более того, даже после того, как программы в трех штатах были прекращены через несколько лет, "их первоначальное сдерживание продвижения и принятия Оксиконтина имело долгосрочный эффект на смертность от передозировки в этих штатах". Напротив, в штатах, где оксиконтин в большей степени подвергался воздействию сразу после его появления, "наблюдался более высокий рост смертности от передозировки почти в каждом году с 1996 года".

В других исследованиях уже прослеживалась причинно-следственная связь между изменением состава препарата "Оксиконтин" в 2010 году и ростом злоупотребления героином и фентанилом. Но экономисты обнаружили, что в пяти штатах, где на момент появления оксиконтина действовали программы тройной замены, смертность от героина и фентанила выросла гораздо менее значительно. Более того, даже в 2019 году, спустя почти четверть века после первоначальной "метели рецептов", смертность от передозировки всеми опиоидами в штатах, где действовала программа trilicate, была одной из самых низких в стране. Эти различия не могут быть объяснены другими факторами, такими как несвязанная политика контроля над наркотиками или экономические соображения, заключили ученые. "Наши результаты показывают, что внедрение и маркетинг Оксиконтина объясняют значительную долю смертей от передозировки за последние два десятилетия".

Дэвида Саклера чрезвычайно злила мысль о том, что генеральный прокурор Нью-Йорка Летиция Джеймс назвала препарат, который ввел его отец, Ричард, "корнем" опиоидной эпидемии. "Вы можете приводить такие аргументы, - говорил он, - но вам придется их доказать". Однако здесь было нечто, очень похожее на доказательство. В своих личных электронных письмах Саклеры жаловались, что их обвиняют в передозировках героина и фентанила, в то время как они всего лишь продавали легальный препарат, регулируемый Управлением по контролю за продуктами и лекарствами. Вместе с вертухаями компании они разрабатывали стратегию, как сменить тему и переключить внимание на фентанил. Но отдельное исследование, проведенное парой экономистов из Rand и Университета Южной Калифорнии, показало, что изменение состава препарата в 2010 году, хотя и привело к снижению злоупотребления OxyContin, "увеличило общее количество передозировок". Компания Purdue создала целое поколение людей, зависимых от опиоидов, путем тщательного и неустанного культивирования спроса на препарат. Когда произошла реформулировка препарата, этот спрос не исчез: он просто нашел другой источник предложения. В работе установлено, что даже бум нелегального фентанила, как и рост героина до него, "был обусловлен спросом, существовавшим за годы до появления фентанила". Злоупотребление синтетическими опиоидами было непропорционально высоким в тех штатах, где был высокий уровень злоупотребления оксиконтином. Авторы исследования пришли к выводу, что последствия изменения состава препарата не исчезли через несколько лет. Напротив, со временем они усиливались по мере развития рынков и внедрения инноваций, что привело к возникновению чрезвычайной ситуации в области общественного здравоохранения.

В самых ранних известных вариантах, в поэзии Гесиода, греческий миф о Пандоре вырос из притчи о технологиях. Прометей бросил вызов богам, похитив огонь с горы Олимп и подарив его человечеству. Огонь - непостоянный дар, способный создавать и разрушать, но люди научились его приручать, и он стал основой цивилизации. В наказание за неповиновение боги послали "прекрасное зло" - Пандору. Она была первой женщиной и носила с собой кувшин (или, как его перевели, "ящик"). В кувшине было все зло, болезни и другие ужасы, "суровый труд" и "тяжкие болезни, смертельные для людей". Прометей предупреждал людей, чтобы они с опаской относились к любым дарам богов. Но они не вняли его предупреждению, и Пандора открыла свой кувшин. В некоторых версиях этой истории Пандора может казаться злонамеренной, намеренно вызывающей вихрь мучений. В других историях она наивна, а ее главный грех - простое любопытство. Пытаясь скрыться от исторического кризиса, созданного ими самими, Саклеры иногда уподоблялись Пандоре, с замиранием сердца взирающей на судьбоносные последствия собственных решений. Они говорили миру и себе, что кувшин полон благословений, что это дар богов. Затем они открыли его и ошиблись.

Однажды рано утром сотрудники компании Purdue Pharma пришли на работу в One Stamford Forum и обнаружили, что за ночь на тротуаре перед зданием появилось гигантское скульптурное произведение . Это была огромная стальная ложка. Она весила восемьсот фунтов, а ее ручка была загнута назад, напоминая о тестах "ложка и выстрел", которые компания Purdue проводила на оксиконтине перед выпуском препарата. Чаша ложки была испачкана, символизируя сожженный героин. Эта скульптура - работа Доменика Эспозито, художника, который имеет личную связь с этой проблемой: его брат начал принимать оксиконтин и в итоге пристрастился к героину. "Это символ того, что, по сути, является альбатросом моей семьи", - сказал Эспозито, объяснив, что его мать находила такую ложку "каждый раз, когда у моего брата случался рецидив". Владелец местной галереи в Стэмфорде решил, что будет уместно установить скульптуру прямо перед штаб-квартирой Purdue. Но кто-то вызвал полицию, и они арестовали владельца галереи за "препятствование свободному проходу". Через пару часов были вызваны соответствующие органы, чтобы убрать ложку. Для этого пришлось пригнать бульдозер.

В последнее время вокруг здания было больше охраны. В некоторые дни машины обыскивали, когда они подъезжали. Стали появляться протестующие, иногда по одному и по двое, иногда по дюжине. Часто приходили матери, сжимая в руках фотографии своих погибших детей. Они были похожи на "Матерей исчезнувших" в Аргентине. Некоторые скандировали имена своих близких; другие просто молча стояли, являясь свидетелями, воплощая с ужасающим непоколебимым достоинством идею, которую повторяла Нэн Голдин, о том, что целое поколение людей было стерто с лица земли.

Голдин сама пришла на акцию протеста, надев солнцезащитные очки и держа в руках плакат "Позор Саклеру". Семья больше не приходила на работу на девятый этаж. С началом процедуры банкротства они, наконец, более или менее отстранились от внутренних дел компании. Но здание по-прежнему принадлежало им. А учитывая пристрастие семьи к искусству, казалось весьма уместным, что некоторые из протестующих были художниками. Некоторое время в здании находился житель Массачусетса Фрэнк Хантли со скульптурой скелета, которую он смастерил из трехсот бутылочек из-под таблеток и пластикового черепа. Хантли был художником и оформителем стен, которому после травмы в 1998 году прописали оксиконтин. Все эти бутылочки из-под лекарств в скульптуре принадлежали ему. "Это был я в течение 15 лет", - сказал Хантли о скелете. "Этот препарат контролировал меня каждый день".

В течение двух десятилетий штаб-квартира стекольного завода в Стэмфорде была окружена вывесками с характерным логотипом Purdue, окруженным кольцами и подчеркиванием. Но в конце концов компания решила, что, вероятно, было бы разумно снять эти знаки. Голдин получила некоторое удовлетворение от этого скрытого признания бесчестья Purdue. Но она все еще была полна решимости добиться того, чтобы имя Саклера тоже было снято. В этот период многие культурные и образовательные учреждения начали процесс переосмысления своей готовности носить имена сомнительных с моральной точки зрения благотворителей. В 2017 году президент Йеля объявил, что университет переименует колледж-интернат, названный в честь Джона К. Кэлхуна, поскольку наследие Кэлхуна как белого супремасиста в корне противоречит "миссии и ценностям" Йеля. В Оксфорде стипендиат Родса из Южной Африки помог возглавить кампанию по демонтажу статуи Сесила Родса, размещенной на сайте .

Тем не менее многие университеты, в том числе и сам Йель, продолжали принимать пожертвования Саклеров в 2018 году, даже когда судебные иски и пристальное внимание прессы усилились, а другие учебные заведения дистанцировались. Только в 2019 году Йель разорвал связи с Саклерами, объявив, что больше не будет принимать подарки от семьи. Однако университет не собирался избавляться от имени Саклеров, которое ассоциировалось с подарками, сделанными в прошлом. Гарвард занял аналогичную позицию. Кандидат в президенты Элизабет Уоррен, которая преподавала в Гарварде до того, как стала членом Сената США, призвала университет убрать имя Саклера. Но президент Гарварда Лоуренс Бэкоу ответил, что убирать имя было бы "неуместно", поскольку Артур Саклер основал музей Саклера еще до изобретения оксиконтина. В любом случае, отметил Бэкоу, "юридические и контрактные обязательства" не позволят университету пойти на такой шаг.

Голдин не была удовлетворена. 1 июля 2019 года она появилась в Париже, чтобы начать протест в Лувре. Крыло Саклера в музее было построено при поддержке семьи Мортимера Саклера. Крыло состояло из двенадцати комнат, наполненных удивительными ближневосточными древностями. Пока сотни туристов и продавцов безделушек наблюдали за происходящим, Голдин и группа из сорока или около того сторонников заполонили центральную площадь у входа в Лувр. Голдин шагнул к фонтану у огромной стеклянной пирамиды, занимавшей центральное место во дворе, и крикнул: "Уберите имя Саклеров!" Возможно, Саклеры пользовались значительным влиянием во Франции, где Мортимер и Раймонд были награждены орденом Почетного легиона. Но у Голдин был свой собственный авторитет. Ее фотографии висели в Лувре. Французское правительство присвоило ей звание кавалера Ордена искусств и литературы. (Некоторые члены ее группы PAIN также обнаружили, что в Лувре есть особое обстоятельство, которое может позволить им совершить прорыв. Изучив устав музея , они узнали, что Лувр оставляет за собой право аннулировать любые соглашения о присвоении имен через двадцать лет. А крыло Саклера носило это имя уже более двух десятилетий. Через две недели после протеста Голдин президент Лувра Жан-Люк Мартинес объявил, что крыло "больше не будет носить имя Саклера". В музее заявили, что это решение не имеет никакого отношения ни к Purdue Pharma, ни к OxyContin, ни к протесту Нан Голдин, а является обычной уборкой. Комнаты не были "де-крещены", настаивала пресс-секретарь, а просто обновлены. Но никто не питал иллюзий, и в одночасье все выгравированные таблички с объявлением Aile Sackler des Antiquités Orientales и именами семи выживших детей Мортимера - Илен, Кате, Мортимера, Саманты, Мариссы, Софи, Майкла - исчезли со стен, а упоминания о семье были удалены с сайта музея. "Саклеры хотели заполучить все, что есть у Нэн в мире искусства", - говорит соратница Голдин, активистка Меган Каплер. А она вмешалась и сказала: "Нет. Это мой мир. Вы не имеете права быть в нем". "

Вдова Артура, Джиллиан, начала говорить людям, что не желает использовать свою фамилию. Она возмущалась тем, что на сайте появилось "общее обозначение "семья Саклеров"", и продолжала вести арьергардную борьбу за "отсоединение" имени Артура от имен его братьев, привлекая пресс-секретарей для рассылки пронзительных писем в новостные издания с требованием "разъяснений". Она придумала новое выражение, "Оксисаклеры", которое, как она надеялась, сможет разграничить семьи Раймонда и Мортимера. Но после многих лет молчания перед лицом разрушительного действия оксиконтина для таких людей, как Джиллиан или дочь Артура Элизабет, могло быть слишком поздно, чтобы убедительно отстаивать моральные принципы. Джиллиан признала, что ее кампания была "как плевок на ветер". Тем не менее, она настаивает, что если бы Артур был жив, он бы вмешался, чтобы остановить своих братьев от столь агрессивного продвижения Оксиконтина. ( "Неужели кто-то в это верит?" - спросила Нэн Голдин. "Насколько это цинично?")

Несмотря на все усилия Джиллиан и Элизабет, Смитсоновский институт, которому Артур передал свою коллекцию после многолетнего флирта с Метрополитен-музеем, понимая, что получит музей со своим именем, теперь оказался , тонко дистанцируясь и от семьи. Согласно контракту, музей не мог убрать имя Саклера. Вместо этого он объявил о решении провести "ребрендинг", переименовав галереи Саклера и Фрира в Национальный музей азиатского искусства. Впредь музей будет минимизировать использование имени Саклера при любой возможности, выпустив новый логотип и похоронив любое упоминание о галерее Артура М. Саклера мелким шрифтом. Сын Артура, Артур Феликс, навестил своего кузена Ричарда в Коннектикуте, и обрушился на него с критикой за то, что он порочит фамилию. Джиллиан задалась вопросом, сможет ли репутация ее покойного мужа "когда-нибудь восстановиться".

Возможно, самое тщательное изучение наследия Саклеров произошло в Тафтсе. Отношения между Саклерами и Тафтсом начались 1980 году, когда Артур, Мортимер и Рэймонд сделали крупное пожертвование с условием, что Школа высших биомедицинских наук будет названа в честь их семьи. В тогдашнем договоре о дарении было точно прописано, где и каким образом будет отображаться имя Саклеров. Три года спустя Артур заключил отдельное соглашение о том, чтобы Тафтс назвал в его честь здание своей медицинской школы. В 1986 году был создан Центр медицинских коммуникаций имени Артура М. Саклера, и Артура чествовали на торжественном вечере. В то время он назвал центр, который будет носить его имя, "Александрийской библиотекой, но в XXI веке". На протяжении десятилетий семья продолжала выделять деньги Тафтсу, пожертвовав в общей сложности около 15 миллионов долларов и спонсируя исследования в области рака, неврологии и других областях. В 2013 году Рэймонду была присвоена почетная степень доктора философии. Степень была присвоена на частной церемонии в офисе Purdue из-за преклонного возраста Рэймонда. "Невозможно подсчитать, сколько жизней вы спасли", - сказал Рэймонду президент университета Энтони Монако. "Вы изменили мир". В честь этого события университет разместил на своем сайте биографию Рэймонда, в которой подробно рассказывалось о его многочисленных благотворительных заслугах, но не упоминалось о Purdue.

Когда в 2007 году компания Purdue признала себя виновной по федеральному обвинению в неправильной маркировке, никто в Тафтсе не высказал особых опасений. Когда Сэм Куинонс опубликовал "Страну грез" в 2015 году, медицинская школа приняла тихое решение исключить книгу из списка литературы для поступающих студентов. Фактически, только в 2017 году, после почти одновременного появления статей в журналах The New Yorker и Esquire, возникли вопросы об уместности отношений Тафтса с этой семьей. Студенты-медики стали выражать дискомфорт по поводу посещения лекций в зданиях, названных в честь Саклеров, или получения степеней в школе Саклеров. Некоторые из них начали объединяться, как это сделала Нэн Голдин, создав группу под названием Sack Sackler. Один из студентов первого курса медицинского факультета, Николас Вердини, обратился к попечительскому совету университета с убедительной просьбой, в которой рассказал, что его родная сестра пристрастилась к опиоидам и умерла от передозировки героина два года назад. Ей было двадцать пять лет, и она оставила после себя двух дочерей.

Маура Хили в своей жалобе на Саклеров выделила Тафтс в качестве примера вредоносных щупалец влияния семьи. Ричард работал на сайте в консультативном совете Медицинской школы с 1999 по 2017 год. Семья предложила, как было сказано, "более целевой подарок" для создания новой магистерской программы "Боль, исследования, образование и политика", и Ричард поддерживал теплые отношения с профессором, доктором Дэниелом Карром, который был назначен руководителем этой программы. "Наше дальнейшее сотрудничество является для меня главным приоритетом", - сказал Карр Ричарду в 2001 году. Когда разгорелась полемика вокруг оксиконтина, Карр заверил Ричарда, что тот должен винить не себя, а "преступников, которые делают нас жертвами, за их пагубные проступки". В 2002 году Карр появился в рекламе Purdue в The Boston Globe, одетый в белый халат, восхваляя компанию за то, что она "что-то делает" для борьбы с опиоидным кризисом. В программу по изучению боли был назначен новый адъюнкт-профессор - Дэвид Хэддокс, и он превозносил свой диплом Тафтса как знак своей академической независимости. На лекциях для студентов Тафтса Хэддокс использовал материалы под маркой Purdue. По данным The Tufts Daily, в 2010 году одной из тем его лекций была "псевдозависимость".

После возмущения студентов Тафтс привлек бывшего федерального прокурора Дональда Стерна для проведения внутренней проверки. По завершении проверки, в декабре 2019 года, президент Монако и председатель совета директоров направили электронное письмо сообществу Тафтса. "Наши студенты, преподаватели, сотрудники, выпускники и другие люди поделились с нами негативным влиянием, которое имя Саклер оказывает на них каждый день", - написали они. Ответ, о котором они объявили, был радикальным: университет уберет это имя, лишив его пяти объектов и программ. "Наши студенты считают неприемлемым входить в здание с надписью Sackler", - заявил декан Медицинской школы Харрис Берман, объяснив, что название "не соответствует миссии школы и тому, чему мы пытаемся их научить". Проблема была не только с оксиконтином, продолжает Берман, но и с наследием Артура. "Имя Саклера - это проблема, будь то имя Артура Саклера или все имена Саклера", - сказал он.

Студенты-активисты ликовали. "Наши преподаватели и деканы каждый день учат нас заботиться о пациентах, уважать их и относиться к людям с достоинством, а заходить в кабинет с именем Саклера на здании - это, кажется, довольно лицемерно", - сказала одна из студенток-медиков, Мэри Бриджет Ли. По ее мнению, заняв такую чистую моральную позицию, Тафтс может "создать прецедент для других учреждений".

Опасаясь, возможно, именно такой возможности, Саклеры агрессивно сопротивлялись переезду. Джиллиан выразила свое возмущение тем, что Артура "обвиняют в действиях, совершенных его братьями и другими Оксисаклерами". Что касается Оксисаклеров, адвокат семьи, Дэниел Коннолли, осудил решение Тафтса как "интеллектуально нечестное" и указал, что Саклеры "добросовестно сделали подарки". Коннолли пригрозил судебным иском, требуя, чтобы решение было "отменено". Семья направила в Тафтс письмо по адресу , в котором обвинила университет в нарушении контракта. То, что семья готова унизить себя, пытаясь вернуть свое имя в университет, где студенты прямо заявили, что считают его морально отвратительным, - наглядный показатель тщеславия Саклеров и их патологического отрицания. Но администраторы Тафтса держались стойко.

Услышав новость, Николас Вердини был в кафетерии и выбежал на улицу, чтобы посмотреть, как рабочие с сайта убирают имя Саклера. Он был немного ошеломлен. Вокруг него люди хлопали. Вердини подумал о своей сестре. Для нее это была "большая победа".

Там, где на стенах было нарисовано имя Саклера, рабочие использовали валики, чтобы стереть его свежим слоем краски. В местах, где имя было написано латунными буквами, с помощью молотка и зубила они отбивали буквы одну за другой, пока не остались лишь призрачные следы - слабые, затертые очертания того места, где раньше было имя.

Саклеры могли бы стать изгоями общества, но в Уайт-Плейнс выбранный ими судья по делам о банкротстве Роберт Дрейн оказался отличным выбором. Объявление о банкротстве ассоциируется с неудачей и позором, но для Саклеров зал суда Дрейна стал тихой гаванью. Он продлил запрет на любые иски против семьи, а затем продлил его снова, несмотря на возражения Летиции Джеймс о том, что Саклеры получают "преимущества защиты от банкротства, не подавая заявления о банкротстве сами".

Став судьей по делам о банкротстве, Дрейн, похоже, считал себя творческим технократом, заключающим сделки, главной заботой которого была эффективность. Он часто ссылался на огромные расходы, связанные с процессом банкротства - десятки адвокатов компании, Саклеров и различных кредиторов, которые выставляли почасовые счета, - и стремился упростить процедуру, ссылаясь на нужды тех, кто пострадал от опиоидного кризиса, и предлагая, чтобы все те ограниченные ценности, которые Purdue еще имела, были направлены на помощь людям, борющимся с зависимостью, а не на обогащение адвокатов.

Имея столь заведомо узкое представление о собственном назначении, Дрейн не проявлял особого интереса к более масштабным вопросам справедливости и подотчетности, словно это были теоретические концепции, не имеющие отношения к текущим переговорам. Более того, иногда он проявлял недовольство прокурорами штата и адвокатами, представляющими интересы жертв, потерявших близких в результате кризиса, выражая нетерпение по поводу их настойчивых требований призвать компанию и семью к ответу. Предложение Саклеров об урегулировании всех претензий все еще оставалось в силе, и на одном из слушаний Дрейн предположил, что постоянный отказ Моры Хили и других окружных прокуроров принять их предложение - это политическая авантюра; мысль о том, что они "задерживают то, что хорошо для всех", была "почти отвратительной", сказал Дрейн.

Одним из основных источников разногласий в ходе разбирательства в Уайт-Плейнс стало раскрытие информации: возможность прокуроров штата и юристов, представляющих кредиторов Purdue, собирать сведения о компании и финансах Саклеров. Сколько денег было у Саклеров? Как можно рассчитывать на справедливое решение, задавалась вопросом Летиция Джеймс, не имея представления о том, "сколько денег было припрятано"? В том, что судья Дрейн и все эти адвокаты по банкротству самозабвенно спорили о том, как разделить то, что осталось от Purdue Pharma - а это денежные средства и активы на сумму около 1 миллиарда долларов, - в то время как Саклеры смотрели на это со стороны, очевидно неприкасаемые, и держали в руках гораздо больше. Согласно показаниям одного из экспертов Purdue, семья вывела из компании до 13 миллиардов долларов.

Один из ученых-юристов, размышляя над этим делом, отметил, что эксперты по банкротству иногда ведут себя так, словно их специализированная область - "швейцарский армейский нож правовой системы". Судья Дрейн был убежден, что его зал суда - идеальное место для решения всех нерешенных вопросов, касающихся роли, которую Purdue и Саклеры сыграли в опиоидном кризисе. Он говорил на том же жаргоне, что и адвокаты по делам о банкротстве, - бескровная идиома "эффективности", "консенсуса", "максимизации стоимости", достижения "сделки". Когда речь заходила о раскрытии информации, Дрейн велел юристам по банкротствам "присматривать" за адвокатами, не являющимися юристами по банкротствам, и убедиться, что они понимают, что любая информация, полученная от Purdue или Саклеров, должна рассматриваться не как "раскрытие информации для целей судебного разбирательства", а как "должная осмотрительность" для возможной сделки. Дрейн не очень-то верил в судебные процессы. "Они не являются некой формой публичной сыворотки правды", - пренебрежительно сказал он. Он предпочитал "переговоры, которые ведут к соглашению".

Некоторых из участвовавших в деле адвокатов беспокоила явно клубная атмосфера, в которой проходило разбирательство. Саклеры жили в элитной среде. Они нанимали адвокатов, которые учились в элитных юридических школах и теперь работали в элитных фирмах, чтобы представлять их в делах, где адвокаты, выступавшие против них, часто были выходцами из тех же элитных учреждений, да и судьи тоже. Это породило, по словам одного из адвокатов, подавших иск против Purdue, "атмосферу сговора". Адвокатура по делам о банкротстве особенно мала и замкнута. Новый председатель совета директоров Purdue, эксперт по реструктуризации по имени Стив Миллер, был знаком с судьей Дрейном уже много лет. В мемуарах 2008 года он рассказал юмористический анекдот о том, как однажды вздремнул в кабинете Дрейна. Кеннет Файнберг, эксперт по компенсации ущерба жертвам, назначенный одним из двух посредников в банкротстве, ранее работал на Purdue, и ему заплатили около 12 миллионов долларов. Казалось, все знали всех. Однажды Джиллиан Файнер, ведущий юрист из офиса генерального прокурора Массачусетса, остановилась на ночь в Уайт-Плейнс для участия в слушаниях. Она получила правительственный тариф в отеле Ritz. Многие адвокаты, участвовавшие в деле, остановились там; отель находился в нескольких минутах ходьбы от здания суда. Фейнер поговорила с несколькими коллегами-прокурорами из других штатов, которые судились с компанией, и узнала, что вечером они планировали поужинать с Марком Кессельманом - главным юрисконсультом Purdue. Файнер не присоединилась к ним. Вместо этого она ужинала одна, в баре отеля. "Только я и мои принципы", - написала она подруге.

Для Нэн Голдин и активистов PAIN было очень неприятно осознавать, что именно на этой площадке Саклеры будут играть свою роль. Дело было не только в том, что процесс банкротства ставит экономический компромисс выше всех других ценностей; дело было в том, что законодательство о банкротстве настолько технично и антисептично, что его трудно понять неюристам. "Теперь мы сражаемся на их условиях", - жаловался один из активистов PAIN, Гарри Каллен. "Суд говорит цифрами. Все можно пересчитать". В начале своей деятельности группа устраивала акции протеста на ступенях здания суда. Но после прихода пандемии COVID-19 в марте Дрейн перестал проводить слушания лично, перейдя на телефонные конференции, что лишило протестующих театра, в котором они могли бы проводить свои акции. "Это отрубает нас по самые колени", - говорит Каллен. "Как же мы сможем привлечь их к ответственности?" Голдин активно вмешался в процесс, помогая создать комитет жертв, чтобы добиться большей ответственности в деле о банкротстве. Они составили петицию с просьбой назначить в дело независимого эксперта, который мог бы служить проверкой для судьи Дрейна. Такая возможность была предусмотрена в нескольких громких делах о банкротстве, таких как Enron и WorldCom, в которых фигурировали обвинения в серьезных корпоративных нарушениях. Но Дрейн не считал, что в данном случае это необходимо.

В один из дней того лета газета The New York Times опубликовала статью журналиста Джеральда Познера и ученого Ральфа Брубейкера, специализирующегося на банкротстве, в которой высказывалось предположение, что Саклеры могут "выйти сухими из воды", сохранив большую часть своего состояния и не понеся значительного возмездия. Когда на слушаниях один из адвокатов сослался на эту статью, судья Дрейн взорвался. "Не имеет значения, что там написал какой-то тупой писатель", - прошипел он. Он призвал присутствующих адвокатов не "покупать и не кликать" на такие издания, как The New York Times, и заявил, что "не хочет, чтобы в этом деле мне снова цитировали какого-то идиота-репортера или какого-то блоггера".

Несмотря на приступ гнева Дрейна, с каждым месяцем казалось все более вероятным, что Саклеры действительно могут выйти сухими из воды. Один из вопросов, который висел над процессом банкротства, заключался в том, может ли Министерство юстиции выдвинуть свои собственные обвинения против компании или против семьи. Федеральные прокуроры в разных юрисдикциях вели расследование в отношении Purdue в течение последних нескольких лет, потихоньку выдавая повестки и собирая доказательства. Судья Дрейн установил крайний срок - 30 июля, чтобы все заявители, считающие себя "кредиторами" Purdue в рамках банкротства, подали документы в суд. Более ста тысяч человек подали индивидуальные иски, утверждая, что опиоиды Purdue изменили их жизнь и что они должны иметь право на определенную компенсацию. Иски подали и страховые компании. Одна страховая компания, United Health, подала на потрясающее заявление, в котором сообщила, что, когда она заказала анализ того, скольким ее страхователям были прописаны опиоиды Purdue и впоследствии поставлен диагноз "опиоидное расстройство", результат исчислялся "сотнями тысяч". Вот вам и идея о том, что люди не попадают в зависимость под присмотром врача.

Незадолго до истечения этого срока Департамент юстиции подал собственный иск, сообщив, что в ходе многочисленных гражданских и уголовных расследований выяснилось, что в период с 2010 по 2018 год компания Purdue направляла торговых представителей для обзвона назначающих врачей, которые, как компания знала, "способствовали выписке ненужных с медицинской точки зрения рецептов". Purdue также якобы выплачивала откаты врачам, мотивируя их выписывать больше рецептов; компании, ведущей электронные медицинские записи, чтобы она создавала цифровое оповещение, побуждающее врачей рекомендовать опиоиды во время встреч с пациентами; и специализированным аптекам, чтобы побудить их выписывать рецепты, которые другие аптеки отказывались выполнять. Все эти действия, по мнению представителей Министерства юстиции, "влекут за собой уголовную ответственность".

Самое неприятное в этом перечне проступков было то, что он так напоминал общую картину правонарушений, в которых Purdue признала себя виновной еще в 2007 году. Детали изменились, но суть осталась прежней: компания обманным путем продвигала свои опиоиды, проявляя абсолютное безразличие к опасности, которую они представляли. Федеральное правительство само может стать кредитором Purdue, говорилось в заявлении Минюста, в случае, если компания будет осуждена по любому из этих обвинений или урегулирует их. Учитывая, что критики сделки 2007 года считали штраф в 600 миллионов долларов недостаточным сдерживающим фактором, а также то, что Purdue теперь, похоже, является рецидивистом, совершающим те же самые преступления, некоторые наблюдатели задавались вопросом, могут ли на этот раз федералы действительно обвинить некоторых руководителей в совершении уголовных преступлений. По совпадению, в другом недавнем деле Министерство юстиции именно так и поступило : в январе 2020 года Джон Капур, занимавший пост генерального директора и председателя совета директоров фармацевтической компании Insys, был приговорен к пяти с половиной годам тюремного заключения за участие в продвижении и сбыте собственного опасного опиоида, препарата на основе фентанила под названием Subsys. Будет ли следующим Крейг Ландау, генеральный директор Purdue?

Он не стал этого делать. Как выяснилось, Мэри Джо Уайт и другие адвокаты Саклеров и Purdue уже несколько месяцев вели тихие переговоры с администрацией Трампа. Внутри Минюста линейные прокуроры, которые занимались как гражданскими, так и уголовными делами, начали испытывать огромное давление со стороны политического руководства, чтобы завершить расследование в отношении Purdue и Саклеров до президентских выборов 2020 года, которые состоятся в ноябре. На высоком уровне администрации Трампа было принято решение о том, что этот вопрос будет решен быстро и мягко. Некоторые карьерные адвокаты в министерстве юстиции были глубоко недовольны этим шагом, настолько, что написали конфиденциальные записки с изложением своих возражений, чтобы сохранить запись того, что, по их мнению, было судебной ошибкой.

Однажды утром за две недели до выборов Джеффри Розен, заместитель генерального прокурора в администрации Трампа, собрал на сайте пресс-конференцию, на которой объявил о "глобальном разрешении" федерального расследования в отношении Purdue и Саклеров. Компания признает себя виновной в сговоре с целью обмана Соединенных Штатов и нарушении Закона о продуктах питания, лекарствах и косметике, а также в двух случаях сговора с целью нарушения федерального закона об антиоткатах, объявил Розен. Ни одному из руководителей не будут предъявлены индивидуальные обвинения. На самом деле, никто из руководителей вообще не упоминался: создавалось впечатление, что корпорация действовала автономно, как машина без водителя. (В показаниях, связанных с банкротством Purdue, которые были даны после заключения мирового соглашения с Минюстом, два бывших генеральных директора, Джон Стюарт и Марк Тимни, отказались отвечать на вопросы, сославшись на свое право не уличать себя по Пятой поправке). Розен назвал общую сумму федеральных штрафов против Purdue "более 8 миллиардов долларов". И, следуя уже ставшей стандартной схеме, пресса услужливо повторила эту цифру в заголовках.

Конечно, все, кто был внимателен, знали, что общая стоимость денежных средств и активов Purdue составляет всего около 1 миллиарда долларов, и никто не предполагал, что Саклеры будут платить штрафы Purdue. Таким образом, цифра в 8 миллиардов долларов вводила в заблуждение, как и оценка стоимости предложения Саклеров по урегулированию в 10-12 миллиардов долларов на сайте - искусственное число, не имеющее никакого реального практического значения, предназначенное главным образом для того, чтобы быть воспроизведенным в заголовках. Что касается Саклеров, то Розен объявил, что они согласились выплатить 225 миллионов долларов, чтобы урегулировать отдельное гражданское обвинение в нарушении Закона о ложных претензиях. Согласно расследованию, Ричард, Дэвид, Джонатан, Кате и Мортимер "сознательно способствовали подаче ложных и мошеннических заявлений в федеральные программы медицинского страхования" на опиоиды, которые "были выписаны для использования, которое было небезопасным, неэффективным и не нужным с медицинской точки зрения". Но уголовных обвинений не будет. Более того, согласно показаниям Дэвида Саклера, Министерство юстиции завершило свое расследование, так и не допросив ни одного члена семьи. Власти были настолько почтительны к Саклерам, что никто даже не удосужился их допросить.

Когда Розен открыл пресс-конференцию для вопросов, один из репортеров отметил, что 225 миллионов долларов, которые вынуждены были выплатить Саклеры, составляли "чуть более 2 процентов от 10 миллиардов долларов, которые они вывели из компании", и спросил: "Почему вы позволили им оставить все эти деньги?"

Розен ответил, что, по его мнению, Саклеры заплатили "очень высокую цену".

"Вы когда-нибудь пытались получить эти деньги?" - спросил другой репортер.

"Нет такого закона, который бы гласил, что если вы сделали что-то плохое, мы должны просто лишить кого-то его имущества", - защищался Розен. "Так не бывает".

Почему правительство не выдвинуло уголовные обвинения против Саклеров? - поинтересовался третий репортер. Розен отказался отвечать.

"Это как будто снова 2007 год, - размышлял Барри Майер после пресс-конференции. В деле Вирджинии тринадцатью годами ранее прокуроры собрали огромное количество уличающих доказательств, и только после этого Саклеры прибегли к помощи своих высокопоставленных адвокатов, чтобы обратиться к политическому руководству Министерства юстиции и сорвать дело. Как и в случае с делом 2007 года, когда обвинительная записка изобиловала подробными обвинениями, так и в этом случае были видны следы праведной работы линейных прокуроров. В официальных документах по урегулированию приводились конкретные случаи обращения представителей Purdue к явно проблемным врачам, в том числе к одной, получившей прозвище "Кэндимен", как говорится в документе, "потому что она немедленно переводит каждого пациента на самую высокую дозу". Адвокаты Саклеров утверждали, что семья не выводила деньги из компании, готовясь к какому-то будущему дню расплаты, заявляя: "Ни один разумный человек не поверил бы, что Purdue столкнется со значительным количеством связанных с опиоидами исков или судебных решений до 2017 года". Но в мировое соглашение были включены электронные письма между Саклерами от 2007 года, в которых они признавали вероятность того, что будущие иски могут "дойти до семьи", и обсуждали свое намерение получить деньги. Саклеры могли бы согласиться выплатить штраф в размере 225 миллионов долларов, но они отказались признать какие-либо личные правонарушения, даже когда их компания признала себя виновной в совершении уголовного преступления.

"И вот мы здесь, спустя столько лет, когда у Министерства юстиции появился второй шанс сделать все правильно, и снова они спустили их с крючка", - сказала Маура Хили в интервью телеканалу MSNBC. "Никто не попадет в тюрьму. Нет никакого правосудия. Саклеры не признают своей вины", - продолжила она. Урегулирование представляет собой не более чем "признание вины компании, которая уже находится в состоянии банкротства".

В офисе Хили Джиллиан Файнер и Сэнди Александер получили разрешение судьи Дрейна на допрос членов семьи Саклер. Фейнер допросила Дэвида Саклера в августе, но остальные допросы Кате, Мортимера и Ричарда были запланированы на ноябрь, до выборов. Файнер и Александр надеялись, что у федерального правительства не будет другого выбора, кроме как отложить любое урегулирование, пока Саклеры все еще находятся под следствием. В конце концов, что, если появятся какие-то новые улики? Но в определенный момент юристы Минюста просто перестали посещать допросы. "Я не закончила с Purdue и Саклерами", - поклялась Хили, заявив, что допросы Саклеров будут продолжаться, несмотря на заключение мирового соглашения. "Мы продолжим отстаивать наши государственные претензии в суде".

Однако ее и других окружных прокуроров штатов все еще сдерживало решение судьи Дрейна приостановить рассмотрение их дел. Обсуждая свое видение окончательного урегулирования банкротства, Дрейн дал понять, что на самом деле он хотел бы сделать временный запрет на судебные разбирательства против Саклеров постоянным. Когда Саклеры уладили свои дела в Кентукки и Оклахоме, они оговорили, что семья получит полное освобождение от всех будущих обязательств. Они были готовы заплатить деньги за то, чтобы дело прекратилось, но только при условии, что они получат железную гарантию того, что дело прекратится навсегда. В техническом задании для предложения по урегулированию , которое Дэвид Саклер представил в Кливленде в 2019 году, семья указала, что готова выделить 3 миллиарда долларов и отказаться от контроля над Purdue, но только в обмен на полное освобождение от гражданской и уголовной ответственности. Саклеры не хотели всю оставшуюся жизнь оглядываться через плечо. И судья Дрейн, с его исключительной нацеленностью на сохранение стоимости при банкротстве, похоже, отнесся к этому соображению с пониманием. На одном из ранних слушаний в феврале 2020 года он предположил, что единственным способом достичь "истинного мира" является так называемое "освобождение третьей стороны" - решение, которое предоставит не только Purdue, но и семье Саклер свободу от любых будущих исков, связанных с опиоидами. Это был спорный вопрос, учитывая, что два десятка штатов были готовы возобновить свои дела против Саклеров сразу после завершения банкротства. Дрейн отметил, что он поднял этот вопрос раньше времени, потому что в некоторых частях страны федеральный судья по делам о банкротстве будет незаконным запретить властям штатов подавать свои собственные иски против третьей стороны, такой как Саклеры, которые даже не объявили о банкротстве в его суде. По словам Дрейна, прецедентное право развивается.

Юрист Purdue Маршалл Хьюбнер заверил судью, что его фирма Davis Polk отслеживает судебную практику "с помощью электронного микроскопа".

"Возможно, вам понадобится сделать нечто большее, чем просто отслеживание", - сказал Дрейн, вкрадчиво произнося слова, странно напоминающие юридический совет. "Возможно, вам понадобится подать "амикус" - записку для друзей суда, - чтобы противостоять некоторым..." Он прервался. "Ну, я просто оставлю все как есть".

Хюбнер, демонстрируя самосознание, которого, казалось, не хватало Дрейну, сказал: "Не знаю, нужен ли миру амикус от Purdue Pharma". Он добавил: "Но мы должны принять это к сведению".

В своем заявлении, поданном в суд в марте, штаты, выступающие против условий урегулирования Саклеров, привели очевидный аргумент: такое обращение с судебной системой является исключительной прерогативой богатых, и "посылает общественности неверный сигнал о справедливости наших судов".

Однако прецедент уже был. В деле о банкротстве Dalkon Shield, связанном с опасным противозачаточным средством, семья, владевшая компанией, заключила именно такую сделку. Прекратив все судебные разбирательства против семьи Робинс на время процедуры банкротства (хотя семья не объявляла о банкротстве), судья под председательством судьи заключил мировое соглашение, по которому семья внесла 10 миллионов долларов. Затем он запретил все будущие иски против семьи и компании, связанные с их неисправным устройством. Когда женщины, пострадавшие от Dalkon Shield, пришли в здание суда и попросили слова, их насильно удалили судебные маршалы. После завершения банкротства компания Robins была приобретена American Home Products. Семья Робинс заработала на этой сделке 385 миллионов долларов. Теперь казалось, что Саклеры заплатят несколько миллиардов долларов, но получат гораздо больше. Они уклонятся от любых дальнейших обвинений в свой адрес. И они никогда не признают свою вину.

На последнем слушании по делу о банкротстве в 2020 году судья Дрейн обсуждал по телеконференцсвязи с адвокатами по делу крамольные детали какого-то процедурного ходатайства, когда в разговор ворвался мужской голос. "Меня зовут Тим Крамер, - сказал он. "Я хотел бы сказать несколько вещей".

"Вы кого-то представляете?" спросил Дрейн. "Какова ваша роль в этом деле?"

"Моя роль заключается в том, что моя невеста умерла", - говорит Крамер. "Я стал опекуном ее дочери". Purdue и Саклеры "в долгу перед моей падчерицей", - сказал он, - "потому что они создали лекарства, которые убили мою невесту".

"Итак, мистер Крамер, конкретный вопрос, который сегодня стоит в календаре первым, - это ходатайство о продлении срока, отведенного должникам исключительно для подачи плана по главе 11", - сказал Дрейн. "Так что, наверное, я могу понять ваше замешательство, особенно учитывая, что вы не юрист, но это ходатайство не имеет прямого отношения к вашим или вашей невестки претензиям по этому делу". Крамер выступал от имени своей падчерицы, а не невестки, но это неважно; ему будет предоставлена возможность пересмотреть свои претензии к Purdue позднее, сказал Дрейн. Все, что он хотел сказать сейчас, не было запланировано на текущее слушание.

"О, - сказал Крамер извиняющимся тоном человека, которого поставили на место. "Тогда мне повесить трубку? Или мне остаться на линии?"

"Как вам угодно, сэр", - сказал Дрейн. "Вам не обязательно оставаться на линии". Крамер сказал, что отключит звук на своей линии и "просто послушает, что вы скажете".

Слушание продолжилось, но вскоре раздалось еще одно междометие. "Ваша честь? Извините", - сказала женщина. Она представилась как Кимберли Кравчик и сказала, что хочет выступить "в память о моем брате". Ее голос сдавился, когда она сдержала рыдания. По ее словам, она отправила судье письмо. "Вы хотите, чтобы я прочитала письмо, - спросила она, - или просто выступила в память о нем?"

"Ну, мэм, я..." Дрейн сделал паузу. Долгое время на линии царило молчание. "Я должен сказать, мэм..." Он снова сделал паузу. Больше года Дрейн председательствовал в суде по этому делу, и периодически он обращал внимание на многочисленных жертв опиоидного кризиса, которые существовали где-то за пределами зала суда, как абстракция. Но теперь, когда они ворвались в зал заседаний с просьбой выслушать их, и он столкнулся с реальными людьми, на страдания которых он так часто и небрежно ссылался, он, казалось, был обеспокоен и стремился вернуться в уютные путы закона. "Я провожу слушания по тем делам, которые мне назначены", - сказал Дрейн. "Есть буквально сотни тысяч людей, которые потеряли близких из-за опиоидов". Еще одна пауза. "Я... гм... я не думаю, что это подходящий форум для этого". Кравчик попыталась возразить, но Дрейн продолжал. Боль и страдания таких семей, как ее, были "в центре моего внимания", - заверил он ее, - и в сознании "юристов и финансистов" тоже. Но "мы просто не можем превратить эти слушания в нечто такое, чего закон на самом деле не предусматривает", - заключил он. "Поэтому я не позволю вам говорить дальше на эту тему". По его словам, он не винит Кравчик за то, что она считает, что у нее могла быть возможность выступить. "Это вполне объяснимо. Я не обвиняю вас. Вы же не адвокат".

"Мои извинения", - сказала она. "В какой-то момент я хотела бы выступить. Он был моим последним членом семьи, и вся моя семья пострадала от этой эпидемии, а также от семьи Purdue Pharma. Так что я действительно хотела бы говорить от боли, которую это принесло, и от того, что я осталась без семьи".

В течение десятилетий после окончания Колумбийского университета и поступления в медицинскую школу Ричард Капит и Ричард Саклер время от времени встречались друг с другом. Капит стал психиатром и много лет проработал в Управлении по контролю за продуктами и лекарствами. Он с интересом и даже благоговением наблюдал за тем, как его бывший сосед по комнате стал импресарио, создавшим препарат "Оксиконтин". Ему до сих пор было удивительно осознавать, что этот человек, с которым он когда-то был так близок, выпустил лекарство, которое изменило фармацевтическую промышленность, сделало его многократным миллиардером и вызвало кризис наркомании и смерти. Что в Ричарде всегда поражало Кэпита, так это его энтузиазм. Он был таким смелым, таким заразительным, но в конечном итоге таким безрассудным. Именно таким Капит и запомнил его - "этот увлекающийся персонаж", - сказал он. "Я так часто следовал за ним. Я увлекся, следуя за ним. Наверное, есть такое выражение - "коммивояжер", но оно не совсем точно передает его суть". В нем было высокомерие, слепота к последствиям, непоколебимая уверенность в собственных убеждениях. Если Ричард и был похож на своего дядю Артура - помимо общего имени, гения маркетинга и неугасимого честолюбия, - так это упрямым отказом признавать сомнения даже перед лицом противоположных доказательств и соответствующей способностью обманывать себя, безоглядно веря в собственную добродетель.

Через несколько недель после того, как компания Purdue Pharma объявила о банкротстве, умерла Беверли Саклер. Она была последней из старого поколения, не считая Джиллиан и Терезы, гораздо более молодых третьих жен Артура и Мортимера. До смерти Рэймонда Беверли часто приходила на корпоративные мероприятия в Стэмфорде и общалась с сотрудниками. Они находили ее теплой и обаятельной. Она все еще носила простое золотое кольцо с их свадьбы в 1944 году. В те времена у них с Рэймондом было так мало денег, что, как она говорила людям, это было все, что они могли себе позволить.

В какой-то момент во время процедуры банкротства Ричард Саклер вернулся в дом своих родителей - особняк на Филд-Пойнт-Серкл в Гринвиче, выходящий на Лонг-Айленд-Саунд. Это было огромное и одинокое место, почти не изменившееся после смерти его родителей. Джонатан и его жена Мэри жили неподалеку, но Джонатан боролся с раком, и летом 2020 года он тоже умер. Его некрологи заметно отличались от некрологов его отца и дядей. В них говорилось об оксиконтине и почти не упоминалась филантропия.

Теперь Ричард был в основном один. Он по-прежнему был близок со своими детьми, но, поскольку процедура банкротства была основана на формальном разделении компании Purdue и семьи, владевшей ею, одна из главных страстей его жизни - управление бизнесом - внезапно перестала быть доступной для него. Он испытывал горечь и разочарование, наблюдая, как другие фармацевтические компании, словно отстраненный от игры спортсмен, мчатся на поиски лекарства от КОВИДа, не в силах использовать то, что осталось от Purdue, в своих усилиях или даже сделать пожертвования в поддержку таких исследований, потому что на данный момент никому не нужны были его деньги. У него почти не осталось друзей, если не считать многочисленных платных советников. Когда он все же говорил с людьми о своих проблемах, он утверждал, что OxyContin - безопасный препарат, и настаивал на том, что, несмотря на все доказательства обратного, люди "исчезающе редко" становятся зависимыми от препарата, если они принимают его под наблюдением врача. Семья продолжала утверждать, что мало кто сделал так много, как они, для борьбы с опиоидным кризисом. Один из адвокатов Ричарда назвал реформулирование препарата "Оксиконтин" в 2010 году "самой амбициозной и действенной" мерой, предпринятой Purdue и Саклерами в этом направлении. Но в сентябре 2020 года FDA опубликовало результаты десятилетних исследований и, ссылаясь на склонность людей, уже зависимых от OxyContin, переходить на героин и другие наркотики, заявило, что реформулирование не может быть признано "снижением передозировок опиоидов" в целом. Управление по контролю за продуктами и лекарствами не пришло к выводу, как это было в других исследованиях, что изменение состава препарата действительно вызвало героиновый кризис. Но, проанализировав все имеющиеся данные, агентство заявило, что "неясно", принес ли реформулированный оксиконтин какую-либо "чистую пользу для здоровья населения".

На следующий день после того, как было принято окончательное решение Министерства юстиции, Медицинская школа Нью-Йоркского университета, где Ричард получил диплом, объявила на сайте о планах убрать имя Саклера из своего Института высших биомедицинских наук "и других названных программ". Тафтс больше не был исключением, полностью отказавшись от названия, и расчеты в других учебных заведениях менялись практически в режиме реального времени. Через день после решения Нью-Йоркского университета Метрополитен-музей сообщил, что название знаменитого крыла Саклер, в котором находится Храм Дендура и где проходила первая акция протеста Нан Голдин, теперь официально "находится на рассмотрении". Через три дня после этого Гарвард объявил о создании комитета по "переименованию", отметив, что некоторые фамилии, украшающие здания в его кампусе, связаны с поведением, которое "многие члены нашего сообщества сегодня сочли бы отвратительным", и указав, что изменения произойдут со временем.

Нэн Голдин и ее единомышленники по PAIN, которые провели большую часть прошлого года, чувствуя себя ущемленными из-за банкротства и пандемии COVID, испытали прилив энергии и надежды. Они собирались удвоить свои усилия - в университетах, в Гуггенхайме и особенно в Метрополитен-музее. Они были полны решимости продолжать борьбу до тех пор, пока не увидят, что это название исчезнет.

В последние недели 2020 года неожиданно возникла перспектива расплаты для Саклеров. Комитет по надзору и реформам Палаты представителей Конгресса США объявил, что проведет слушания на сайте "Роль Purdue Pharma и семьи Саклеров в опиоидной эпидемии", и направил приглашение Ричарду, Кате, Мортимеру и Дэвиду Саклерам принять в них участие. Если Министерство юстиции и федеральный суд по делам о банкротстве собирались дать Саклерам поблажку, то, возможно, хотя бы Конгресс сможет призвать их к ответу. Законодатели, похоже, получили возможность возродить культовый момент 1994 года, когда главы семи крупнейших табачных компаний предстали перед Конгрессом и были допрошены о том, что и когда они знали по вопросу о привыкании к сигаретам.

Адвокаты Саклеров ждали неделю после получения приглашения, а затем прислали вежливый ответ, в котором говорилось следующее: Спасибо за предоставленную возможность; мы отказываемся". За кулисами члены юридической команды семьи яростно лоббировали, чтобы комитет отменил слушания или чтобы представители компании, а не семьи, выступили с речью, как они всегда делали в прошлом. Но Кэролайн Малони, конгрессвумен из Нью-Йорка, возглавлявшая комитет, 8 декабря направила письмо, в котором указала, что если семья добровольно не примет ее приглашение, то она будет вынуждена вызвать их в суд.

Девять дней спустя было созвано слушание. Из-за пандемии коронавируса слушания будут проходить дистанционно, и в то утро Дэвид Саклер, одетый в темный костюм и сидящий в безликом флуоресцентном помещении, похожем на одолженный офис, поднял правую руку и был приведен к присяге. Когда семья поняла, что у некоторых из них не будет иного выбора, кроме как явиться, они пошли на переговоры, предложив Дэвида и Кате, а также Крейга Ландау из Пердью. Шестью десятилетиями ранее, когда сенатор Кефовер проводил слушания в Конгрессе, Феликс Марти-Ибаньес заявил о своей немощи, чтобы избежать дачи показаний, а Билл Фролих сказал, что он недоступен и находится где-то в Германии. Теперь, по словам одного человека, знакомого с ходом переговоров, адвокаты Мортимера Саклера заявили, что он не сможет явиться, поскольку будет находиться в "отдаленной части Азии". Даже когда он руководил компанией Purdue, Ричард Саклер всегда предпочитал, чтобы за него говорили другие люди. Столкнувшись с перспективой жестокого публичного расследования, которое, скорее всего, сосредоточится в основном на его собственном поведении и высказываниях, он решил не выходить на сцену и не отчитываться за себя, а послать собственного сына говорить от его имени.

"Я хочу выразить глубокую печаль моей семьи по поводу опиоидного кризиса", - начал Дэвид. Он сбрил бороду и зачесал волосы в школьную прическу, поэтому, хотя ему было уже сорок, выглядел он моложе. "То, что вы слышали из прессы о Саклерах, почти наверняка неверно и сильно искажено".

Перед тем как он дал показания, комитет пригласил ряд людей рассказать об ужасающем влиянии оксиконтина на их жизнь. Мать из Калифорнии Барбара Ван Руян рассказала о том, как в 2004 году потеряла своего сына Патрика, после того как он принял одну таблетку оксиконтина и перестал дышать. "Первый год я каждое утро просыпалась с желанием, чтобы я тоже умерла", - сказала она. "Горе от потери ребенка - это не процесс. Это пожизненный груз на душе. Это груз, за который я считаю ответственными Пердью и Саклеров". Появилась Нэн Голдин, на полке за ее спиной на видном месте стояла копия книги Барри Майера. "Моя зависимость разрушила мои отношения с друзьями и семьей и почти положила конец моей карьере", - сказала она. "Теперь я пытаюсь говорить за полмиллиона тех, кто больше не может".

Вероятно, для Дэвида это был весьма необычный опыт - оказаться лицом к лицу с людьми, чьи жизни были разрушены наркотиком его семьи, и быть вынужденным выслушать их. "Я глубоко сожалею о том, что оксиконтин сыграл роль в зависимости и смерти любого человека", - сказал он. "Хотя я верю, что полный отчет, который еще не был опубликован, покажет, что семья и совет действовали законно и этично, я беру на себя глубокую моральную ответственность за это, потому что считаю, что наш продукт, Оксиконтин, несмотря на наши лучшие намерения и усилия, был связан со злоупотреблением и зависимостью".

Эти тезисы были тщательно разработаны. Семья должна была проявить сострадание, даже скорбь, но не признать свою вину. "Я полагался на руководство Purdue, которое следило за развитием медицинской науки и следило за тем, чтобы компания соблюдала все законы", - сказал Дэвид. С адвокатским синтаксисом он продолжал утверждать, что оксиконтин "ассоциировался" с зависимостью. Но представители компании на это не купились. "Вы используете пассивный залог, когда говорите, что он "ассоциировался" со злоупотреблением", - заметил Джейми Раскин из Мэриленда. "Это подразумевает, что вы и ваша семья не знали, что именно происходило".

Клэй Хиггинс, который до участия в выборах в Конгресс работал полицейским в Луизиане, отметил, что все "на улице" знали, что оксиконтин вызывает привыкание. Как же Саклеры могли не знать? Другой представитель, Келли Армстронг из Северной Дакоты, отметила, что на данный момент трудно поверить в правдоподобное отрицание вины. Семья могла бы найти доказательства нарастающего национального кризиса, "просто взглянув на свой собственный баланс".

Один за другим представители обрушивались на Дэвида. "В этом комитете мы не во многом согласны друг с другом", - сказал член комитета Джеймс Комер из Кентукки. "Но я думаю, что наше мнение о компании Purdue Pharma и действиях вашей семьи, я думаю, мы все согласны, отвратительно".

Временами Дэвид казался комично оторванным не только от деталей опиоидного кризиса, но и от обыденных реалий американской жизни. На вопрос, доводилось ли ему бывать в Аппалачах и оценивать влияние оксиконтина на этот регион, он ответил, что бывал там, но не с целью "поиска фактов", а в отпуске, вместе с Джосс. В какой-то момент конгрессмен от штата Иллинойс Раджа Кришнамурти вывел на экран фотографию особняка в Лос-Анджелесе, который Дэвид и Джосс приобрели в 2018 году. "Это ваш дом в Бель-Эйр, Калифорния, верно?"

"Нет", - сказал Дэвид. "Я никогда там не ночевал".

Для Дэвида это, должно быть, казалось оправданием. В конце концов, это была всего лишь инвестиционная недвижимость. Но Кришнамурти был в замешательстве. Вы владеете этим домом? Или нет?

"Она принадлежит трасту в моих интересах", - уточнил Дэвид и добавил: "Как инвестиционная собственность".

"О, это принадлежит трасту", - сказал Кришнамоорти. Конечно. Трасту. "Да, мистер Саклер, траст купил это. За 22 миллиона долларов, за наличные". Многие американцы подсели на "Оксиконтин", сказал Кришнамурти. "Я бы сказал, сэр, что вы и ваша семья зависимы от денег".

Когда появилась Кате Саклер, она выглядела постаревшей и осунувшейся. Возможно, это было сделано напоказ: во время недавнего дачи показаний по делу о банкротстве она настояла на использовании увеличительного стекла для чтения документов, которые были разложены перед ней. Она начала свое подготовленное по адресу выступление с неожиданной личной ремарки. "Нет ничего более трагичного, чем потеря ребенка", - сказала она. "Хотя каждая семейная трагедия уникальна, я знаю, как глубоко она ранит. Я потеряла своего брата Роберта из-за психического расстройства и самоубийства", - сказала она. "На собственном опыте я поняла, что наши близкие не виноваты в своих психических заболеваниях или зависимостях".

Это был неожиданный поворот. За все годы, прошедшие с 1975 года, семья ни разу не говорила публично о смерти Бобби - или, если уж на то пошло, о его жизни. Однако теперь Кате решила это сделать. Возможно, одним из соображений для Кате было то, что за несколько недель до дачи показаний ей сообщили, что подробности смерти Бобби вскоре будут опубликованы в этой книге. В любом случае, было ли это заявление попыткой вызвать сочувствие или искренним проявлением сострадания, оно провалилось. В остальной части своих показаний Кате использовала те же уклончивые иносказания, что и Дэвид. По ее словам, ее "огорчает" мысль о том, что оксиконтин стал "ассоциироваться" с таким количеством человеческих страданий.

Питер Уэлч из Вермонта упомянул мексиканского наркобарона Хоакина "Эль Чапо" Гусмана, который недавно был осужден в федеральном суде Нью-Йорка. "Эль Чапо получил пожизненный срок, и ему придется отдать 12 миллиардов долларов", - отметил Уэлч. "Семья Саклеров через Purdue имеет три обвинительных приговора, но никто не попадет в тюрьму, и ее миллиарды все еще у нее".

"Извините, - сказала Кате, внезапно оживившись и даже рассердившись. "Семья Саклер не имеет судимости за уголовное преступление. У компании Purdue Pharma есть приговор за уголовное преступление. Я - отдельный человек". На самом деле, по словам Кате, она была не очень довольна семейным бизнесом. "Я злюсь на то, что некоторые люди, работающие в Purdue, нарушили закон", - продолжила она, признав, что такое случалось не раз. "Я злюсь на это в 2007 году, и я злюсь на это сейчас, снова, в 2020 году".

Мэлоуни спросил Кате, извинится ли она - не в каком-то обычном стиле "мне жаль, что вы расстроены", а искренне извинится "за ту роль, которую вы сыграли в опиоидном кризисе".

"Я боролась с этим вопросом", - начала Кате. "Я пыталась понять: есть ли что-то, что я могла бы сделать по-другому, зная то, что я знала тогда, а не то, что знаю сейчас?" Но, поразмыслив, она пришла к выводу: "Я не могу. Я не могу найти ничего, что я сделала бы по-другому".

Дэвид говорил о своем желании "очеловечить" семью, но одна проблема Саклеров заключалась в том, что, в отличие от многих других людей, они, похоже, не учились на том, что происходило в окружающем их мире. Они могли выдать отрепетированный симулякр человеческого сочувствия, но, похоже, были неспособны осознать свою собственную роль в этой истории и неспособны к подлинному нравственному прозрению. Они возмущались, что их играют роль злодеев в драме, но именно их собственная чахлая, упрямая слепота так хорошо подходила для этой роли. Они не могли измениться.

В том утреннем слушании было что-то неоспоримо ритуальное. Если общество не сможет призвать семью к ответу, оно подвергнет ее церемониальному позору. Кате и Дэвиду, вероятно, показалось, что все это театральная постановка: законодатели изображают возмущение, как и сострадание. Но в то же время это было в некотором роде проявлением демократии: Оксиконтин принес разрушения стольким сообществам, и теперь представители этих сообществ собрались, чтобы, подобно ужасному греческому хору, озвучить все свое коллективное возмущение.

Одним из членов группы был Джим Купер, конгрессмен-ветеран из Теннесси, штата, который был опустошен наркотиком. У него была учтивая манера поведения, он говорил медленно, подбирая слова с тщательной, профессорской интонацией. Говоря о непримиримом отказе семьи признать содеянное, Купер сказал: "Мне кажется, Эптон Синклер однажды написал, что человеку трудно что-то понять, если его зарплата зависит от того, что он этого не понимает". Он продолжил, его голос был мягким и нарочитым: "Когда я смотрю, как вы даете показания, у меня кровь закипает. Я не уверен, что знаю хоть одну семью в Америке, которая была бы более злой, чем ваша".

Пандемия 2020 года и последовавший за ней экономический коллапс только усилили опиоидный кризис, поскольку социальная изоляция и экономический стресс привели к рецидивам, а число смертей от передозировки во многих регионах страны резко возросло. Вскоре после того, как Дэвид и Джосс покинули Нью-Йорк, Мортимер и Жаклин тихо продали свой дом на Восточной Семьдесят пятой улице за 38 миллионов долларов. Ходили слухи, что они собираются переехать в Лондон, город, который давно облюбовали олигархи с небезопасными состояниями, и который мог бы предложить им более благоприятную базу для операций.

Маура Хили регулярно беседовала с семьями, потерявшими близких из-за опиоидов. Они часто испытывали огромное чувство негодования, но многие из них говорили ей, что им нужны не деньги, а правда. В заявлении, поданном в суд по делам о банкротстве, штаты оценили общую стоимость кризиса в более чем 2 триллиона долларов. "Мы пытаемся рассказать историю, чтобы наступила расплата", - сказала Хили. Сбор доказательств и рассказ истории - правдивой истории, всей истории, истории, которая так долго замалчивалась, - имеет свою собственную ценность. "Мы никогда не сможем собрать достаточно денег, чтобы возместить ущерб от этого кризиса, совершенного членами семьи, - отметил Хили. Никакой суммы денег не будет достаточно". Но в то же время, продолжила она, не существует суммы, которую Саклеры могли бы потратить, чтобы стереть историю того, что они сделали. Почти столетием ранее, в разгар Депрессии, Исаак Саклер сказал своим трем сыновьям, что если вы потеряете состояние, вы всегда сможете заработать другое, но если вы потеряете свое доброе имя, вы никогда не сможете его восстановить. Говоря совсем как Исаак Саклер, Мора Хили заключила: "Они не могут выкупить свою репутацию".

Одной из странных особенностей резолюции Минюста было то, что она одобрила предложение Саклеров превратить Purdue в так называемую корпорацию общественного блага, которая будет продолжать продавать опиоиды, но распределять вырученные средства между штатами, чтобы они могли бороться с опиоидным кризисом. Ни в одном из публичных комментариев это не было отмечено, но в том, что Саклеры предложили превратить Purdue в благотворительный фонд, есть своя ирония. В 1940-х годах на углу заснеженной улицы в Нью-Йорке Артур, Мортимер и Рэймонд заключили договор со своим лучшим другом Биллом Фролихом. Они будут работать вместе так тесно, что трудно будет сказать, где заканчиваются интересы одного человека и начинаются интересы другого. Они будут делиться бизнесом и поддерживать друг друга, чтобы целое предприятие стало больше, чем сумма его частей, а когда последний из них умрет, он передаст все свои активы в благотворительный фонд.

Ричарду Лезеру, адвокату, который оформил это соглашение почти шесть десятилетий назад, было неприятно наблюдать, как семья держит обещание такого соглашения в качестве пряника, чтобы отбиться от судебных разбирательств. "Это соглашение было разработано не для того, чтобы сделать Ричарда Саклера богатым", - говорит Лезер. "Оно было разработано для того, чтобы сделать подарок человечеству. Чтобы принести пользу обществу".

В 1947 году, когда Ричард Саклер был еще совсем маленьким, его отец и дяди с сайта основали один из первых семейных фондов "в память об Исааке Саклере, как дань уважения его сыновей человеку, чья любовь не знала конца, а интересы и видение были безграничны". Их целью было "продвигать идеалы, которыми он дорожил", писали братья, и "помогать облегчать страдания людей".

AFTERWORD

Однажды днем, когда я писал эту книгу, летом 2020 года, я вышел из дома вместе с женой и детьми, чтобы выполнить поручение. Мы уже садились в машину, когда к нам подошла соседка из нескольких домов. "Не хочу вас пугать", - сказала она. "Но на этой улице есть парень на внедорожнике, который сидит там весь день, и я думаю, что он следит за вашим домом".

Я живу в пригороде за пределами Нью-Йорка, на тихой жилой улице, где нет особых причин для парковки случайных машин. Так что это было нервирующе. Мы поблагодарили соседа, погрузились в машину, затем поехали вверх по улице, прямо мимо внедорожника, и увидели за рулем грузного мужчину лет пятидесяти. Когда мы проезжали мимо, он внезапно оказался поглощен своим телефоном. Мы отъехали, но затем сделали петлю и вернулись обратно, думая, что сможем застать его врасплох. Должно быть, он вышел из машины, как только мы отъехали, потому что на этот раз, когда мы подъехали, мужчина стоял у заднего бампера, потягиваясь. На нем были шлепанцы. Мы сфотографировали его.

Для моих сыновей, которые учатся в начальной школе, это была неприятная встреча, но мы постарались извлечь из нее максимум пользы. Мы купили бинокль, и они дежурили у окна, чтобы увидеть, не вернется ли он. Мы больше не видели этого человека, хотя он возвращался по крайней мере еще один раз: другой сосед, который заметил его в первый раз, рассказал нам, что мужчина провел еще один день, наблюдая за домом. На этот раз он был за рулем другой машины, седана. Но это точно был тот же человек. Там было дерево, под которым он любил парковаться, чтобы получить тень от солнца. В августе на Нью-Йорк обрушился сильнейший тропический шторм, скорость ветра достигала семидесяти миль в час. В итоге мы остались без электричества. После того как дождь прекратился, я вместе с мальчиками вышел на улицу, старательно обходя поваленные линии электропередач. Мы прошли вверх по улице и увидели, что теневое дерево полностью выкорчевано ураганом. Я надеялся, что человек вернется сейчас, увидит, что его дерево было с силой вырвано из земли, и задумается, не пытается ли какая-то высшая сила что-то ему сказать. Но если он и вернулся, мы его не увидели.

Конечно, когда этот посетитель появился, я первым делом подумал о Нэн Голдин и частном детективе, который следил за ее домом в Бруклине и выслеживал ее коллегу-активистку Меган Каплер. У нее не было точных доказательств того, что этот человек был нанят Саклерами. Такие вещи трудно доказать. Частные детективы - это, как правило, субподрядчики, которых нанимают посредники, такие как юридические фирмы или специалисты по кризисному управлению, отчасти для того, чтобы избежать подозрений. Часто сам сыщик не знает, кто является его конечным клиентом. Но то, что Голдин, Каплер и я столкнулись с одним и тем же, казалось не просто совпадением. Когда я спросил Purdue Pharma об этом наблюдении, компания категорически отрицала свою осведомленность о нем. Когда я задал тот же вопрос Саклерам, представитель семьи не сделал аналогичного отрицания и отказался от комментариев. Во время этих визитов я жил в карантине из-за COVID. Я задавался вопросом, что следователь может надеяться узнать, наблюдая за писателем, который никогда не выходит из дома. Потом мне пришло в голову, что цель почти наверняка заключалась не в том, чтобы что-то узнать, а в том, чтобы запугать.

Когда я начал работать над этим проектом в 2016 году, я пришел к нему косвенно. В течение нескольких лет я писал о незаконной торговле наркотиками между Мексикой и Соединенными Штатами. В частности, я пытался понять мексиканские наркокартели не только как преступные организации, но и как бизнес. Я написал длинную статью, которая представляла собой своего рода учебный пример наркосиндиката, исследуя способы, с помощью которых картель Синалоа был темным зеркалом легального товарного предприятия. В ходе этого исследования я заметил, что картели стали уделять особое внимание героину. Это привело меня к оксиконтину. Картели справедливо осуждали за их готовность продавать продукт, вызывающий привыкание, и разрушать жизни. Но я был поражен, обнаружив, что семья, возглавлявшая компанию, которая производила оксиконтин, была известной филантропической династией с, казалось бы, безупречной репутацией. Я прочитал "Страну грез" Сэма Куинонса, затем "Убийцу боли" Барри Майера и материалы расследования о компании Purdue в газете Los Angeles Times. Мне была знакома фамилия Саклер. В моем сознании оно было синонимом филантропии. Пока я не прочитал об опиоидном кризисе, я ничего не знал о деловой активности семьи.

Большую часть следующего года я потратил на исследование и написание статьи, которая была опубликована в The New Yorker в 2017 году. Узнав увлекательную историю трех братьев и поняв, как компания Purdue под руководством Ричарда Саклера продвигала на рынок оксиконтин, я был поражен отголосками карьеры Артура Саклера во всем, что произошло позже. На тот момент семья никогда публично не говорила о своей роли в опиоидном кризисе. Мне было интересно, что они скажут. Но мои попытки взять интервью у Саклеров были встречены ледяным молчанием.

Как журналист, большинство историй, которые вы пишете, не вызывают никаких эмоций. Они отражают реальность, но лишь изредка меняют ее. Статья в New Yorker действительно изменила ситуацию, причем так, как я и не предполагал. Я получил сотни писем от читателей, которые узнали историю Саклера, потому что они или их знакомые боролись с опиоидами. Нэн Голдин была одной из тех, кого я услышал, и я наблюдал со стороны, как она создавала движение.

В то время я не думала, что смогу написать книгу о Саклерах, ведь семья была такой скрытной, а Purdue, будучи частной компанией, оставалась непроницаемой. Но мне стали поступать сообщения от людей, которые работали в Purdue или знали Саклеров и хотели рассказать свои истории. И вот в январе 2019 года Мора Хили представила свою жалобу по делу в Массачусетсе, в которой было много частной переписки семьи.

Есть много хороших книг об опиоидном кризисе. Однако я хотел рассказать историю другого рода: сагу о трех поколениях семейной династии и о том, как она изменила мир, историю об амбициях, филантропии, преступности и безнаказанности, коррупции институтов, власти и жадности. Как таковые, аспекты кризиса общественного здравоохранения, которым в этой книге уделено мало внимания, - от науки о наркомании до лучших стратегий лечения и борьбы с ней и трудностей людей, живущих с опиоидным расстройством. Проблема боли и адекватного обезболивания чрезвычайно сложна, и хотя в книге весьма критически оценивается массовый маркетинг опиоидов для снятия умеренной боли, в ней нет подробного исследования более сложного вопроса, который в настоящее время является предметом жарких дебатов, о долгосрочной терапевтической ценности опиоидов для снятия сильной хронической боли. Я слышал от многих читателей, которые страдают от хронической боли и беспокоятся, что мое расследование о проступках компании Purdue может поставить под угрозу их доступ к соответствующим лекарствам, стигматизируя опиоиды и пациентов, которые полагаются на эти препараты в своей жизни. У меня нет никакого желания способствовать вполне реальной стигматизации людей, принимающих OxyContin и другие опиоиды, независимо от того, делают они это легально или нелегально. При этом, как я надеюсь, показывает эта книга, Purdue Pharma и семья Саклер десятилетиями ссылались на интересы пациентов, страдающих от боли, как на фиговый листок для собственной алчности, и я думаю, что было бы ошибкой давать им поблажку на этом основании сегодня.

Как я поясняю на протяжении всей книги, "Оксиконтин" был едва ли не единственным опиоидом, который продавался обманным путем или которым широко злоупотребляли, и мой выбор в пользу Purdue ни в коем случае не означает, что другие фармацевтические компании не заслуживают значительной доли вины за кризис. То же самое можно сказать и о FDA, и о врачах, выписывающих рецепты, и об оптовиках, распространяющих опиоиды, и об аптеках, заполняющих рецепты. Виноватых много. Однако я разделяю мнение многих врачей, государственных чиновников, прокуроров и ученых о том, что компания Purdue сыграла особую роль, став первопроходцем.

Все три ветви семьи Саклер без энтузиазма отнеслись к появлению этой книги. Вдова и дети Артура отклонили неоднократные просьбы о беседе со мной, как и представители семейства Мортимер. Крыло Рэймонда выбрало более активную антагонистическую роль, наняв для адвоката Тома Клэра, который владеет бутиковой юридической фирмой в Вирджинии, специализирующейся на угрозах журналистам в попытке "убить" истории до их публикации. Первый залп Клэра, который прозвучал еще до того, как я начал писать, летом 2019 года, представлял собой пятнадцатистраничное письмо на одном интервале в The New Yorker, обвиняющее меня в "повсеместной предвзятости" по отношению к его клиентам и требующее внести ряд исправлений в статью, которую я опубликовал почти два года назад. Опиоидный кризис вызван "нелегальным фентанилом, ввозимым в США из Китая и Мексики", - утверждал Клэр. В ответ на критику Клэр журнал New Yorker привлек специалиста по проверке фактов, чтобы тот перепроверил статью. Но эта проверка не выявила никаких фактических ошибок, и журнал не изменил ни слова. Затем Клэр написал мне напрямую, чтобы сообщить, что Саклеры рассматривают возможность "потенциального судебного разбирательства", и официально проинструктировать меня не уничтожать никаких "доказательств" в ожидании такого судебного разбирательства. О смелости Клэра говорит тот факт, что он пометил все эти письма "Конфиденциально, не для публикации или присвоения", хотя любой, кто хоть немного знаком с работой журналистов, знал, что для такого условия ему потребуется мое согласие и что односторонние заявления бессмысленны, даже набранные жирным шрифтом.

В течение следующих восемнадцати месяцев Клэр отправила несколько десятков писем и электронных сообщений в The New Yorker и в издательство Doubleday, выпустившее эту книгу. Изучая, как Артур Саклер использовал своего влиятельного адвоката Кларка Клиффорда для управления комиссией Кефаувера, как консильери семьи Говард Уделл пытался управлять "Нью-Йорк таймс", как Пердью и Саклеры использовали Мэри Джо Уайт для подрыва одного федерального расследования в 2007 году, а затем другого в 2020 году, я была поражена преемственностью в тактике семьи. Я замужем за юристом. Многие из моих близких друзей - юристы. Я сам учился на юридическом факультете. Но я удивлялся (наивно, можно сказать) меркантильной готовности определенной породы якобы респектабельных адвокатов играть роль подручных теневых магнатов. В какой-то момент Джоанна Лидгейт, заместитель генерального прокурора штата Массачусетс, сослалась на поговорку, которую впервые услышала от профессора на юридическом факультете: "Каждый имеет право на адвоката, но это не обязательно должны быть вы".

После того как Нью-Йоркский университет объявил о своем решении убрать имя Саклеров после признания вины Purdue осенью 2020 года, один из адвокатов семьи, Дэниел Коннолли, заявил: "Как только будут опубликованы документы Purdue, они покажут историю компании и то, что члены семьи Саклеров, входившие в совет директоров, всегда действовали этично и законно". Такая позиция показалась мне странной. Документы, появившиеся на данный момент, выглядели так плохо для Саклеров; если у семьи были другие оправдательные документы, которые рассказывали другую историю, зачем ждать? Я написал Тому Клэру, сказав, что хотел бы увидеть эти документы, чтобы включить их в эту книгу. Он ответил, что, поскольку его клиенты не верят, что я "ответственно отнесусь" к таким доказательствам, они не хотят предоставлять мне "привилегированный доступ к новым материалам".

Одна тема, которая поразила меня, когда я брал интервью у десятков бывших сотрудников Purdue - торговых представителей, врачей, ученых, руководителей - это туман коллективного отрицания. Компания (и Саклеры) рассказывали истории о том, что на заре появления "Оксиконтина" зависимость возникала только у людей, злоупотреблявших этим препаратом, и только горстка нерадивых торговых представителей неправильно его рекламировала, а компанией двигало лишь бескорыстное желание помочь людям, страдающим от боли. Эти истории, как и истории, которые Артур рассказывал о препаратах, которые он продавал, становились несостоятельными, когда вы внимательно смотрели на факты. Однако многие в Purdue, похоже, продолжали верить в них, десятилетиями пребывая в состоянии отрицания. "Мы были соучастниками. По денежным причинам", - сказал мне Николас Примпас, который работал региональным менеджером по работе с клиентами в Purdue с 1987 по 2005 год. "Мы не сразу поняли это. Возможно, это была жадность". Но многие бывшие сотрудники, независимо от того, любили они Саклеров или ненавидели их, не хотели признавать даже этого.

В истории с оксиконтином заметно отсутствие осведомителей. Возможно, это связано с тем, что, когда люди пытались рассказать о себе, Purdue делала все возможное, чтобы подавить их, как это сделали юристы компании с Карен Уайт, продавщицей из Флориды, которая проиграла свой иск против Purdue в 2005 году. Но я пришел к убеждению, что это также было связано с отрицанием. Я часами беседовал с умными людьми, работавшими в компании, и они могли признать всевозможные недостатки корпоративной культуры и сделать проницательные замечания о личностях, но когда речь заходила о роли OxyContin в опиоидном кризисе, они делали все возможное, чтобы объяснить это. Даже перед лицом огромного количества доказательств, признания вины по уголовным обвинениям, тысяч судебных исков, исследований за исследованиями, огромного количества погибших, они возвращались к старым истинам: о злоупотреблении и зависимости, о героине и фентаниле. Я задавался вопросом, не слишком ли деморализует некоторых из этих людей трезвая оценка их собственной причастности, не слишком ли это тяжело для человеческой совести.

Однажды я поехал в деревню Амагансетт, расположенную недалеко от оконечности Лонг-Айленда, чтобы встретиться с человеком, которого я назову Джеффом. Мы встретились в ресторане, и он рассказал мне о своей борьбе с зависимостью. Десятилетием раньше, когда он был подростком, он начал злоупотреблять опиоидами. Они были "повсюду", - вспоминает он. Особенно ему нравился "Оксиконтин" за чистый кайф, который он давал. Рассосав красную оболочку таблетки, он раздавливал остаток острием зажигалки, а затем нюхал. Он не делал инъекций. Когда я рос, я всегда говорил себе: "Я никогда не воткну иглу себе в руку", - сказал он.

Мягким, непреклонным тоном Джефф поведал о следующем десятилетии своей жизни: он продолжал злоупотреблять обезболивающими, встретил женщину, влюбился и познакомил ее с опиоидами. Однажды у его дилера закончились таблетки, и он сказал: "Я продам тебе пакетик героина за двадцать баксов". Джефф не хотел соглашаться, но потом наступила ломка, и он согласился. Поначалу они с подругой нюхали героин. "Но к нему вырабатывается толерантность, как и к таблеткам", - говорит он, и в конце концов они стали вводить его инъекционно. Они были под кайфом, когда поженились. Жена Джеффа родила мальчика, который появился на свет с опиоидной зависимостью. "Врачи отучили его от этого с помощью капель морфина", - говорит Джефф.

После долгого пребывания в реабилитационном центре Джефф стал трезвым и оставался таковым больше года. Его ребенок был здоров, а жена тоже была трезва. Оглядываясь назад, Джефф говорит, что импульсивное юношеское решение нюхать таблетки поставило его на путь, с которого он уже не мог свернуть. "Все дело было в наркотике", - говорит он. "Я просто создал ураган разрушений".

Расплатившись за обед, мы вышли из ресторана и пошли по усыпанной листьями боковой улице, вдоль которой стояли величественные дома. Амагансетт - летняя колония для многих богатых нью-йоркских семей. В самые тяжелые годы наркозависимости Джеффа он работал в этом районе торговцем. Я попросил его показать мне один дом, который он обслуживал, и на тихой дороге мы остановились у входа в огромное поместье, которое в основном было скрыто за густым кустарником. Это была дача Мортимера и Жаклин Саклер. Джефф знал об этом семейном бизнесе, даже когда работал на них. Ирония судьбы не покидала его. Саклеры всегда считали, что разрушения, вызванные их наркотиками, происходят не на их собственном заднем дворе. И все же Джефф был буквально на их заднем дворе. "Я не могу сказать, сколько раз я был на этом участке, сидел в рабочем грузовике и нюхал таблетки", - говорит он.

Мы подошли к декоративным деревянным воротам, за которыми находился двор, где возвышалась величественная плакучая ива. Пока я любовалась деревом, Джефф сказал, что для людей, которые ухаживают за территорией, это "заноза в заднице". Когда поднимается ветер, объяснил он, ветки ломаются и разлетаются по всей лужайке. "Но место должно быть безупречным", - сказал он. "На земле не должно быть ни единого листочка". Поэтому бригада регулярно прочесывает газон, чтобы убрать беспорядок.